Записки кавалерист-девицы (Дурова)/Некоторые черты из детских лет
Некоторые черты из детских лет
 
     "Вот и еще рассвет семнадцатого сентября!.. и все еще он
алеет за Камою!.. все еще я дома!.. Все еще в белом платье
девическом!.." Так думала я на заре того дня, в который
исполнилось мне четырнадцать лет.
 
     Когда я оделась, чтоб идти в церковь, матушка позвала меня.
В этот день я не ожидала брани, однако ж голос ее произвел на
меня обыкновенное свое действие: я испугалась.
 
     Веселый вид матери успокоил меня: она ласково дала мне
поцеловать свою руку и поздравила со днем именин, но заметя, что
я беспрестанно смотрю на свой розовый кушак: "Долго ль твердить
тебе, что ты не имеешь права на самолюбие?.. Красивая розовая
лента не имеет ничего общего с тобою!.. Она красива сама по себе
и тебе ничего не придает!.." Я покраснела. "Пора тебе идти в
церковь. Ступай, да, пожалуйста, смотри на образа, а не на свою
ленту".
 
     День прошел в играх с моими подругами; и как этого года у
нас была дивная осень, ничем не хуже весны, то нам позволено было
идти гулять на Старцову гору.
 
     Казалось, я хотела наверстать принуждение целого года,
потому что бегала во весь дух; скакала, как дикая коза;
разбегалась с горы и перескакивала кусты вереса, по нескольку,
один за другим. Подруги мои не могли и подумать поравняться со
мною в этом удальстве. Чтоб позабавиться их страхом, я прибегала
на самый край стремнины, становилась на нем одною ногою, держа
другую на воздухе. Вопль ужаса раздавался за мною, и нянька,
которая водила с нами маленькую сестру мою, почти со слезами
просила меня оставить такие страшные шутки. "Перестаньте, матушка
барышня!.. вспомните, что ведь уж вам четырнадцать лет!.. кстати
ли будет вам упасть с горы; .а если еще, чего боже сохрани,
изломаете ручку или ножку, что тогда делать?" Но я была глуха к
доводам доброй Марьи: вечное заключение в горнице и проклятая
кружевная подушка делали для меня день моей свободы чем-то
волшебным, то и резвость моя по этой причине доходила до степени
совершенного сумасбродства.
 
     Наконец, устав прыгать и бегать, уселись все мы на траву
есть пироги и лакомства, которых матушка дала нам в изобилии. По
окончании нашего полдника, нам должно было возвратиться домой.
Чтоб окончить этот день какою-нибудь шалостью знаменитою, спешила
я пройти мысленно все свои резвости в Малороссии и вспомнила,
что, живши там, случалось мне иногда находить змею, на которую я
в ту ж секунду наступала ногою, наклонялась, брала ее осторожно
рукою за шею, близ самой головы, и держала, но не так крепко,
чтоб она задохлась, и не так слабо, чтоб могла выскользнуть. С
этим завидным приобретением я возвращалась в комнаты бабушки и
когда ее не было дома, то бегала за Гапкою, Хиврею, Вивдею,
Мартом и еще несколькими, таких же странных имен, девками,
которые все хотя были гораздо старше меня, но с неистовым воплем
старались укрыться куда попало от протянутой вперед руки моей, в
которой рисовалась черная змея!.. В настоящем смысле рисовалась,
потому что она то яростно шипела, выставляя что-то изо рта, то
очень картинно обвивала хвостом мою руку, обнаженную до локтя, то
опять развивала и махала им в воздухе.
 
     Избегав весь дом по всем углам, заставя всех кричать
столько, сколько у кого было голоса, я уходила в сад и в ту
минуту, как хвост змеи, оставляя мою руку, колебался в воздухе,
бросала ее вдруг на землю и вмиг убегала.
 
     Теперь, вспомня эту приятную забаву, я от души жалела, что
холодный климат наш вовсе неблагоприятен для змей и что у нас их
почти нигде и никогда не видно. Приходилось эмблему вечности
заменить лягушкою, которой одна из подруг моих смертельно
боялась; но как гадина эта казалась мне слишком уже гадка, чтоб
взять ее в руки, а, сверх того, и не было се наготове, а полдник
наш приходил к окончанию, искать ее было некогда, то я и решилась
подняться на хитрости.
 
     Как только мы кончили нашу полевую трапезу и нянька,
приказав людям убирать все, сказала нам: "Теперь пора домой,
барышня! маменька приказала, чтоб к пяти часам вы были дома", я
отбежала шагов двадцать от места нашего пированья и, ухватя
черный засохший листок, показала его издали Аннете, говоря:
"Посмотри, Аннета, вот лягушка!" Анкета помертвела, закричала и,
как стрела, полетела на большую дорогу, прямо к заставе города;
все кинулось за нею и все кричало...
 
     Испугавшись этого слишком уже полного успеха своей глупости
и страшась, чтоб с Аннетою не было чего дурного, бежала я за
ними, крича, что это листок, не лягушка, и в уверение показывала
его; но подруги мои ничего не слыхали: они видели только, что я
догоняю их и держу в руке что-то черное. Они добежали до будки
часового, ворвались л нее и заперлись.
 
     Изумленный инвалид протирал глаза свои, полагая, что ему это
помстилось, как они говорят; но, увидя и меня, летящую вслед за
ними, осклабился милостиво и, указывая на свое обиталище, сказал:
"Все тут спрятались!"
 
     С трудом уверила я Аннету и подруг, что в руках у меня был
листок, а теперь нет уже и его. Они не отпирали. пока ветеран не
побожился, сказав: "Право слово, сударыни, в руках ее
высокоблагородия ничего нет!" Тогда затворницы вышли; подошла и
нянька с маленькою сестрою. Все в тишине и безмолвии отправились
по домам. Аннета просила меня дать ей слово никогда не пугать ее
более призраком лягушки. "Я могу умереть от этого, - говорила
она, - тогда чем ты разделаешься с своею совестию?.." Я никак не
могла понять этой необычайной степени страха, потому что сама
ничего не боялась; однако ж видела, что подруга моя говорит
правду: когда она увидела издали мой листок и по восклицанию
предполагала, что я достала лягушку, чтоб пугать ее, то лицо у
нее покрылось все черными пятнами. Расставаясь, мы помирились: я
просила ее не сердиться, она простила; но, когда она опять
повторила свою просьбу не шалить так безжалостно в другой раз,
мне стало очень грустно. "Да разве ты думаешь, Аннушка, что это
так возможно... В другой раз!.. А как бы ты думала, когда
настанет этот другой раз?.. Не ближе будущих именин; а тогда кто
знает, что будет? Ты старше меня более года, тебя отдадут
замуж!.. Когда нам придется опять играть вместе?.. Матушка не
пустит меня до будущего лета никуда больше!.." Сумасбродная
резвость моя утихла, и слезы навертывались на глазах. Аннета
обещала приходить ко мне всякий раз, как только мать ее пойдет к
моей матери.
 
     Мне никак не приходило в голову, что все мои дикие скачки на
Старцовой горе, прыганье через кусты и мастерское балансированье
на краю пропасти на одной ноге были видны матушке как нельзя
явственнее: окно спальни ее было прямо против этого места; она
взяла зрительную трубку, навела ее на место наших игр, и я в
своем белом платье с розовым поясом подвизалась пред нею со всею
возможною энергиею самой сумасбродной резвости.
 
     "Ах, барышня, барышня, что вы наделали!.. - говорила мне моя
Василиса, приглаживая мои волосы, как-то глупо переколотые
булавками вместе с лентою. - Матушка хотела послать за вами
Степана, чтобы вы сейчас шли домой, да уж Дарья Ивановна
упросила; она сказала, что в этот день не надобно с вас
взыскивать так строго". - "Да ведь мы недолго были там; сказано:
прийти домой после вечерни; ну, вот мы и пришли в то самое время,
когда люди вышли из церкви". - "Барыня не за это рассердилась:
она видела из спальни, как вы скакали через кусты и становились
по-журавлиному над пропастью; матушка все смотрела на вас в
долгую трубку, что с обоих концов ее окошечки круглые, и
беспрестанно вскрикивала: "Негодная повеса! она сломит себе
голову! она слетит в пропасть! Чего смотрит там эта дура
Марья?.." После подозвала она Дарью Ивановну и отдала ей длинную
трубку. "Ну вот, посмотрите сами, Дарья Ивановна! Говорят, я
строга; но с этою негодною девчонкою и сам ангел милосердия
сделается строг!" Дарья Ивановна смотрела долго и то вздрагивала,
то хохотала... а матушка сердилась!.. Ох, как сердилась!" - "Ну,
а Дарья Ивановна что говорила?" - "Да уж, видно, нельзя было
закрыть-то вас; и она говорила, что в четырнадцать лет барышне
можно 6 так и не прыгать... Какая, право! на что бы ей это
говорить, когда видит, что барыня и так сердита?.. Ну теперь,
барышня, я все оправила на вас, идите к матушке; она приказала,
как возвратитесь с прогулки, чтобы сейчас пришли к ней". Я
спросила Василису, где батюшка, и, услышав, что у него гости,
пошла к матери с сердцем, полным страха и каких-то грустных
ожиданий.
 
     "Ты бесновалась на горе!" - были первые слова, какими
встретила меня матушка; я молчала и внутренне признавалась, что
мать моя употребила настоящее слово... "Слушай же теперь!.. Я
прощаю тебе этот раз, потому что за другой я сама тебе порукою,
что тебе нс удастся более так сумасбродствовать; но от этого дня
я требую, чтобы ты посвятила себя на усовершенствование в женских
работах. Ты, к стыду своему, не умеешь ничего делать! Другие
матери хвалятся работою дочерей своих, а я стыжусь, бегу скорее
закрыть гадкое твое кружево, когда кто спрашивает меня: "Это,
конечно, рукоделие вашей дочери?"... Прекрасное рукоделье!..
Двадцать сорок не могли бы так напутать, как твои искусные
руки!.. К тебе скоро уж можно будет применить пословицу: велика
Федора!.. Кто поверит, что тебе сегодня только еще исполнилось
четырнадцать лет?.. Ты имеешь рост и вид осьмнадцатилетней
девки!.." При этих словах матери моей я взглянула в зеркало,
против которого случайно стояла; мать заметила это и отвела меня
в сторону. "Кажется, нечем любоваться! Помни же мои приказания:
книг не смей брать в руки, кроме праздничных дней, - и то, чтобы
книги выбраны были мною; в будни занимайся работою и старайся
непременно уметь все, что тебе прилично и необходимо; чтоб ты все
сама делала для себя, шила и вязала..." Долго еще матушка делала
мне наставления и отдавала приказания все в этом тоне; наконец,
когда наступила уже ночь, она позволила мне идти в свою горницу.
Мое сердце было полно грусти. Слезы чуть-чуть держались в
глазах!.. Я побежала к Алкиду, обняла его шею, положила голову на
гриву, и ручьи слез брызгами скатывались с нее к его копытам.
Добрая лошадь круто поворачивала голову свою, чтоб приблизить
морду к моему лицу; она нюхала меня с каким-то беспокойством,
била копытом в землю, опять приставляла морду свою к моей голове
и трогала верхнею губою мои волосы и щеки; ржала тихонько и
наконец стала лизать мне все лицо!.. Видимое беспокойство моего
коня, моего будущего товарища, утишило печаль мою, я перестала
плакать и стала ласкать и гладить Алкида, целовать его морду и
говорить с ним, как то я делала с первого дня, как только батюшка
купил его.
 
     На другой день гнев матушки прошел, и она не повторяла уже
мне приказания доводить до совершенства мою работу, потому,
верно, что видела бесполезность этого требования.
 
     Хотя я чрезвычайно боялась моей матери, но непомерная
резвость одолевала меня и увлекала вопреки страха наказания; мне
кажется, я вымышляла разные глупости невольно, par
fatalite(фатально, по воле рока (франц.)). Мне принесли из леса
молодого филина, но уже большого; я посадила его в сад и кормила
дня три или четыре; но в один вечер вдруг пришла мне мысль
принесть его в горницу к матушке!.. Я взяла чудовищную птицу на
руки, отворила тихонько дверь в спальную матери, и, увидя в
зеркало, что она сидит на лежанке, я протянула обе руки вперед и,
выставив из-за печи одну только голову птицы, едва было этою
фарсою не перепугала насмерть свою мать, которая, увидя чью-то
безобразную голову с круглыми желтыми глазами, крючковатым носом
и видя, что эта голова одна только, без туловища, так высоко от
земли и так быстро смотрит на нее, сочла, что это сам сатана
выглядывает из-за печи!.. Глупая шутка прошла мне даром.
 
     Между тем, как я от часу более укреплялась в силах, росла,
выравнивалась и постоянно готовилась к преобразованию, так давно
замышляемому мною, мать моя постепенно угасала; ее чудная красота
от всего, что имела в себе чарующего, сохранила одну только
необычайную белизну лица и томность прекрасных глаз. Теперь она
была ничем более, как тенью той красавицы Дуровой, которою
некогда все восхищались!.. Скрытная грусть иссушила источник ее
жизни, и бедная моя мать, погружаясь в самое себя, перестала
заботиться о моих шалостях; неуменье делать какую б то ни было
женскую работу, а наконец, и мой рыцарский дух перестали ее
тревожить. Она смотрела на все сквозь пальцы или, лучше сказать,
не смотрела ни на что.
 
     В начале весны матушка решилась ехать в Малороссию к родным;
меня оставила дома, отчего я была в восторге. С собою взяла она
меньшую сестру и, сказав мне и батюшке холодное прости! выехала
на неопределенное время. Не знаю, как назвать то чувство, которое
овладело мною, когда я увидела коляску, укатившуюся со двора.
Когда я вошла в комнаты и могла уже смело ходить везде, громко
говорить, стучать, прыгать, вертеться перед зеркалом, бегать в
саду, выходить за ворота; могла бросить гадкую кружевную подушку
на подволоку со всеми ее коклюшками и тою путаницею, за которую
меня так часто били по рукам, - кажется, что чувство это было -
безумная радость, что нет уже существа, имевшего власть стеснить
мою свободу и лишить удовольствия. Не знаю, виновна ли я была,
что чувствовала эту радость, но знаю, что чувствовала ее со всею
энергиею невольника, вырвавшегося на свободу. Батюшка дал мне
полную волю делать, что хочу. Я вставала всегда на рассвете,
потому что чрезвычайно любила видеть постепенное пробуждение
природы, и восход солнца встречала всегда уже в поле на своем
Алкиде, которого батюшка отдал уже мне совсем. Теперь я берегла
своего доброго коня и не делала так, как два года тому назад,
ездивши по тропинкам над пропастями, рискуя сломить шею себе и
ему, не скакала, как сумасшедшая, по песчаной косе; напротив,
теперь я имела терпение ездить иногда верст по пяти - шагом: это
была величайшая жертва и самое сильное доказательство
привязанности моей к Алкиду, потому что природная живость и
нетерпение были так во мне сильны, что я никогда не ходила тихо
ни в каком случае, но всегда бегала, прыгала, скакала и в целый
день не оставалась и четверти часа на месте, исключая обеда. Я
никуда не ездила в гости, именно потому, что в гостях надобно
сидеть; но все дни проводила то в поле, то в лесу, а вечером
играла с девками в жмурки. Батюшка обыкновенно проводил вечера у
кого-нибудь из знакомых, а я оставалась полновластною. госпожою
комнат и своих поступков, которые все были ознаменованы самыми
резкими повесничествами.
 
     В один день вздумалось мне с своим причетом, столь же умным,
как и я, одеть одну из моей свиты птицею; для этого превращения
надобно было сделать некоторые довольно странные приготовления, и
которых здесь никак нельзя так подробно описать, чтоб дать об них
ясное понятие, да в этом, я думаю, нет и надобности; довольно,
что работа наша увенчалась успехом, и мы все с торжеством
смотрели на нашу огромную птицу, гордо расхаживающую по горницам.
Это было вечером; я никак не ожидала, чтобы случилась какая
помеха нашей забаве; но вдруг стук экипажей раздался на дворе, и
отец с гостьми вошел в комнату; птица наша ходила в зале, которая
отделялась от передней комнаты еще двумя, и так я имела время
убежать с своими нимфами; но бедная пернатая была беззащитна,
потому что из рук ее было сделано употребление совсем не то, для
которого назначила их природа, и все тело имело позитуру, удобную
только для важной и горделивой выступки, но не для беганья; итак,
следствием всего этого было то, что батюшка и гости с изумлением
остановились в дверях, не понимая, какого рода животное бьется и
кувыркается на полу залы. Кончилось тем, что бедную птицу очень
небережно вытащили за ноги вон из залы. Сколько ни любил меня
отец мой, однако ж на этот раз осердился и сказал, что он желал
бы, чтоб время для меня остановилось, потому что голова моя
слишком тупо зреет. Люди наши говорили мне, что я похорошела без
матушки. Немудрено, мне теперь всякий день весело; я не слышу
голоса, от которого всегда бледнела, хотя б и ни в чем не была
виновата; страх не теснит сердца моего и голова не кружится от
беспрестанного сиденья в горнице; свобода, свежий воздух,
радостное ощущение в душе, не оставляющее меня в продолжение
целого дня, возвратили мне и ясность взора, и цвет юности,
которые начали было тускнеть от душного воздуха неволи.
 
     Сегодня батюшка говорил мне, что, видно, я и не думаю о
назначении моем в свете... "Я не тесню твоей свободы, друг мой, и
мне очень приятен твой удовольственный вид; но я желал бы, чтоб
ты не употребляла во зло той воли, которую я даю тебе, и очень
был бы доволен, если бы ты не все дни проводила в поле и на
коне... Посмотри, на что ты похожа стала?.. Так загореть и
обветрить даже и мальчику было бы нехорошо, а ведь ты девочка!..
Мне иногда бывает и смешно, и стыдно, когда я смотрю на тебя, как
ты в своем белом платье стоишь в толпе сверстниц, точно жук в
молоке". Эти слова я выслушивала в почтительном молчании,
нисколько ими не тревожась и никак не обижаясь тем, что была
похожа на жука в молоке. Я совсем не понимала, на что мне
белизна?.. "Батюшке, - думала я, - все равно, бела я или черна, я
тем не менее любимая дочь его. Алкид тоже любит меня и не
понимает разницы между белым и черным, а у меня в целом мире
только два предмета сильной привязанности: мой добрый отец и
Алкид!.. Не вижу надобности томить себя скукою, скрываясь от
солнца и ветра для того только, чтоб сохранить белизну, ни на что
мне не пригодную. Батюшке стыдно, что я очень загорела, что я
чернее всех своих подруг, даже самых смуглых!.. Не может быть!
Верно, он сказал это без мыслей, думал о чем-нибудь другом". Так
успокоивала я маленькое угрызение совести, какое чувствовала с
полчаса после каждого замечания отцовского, что шалости мои
приличны более прошедшему времени, нежели настоящему, и что я уже
скоро из девочки сделаюсь девицею.
 
     Марья тоже говорила иногда, одевая меня: "Умывайтесь
чем-нибудь, барышня, хоть хреном или кислым молоком. Знаете ли,
что вы, как две капли воды, похожи на плащеватую цыганку". - "А
кто такая плащеватая цыганка?" - "Нелегкая их знает! Плащеватые
цыгане, говорят, самые черные из всех других цыган". Нянька
начинала мне рассказывать о различных поколениях цыган, чем они
отличаются одни от других, и забывала, что я похожа на одну из
самого черного их поколения.
 
     Надобно думать, что четырнадцатилетний возраст служит
границею и вместе переходом из детства в юношество и так же, как
всякий перелом, имеет свой кризис; что многочисленные шалости мои
были как будто прощальною данью летам детства, проведенным
большею частию в слезах и угнетении.
 
     В саду у нас было много больших развесистых берез. Батюшка
очень любил густую тень их и приказал сделать под ними несколько
дерновых соф. На беду этих деревьев, я увидела как-то, разъезжая
по лесу на своем Алкиде, что мальчики, подрубливая деревья, и
именно березу, топором, прикладывали к этой ране губы свои и
сосали что-то. Я подъехала к ним. "Что вы это делаете?" - "Пьем
сок березовый". - "Разве у березы есть сок?" - "Есть, и какой
сладкий!.. Не хотите ль отведать?.. Вон там, под деревом, стоит
бурачок; чай, в нем много уже: с утра поставили". Мальчик побежал
к дереву, взял небольшой бурак и подал мне: в нем было больше
половины чистого, светлого и сладкого сока березы; я выпила. "Как
же это делать, чтоб достать этот сок из березы?" - "А вот так,
как мы делаем: надобно ударить острием топора вкось по дереву,
сделается глубокий разруб, и из него польется сок; тогда в разруб
надобно положить маленький желобок и подставить кадочку или хоть
чашку большую; сок идет до самого вечера, по закате солнца
перестает; тогда взять посудину и унести домой". Возвратясь с
прогулки, я тотчас поступила по данному наставлению: взяла у
батюшки в кабинете маленький топорик, которым он подчищал сам
деревья в саду, и как он был очень востер, то мне не стоило
никакого труда сделать несколько очень глубоких разрубов на наших
прекрасных ветвистых березах. Я вложила в их тяжкие раны
небольшие трубочки из их же коры, подставила под них банки из-под
варенья и в полном удовольствии от того, что к вечеру буду иметь
много березового сока, пошла наконец в свою комнату. Батюшка в
этот день был занят с утра отправлением почты и давно уже посылал
за мною; но как я была с трех часов утра за десять верст от
своего дома, то, разумеется, призывы отцовские были мне не
слышны; возвратясь же, я тотчас занялась работою около несчастных
берез, и, видно, злой судьбе их угодно было, чтоб отец мой ушел
на то время из кабинета, когда я приходила взять топорик, и таким
стечением обстоятельств бедные березы подверглись моему тиранству
беззащитно. Наконец батюшка узнал, что я возвратилась, и приказал
позвать меня. Я пришла. "Разве ты забыла, - спросил меня отец
голосом, в котором я не слышала обыкновенной его доброты, - разве
ты забыла, что сегодня почтовый день?.." - "Извините, батюшка,
совсем забыла". Ответ этот сейчас возвратил мне ласку отцовскую.
"Много еще зефиров в голове твоей!.. Ну, садись за работу. У меня
сегодня такая пропасть писем, что не знаю, как будет уломать
экспедитора, чтоб принял, потому что никак не успею кончить к
двенадцати часам". - "Так что же батюшка? Велите опять
Андреяновичу стать перед ним на колени. Этот маневр был вам один
раз удачен" - "Там увидим. Вот тебе десять писем; делай же
хорошенько конверты, чтоб не были кривы; печати чтоб были круглы
и не слишком велики; надписывай четко". Всякий почтовый день это
была моя работа; я была на этот день батюшкиным секретарем и
только тогда походила на что-нибудь путное, когда сидела за
особенным столом в батюшкиной комнате и внимательно делала
конверты, печатала, надписывала.
 
     Вечером я взяла все банки, слила из них сок в большую
суповую вазу и велела поставить на погреб с тем, чтобы завтра
положить туда сахару и потчевать этим нектаром свою Аннету.
 
     На другой день я уехала, по обыкновению, очень рано верхом и
возвратилась к обеду. Только что я встала с лошади, батюшка вышел
ко мне, взял меня за руку и повел в сад, говоря: "Поди-ка сюда!"
Я пошла очень покойно, ожидая, что батюшка, верно, готовит мне
какую-нибудь приятную нечаянность; может быть, купил мне
какую-нибудь птицу или зверька, или что из лакомства положено на
дерновом столе; но как ужасно разрушились все мои льстивые
предположения!.. Я с испугом остановилась, завидя издали
окровавленные пни белых берез, вчера надрубленных мною. "Что это,
батюшка?.. - вскрикнула я чуть не плача; - отчего они все в
крови?" - "Как отчего?.. ведь это ты изрубила их?" - "Я! но я
хотела достать соку". - "Бессовестная!.." - Батюшка с досадою
бросил мою руку и ушел в комнаты. Я совсем не знала, что от этих
разрубов, которые делают на дереве для сока, оно на другой год
засохнет и что для предупреждения этого надобно, как только сок
перестанет течь, разрубы замазывать глиною, что обыкновенно
бывает по закате солнца. Не знала также и того, что сок, обливший
дерево, на другой день принимает красный цвет, настоящее подобие
крови.
 
     Целый день батюшка казался недовольным мною; но он любил
меня, и сердце его было одно из тех, которые умеют только любить
и прощать.
 
     Комната, в которой я жила под надзором няньки, когда мне
было лет пять или шесть, была и теперь моею, с тою разницею, что
маленьких детей и бывшую няньку мою перевели наверх: так называли
мы одну комнату с балконом, выстроенную на подволоке; в ней все
наше поколение Дуровых жило и росло от колыбели до шести лет, а
иногда и до восьми, а там уже отдавались на руки другой женщине и
переводились в другое жилище, ближе к матушке. Я, как существо
необыкновенное, неугомонное, неукротимое, требовала исключения из
этого мирного порядка переходов с высших в нижние комнаты и была
отвезена за две тысячи верст в Малороссию на тринадцатом году от
рождения; возвратясь через год под кров отцовского дома, я
вступила во владение этой комнаты, которая называлась детскою и
сохранила это название навсегда, хотя уже после жили в ней люди
всех возможных возрастов. Итак, я спала в этой детской одна с
Василисою, моею горничною девкою (лет семнадцати), до
неимоверности глупой, что мне было очень на руку.
 
     В один теплый весенний вечер, когда батюшки не было дома и
нельзя было ожидать, чтоб он скоро возвратился, рассудила я
заняться составлением фейерверка своего изобретения. На дворе
было так тихо, что ни один листок не шелохнулся, и, сверх того,
тепло и темно; я велела принесть пороху, сажи и желтого воску,
растопила, столкла порох и смешала его с серою, потому что я
видела как-то, что сера очень красиво горит. Я очень жалела, что
пороху было у меня немного, не более, как на один заряд. "У кого
спрятан порох? - спрашивала я Василису. - Мне бы надобно его
столько же, сколько сажи, полную тарелку. Не знаешь ли ты, у кого
порох?" - "Я думаю, у дворецкого; ведь у него все на руках! -
отвечала Василиса с глупым видом. - Идти попросить?" - "Сходи,
пожалуйста! да ты не говори, для чего; скажи, что я хочу идти с
ружьем". - "А батюшка-то!.. Ведь он не велит вам ходить с
ружьем". - "Не твое дело. Поди! Не забудь же, как сказать..." -
"Слышу - скажу!" Василиса возвратилась с отказом. "Петруша
сказал, барышня, что батюшка строго запретил давать вам порох, и
ружье ваше отнесено в анбар и там заперто". - "Ну, хорошо, я
обойдусь без пороха; селитра горит тоже ясно; у нас ее много,
кажется?" - "Много у повара: ею что-то солили". - "Ну, поди же,
принеси". - "Да разве украсть у Никиты? ведь так не даст". - "С
тобой конца не будет!.. Ничего не успею сделать!.. Поди, достань
селитры, как хочешь!" - "Я украду!.. унесу тихонько!.. добром
этот жидомор не даст". Василиса побежала и через пять минут
принесла большую горсть селитры; я принялась за работу: смешала
вместе сажу, порох, селитру: все это было уж очень мелко
истолчено, истерто и просеяно; эту смесь всыпала в растопленный
воск и сделала род теста, из которого наделала маленьких фигур,
похожих на сахарную голову. Фигурок этих было около двухсот; я
установила их очень симметрически на большом железном подносе,
так что из всех их составилась круглая пирамида или тоже род
сахарной головы. Я зажгла нижний ряд; пламя охватило не вдруг,
потому что воск препятствовал селитре гореть скоро, также и порох
потерял от него много своей силы; итак, пирамида моя горела
разного цвета огнями, светло, ярко и долго. Я была в восторге!..
Наконец она сгорела; поднос еще оставался на столе, но в комнате
не было никакого запаха, потому что все окна были отворены; вдруг
я услышала поспешные шаги и испуганный голос батюшки. Василиса
вмиг бросила поднос за печку... Батюшка вбежал. "Где горит?..
отчего такой дым по всему двору?.. что сожгли?.. не тлеет ли где
стена?.. что ты здесь делала?" Последний вопрос относился прямо
ко мне, и на него я только отвечала очень непокойным голосом:
"Ничего, батюшка!.." Отец оборотился к Василисе: "Говори, что вы
делали здесь?" - "Ничего, сударь!.. сера и порох!.." -
воскликнула Василиса, пошатнувшись от пощечин!.. В первый раз
батюшка позволил себе ударить девку и в первый раз назвал меня
дурою.
 
     После этого происшествия, которое так испугало отца моего,
заставя его думать, что дом наш сию минуту вспыхнет, я притихла
недели на две; но в начале третьей посчастливилось мне найти на
улице гусарскую круглую пуговицу, и первая мысль моя была
начинить ее порохом и бросить в печь к старой Прасковье,
готовившей обед для людей. Я не могла не знать, что порох
вспыхивает в секунду, итак, чтоб это свойство его не лишило меня
удовольствия видеть испуги удивление старой поварихи, я растерла
порох с каплею воды и, смешав мокрый с сухим, хотя с большим
трудом, но успела, однако ж, начинить пуговицу плотно до самого
отверстия... Я и сама еще не понимала, что будет делать моя
ручная граната, если я брошу ее в горящую печь; думала, что она
лопнет там и более ничего, и радовалась только тому, что выстрел
этот старуха припишет колдовству, начнет творить молитву,
креститься, крестить горшки, печь, выгонять всех из избы, говоря,
что всему причиною чей-нибудь нечистый глаз! Вот все, чего я
ожидала от моей пуговицы; но успех превзошел мое ожидание и
заставил меня усмириться на целый месяц... Через минуту после
того, как я бросила пуговицу в печь, она вылетела из нее со
свистом, летала по избе, щелкала по стенам и наконец лопнула близ
моей головы и взрыла мне кожу на самой се верхушке; капли крови
вмиг разбрызнулись по всем локонам. Я, однако ж, не вскрикнула,
но поспешно убежала в свою горницу и заперлась. Платье мое все
уже было испещрено кровавыми каплями. Сбросив его поскорее, я
надела темное, вымыла голову вином и, вытерев полотенцем,
засыпала ссадины углем; от этого средства кровь тотчас перестала,
но дня три я чувствовала какое-то кружение в голове.
 
     От того времени я не делала уже никаких опытов с порохом.
Старая Прасковья рассказывала всем, кто хотел слушать, что дьявол
вылетел из печи в то самое время, как она ставила кастрюлю,
забывши сказать: "Господи, благослови!", что злой дух долго летал
по избе, задел по уху Наталью, скоробил под лавку Ефима и, влетев
снова в печь, молниею выскочил в трубу, и что всем этим чудесам
была свидетельницею сама барышня.
 
     Лето приходило к концу, а вместе с ним и мой пятнадцатый
год; матушка все еще была в Малороссии, а с нею и моя меньшая
сестра; батюшка не скучал, а мне никогда и в голову не приходило,
что матушка должна же ведь когда-нибудь приехать домой. Мне
казалось, что я всегда буду весть такую свободную, счастливую
жизнь. Я перестала делать опыты с порохом, не пугала старой
Прасковьи, как-то вообще все порывы сумасбродства и резвости
начали утихать; одно только, от чего я не могла отвыкнуть, да и
не видела надобности отвыкать, это было раннее вставанье на заре
и тотчас же прогулка в поле верхом; иногда я возвращалась в
девять часов, время, в которое вставал отец, а иногда к обеду,
потому что я ездила всегда очень далеко. Неутомимый Алкид мой не
жаловался на это, по крайности, веселый и легкий галоп его
утверждал меня в этом мнении: уставшая лошадь всегда идет лениво;
впрочем, я заботилась об Алкиде несравненно более, нежели о себе.
Если я заезжала так далеко, что не могла возвратиться домой
прежде обеда, то разнуздывала Алкида и позволяла ему есть траву,
а иногда покупала ему в деревне овса, насыпала его в свой платок
и держала пред Алкидом не только с большим терпением, но и с
большим удовольствием во все то время, пока он ел; после этого
водила его пить к ручью или наливала ведром в колоду.
 
     Наступила осень. К нам в город пришли казаки. Батюшка часто
ездил гулять с их офицерами; но я старалась никогда не быть с
ними вместе. В своей казачьей униформе мне очень нужно было, чтоб
они никогда не видали меня так одетую: для этого я имела свои
причины.
 
     Батюшка приметно был доволен, что я сделалась несколько
потише, как говорила моя нянька. В один день он принес мне
несколько шелковых материй. "Пора тебе одеваться лучше; у меня
часто бывают гости, а ты уже становишься велика; ты уже девица!..
Вот, прикажи сделать себе платья, какие носят". Говоря это,
батюшка положил на стол свои дары и ушел. С того дня я всегда
носила шелковое платье всякий день, и, как мне непременно надобно
было, чтоб волосы мои не были так длинны, как их вырастила
природа, а обрезать я не смела, то я старалась завивать их так
круто, чтоб они только доставали до плеч.
 
     Осень наша не бывает продолжительна: в первых числах октября
нападает снег и нередко остается уже на всю зиму; оттепелей почти
не бывает никогда. Как только настала зима, батюшка просил меня,
чтоб я не ездила более верхом; а чтоб утешить меня в этом
лишении, приказал сшить мне голубую бархатную шубу какого-то
венгерского покроя с золотыми пуговицами и шнурами и такую ж
точно шапку с соболем, кистями, шнурками, и все это было для
того, чтоб я могла ездить в санях и сама править. Блестящий наряд
мой не утешал меня; я раз по двадцати ходила к Алкиду ласкать его
и кормить хлебом. Один раз батюшка увидел меня задумчиво стоящую
близ Алкида, положа руку на его гриву. "Что ты не попробуешь на
нем ехать в санях? Прикажи заложить его, и пусть Ефим проедет:
может быть, он хорошо пойдет". Я испугалась этого предложения.
 
     Возможно ли унизить столько моего гордого, благородного
коня!.. В оглобли!.. этого красавца в оглобли!.. Дерзкая рука
грубого Ефима осмелится ударить кнутом это животное, столько меня
любящее!.. "Нет, нет, ради бога, батюшка, не делайте этой обиды
моему Алкиду! Я ведь только так пришла к нему; я не скучаю, что
вы не приказываете мне ездить теперь верхом, я буду ждать лета".
Батюшка рассмеялся и сказал мне, что я напрасно встревожилась,
что эта лошадь подарена мне и находится в полной моей власти; но
что он советует мне, если я не хочу, чтобы кто другой садился на
нее, кроме меня, гонять ее на корде для сохранения ее здоровья и
доброго аппетита.
 
     Настали святки, начались игры, переодевания, гадания,
подблюдные песни. В нашей стороне все это сохранилось еще во всей
своей свежести; все мы, старые и молодые, очень протяжно
припеваем: слава! и верим, как оракулу, что кому вынется, тому
сбудется, не минуется; и я, как мои подруги, шептала на свое
золотое кольцо и клала его под салфетку в блюдо; но как я моему
кольцу говорила не то, что мои подруги говорили своим, то очень
удивлялась, если мне, вместо саней, выходила кошурка! Если
которая из подруг не была тут и спрашивала меня на другой день,
что тебе вышло: "Да вот эта гадкая кошурка!!" - "Гадкая
кошурка!.. Да ведь это лучшая песня из всех!.. Ну, а тебе какой
бы хотелось?" Я не могла сказать, какой именно: это была глубокая
тайна моя!.. Впрочем, по наружности я ни в чем не отставала от
моих подруг и, увлекаемая силою примера и ветренностию моего
возраста, делала все то же, что и они.
 
     В один вечер подруги мои собрались у меня. После всех
возможных игр побежали все мы с зеркалом в руках наводить его на
месяц; каждая кричала, что видит кого-то, и со страхом, настоящим
или притворным, передавала зеркало в руки другой. Дошла очередь
до меня; я навела зеркало на месяц и любовалась его ясным
ликом... "Ну, что!.. Видишь ли что-нибудь?.." - спрашивали меня
со всех сторон. "Постойте! еще ничего покудова!.." Это я сказала
громко и в ту же секунду услыхала, что снег захрустел от чьей-то
тяжкой походки; подруги мои взвизгнули и побежали; я проворно
оглянулась: это был мой Алкид! Он услыхал мой голос, оторвался и
прибежал ко мне, чтоб положить свою голову на мое плечо. Ах, с
каким восторгом обняла я крутую шею его!.. Подруги мои
воротились, и громкий хохот их заставил доброго коня моего делать
картинные прыжки, все, однако ж, вокруг меня; наконец я отвела
его к дверям конюшни, и он очень послушно пошел в свое стойло. Я
от души верила, что появление Алкида во время таинственного
смотрения на месяц было предвещением, что я вступлю в то звание,
которое было всегдашним предметом моих мыслей, желаний, намерения
и действий. Воротясь в залу, подруги мои рассказывали молодым
дамам, что мой Алкид и прыжками своими, и брыканием разогнал всех
возможных суженых и что они не могли никого увидеть.
 
     В последний день святок назначено было в кругу нашем,
девическом, повторить все способы, какими они допытываются у
судьбы о хороших и дурных качествах своих суженых, а также и о
том, будут ли у них эти суженые и скоро ли будут?.. Решено
заключить все роды гаданий бросанием башмака через ворота. Для
всех этих чар собрались ко мне, как в такое место, где больше
раздолья и больше свободы; к одиннадцати часам вечера кончились
все игры и все гадания; оставалось последнее: бросать башмак
через ворота. Мы вышли толпою на двор в сопровождении нескольких
девок; все мои подруги были одеты просто, потому что праздники
уже кончились и наряжаться парадно было не для чего; к тому ж в
нарядном платье не так свободно можно заниматься волшебными
действиями, как-то: полоть снег или упасть в него навзничь; итак,
все девицы были одеты кто в ситцевом, кто в перкалевом белом
платье; одна только я была в шелковом пунцовом с какими-то
золотыми шнурками и кисточками. Все мы построились в шеренгу
против ворот; я была в середине, итак, начинать было не мне;
поочередно каждая снимала свой башмак, оборачивалась спиною к
воротам и бросала башмак через голову и через ворота. Все мы
бежали опрометью смотреть, как он лег, в которую сторону носком;
девица надевала его, и мы опять становились во фрунт. Дошла
очередь до меня; я скинула свой атласный светло-голубой башмак,
оборотилась спиною к воротам... В это время послышался скрып
полозьев; но мимо дома нашего проезжали так же, как и мимо
всякого другого, итак, этот скрып не помешал мне сказать моему
башмаку, что куда я поеду, чтоб туда он упал носком. С последним
словом я бросила его через голову за ворота. Башмаки моих подруг
падали тотчас подле ворот; но я была сильнее их, итак, башмак мой
полетел выше и далее. В то самое время, как он взвился на воздух
из руки моей, какой-то экипаж быстро подкатился, остановился и
восклицание: "что это!.." оледенило кровь мою; я окаменела от
испуга: это была матушка!.. Она приехала, и башмак мой упал к ней
в повозку.
 
     Я стала безмолвна и бесцветна!.. Строгий взор матери моей
заставил меня потупить глаза. "Как разряжена!.. Что значит этот
наряд? И для чего вы, сударыня, не заплетаете волос в косу, как я
вам приказала?.. И об чем вам угодно было гадать?.. Вам, я вижу,
было очень весело без меня!.. Верю!.. Возвратитесь, однако ж, к
должным вашим занятиям и не смейте никогда распускать волос, как
Русалка, ни надевать шелкового платья иначе, как в годовые
праздники".
 
     Матушка ушла в свою спальню и заперлась; я с стесненным
сердцем скинула красивый наряд свой и со слезами намочила водою
локоны, чтоб распустились, для того, что надобно их было заплесть
в косу, которой я до крайности не любила. Окончивши эту работу, я
пошла на минуту к Алкиду положить голову на его гриву и поплакать
о печальной перемене свободы на неволю... Алкид с каким-то
удивлением обнюхивал мою косу, глядел мне в глаза и, видно,
находил меня хуже в этом виде горничной девки, в который я
преобразилась, потому что начинал бить копытом в поли опять
нюхать мое платье и косу!.. Этот маневр развеселил меня; я
перестала плакать, обняла Алкида за шею и сказала ему, как будто
он мог понимать меня: "Еще год, Алкид, еще один только год; а
там, хотя б то жизни стоило, мы здесь не будем!".
 
     Жизнь моя пошла опять такая ж, как за год до этого:
проклятую подушку кружевную опять отыскали на подволоке, обтянули
новым полотном, повесили тьму коклюшек, и вот она опять передо
мною!.. Я, право, нс понимаю, отчего это матушка пристрастилась
именно к этому рукоделию?.. Что в нем хорошего?..
 
     Впоследствии я увидела, что матушке совсем не до того, чтоб
смотреть, занимаюсь я рукодельем или нет, и многое уже она
оставляла без внимания. Я могла ездить верхом, когда настало
лето, могла не быть целое утро дома; казалось, что матушка этого
не замечала; она почти не выходила из своей комнаты, глубоко
задумывалась и часа по два сряду ходила по горнице взад и вперед,
говоря что-то сама с собою. Бедная мать моя нисколько не
поздоровела от воздуха Малороссии!.. Ни кров отеческий, ни воздух
родины не могли вылечить недуга душевного. Матушка часто укоряла
меня в нечувствительности, говоря: "Если б ты была добрая дочь,
то не осушила б глаз при виде материнских бедствий!.." Но могла
ль я понимать эти бедствия!.. Я вовсе не разделяла ее горести,
потому что не имела никакого понятия о свойстве и силе ее;
неопытность возраста моего закрывала от меня все, что было
безотрадного в положении моей матери!.. Если она говорила мне:
"Ты бесчувственна, как дерево!.. мать томится жизнию, прячется от
света, а ты скачешь, сломя голову, по полям и долинам!.. Мне
кажется, если я лягу в землю, то ты пронесешься на коне своем
чрез могилу мою, не остановясь ни на минуту мыслию, что под этим
бугром лежит тело матери твоей!..", я молчала, с трудом удерживая
слезы, которые из глубины сердца выжимала жестокость материнского
выговора, и когда она прогоняла меня, говоря: "Пошла вон,
бесчувственная!", то я уходила в свою комнату и минут пять горько
плакала; наконец переставала, с полчаса посвящала на то, чтоб
разгадать, почему матушка не может утешиться в давно минувшей
неверности батюшкиной?.. потому что теперь он всегда так ласков с
нею; и об чем бы мне должно было плакать тут? как говорила
матушка; но как на эти вопросы самой себе могло отвечать одно
только время или опыт, то я, наскуча доискиваться бесполезно -
что? как? отчего? и почему?.. отдавалась опять никогда не
утихающему желанию идти куда-нибудь, ехать, скакать на лошади,
прыгать чрез рвы, кусты, плавать, нырять, взбираться на
недоступные крутизны, спускаться в пропасти; одним словом,
быстрая кровь моя не позволяла мне оставаться минуты в
бездействии, и горесть матери моей, ее выговоры, укоризны в
бесчувствии исчезали, как сон, из памяти моей!.. Виновата ль я,
если печаль ее не печалила меня?.. Виновата ль я была, если не
понимала се?.. Впрочем, не удивительно было бы, если б сердце мое
и ожесточилось, потому что сколько я могу помнить, то она мне
никогда ничего не позволяла любить!.. Всякая привязанность моя, к
чему бы то ни было, находила препятствие!.. Довольно было
увидеть, что я ласкала какое-нибудь животное, чтоб тотчас его
отнять у меня!.. Вот я уже на своей воле, достигла цели своих
желаний; но и теперь иногда с сожалением вспоминаю о той
маленькой собачке, которую я первую еще любила. Мне было десять
лет; не помню, кто подарил мне крошечную беленькую собачку,
довольно смешной наружности и смешного имени: она была на самых
коротеньких ножках, одно ушко стояло, другое висело, глаза
разные: один голубой. другой черный, один немного больше другого,
и, ко всем этим совершенствам, название Манилька делало ее
существом ни для кого не интересным, кроме меня; я любила ее так,
как после уж ничего не любила!.. Матушка приказала, чтоб я отдала
моего маленького друга кому хочу, но чтоб только его не было у
меня. Я не смела ничего сказать, не смела просить, чтобы этот
приговор был отменен; но долго плакала, держа Манильку у груди
своей и целуя ее черную мордочку, и думаю, что никак бы не
собралась с силами отнесть ее сама в девичью, чтоб отослать со
двора, но матушка прислала за нею. Манильку унесли, я принялась
рыдать!.. К вечеру она опять прибежала и как-то прокралась в мою
горницу. Я чуть не сошла с ума от радости и легла спать ранее
обыкновенного, чтоб скрыть свою Манилечку от всех шпионских
разведываний матушкиных девок; на беду, мать моя пришла ко мне в
спальню, не знаю за что-то бранить меня; я лежала уже в постели,
и собачка спала на руке моей, положа мордочку к плечу. После
выговоров и наставлений матушка стала говорить со мною несколько
ласковее и наконец хотела уже идти. Я радовалась, что
благополучно кончилось, что она не видала моей собачки, которой
белая шерсть не разнилась от белого рукава моей рубашки; как
вдруг матушка наклонилась ко мне, говоря: "Отчего это у тебя дыры
на рукаве?" - и с этим словом схватила рукою голову собачки. Ее
черный носик и ресницы показались матушке дырами на моем рукаве.
Она вздрогнула, отскочила, вскрикнула; ах!.. Манилька залаяла и,
увы! была тотчас взята от меня!.. С того вечера я уже никогда ее
не видала и никогда не могла узнать, что с нею сделалось и кому
ее отдали. Бедное животное! может быть, ее тогда же убили, чтоб
не иметь хлопот относить куда-нибудь!.. Случаю этому минуло уже
много лет, но я все еще не могу ни забыть, ни заменить моей
бедной Манильки. С того времени и до сих пор у меня не было
никогда ни одной собачки.
 
     Год спустя после происшествия с Манилькою солдат, стрелявший
для нашего стола дичину, принес мне живую тетерку. Я жила тогда
наверху, под надзором Марьи, и спала неблизко от комнат матери;
обстоятельство это обеспечивало меня обладанием тетеркою: я взяла
ее и поместила за печью, кормила, чем могла и умела. Птица
сделалась ручною, знала мой голос и выходила на него; но без меня
сидела в своем захолустье. Нянька иногда угрожала, что выкинет
ее, потому что она ночью ходила по головам всех спящих на полу, в
том числе и няньки моей, с которой еще всякий раз стаскивала
носом ее колпак и клевала в голову; но как добрая Марья, всех нас
вырастившая, любила меня, то, разумеется, угрозы своей никогда не
исполняла на деле, и я покойно владела птицею, любила ее,
кормила. носила на руках и очень заботливо отыскивала для нее
корм, какой она предпочтительно ела.
 
     Но, видно, всякому надобно иметь свой черный день! Пришел
черный день и моей бедной тетерке. За печью, где она всегда жила,
окотилась кошка и осталась там с своею пискучею семьею. Днем
птица моя беспрестанно заглядывала за печь; но, видя, что место
занято, опять уходила под мою кровать; но когда наступила ночь,
то любимица рассудила, что может отправиться в обход, и вот,
промаршировав, по обыкновению, по головам спящих, пошла за печь,
и наступила, видно, на котят... С каким-то писком выкинулась она
оттуда, но уже злая кошка укусила ей ногу выше колена. Тетеря моя
хворала месяца два. Ее можно б было вылечить, но я ничего в этом
не знала, а нянька всегда говорила: "Провались она вставши! ее
лечить!.. каким ее бесом лечить?"
 
     В Вербное Воскресенье я принесла много этих лоз вербы,
усеянных шишечками, и отдала их все своей больной птице, которая
съела их с жадностию!.. Бедняжка ползала уже на одной ноге!.. На
Святой неделе матушка приказала мне ехать с собой в гости...
"Боже мой! - думала я, - в гости!.. а моя тетеря при смерти!.."
Матушка рассердилась на меня за мой печальный вид. "Что ты все
дуешь губы?.. Ты и без того нехороша!.. И как ты смеешь дуться,
когда я приказываю ехать?.. Возьми ее, Марина, одень сейчас!" Мы
поехали. Я сидела и не знала, будет ли конец этому посещению.
Воротясь домой, я, как стрела, бросилась наверх. Птица моя была
выкинута на балкон, но была, однако ж, жива еще. Я взяла ее на
руки; она отдохнула!.. "Ах! нянька, начто ты ее выкинула?" - "Вот
еще начто!.. ее надобно совсем забросить - она уже околевает!.."
Я молчала и спрятала умирающую птицу за кровать. Тетеря все еще
жила. На другой день матушка опять приказала мне одеваться, чтоб
ехать с нею в гости; я уже заплакала. "Это что значит? - сказала
мать моя с удивлением; - как ты смеешь плакать?.." Я всхлипывала,
и слезы катились градом. "Да об чем ты плачешь, негодная
упрямица? - вскрикнула моя мать с нетерпением. - Пошла, сию
минуту одевайся!" - "Тетеря умирает!" - сказала я наконец,
задыхаясь от рыданий. "Что? кто умирает?" - "Тетеря!" - "Что это
за адской вздор!.. Послать ко мне Марью!" Нянька пришла. "Что у
нее там наверху?.. отчего она ревет?.." - "Да вот, сударыня,
Шитов принес тетерку, давно уже, барин подарил ее барышне, а
теперь эта птица от чего-то умирает". - "Так об этом плакать,
Федорушка ты! Пошла, сейчас одевайся. Возьми ее, Марья... Тетерю
выкинуть!" Все это было сказано таким голосом, который не оставил
мне и тени надежды принять последний вздох моей бедной умирающей.
Я оделась, беспрестанно плача. "Куда как хорошо! - говорила мне
нянька; - расплакать так глаза!. Посмотри, на кого ты похожа?..
Умойся, сударыня!.." Я умывалась и плакала. "Да будет ли этому
конец? - закричала Марья. - Я оторву голову твоей тетере!" Угроза
эта вмиг осушила мои слезы. "Не буду, не буду плакать! Позволь ей
лежать на месте". - Нянька ворчала что-то про себя; однако ж не
тронула мою птицу, которая была еще жива.
 
     Возвратясь домой, я не нашла уже ее. Нянька сказала мне, что
птица издохла и что она выкинула ее на подволоку; от этой вести у
меня замерло сердце. Всякому взрослому это покажется смешно, но
тогда юная душа моя была так же полна чувством печали от этой
потери, как семь лет спустя от трагической смерти Алкида.
 
     Я с нетерпением дожидалась часа, в который мне велено было
ложиться спать; и как только нянька, уложив меня, пошла в девичью
ужинать, я тотчас встала и, не смея взять с собою огня, пошла
впотьмах искать ощупью своей умершей птицы. Проползав четверть
часа по песку и глине, которые обыкновенно насыпаются на
подволоках, я нашла наконец охладевший труп тетери. Ах! с каким
прискорбием, сожалением, любовью и вместе радостью прижала я к
груди своей мертвую птицу!.. Я плакала и целовала ее, легла с нею
на постелю и закрылась одеялом совсем с головой, чтоб нянька не
заметила ее. Между тем Марья возвратилась и, верно б, не
подозревала ничего, если б я не обратила на себя ее внимание
необыкновенными движениями своими под одеялом. Мне, как страусу,
казалось, что нянька ничего уже не видит, потому что я сама не
вижу ее. Итак, я, окутавшись кругом своим одеялом, обнимала,
целовала мертвую тетерю, называла ее самыми нежными именами и
потихоньку плакала. Марья, слыша мой шепот, поцелуи, какие-то
беспокойные движения руками, сорвала вдруг с меня одеяло, говоря:
"А! ты с тетерей!.." - и с словом этим схватила птицу и выкинула
из окна через забор на улицу.
 
     Целую неделю я плакала всякую ночь о своем пернатом друге и
всякую ночь видела его во сне. Время утишило эту грусть. Я не
смела уже ни к чему прилепиться сердцем, не смела любить ничего,
потому что чувство это считалось во мне не тем, чем оно было -
прекрасным качеством души, но просто шалостью, и как шалость
строго мне запрещалось. В двенадцать лет все эти малолетные
привязанности ребенка заменились сильным пристрастием к Алкиду; а
как этот предмет моих ухаживаний и попечений был вне власти моей
няньки, то мне и легко было утаить от нее это обстоятельство.
 
     Я была уже на возрасте, когда случилось мне прочитать в
одном из тогдашних журналов какое-то происшествие, взятое из
времен идолопоклонства. Там описывался молодой человек, которого
отцу Зевес позволял просить от него милости, какой ему
рассудится, с полною уверенностию получить просимое. Безрассудный
отец употребил это позволение на то, чтобы уничтожить в сыне
своем все порывы добра и храбрости. При каждой замеченной им
наклонности к чему-нибудь отец бежал повергнуться к подножию
истукана Зевесова, прося погасить в душе сына его: то чувство
любви, то порыв щедрости, то вспышку мужества!.. И Зевес, хоть
неохотно, лишал, однако ж, юношу постепенно всех лучших даров
природы, отнимая их один за другим. К двадцатилетнему возрасту
сын, благодаря неусыпным мольбам отца, сделался хоть брось. Я
находила большое сходство в участи своей с участию этого молодого
человека. В самой нежной юности моей отличительными чертами моего
характера были: живое сострадание ко всему, что было угнетаемо;
готовность поделиться всем, что есть у меня лучшего, с моими
подругами и пылкость к защите слабого от притеснений сильного. В
этом последнем случае я увлекалась порывом негодования, не
спрашиваясь сил своих. Мне не было еще полных тринадцати лет,
когда я в один день, проходя вечером мимо детской горницы,
услыхала плач маленькой сестры моей; я отворила дверь, и дитя
бросилось ко мне, прося защиты от матушкиной горничной женщины,
которая хотела уложить ее спать, а ей хотелось еще поиграть. Я
просила Марину позволить ребенку заняться еще с полчаса своими
игрушками, но сердитая малороссиянка закричала: "Нет, нет! пусть
сейчас ложится!" - и взяла ее за руку, чтоб поставить перед
образом, говоря: "молись же!" и начала было ей сказывать молитву,
но не имела для этого времени: руками, которые управляли Алкидом,
я охватила стан Марины, с силою подняла ее от пола и, несмотря на
сопротивление, вынесла ее в сени на крыльцо и убежала обратно в
горницу к сестре, которая прыгала и хохотала от радости. Я
заперла за собою дверь и не впустила Марины прежде, пока не
прошли те полчаса, которых просила я у нее из чести. К счастию,
женщина эта постыдилась жаловаться матушке, а то мне за мое
заступление пришлось бы дорого расплатиться.
 
     К концу тринадцатого года моего от рождения я сделалась
равнодушна ко всем забавам своего возраста и, благодаря стараниям
отнимать у меня все, к чему только замечали мою привязанность, я
не любила никого, исключая Алкида; но привязанность к коню не
имела ничего сходного с привязанностью к кроткой и ласковой
собачке или к какой-нибудь птице. К бодрому и сердитому Алкиду
отношения мои были совсем другие: я могла укрощать его, принося
ему овса, хлеба, сахару, соли, и после садиться на него и ездить,
где ему хотелось из благодарности возить меня; но я не могла быть
с ним всегда, не могла так пестоваться, как с собачкою или
птичкой: надобен был и другой возраст, и другие обстоятельства,
чтоб сделать Алкида столько бесценным для меня, как он был
впоследствии.
 
     Когда истребились все роды привязанностей в сердце моем,
когда я уже не любила никакого животного, ни четвероногого, ни
двуногого, тогда, надобно думать, от пустоты душевной сделалась я
до нестерпимости резва; и не удивительно, что матушка решилась от
меня избавиться, отвезя в Малороссию к бабушке. Странные выходки
мои тем более ненавистны были матери моей, что я росла, как
говорится, не по дням, а по часам. Я имела просто вид
осьмнадцатилетней девки - по крайности, так говорила матушка; а
шалостей моих нельзя было бы простить и пятилетнему ребенку!..
Каково было матери моей видеть дочь, почти взрослую и к тому ж
нелюбимую, лазящую по деревьям, сбивающую камнями гнезда с них; а
что всего страннее, смешнее и неприличнее, прыгающую с крышки или
балкона на землю!.. Не понимаю и теперь, как я не изуродовалась,
как не повредила чего-нибудь внутри, соскакивая с четырехаршинной
высоты вниз.
 
     В Малороссии резвости мои понемногу утихали с первых
месяцев; только я бегала за девками с змеею в руках и выискивала
каждый вечер самую огромную лягушку, чтоб посадить ее под кресла,
на которых сидел дядя мой. Он смертельно боялся этой гадины, и
страшная суматоха, которая поднималась в целом доме от моей
лягушки, казалась мне очень занимательным спектаклем!.. А всего
утешительнее было для меня чистосердечное удивление тетушки, по
какому чуду лягушка заходит каждый вечер на второй этаж дома и
именно для того только, чтоб сидеть под креслами дяди моего!.. Но
чтоб подумать на меня, приписать это моей шалости - сохрани боже!
Вид мой был в совершенной противоположности с моими поступками.
Строгое содержание в доме матери, привычка бояться ее напечатлели
на физиономии моей какую-то робость, по которой никак нельзя было
предполагать во мне способности к таким отчаянным шалостям.
 
     К концу четырнадцатого года моего я увидела опять себя под
кровом отеческого дома, и время прошло до шестнадцати лет, как
выше описано.

Записки кавалерист-девицы (Дурова)