Импровизаторы (Картинка с натуры)
<div class="indent">

ИМПРОВИЗАТОРЫ
(КАРТИНКА С НАТУРЫ)

I

Остроумная писательница, из последнего литературного этюда которой я выписал этот эпиграф, обрисовывает дело чрезвычайно верно.
Когда летом 1892 года, в самом конце девятнадцатого века, появилась в нашей стране холера, немедленно же появилось и разномыслие, что надо делать.
«Врачи говорили, что надо убить запятую, а народ думал, что надо убить врачей».

Следует добавить, что народ не только так «думал», но он пробовал и приводить это в действие.
Несколько врачей, старавшихся убить запятую для лучшей пользы делу, были сами убиты.

Это случилось, говорят, оттого, что простым людям всего своевременно и терпеливо не объяснили и, главное, не показали им нигде эту самую «запятую», чтобы они видели, как она им вредит.
Это, может быть, и в самом деле хорошо было бы показать, но только сделать это было очень трудно:
запятая видима только под микроскопом, а в слободах и селениях, где живет «народ по преимуществу», микроскопов (или «мелкоскопов») нет.
Поэтому нельзя удивляться, что народу, который впервые услыхал про «запятую», вести о ней показались сомнительными.
Народ довольно приучен не верить ученым, и он смекнул, кому эта выдумка о «запятой» могла быть выгодна, и порешил наказать лекарей за их выдумку.

В столицах, где образованность несравненно выше, науке оказано совсем иное доверие:
здесь запятую видели увеличенную под микроскопом, засушенную и выставленную на окне «в квартире известного журналиста, живущего на окраине города».
Об этом было напечатано в петербургской газете, особенно следящей за разнообразными явлениями столичной жизни.

«Журналист, проживающий на окраине», демонстрировал «запятую» множеству людей, между которыми были особы достопримечательного положения.
Вид козявки всех удивлял;
большинство людей отбегали от нее в страхе, и лишь немногие поддавались успокоительным уверениям журналиста, что «запятая обезврежена», и тогда брали ее в руки.

Так образованным жителям столицы не было никакого труда уверовать в «запятую»;
но слободским и деревенским мужикам никто этого не показал, и они в запятую не поверили и до сих пор еще не верят.

II

Рассказанный случай с «увеличенной запятою» газета объясняла так, что журналист, живущий на окраине, «купил шутки ради курьезную японскую козявку», а когда один генерал спросил его, что это такое, — он, по вдохновению, сказал, что это «увеличенная и засушенная запятая».
Генерал этому поверил, а журналист стал пробовать:
неужто и другие образованные люди могут верить такой очевидной нелепости.
И оказалось, что все этому верили!

Если сопоставить то, что замечено г-жою Смирновой насчет несоответствия народных взглядов на «запятую», с тем, что журналист, живущий на окраине, обнаружил в людях высшего порядка, то выйдет, что степень легковерия и безрассудства на том и на другом конце общественной лестницы получается как бы одинаковая;
но вверху действует козявка засушенная, а по низам ползет что-то живое, и не заморское, а простое доморощенное.

Что же такое заменяло и заменяет засушенную «запятую» в народе?
Я попробую показать эту штуку так, как я ее видел.

Тургенев изобразил, как говорит с простолюдином интеллигент и раскольничий начетчик.
У первого все умно направлено к делу, а второй вертит «яко» да «аше», и смотришь — этого слушают, а того нет.
Малороссу, чтобы его растрогать, надо, чтобы ему свой брат сказал:
«граю и воропаю».
Я сам помню, как в давние времена в Киеве польский актер Рекановский играл роль в какой-то малороссийской пьесе, где после происшедшего в семье горя жена начинает выть, а муж бросает ее за руку на пол и говорит:
«Мовчи, бо скорбь велыка!»
И после этих слов настала пауза, и театр замер, а потом из райка кто-то рыдающим голосом крикнул:
«Эге!
це не ваш Шекспыр!»
И мнение о Шекспире было понижено до бесконечности.

Надо сочинять что-то такое «дуже про́стое», чтобы было в их вкусе — с дымком и с грязью, даже, пожалуй, с дуринкой.

III

Летом 1892 года я жил на морском берегу в Шмецке.
Тяжко больной, я был далек от личного участия в делах, и даже равнодушно читал в газетах энергические приказы генерала Баранова, но потом мне стало интересно сравнивать их с приказами других администраторов, которые ему подражали и блистали только отраженным или заимствованным светом.
Из этой литературы я узнавал, что появились люди, которые распускают вредные слухи о болезни, и что нижегородский генерал таких людей сечет розгами и может когда угодно повесить.

Меры генерала Баранова «в наказании разговоров» производили в большой публике впечатление не особенно сильное и неясное;
многие не могли взять в толк:
отчего одного разговорщика довольно только высечь, а другого надо еще отдать в санитары, а третьего — «повесить» или, по простонародному выражению, «удавить».
Какое тут «распределение всеобщей провинности»?
Многие думали, что все это последовательно будет сделано над каждым охотником разговаривать, то есть что разговорщика сначала высекут, потом определят «горшок выносить», а потом уже, когда он станет ни к чему не способен, тогда дадут ему глухую исповедь и удавят на площади.
О самом повешении тоже разноречили:
одни были уверены, что «вешать будут только для испуга публики», а потом «курьера выпустят с прощадою», а другие уверяли, что «это не для шутки и никакой прощады не будет, а удавят как следует», отмена же против обыкновения будет только в том, что, «по удавлении разговорщика, отдадут оного родственникам для его погребения».
Возникал тоже вопрос о женщинах:
«как таковую сечь, если разговаривает, а сама беременна?»
По множеству всех этих сомнений мы столку сбились и спрашивали разъяснений у четырех отставных губернаторов, которые в это лето ходили у нас по пла́жу, но они были заняты своим положением и говорили, что ничего не понимают.

Видаясь со своими соседями — кузнецом, лавочником, лесником — и с своими домохозяевами, я заметил, что они недоумевают:
«Какие же это вредные слова бывают?»
Этого им никто объяснить не мог, а им это было очень нужно знать.

— Ведь вот, — говорили они, — может случиться, что-нибудь такое умственное услышишь и не поймешь в необъяснении случая, и скассируют насмерть!
Мы не можем узнать агитатора!

Это так говорил лавочник, образованный и красноречивый человек, с ораторскими дарованиями которого мы ниже еще познакомимся.

То, что предвидел лавочник, то и на самом деле отчасти случилось.

Раз, когда я шел домой леском из Мерекюля, нагоняет меня няня из одного моего знакомого семейства и говорит, что «в Петербурге уже народ отравляют».

Я ее отговариваю, чтобы она этому не верила, и напоминаю ей про опасность от генерала Баранова;
но она не обращает на мои предостережения никакого внимания и говорит, что то, что она знает, это тоже произошло от генерала.

— Ну, — говорю я, — если от генерала, то в таком случае рассказывайте, что вам известно...
Но только смотрите, уверены ли вы, что это точно от генерала?

— От генерала.

И она рассказала историю, которую я здесь передам с возможною точностью.

IV

Живет у рынка отставной генерал.
От команды отставлен, но военных прав не лишен и ходит в военном образце с поперечиной.
На дачу он не любит ездить, а остается в Петербурге, потому что веселого характера и любит разъезжать по знакомым, а вечером на закат солнца смотрит и слушает, как поют француженки.
Он пожилой, но очень веселый, и все бы ему с дамами да с красотками;
а жена у него старушка, с ним не живет.
Прислуги у него три человека, мужчины:
камердинер, повар и буфетчик, и все ему верные, потому что им жить у него прекрасно;
гости часто в карты играют, и приходимые красотки жалуют, и тогда уже ни в чем нет сожаления.
И теперь же, на этих днях, поехал этот генерал в «Аркадию» или «Ливадию» и пробыл там до последнего времени, а потом поехал домой в простом намерении раздеться, божиньке помолиться и бай-бай заснуть;
но только что он хотел в дверь свой ключ вставлять, как вдруг запятая!
Сама дверь распахнулась, и на него вылетает оттуда его буфетчик, бледный как шут Пьеро, и лопочет незнамо что.

Генерал подумал, что, верно, он немножко выпил или тоже приходимую крошку ожидает, а тот ему отвечает:
«Никак нет, ваше превосходительство;
а у нас огромное несчастие:
вашего камердинера умирать увезли».
Генерал рассердился.
«Как, без меня?
Как смели?..
Говори скорей, как это сделалось?»

Буфетчик дрожит и путается языком, но рассказал, что камердинер, проводивши генерала, совсем был здоров и ходил на рыбный садок, себе рыбу купил, а потом пошел к графу Шереметеву к второму регента помощнику спевку слушать, а оттуда на возврате встретил приходимую бедную крошку, и принял ее, и с нею при открытом окне чай пил, а когда пошел ее провожать, то вдруг стал себя руками на живот брать, а дворники его тут же подхватили под руки, а городовой засвиристел — и увезли.
Он не хотел ехать и не давался — кричал:

— Прощайте, други!..
Ваше превосходительство, заступитесь!
— Но они его усадили и неизвестно куда увезли.

— Ах, несчастный! — 
сказал генерал и, растроганный до слез, сейчас же поехал к обер-полицеймейстеру.
Но его там не приняли:
говорят:
«Есть приемные часы — тогда можете!»
Он — к приставу, и пристава нет.
«Где же он?»
— «Помилуйте, — говорят, — по участку ходит!» — «Кого же я могу видеть?» — «А вот дежурный за стенкой».
Выходит из-за стенки дежурный офицер, застегивает на себе мундирный сюртук и спрашивает:
«Что угодно?»

Генерал ему все и передает:
«Так и так, мой камердинер, на руках которого вещи, серебро и весь дом, а его в мое отсутствие взяли и увезли без извещения меня, как будто какого-нибудь учебного рассуждателя.
Прошу мне его сейчас возвратить».

А полицейский говорит:
«Я этого не могу, потому что его у нас нет;
мы его еще в двенадцатом часу в больницу отправили».

Генерал обругал его как не надо хуже и вскочил опять на извозчика и все извозчика после этого вслед скорей подгоняет.

А извозчик догадался, для чего он ездит, и говорит:

— А осмелюсь спросить:
которого часа вашего человека взято?

Генерал говорит:

— О полуночи.

— Ну так теперь, — говорит, — ему уже аминь.

— Что ты вздор говоришь!

— Помилуйте, какой же вздор!
Теперь они ему уже струменцию запустили.

— Ты глупости говоришь.

А извозчик полуоборотился и крестится рукой, а сам шепчет:

— Ей-богу, ей-богу, — говорит, — ведь они теперь всех струменцией пробуют.
Сначала начнут человека в ванной шпарить и кожу долой стирать, и притом в рот лекарства льют;
а которые очень крепкого сложения и от лекарства не могут умереть, тем последнюю струменцию впустят — и этого уж никто не выдержит.

Генерал же думает:
врет извозчик, — бросил ему деньги, а сам вбежал в больницу и вскричал:

— Попросить ко мне старшего доктора!
Кто здесь старший доктор?

Старший доктор выходит — этакий в заспанном виде, и никакого особливого внимания не обращает, а спрохвала спрашивает:

— Что вам угодно?

Генерал ему отвечает живо и бойко и рукой простирает, что вот так и так:
«Я, — говорит, — в нынешнем лете на дачу не переезжал и остался в городе...» А лекарь его перебивает:
«Вы, — говорит, — пожалуйста, покороче, а то мне из отдаленных начал слушать некогда...»

Генерал немножко рассердился и говорит:
«Я вам начинаю так, чтобы было понятно.
Я вечером человека в цветочный магазин посылал за букетом и оставил его в цветущем виде, и он еще после меня пошел на садок и спевку слушал».

Но лекарь опять перебивает:
«Ваше превосходительство, мне, — говорит, — некогда!
Нельзя ли, в чем дело?»

— Дело в том, — говорит генерал, — что этого человека взяли и увезли, и он у вас, а я желаю его к себе взять.

Старший доктор обернулся к фельдшеру и говорит:

— Справься!

А тот справился и сразу отвечает:

— Есть!

— Что же он?

— Умер.

Доктор говорит:

— Вот и можете получить.

Генерал и осомлел.

— Что это такое? — говорит.
— Я не верю...
Всего несколько часов тому назад человек был полный жизни...

А доктор говорит:

— Это и очень часто так бывает.
А впрочем, пожалуйте, служитель вас проведет и его покажет! — и велел служителю:
— Проводи генерала!

V

Служитель привел генерала в мертвецкий покой;
но тут покойников несколько, и еще на них только нумерки лежат, а нет никакого возвания, и по лицам отличить нельзя, потому что все лица почерневшие, и руки от судорог в перстах сдерганы так, что не то благословение делают, не то растопыркою кызю представляют.

Генерал и говорит:

— Я так не могу своего человека узнать!
Мне пусть покажут!

Служитель побежал в контору спросить, под каким оный нумером, а генерал остался и замечает, что сзади его кто-то вздохнул.
Видит, это читальщик, человек степенный, в очках, в углу стоит, но не читает, а на него сверх очков смотрит, и, как генералу показалось — с сожалением.

Генерал его и спросил:

— Что, старина, с сожалением смотришь?

— Да, — говорит, — ваше превосходительство.

— Жутко, я думаю, и тебе в этаком адском месте?

— Да, — говорит, — но главное дело, что мне утром всегда пить очень хочется, а тут нигде лавчонки нет.
В других больницах, которые строены в порядке домов, это хорошо:
там сейчас как дождешь утра, так и выбежишь:
квасу или огуречного рассолу выпьешь, и оживет душа;
а тут эта больница на площади...
ни одной лавки вблизи нет...
Просто, ей-богу, даже рот трубкой стал.

Генерал вынул два пятиалтынных и говорит:

— Сходи, за моего усопшего чайку в трактире напейся.

Читальщик, разумеется, доволен и благодарит.

— Видно, — говорит, — вам дорогой человек был?

— Да, братец!
Я бы ста рублей не пожалел, чтобы его поставить.

А читальщик ему и шепчет:

— Как же их поставить!
У них уж все чувства убиты и пульсы заморены, потому что ведь струменцию-то ставят под самую мышку, а в пятках под щиколоткой еще и после смерти пульсы бьются.

Читальщик это сказал и ушел, а генерал евонный намек, на что он намекал, — понял, и как служитель вернулся и сказал, под которым нумером камердинер лежит, — тот ему говорит:

— Хорошо, братец, я над ним здесь останусь, а ты поди и сейчас мне батюшку попроси, — я хочу панихиду отпеть.

Служитель опять побежал, а генерал зажег читальщикову свечечку да прямо покойника огнем под пятку...
Тот враз и вскочил, а генерал его сейчас на извозчика да домой, а потом в баню, а другого человека, буфетчика, к этим же докторам с письмами послал — к старшему и к двум его главным помощникам, — чтобы пришли к нему его самого лечить.

Те и рады:
думают, генерал с состоянием, тут уж мы хорошо попользуемся!
И притом же они были напугавшись, куда от них из мертвецкой мертвый делся;
весь лишний форс с себя сбросили и пришли.

А генерал велел, чтобы как они придут и сядут, так чтобы сейчас открыть из другой комнаты дверь и чтобы камердинер, во фраке, с большим подносом чаю в руках входил.

Доктора как это увидали, так все трое с кресел на пол и упали.
А генерал выхватил пистолет и одному и другому помощникам груди прострелил, а старшего доктора выступкой подкинул и начал трепать его со щеки на щеку, а после, как уморился, — говорит:
«Иди теперь, жалуйся».

VI

И когда няня докончила мне этот рассказ, она добавила с радостью:
«Вот как!» — и я удивился.
Она была женщина опытная, понятливая и осторожная, так что во всяком деле обмануть ее было нелегко, и неужели же этой нелепости она верила?

Да, она верила, или если и не верила, то хотела, чтобы это было так, потому что это ей было во вкусе.

Я с нею вступил в пререкание, приводил ей самые простые соображения и доказательства того, что такое происшествие совершенно невозможно.
Она все слушала и со мною соглашалась, но вслед за тем с усиленным самодовольством добавляла:

— Ну, однако, генерал докторов все-таки угостил, как заслужили!
И вот так бы и всех их стоило.

— Да за что же?
Какая им выгода морить людей?

— Вот, вот, вот!..
Вот это-то от них и надо узнать!
И узна́ют...

Мне чувствуется, что эта женщина — заодно с теми, которые думают, что надо убить не «запятую», а докторов.
Но, может быть, я ошибаюсь.
Любопытствую у ее госпожи, у которой она служит двадцать лет и воспитала ей «гвардейцев».
Спрашиваю:
не слыхали ли, какие няня пустяки рассказывает о генерале?

— О, — отвечает мне дама, — это она уже давно говорит...
А впрочем, ведь это и все рассказывают.

— Как все?

— Да вот и у X, и у Y, и у Z девушки говорили мне то же самое, да и ваша Саша.

— Что такое — моя Саша?

— Она тоже говорит то же самое.

А «моя Саша» — молодая девушка восемнадцати лет, которая «тиха не по летам» и которую все зовут «мокрою курицей».
Что же она может говорить?

Но оказывается, что и она действительно знает о генерале, и его камердинере, и о приходимой красотке, — и сама, хоть она «мокрая курица», но очень весело сочувствует тому, что «лекарей надо бить».

VII

Захожу на другой день к лавочнику посидеть у его лавки.
Лавочник — человек молодой, очень приятный и обладает совершенно непосредственным красноречием.
Он «из поваров», кроток, благовоспитан и благоуветлив;
имеет нежное сердце, за которое и претерпевает.
Он «прибыл к здешней предместности» тоже при генерале, у которого ему было «хорошо наживать», но влюбился в «этой предместности» в красивую эстонскую девушку, и они «подзаконились».
Отсюда начался «перелом его жизни»:
у них вдвоем было пятьдесят рублей капитала, и на этот капитал они повели разностороннюю деятельность:
он снял сельскую лавчонку, а она стала заниматься стиркою белья.
С тех пор прошло уже несколько лет, и они во все это время неутомимо старались устроиться и кое-чего достигли:
у них уже трое детей, и все прехорошенькие, но весь основной капитал ушел в предприятия.
Теперь они живут только одним оборотом и, кажется, сами удивляются:
как до сих пор их отсюда не выгнали, или они не умерли с голоду?
Но их любовь и нежное и страстное «друг ко другу стремление» не охладевают, и потому лица их, равно как и личики их детей, всегда веселы и приятны.
Видеть эти счастливые лица — удовольствие.

Спрашиваю я этого коммерсанта:
не слыхал ли он истории о воскресшем генеральском камердинере, о котором будто бы все говорят?
Лавочник подумал и отвечает:

— Кажется, будто что-то слышал.

— Да, ведь это же, — говорю, — нисколько не похоже на правду.

— Не знаю, как вам изъяснить в определении факта;
но мне, впрочем, это и ни к чему...
Ну их!

А во мне уже разыгрывается подозрительность, что и этот мой собеседник тоже не чистосердечен и что он тоже не за докторов, а за запятую;
но поговорили мы дальше, и на душе становится яснее:
лавочник оказывается человеком совершенно объективным и даже сам называет уже «историю» глупостью и припоминает, что «эта глупость пошла словно с тех пор, как стал ходить порционный мужик».

Слово это касается в первый раз моего слуха, и я спрашиваю:
что это такое — порционный мужик?

— А это, — отвечает, — я так его прозвал.

— За что же?

— Да уж мал он очень, совершенно цыпленок или порционная стерлядка, которую делить нельзя, а надо всю сразу съесть...
Амкнул — и нет его...
Да неужли вы его не видали?

— Не видал.

— Да вон он!

И тут я его увидел в жизни первый раз, и, вероятно, с тем, чтобы никогда его не забыть;
но так как это видение стоит того, чтобы передать его в точности, то я должен обрисовать и рамку, в которой оно мне показалось.

Шмецк — это длинная береговая линия домиков, соединяющая Устье-Наровы, или Гунгербург, с мерекюльским лесом, за которым непосредственно начинается и сам знаменитый некогда Мерекюль — ныне довольно демократизованный, или «опрощенный».

Местоположение такое:
море, за ним полоса плотно уложенного песку (plage), за плажем береговая опушка из кустов и деревьев, и тут построены дачи или домики, а мимо них пролегает шоссированная дорога, и за нею лес, довольно сырой и довольно грязный.

Лавчонки, так же как и домики, построены лицом к дороге, за которою начинается лес.
А потому, когда лавочник, рассказывавший мне о «порционном мужике», заключил свои слова указанием:
«Вон он!»
— я прежде всего взглянул прямо перед собою на лес, и первое, что мне представилось, навело меня не на ближайшую действительность, а на отдаленное воспоминание о годах, когда я жил также против леса и, бывало, смотрю на этот лес долго и все вижу одни деревья, и вдруг сидит заяц, подгорюнился и ушки ставит, а у меня сейчас, бывало, является охотницкая забота:
чем бы его убить?
И в это время что-то около себя хватаешь, а опять взглянул — зайца уж и нет!

Теперешнее видение было совершенно в этом роде:
на серо-зеленом туманном фоне стояло что-то маленькое и грязно-розовое;
но прежде чем я мог хорошо рассмотреть, что это такое, оно уже и сникло.

— Боится, — проговорил лавочник.

— Чего же он боится?

— Запуган, знаете... бедность...
Смотрите, смотрите!
Вон он где, ниже на дорожку выходит.

И с этим лавочник заложил себе за губу два пальца и пронзительно свистнул.

Порционный мужик вздрогнул и оглянулся.

— Иди-ка сюда, Лишенный! — 
позвал его лавочник.

«Лишенный» к порционному мужику прилагалось вроде обозначения звания:
так теперь зовут административно «высланных» или «лишенных столицы».

Мужичонко молча вернулся и пошел, и по мере того, как он ближе к нам подходил, я мог яснее его рассматривать.
Лет его нельзя было определить с точностью;
у него такое лицо, что ему может быть между двадцатью и пятьюдесятью.
Рост крошечный, как рост пятнадцатилетнего мальчика;
худ точно скелет, но обтянутый не кожею, а вылинявшею и выветренной набойкой;
губ нет вовсе — открыты два ряда превосходных белых зубов;
нос тоненький и свернувшийся, как корешок у сухой фиги;
два глаза небольшие, круглые, как у птицы, и оба разного цвета, как у знаменитого Анастасия Дирахита:
в одном глазе зрачок чистый, голубой, а в другом весь испещрен темными штрихами и крапинами, и оттого кажется коричневым;
бороденка и волосы на голове — это всё какие-то клочья.
На голове шапки нет, бос и почти что наг, потому что весь убор его состоит из порток и рубашки:
портки из набойки, изношенные до лепестков;
они спускаются только немножечко ниже колен и оканчиваются «бахмарою».
Рубашка была когда-то из розовой пестряди, но теперь это одна розовая грязь.

Гейне видел в Пиренеях над бездною нищего испанца, который был покрыт лохмотьями, и 
«у него гляделась бедность в каждую прореху; из очей глядела бедность», но 
«исхудалыми перстами он щипал свою гитару».
И описание этой бедности разрывало душу людей чувствительных и добрых, а испанец все-таки был «в лохмотьях» в теплом климате, и у него была еще «своя гитара»...

Западные писатели совсем не знают самых совершенных людей в этом роде.
Порционный мужик был бы моделью получше испанца с гитарой.
Это был не человек, а какое-то движущееся ничто.
Это сухой лист, который оторван где-то от какого-то ледащего дерева, и его теперь гонит и кружит по ветру, и мочит его, и сушит, и все это опять для того, чтобы гнать и метать куда-то далее...

И видишь его, и не разумеешь:
в чем же есть смысл этого существования?

«Господи! что сей сам или родители его согрешили, и как проявятся в нем дела божии?!»
Неужели если бы птицы исклевали его в зерне или если бы камень жерновый утопил его в детстве, — ему тогда было бы хуже?

Конечно,
«весть господь, чего ради изнемождает плоть сынов человеческих»,
но человеку все-таки будет «страшно за человека»!

VIII

Он подошел и стал и никому не сказал ни слова...
Босые ноги его все в болотине, волоса шевелятся...
Я близорук, но я вижу, что там делается.
Руки его висят вдоль ребер, и он большими перстами запнул их за веревочку, которою подпоясан.
Какие бедные, несчастные руки!
Они не могли бы щипать гитару...
Нет, это какие-то увядшие плети тыквы, которую никто не поливал в засуху.
Глаза круглые, унылые и разного цвета — они не глядят ни на что в особенности, а заметно, что они всё видят, но ему ничто не интересно.
За щеками во рту он что-то двигает;
это ходит у него за скулою, как орех у белки.

С этого и началась беседа.

Лавочник спросил у него:

— Что ты, Лишенный, во рту сосешь?

Он плюнул на ладонь и молча показал медный грош и сейчас же опять взял его в рот вместе с слюнями.

— Хлеба купить желаешь?

Порционный отрицательно покачал головою.

Лавочник в его же присутствии наскоро изъяснил о нем, что он
«из-за Москвы», — «оголел с голоду»:
чей-то скот пригнал в Петербург и хотел там остаться дрова катать, чтобы домой денег послать, но у него в ночлежном приюте какой-то странник украл пятнадцать рублей и скрылся, а он с горя ходил без ума и взят и выслан «с лишеньем столицы», но не вытерпел и опять назад прибежал, чтобы свои пятнадцать рублей отыскивать.

И когда рассказ дошел до этого, порционный отозвался;
он опять выплюнул на руку грош и сказал:

— Теперь уже не надо.

Голос у него тоненький и жалостный, как у больных девочек, когда они обмогаются.

— Отчего же не надо?

— Детки померли...

— Разве ты письмо получил?

— Нет;
журавли летели да пели.

— А где же твоя жена?

— К слепым пошла.
Слепым-то ведь хорошо жить:
им подают...
им надо стряпать...

Мы все замолчали, — кажется, мы все страдали, а он, без сомнения, всех больше;
но лицо его не выражало ничего!

— Убитый человек! —
прошептал нищий лавочник, —
в рассудке решается, —
и подал ему булку.

Тот ее взял, не поблагодарив, сунул за локоть и опять опустил руки вдоль ребер.

— Съешь! — 
сказал лавочник.

Мужик не отвечал, но взял булку в руку, подержал и даже что-то с нее хотел счистить, и опять туда же сунул, за локоть.

— Не хочешь есть?

— Не хочу... детям снесу.

— Да дети ведь померли!

— Ну так что ж...
Им там дадут, в раю, по яблочку.

— Ну да;
а ты булку сам съешь.

Мужик опять взял булку в руки, опять снял с нее то, что ненадлежаще явилось, и затем вздохнул и тихо сказал:

— Нет;
все-таки пущай лучше детям.

Лавочник посмотрел на него — вздвигнул плечами и прошептал:

— Господи! тоже и родитель еще называется!

Мужик это услыхал и повторил:

— Родители.

— И все чувства к семье имеешь?

— А то как же!

— А какое твое вперед стремление?

— Не знаю.

— Расскажи барину, как генерал докторов бил.
Барин тебе тоже на хлеб даст:
может быть, в Нарву съездишь, а там какую-нибудь работу найдешь.

И порционный сейчас же начал сразу ровным, тихим голосом всю ту историю, которую я передал уже со слов своей знакомой няни, но только порцион ее излагал в самом сильном конкрете:
«Жил возле рынка генерал...
имел верного слугу-камердинера.
Отлучился в киятер, а верный камердинер к себе приходимую кралю принял чай пить...
как вдруг ему резь живота...
Взяли его и стали над ним опыт струментой пробовать, все чувствия угасили, но в подщиколке еще пульс бил.
Генерал его восхитил — и в баню;
потом позвал докторов в гости, а камердинеру велел войти и чай подать...
Те и попадали...
А генерал двух расстрелял, а третьего в морду набил и сказал:
«Ступай, жалуйся!»

Этим все и кончилось.

Я дал мужику два двугривенных и хотел ему собрать завтра между знакомыми все пятнадцать рублей, которые у него странник украл.
Он мои двугривенные кинул себе в рот (карманов у него, как у настоящего праведника, не было).
И затем он ушел и более уже в наших местах не показывался.
Я уж думал, не повлек ли его рок в Нижний за краткой развязкою?..

IX

А тем временем приезжает с кем-то извозчик из Нарвы и говорит, что к ним ждут генерала Баранова и полк артиллерии.

— Для чего же?

— Да на фабриках, — 
говорит, — 
очень живой разговор пошел.

— О чем?

— Все об струменте.

А дальше рассказывает, что у них дело будто уже и разыгралось таким образом:
пошел будто у них какой-то доктор на Нарову купаться, разделся и стал при всех глупость делать:
спустил на шнурке с мостка в воду трубку и болтает ее и взад и вперед водит.
Пополоскает, пополоскает и опять вытянет, поглядит и опять запустит...
Люди увидали это, и несколько человек остановились, а потом вскричали ему:
«Доктор, мол, доктор!
Слышь-ко, оставь, мол, лучше эту...
струментацыю-то!
Полно тебе ее полоскать!..
Оставь же, мол;
а то нехорошо будет!»
А он не послушался и еще раз закинул.
Ну, уж тут его один по голой плоти хворостиной и дернул.
И стали приставать.
«Подай инструмент, мы его отнесем узнать:
что там насажено».
А он первой же хворостины испугался и бежать, и инструмент с собой...
Ну, тогда, разумеется, за ним уж и многие рушили, и кои догоняли, те били его;
но слава богу, что он резво бежал;
а если бы он, на грех, споткнулся либо упал — так насмерть бы убить могли.
Доктор успел вспрыгнуть на извозчика и в полицию голый так и вскочил...
Тут после и пошли по всем сходным местам и трактирам сходиться все фабричные и их эти тоже приходимые красотки и пошли говорить по-русски и по-эстонски, для чего же полиция могла скрыть такого человека, который не постыдился при всех в воде через инструмент микробу впускать...
И теперь беспокойства, и ждут, что с одной стороны выедет губернатор из Ревеля, а с другой вступит граф Баранов — и начнет всем публиковать свои правила.

«Инструмент» и «приходимые красотки» — это прямо отдавало тем самым источником, из которого были почерпнуты первые материалы для легенды, получившей свое развитие у нас на plage.
Ветер или вода, значит, занесли «запятую» прежде всего туда, в наше фешенебельное место;
но там, на plage, «запятой» «среда не благоприятствовала», и запятая не принялась, или, культивируясь, вырождалась во что-то мало схожее и постороннее:
а вот тут, когда она попала в среду ей вполне благоприятную, она «развила свои разведения».

А что это была именно она, та самая «запятая», которую мы видели и не узнали, а еще сунули ей в зубы хлеб и два двугривенных, то это вдруг сообразили и я и лавочник.
И лавочник к тому имел еще и «подтверждение на факте», так как он сам ездил на лошади в Нарву за товаром, и когда назад возвращался, то порционный мужик сам явился ему за городом:
он совершенно неожиданно поднялся к нему из мокрой канавки и закричал:
«Журавли летят! Журавли! Аллилуйя!»
Но только лавочник на этот раз был уже умнее:
он теперь знал, что порционный мужик — человек опасный:
лавочник поскорее хлестнул лошадь и хлеба ему не кинул, а кнутом ему погрозил да прикрикнул:

— Вон граф Абрамов наступает с публикацыей — он тебя удовольствует!

А на «порцыоне» как раз, кстати, теперь уже и рваных порт совсем не было, так что и легко было его «удовольствовать»...
Но сумасшедший дом, однако, мог бы без греха укрыть его от этого «удовольствия».

X

Вот и весь сказ о запятой.
Тут налицо все:
какая у нее видимость и умственность, что у нее за характер и какова она в словах и в рассуждении своего влияния на мозг человеческий.
Кажется, ничто особенно хитро не задумано и не слажено:
что есть, то все взято без всякой пропорции, не на вес, а на глазомер, или, еще проще, — сколько влезло.
Во всяком случае, всего менее попало сюда злого намерения и расчета.
Этого снадобья тут не более, чем поэзии Фета, которая участвует в составе преступления «запятой» только одним стихом:
«Приходи, моя милая крошка».
Таким образом, муза поэта, ненавидевшего народные несуразности, изловлена где-то в то время, как она гуляла в ароматном цветнике или неслась над деревнею по воздуху, слетев с уст певицы, «запузыривавшей» за фортепианом в дворянском доме.
Аф. Аф. Фет, верно, был бы недоволен тем, что серый народ без толку тормошит его «милую крошку», но вины Фета в том нет.
Столько же виновата и вся действительность.
Ветер лист сухой гоняет и треплет, и он то летит, то катится, то гниет в грязи, и потом опять сохнет, и опять из темных мест поднимается.
Вот это самое действительное и несомненное;
все остальное — зыбь поднебесная, марево, буддийская карма, которая всем точно снится...
Никакого первого заводчика песни и сочинителя легенды нет.
Порционный мужик, конечно, не сочинял «бедную крошку».
Где ему!
Он получил ее уже готовую, и за горем своим он развивал ее гораздо слабее, чем все другие импровизаторы...
За что же его так участь жестока?

О господи! сжалься над ним, да сошли и нам просвещающую веру вместо суеверия!

Из всех «запятых» самые ужасные — те, которые скрываются во тьме суеверий.