Антошина беда (Саша Чёрный)
Пала  ночь  на  город...  Звезды  не  спят,  ветер  по кустам бродит, а
солдатам  в  мирное  время  в  ночную пору спать полагается. Спит весь полк,
окромя  тех,  кто  в  карауле  да по дневальству занят. Собрались солдатские
Ангелы-Хранители  в городском саду, за старым валом. Подначальники ихние, по
койкам  свернувшись, глаза завели, — не сидеть же до белой зари у изголовьев
ихних...  Ходят Ангелы по дорожкам, мирно беседуют, — лунный свет скрозь них
насквозь  мреет, будто и нет никого. Только крыло, словно парус хрустальный,
кое-где над кустом загорится — и опять в темных кустах погаснет.

Кажный  Ангел  со своим солдатом схож, — который солдат в плечах широк,
лицом  ядрен,  —  и  Ангел у него бравый; который замухрышка незадачливый, —
Ангел  у  него тихонький, уточкой переступает, виду у него настоящего нет...
Однако  все  между  собой в светлом согласии, в ладу, — не по ранжиру же им,
Ангелам, равняться, звание не такое.

Все  боле  поротно  они собирались, кругами. Потому кажный своей частью
интересуется,  все  солдатики  своей  роты до донышка им известны, — беда ли
какая, либо заминка, совместно обсудят, авось чего и придумают.
 
Шестой  роты  Ангелы  коло  пруда  расположились. Ангела первовзводного
командира  обступили,  ласково  ему  выговаривают:  что-де  твой  воин-унтер
разбушевался, — спокоя от него нет, молодых солдат сверх пропорции жучит...
Какой-де  овод укусил? Начальник был справедливый, а теперь — будто козел на
бочку, так на всех дуром и наскакивает.

Смутился  Ангел, поясок шелковый подергивает. "Эх, братцы, и самому мне
обидно.  Письмо он с деревни получил, — невеста евонная за волостного писаря
замуж  вышла,  —  вот  он  с досады и озорует. Уж я его как-никак успокою...
Свое горе сам и перетерпи, на подчиненных не перекладывай..."

Про  инспекторский смотр поговорили, — кажись, в роте все исправно, без
боя, без крика репертички идут... Сойдет гладко, солдатам облегчение. 
Помолчали  Ангелы,  стали  камушки  в  лунный пруд метать. С чего же им
печалиться:  войны  не  предвидится,  в роте штрафованных нет, кажный солдат
себя соблюдает, — кажись, у Ангелов-Хранителей и забот-то никаких нет.

Затянул было с правого фланга светлокрылый один любимую их солдатскую: 
       
 
       
Подхватили  Ангелы  бестелесными  соловьиными  голосами,  —  от  ясного
дыхания   рябь  по  пруду  прошла.  Прижались  друг  к  дружке  для  угрева,
покачиваются. Ан тут ктой-то из них и спрашивает:
 
— А  что ж это Антошкиного голоса не слыхать? Он всех знаменитей поет,
куда ж он сподевался? Кажись, солдат его не в наряде...

Переглянулись  они  справа-налево, — нет Антоши. А звали они так Ангела
одного Хранителя, — потому имена у них кажному по своему солдату идут.
 
Туда-сюда  глянули,  на  легкие ножки встали: нет Ангела и следа, будто
облако, растаял.

Бросились  они по кустам, видят, поодаль, у самой воды, сидит под лозой
Антоша, плечики у него вздрагивают, крылами лицо прикрыл, навзрыд рыдает.

— Что  с  тобой,  лебедь? Кажись, твой и здоров и не на замечанье... С
чего плачешь-то, ангельский лик свой туманишь?

— Ах,  братцы,  беда...  Поди  сами знаете, — мой-от в роте всех тише,
всех  безответнее... В иноки б ему, а не в солдаты... Портняжил он все между
делом,   по   малости.   То   вольноопределяющему   шинельку   пригонит,  то
подпрапорщику  шароварки сошьет... То да се, — десять целковых и набежало...
Хотел  матери  убогой  к  празднику  послать.  Старушка в слободе под Уманью
живет,  только  тем  и  дышит,  что  от сына ей кой-когда перепадает. Ан вот
сегодня  и  прилучилось;  скрали  у  моего  солдата всю выручку, и звания не
осталось...

Всполошились  тут  Ангелы,  кругом  обступили,  крылами, как ласточки в
грозу, так и шелестят...

— Да кто ж у него мог скрасть, милая ты душа, когда он из роты-то и не
отлучался?  Что  говоришь-то, подумай... Опустил Ангел еще ниже голову, тихо
ответ подает:

— В  роте  и  скрали.  Простите  на  горьком  слове, —  да  что  же и
скрывать-то...

Насупились  Хранители,  друг  на  дружку и не взглянут. Кто же взять-то
мог?  Нет  у  них  в  роте  такой  темной души, чтобы у своего брата-солдата
воровским манером последнее огребать.

Спрашивает тут первовзводного командира Ангел:

— Доложил  твой,  что  ль,  по  начальству?  Антошин Ангел резонно ему
докладывает:
 
—  Не  таковский  мой,  чтобы  жалиться...  Да  еще перед самым смотром
катавасию  заводить. Что ж срамоту на шест вывешивать. Шестая наша рота, как
орешек,  ужели  мы  же  ее  под  каблук... Честь не десять целковых стоит, а
ежели  бы  на  кого мой солдатик подозрение и имел, уши бы себе заткнул, рот
завязал.  Я  от вас со своим огорчением в сторонку деликатно ушел, а вы меня
сами нашли, да распатронили...

Ведь вот какой Ангел понимающий оказался.

Разошлись   крылатые   кто   куда.   Луна  за  облако  скрылась,  кусты
вурдалаками принахмурились... Отличилась шестая рота, что и говорить...

Выступает  тут  из-за  темного  дуба  чернявый Ангелок, из себя не ахти
какой, щуплый да хмурый. Коло Антоши наземь сел, к плечику его прикоснулся:

— Не  кручинься,  голубь.  Узел  крепко  завязан,  да авось я развяжу.
Деньги-то  ведь  мой  скрал,  —  Брудастый...  Антоша  так на него крылами и
замахал:

— Что  ты, что ты! Ветер слышал, ночь унесла... Снежок подпал и следок
застлал.  Чего  же  зря  расковыриваешь?  Однако  ж,  Ангелок  свою  ниточку
разматывает:

— Хочешь  не  хочешь,  а  я  этого  дела  так  не  оставлю. Тебя мне и
ненадобно.  Сраму  и  на  воробьиный  клюв  не будет... Только ты мне своего
чистого  покрепче  усыпи, пока я дуботолка моего в смягчение приведу... Тоже
и я препорученную мне черную душу выполоскать-то должен.

Так  строго сказал, что встал Антошин Ангел, низко чернявому поклонился
и со смирением ручки скрестил.

— Делай, что хочешь. А уж мой до зари камушком пролежит...

 
Не  спит Брудастый. На локоть облокотился, все на Антошку посматривает,
что  супротив  на  койке  в  носовую жилейку высвистывал, — в печени у него,
Брудастого, так и саднит.

—  Ишь,  дрыхнет, - будто и не у него украли... Дите стоеросовое. А тут
сдуру  в чужой сундучок раскатился, — благо, открыт был. Вот теперь сам себя
на  вертеле  и  поворачивай. И зачем крал, бес его кривой знает! Ни светило,
ни  горело,  да вдруг и припекло... Попросить у Антошки, как следовает, — он
тебе  рубашку  последнюю  с  крестом  отдаст, лампадная душа... Не пожалился
ведь  никому,  Чистоплюй  Иванович.  Молчан-травку  проглотил, только с лица
побурел.  Поди,  и  не себя он теперь жалеет, а того, кто себя потерял, — на
убогое  солдатское  добро  позарился.  Ведь вот этакая-то вещь более всего и
пронзает...

Не  спит Брудастый, поворачивается. А над ним будто темное крыло ходит,
слова острые навевает:

— Что,  солдат,  сам  себя накаливаешь? Кто тебе чехол на балалайку ко
дню  Ангела сшил? Антошка. Кто на маневрах, как ты притомился, винтовку твою
на  себе  пер?  Антошка...  А  он  ведь  и  сам, как лучинка... Кто за тебя,
темного,  письма  домой  пишет,  обалдуй  ты  безграмотный?  Кого ограбил?..
Антошка  простит-стерпит,  да тебе же еще штаны задарма залатает, — а что же
ты  мамашу  его хлеба к празднику лишил? Что ж я с тобой делать буду, ежовая
твоя  голова?  Хочь  бы  откомандировали к другому, — тошно мне с тобой, нет
никакой возможности...

Скрипнул  Брудастый  зубом.  И  не  спит  будто, — откуда ж голос такой
занозистый.

— Вставай,  вставай...  Чего  кряхтишь-то, как святой в бане... Умел в
яму лезть, умей и выкарабкиваться.

Не  видно  пылинки,  а  глаза выедает... Терпел он, терпел, однако ж не
чугунный,  —   долго   ли  вытерпишь.  Видит,  дневальный,  к  нему  спиной
повернувшись,  сам с собой в шашки за столиком играет. Скочил солдат на пол.
По-за  койками  в  угол  пробрался, десятку из-под половицы выудил, да тихим
маневром, подобравшись к Антошиной койке, под подушку ему и сунул.

Сразу  ему  полегчало,  будто  чирий,  братцы,  вскрыл. Завел он глаза,
одеяльце  на  макушку  натянул.  Только  уснул,  —  ан  и  во сне хвостик-то
остался:  "Деньги-то  я,  —  думает,  — отдал, а надо будет утром Антошке по
всей  форме спокаяться. Срам перед ним приму, - он добрый, ничего... А то уж
больно  дешево  отделался:  украл,  — воробей не видал, назад сунул, — будто
наземь сплюнул..."

Только  подумал, а перед ним будто его брат родной, только с крылами да
в  широкой одежде, как небесному воину полагается... Топнул он на Брудастого
ножкой:

— И  думать  не  смей!..  Оченно  Антошке  твое покаяние нужно. Только
смутишь его, тихого, занапрасно... Я тебе форменно воспрещаю.
 
Оробел Брудастый, в струнку вытянулся:

— Да  как  же  так?..  Хочь  наказание какое на меня для легкости души
наложите...

— А ты без покаяния походи, вот это тебе настоящее наказание и будет.

Задумался тут чернявый Ангелок и начальственно прибавляет:

— Да  еще,  ежели  пострадать хочешь, — воспрещаю я тебе с энтого часа
солдатскими словами ругаться. Понял?

Смутился тут Брудастый совсем, спрашивает своего Ангела:

— На время или окончательно воспрещаете?

— Окончательно. Ведь вот же Антоша не выражается. Стало быть, можно...

— Да  ему ж без надобности... Вздохом из него всякая досада выходит. А
обнакновенному  солдату,  посудите  сами.  Скажем, я винтовку чищу. Паклю на
шомпол  навертел,  смазкой  пропитал,  в  дуло  сгоряча  загнал,  —  а назад
шомпол-то  и не лезет... Как тут, Ваше Светлородие, не загнуть? Дверь рывком
дернешь, — и то она рипит, а солдат...

— Это  до  меня  не  касаемо.  Наворачивай паклю в пропорцию, вот и не
заест...  А будешь рассуждать, я тебя и курева лишу. Вздохнул тут Брудастый,
на голенища свои покосился.

— Ладно.  Попробую... Только, в случае чего, ежели осечку дам, — уж вы
того, не прогневайтесь.

Улыбнулся  Ангел.  "Ничего,  —  говорит,  —  главное,  чтобы прицел был
правильный, а осечку Бог простит".

Так-то  оно,  братцы,  все  и  обошлось.  Антошке  — возврат имущества,
Брудастому  — эпитимья, шестой роте — ни суда, ни позора, Ангелам-Хранителям
— беспечный спокой.

<1932>

Сказки Саши Чёрного
Литература 1932 года
Русская проза
Рассказы
Проза Саши Чёрного