Самое такое (Кульчицкий)
Я очень сильно 
люблю Россию, 
но если любовь 
разделить на строчки — 
получатся — фразы, 
получится 
сразу: 
про землю ржаную, 
про небо про синее, 
как платье… 
И глубже, 
чем вздох между точек… 
Как платье. 
Как будто бы девушка это: 
с длинными глазами речек в осень, 
под взбалмошной прической 
колосистого цвета, 
на таком ветру, 
что слово… назад… приносит… 
И снова глаза морозит без шапок. 
И шапку понес сумасшедший простор 
в свист, в згу. 
Когда степь ногами накреняется набок 
и вцепляешься в стебли, 
а небо — внизу. 
Под ногами. 
И боишься упасть в небо. 
Вот Россия. 
Тот нищ, кто в России не был.

Тогда начиналась Россия снова. 
Но обугленные черепа домов 
не ломались, 
ступенями скалясь 
в полынную завязь, 
и в пустых глазницах 
вороны смеялись. 
И лестницы без этажей 
поднимались в никуда, 
в небо, еще багровое. 
А безработные красноармейцы 
с прошлогодней песней, 
еще без рифм, 
на всех перекрестках снимали 
немецкую проволоку, 
колючую, как готический шрифт. 
По чердакам еще офицеры метались 
и часы по выстрелам отмерялись. 
Тогда победившим красным солдатам 
богатырки-шлемы уже выдавали 
и — наивно для нас, 
как в стрелецком когда-то, — 
на грудь нашивали мостики алые. 
И по карусельным ярмаркам нэпа, 
где влачили попы 
кавунов корабли, 
шлепались в жменю 
огромадно-нелепые, как блины, 
ярковыпеченные рубли…

Этот стиль нам врал 
про истоки, 
про климат, 
и Расея мужичилася по нем, 
почти что Едзиною Недзелимой, 
от разве с Красной Звездой, 
а не с белым конем. 
Он, вестимо, допрежь лгал 
про дичь Россиеву, 
что, знамо, под знамя 
врастут кулаки. 
Окромя — мужики 
опосля тоски. 
И над кажною стрехой 
(по Павлу Васильеву) 
рязныя рязанския б пятушки. 
Потому что я русский наскрозь — 
не смирюсь со срамом 
наляпанного а-ля-рюс.

Я тоже любил 
петушков под известкой. 
Я тоже платил 
некурящим подростком 
совсем катерининские пятаки
за строчки бороздками на березках, 
за есенинские голубые стихи. 
Я думал — пусть и грусть, и Русь, 
в полтора березах не заблужусь. 
И только потом я узнал, что солонки, 
с навязчивой вязью азиатской тоски, 
размалева русацкова в клюкву аль в солнце, — 
интуристы скупают, но не мужики. 
И только потом я узнал, что в звездах 
куда мохнатее Южный Крест, 
А петух-жар-птица-павлин прохвостый — 
из Америки, 
С картошкою русской вместе. 
И мне захотелось такого простора, 
чтоб парусом взвились 
заштопанные шторы, 
чтоб флотилией мчался 
с землею город 
в иностранные страны, 
в заморское море! 
Но, я продолжал любить Россию.

А люди 
С таинственной выправкой 
скрытой 
тыкали в парту меня, как в корыто. 
А люди с художественной вышивкой 
Россию 
(инстинктивно зшиток подъяв, как меч) — отвергали над партой. 
Чтобы нас перевлечь — в украинские школы — 
ботинки возили, на русский вопрос — 
«не розумию», на собраньях прерывали русскую речь. 
Но я всё равно любил Россию. 
(Туда… улетали… утки… 
Им проще. 
За рощами, занесена, она где-то за сутки, 
за глаз, за ночью, за нас она!) 
И нас ни чарки не заморочили, 
ни поштовые марки с «шаг» ющими гайдамаками, 
ни вирши — что жовтый воск со свечи заплаканной 
упадет на Je блакитные очи. 
Тогда еще спорили — 
Русь или Запад 
в харьковском кремле. 
А я не играл роли в дебатах, а играл 
в орлянку на спорной земле. 
А если б меня и тогда спросили, 
Я продолжал — всё равно Россию.

…И встанут над обломками Европы 
прямые, как доклад, конструкции, 
прозрачные, как строфы 
из неба, стали, мысли и стекла. 
Как моего поколения мальчики 
фантастикой Ленина 
заманись — 
работа в степени романтики — 
вот что такое коммунизм! 
И оранжевые пятаки 
отсверкали, как пятки мальчишек, 
оттуда в теперь. 
И — как в кино — 
проявились медали на их шинелях. 
И червь, финский червь сосет 
у первых трупы, 
плодя — уже для шюцкоров — 
червят. 
Ведь войну теперь начинают не трубы — 
сирена. 
И только потом — дипломат. 
Уже опять к границам сизым 
составы тайные идут, 
и коммунизм опять так близок — 
как в девятнадцатом году. 
Тогда матросские продотряды 
судили корнетов 
револьверным салютцем 
Самогонщикам — десять лет. 
А поменьше гадов запирали 
«до мировой революции». 
Помнишь — с детства — рисунок: 
чугунные путы 
Человек сшибает с земшара 
грудью! — 
Только советская нация будет 
и только советской расы люди… 
Если на фуражках нету звезд 
повяжи на тулью — марлю… красную… 
Подымай винтовку, кровью смазанную, 
подымайся в человечий рост! 
Кто понять не сможет, будь глухой — 
на советском языке 
команду в бой! 
Уже опять к границам сизым 
составы тайные идут, 
и коммунизм опять так близок, 
как в девятнадцатом году.

Мы подымаем винтовочный голос, 
чтоб так разрасталась наша отчизна — 
как зерно, в котором прячется поросль, 
как зерно, из которого начался колос 
высокого коммунизма. 
И пусть тогда на язык людей — всепонятный, 
как слава, всепонятный снова — попадет 
мое, русское до костей, 
мое, советское до корней, 
мое украинское тихое слово. 
И пусть войдут 
и в семью и в плакат 
слова, как зшиток (коль сшита кипа), 
как травень в травах, 
як ли пень в липах 
тай ще як блакитные облака! 
О, как я девушек русских прохаю 
говорить любимым губы в губы 
задыхающееся «кохаю» 
и понятнейшее слово — «любый» 
И, звезды прохладным монистом надевши, 
скажет мне девушка: боязно всё. 
Моя несказанная 
родина-девушка эти слова все произнесет. 
Для меня стихи — 
вокругшарный ветер, 
никогда не зажатый 
между страниц. 
Кто сможет его от страниц отстранить? 
Может, не будь стихов на свете, 
я бы родился, чтоб их сочинить.

Но если бы 
кто-нибудь мне сказал: 
сожги стихи — коммунизм начнется, — 
я только б терцию промолчал, 
я только б сердце свое слыхал, 
я только б не вытер сухие глаза, 
хоть, может, в тумане, 
хоть, может, согнется 
плечо над огнем. 
Но это нельзя. 
А можно — долго мечтать про коммуну. 
А надо думать — только о ней. 
И необходимо падать юным 
и — смерти подобно — медлить коней! 
Но не только огню сожженных тетрадок 
освещать меня и дорогу мою: 
пулеметный огонь песню пробовать будет, 
конь в намете 
над бездной Европу разбудит — 
и хоть я на упадничество не падок, 
пусть не песня, а я упаду в бою. 
Но если я прекращусь в бою, 
не другую песню другие споют. 
И за то, 
чтоб, как в русские, в небеса 
французская девушка 
смотрела б спокойно — 
согласился б ни строчки 
в жисть не писать… 
 
А потом взял бы 
и написал — тако-о-ое…

<26 сентября 1940 — 28 января 1941>
</div>

Поэзия Михаила Валентиновича Кульчицкого
Русская поэзия
Стихотворения