О духе законов (Монтескьё; Горнфельд)/Книга двадцать вторая
Книга двадцать вторая. О законах в их отношении к употреблению денег 
 Глава I. Смысл употребления денег 
Народы, имеющие мало товаров для торговли, как, например, дикие народы или же народы просвещенные, но располагающие всего двумя-тремя видами таких товаров, ведут меновую торговлю. Так, караваны мавров, отправляющиеся к Тимбукту, вовнутрь Африки, для обмена соли на золото, не нуждаются в монете: мавр ссыпает свою соль в одну кучу, негр свой золотой песок — в другую, если золота недостаточно, мавр убавляет соли или негр прибавляет золота, пока обе стороны не останутся довольны.

Но когда народ ведет торговлю весьма разнородными товарами, появляется необходимость в деньгах, потому что удобный для перемещения металл служит средством к сокращению многих расходов, которые были бы неизбежны, если бы во всех случаях прибегали к обмену.

Все народы нуждаются в предметах, производимых другими народами, причем часто случается, что один из них желает получить много различных товаров от другого, а этот последний нуждается лишь в очень небольшом количестве его произведений, между тем по отношению к третьему народу соотношение оказывается обратным. Но когда народы имеют деньги и ведут торговлю путем купли-продажи, то те из них, которые берут больше товара, оплачивают излишек его деньгами. Разница в том, что при купле торговля совершается соответственно потребностям народа, предъявляющего наибольший спрос, тогда как при мене торговля не идет дальше удовлетворения потребностей народа с наименьшим спросом, иначе этот последний не имел бы возможности произвести уплату по предъявленному к нему счету.

 Глава II. О природе денег 
Деньги — это знак, выражающий ценность всех товаров. Чтобы этот знак был прочным, мало изнашивался в обращении и мог, не разрушаясь, делиться на большое количество частей, для него берут какой-нибудь металл, выбирая при этом металл ценный, ввиду больших удобств его перемещения. Металл вообще весьма пригоден для того, чтобы служить общей мерой, потому что его легко можно привести к одной определенной пробе. Всякое государство ставит свою печать на деньгах, чтобы внешний вид соответствовал пробе и весу и чтобы то и другое можно было узнать с первого взгляда.

Когда афиняне еще не знали употребления металлов, они пользовались вместо денег быками, а римляне — овцами, но один бык не тождествен с другим, тогда как кусок металла может быть вполне тождествен с другим таким же куском металла.

Подобно тому как деньги служат знаком ценности товаров, бумага служит знаком ценности денег, и если этот знак доброкачествен, то он так хорошо представляет их, что вполне может их заменять.

Подобно тому как деньги служат знаком предметов и представляют их, всякий предмет есть знак денег и представляет их. Государство процветает постольку, поскольку, с одной стороны, деньги действительно представляют в нем все предметы, а с другой — всякий предмет представляет собой деньги и они взаимно служат друг другу знаками, т. е. тот, кто имеет одно, может получить и другое соответственно их относительной ценности. Это возможно только при умеренном образе правления, но и при нем не всегда: например, если законы покровительствуют недобросовестному должнику, то принадлежащие ему вещи не представляют собою денег и не служат их знаками. При деспотическом правлении было бы чудом, если бы вещи представляли собой знаки, тирания и недоверие в таких странах доводят до того, что люди зарывают свои деньги в землю. Следовательно, вещи здесь не представляют денег.

Иногда законодатели искусственными мерами достигали того, что вещи не только по природе своей представляли деньги, но и становились таким же средством обмена, как и самые деньги. Цезарь, будучи диктатором, разрешил должникам расплачиваться с заимодавцами земельными участками по цене, которую эти земли имели до междоусобной войны. Тиберий постановил, что желающие могут получать деньги от казны под залог земель на том условии, чтобы стоимость закладываемых земель вдвое превышала выдаваемую сумму. При Цезаре земля стала монетой, которой уплачивались все долги. При Тиберии 10 тысяч сестерций землей сделались такой же общей монетой, как и 5 тысяч сестерций деньгами.

Английская «Великая хартия» запрещает налагать арест на земли и доходы должника в тех случаях, когда его движимое имущество или личный заработок достаточны для покрытия долга и он передает их в распоряжение заимодавца. Таким образом, все имущество англичанина представляло собою деньги.

Законы германцев определяли в деньгах меру удовлетворения за причиненные обиды и наказания за совершенные преступления. Но так как деньги в стране были очень редки, то закон заменил их соответствующим количеством съестных припасов и домашнего скота. Мы находим такого рода определения в законе саксов с известными видоизменениями, сообразно степени благосостояния и требованиям удобства у отдельных народов. Прежде всего закон определяет ценность солида, выраженную в домашнем скоте: солид 2 тремис соответствовал 12-месячному быку или овце с ягненком, солид 3 тремис— 16-месячному быку. У этих народов деньги становились домашним скотом, товаром или съестными припасами, и все эти предметы становились деньгами.

Деньги составляют не только знак вещей, но и знак самих денег, т. е. деньги могут представлять деньги, как мы увидим в главе об обмене.

 Глава III. Об идеальной монете 
Есть монета реальная и монета идеальная. Почти все цивилизованные народы употребляют идеальную монету и пришли к этому в результате превращения своей реальной монеты в идеальную. Сначала их реальная монета представляла собой какой-либо металл определенного веса и определенной пробы, но скоро недобросовестность или нужда побуждают к уменьшению веса каждой отдельной монеты при сохранении ее прежнего названия. Например, от монеты весом в 1 фунт серебра отнимают половину этого количества и продолжают называть ее ливром, т. е. фунтом, монету, заключающую в себе двадцатую часть фунта серебра, продолжают называть су, хотя она уже более не содержит в себе двадцатой части фунта. И вот ливр становится идеальным ливром, а су — идеальным су. То же происходит и с прочими монетами, в конце концов ливром начинают называть то, что в действительности составляет лишь ничтожную часть ливра, и это делает его еще более идеальным. Может даже случиться, что совершенно перестанут чеканить монету, равную одному ливру, т. е. фунту металла, и монету, равную одному су. Тогда ливр и су станут монетой чисто идеальной. Каждой монете станут произвольно давать наименование стольких-то ливров и стольких-то су. При этом возможны бесконечные изменения, потому что как легко дать предмету новое название, так трудно изменить его сущность. Для уничтожения самого источника злоупотреблений был бы весьма полезен такой закон, который в целях процветания торговли в стране предписал бы употребление одной только реальной монеты и воспретил бы все операции, которые могут сделать ее идеальной.

Ничто не должно быть столь неизменным, как то, что предназначено служить всему мерой.

Торговле всегда присуще определенное непостоянство, добавлять к этому основанному на природе вещей непостоянству еще новое есть великое зло.

 Глава IV. О количестве золота и серебра 
Когда над миром господствуют цивилизованные народы, количество золота и серебра неуклонно возрастает, — добывают ли эти народы их у себя или отправляются за ними туда, где они имеются. Напротив, количество их уменьшается, когда берут верх варварские народы. Известно, как редки стали эти металлы во время нашествий, с одной стороны, готов и вандалов, с другой — сарацин и татар.

 Глава V. Продолжение той же темы 
Серебро, извлеченное из американских рудников и перевезенное в Европу, а из Европы на Восток, благоприятствовало развитию мореплавания в Европе. Это был новый товар, который Европа получала путем обмена из Америки и отправляла для обмена в Индию. Поэтому увеличение количества золота и серебра следует считать благоприятным обстоятельством, если смотреть на эти металлы как на товар, но мы придем к обратному заключению, если будем смотреть на них как на знаки, так как их изобилие понижает их качество как знаков, ибо это качество в значительной степени основано на их редкости. До первой пунической войны цена меди относилась к цене серебра, как 960 к 1, в настоящее время это отношение снизилось приблизительно до 73½ к 1. Если бы сохранилось прежнее отношение, серебро только лучше исполняло бы свою функцию знака.

 Глава VI. По какой причине проценты уменьшились вдвое со времени открытия Вест-Индии 
Инк Гарцилассо говорит, что в Испании после покорения Вест-Индии доход с капиталов упал с 10 до 5 процентов. Иначе не могло и быть. В Европу внезапно было ввезено большое количество серебра, и скоро число людей, нуждающихся в деньгах, уменьшилось. Цены на все предметы поднялись, а цена серебра упала. Таким образом, старое отношение было нарушено, все старые долги были погашены. Это напоминает время системы Ло, когда все вещи, за исключением денег, повысились в цене. После покорения Вест-Индии те, кто имел деньги, вынуждены были уменьшить цену своего товара или плату за заем его, т. е. процент. С этих пор процент с ссуды уже более никогда не достигал прежних размеров, потому что количество серебра в Европе с каждым годом увеличивалось. Кроме того, так как фонды некоторых государств, основанные на богатстве, которое доставляла им торговля, стали давать очень умеренный процент, сделки между частными лицами по необходимости должны были сообразоваться с этими изменениями в размере процента. Наконец, вексельные операции, чрезвычайно облегчившие перевод денег из одной страны в другую, привели к тому, что, как только в каком-нибудь месте обнаруживался недостаток денег, они начинали притекать туда отовсюду, где только находились в изобилии.

 Глава VII. Как определяются цены на вещи при изменяющемся богатстве в знаках 
Деньги — это цена товаров или жизненных припасов. Но как определяется эта цена? Иными словами, какой частью денег будет представлен каждый предмет?

Если мы противопоставим всей массе имеющегося в мире золота и серебра сумму всех существующих товаров, для нас станет ясно, что каждому из этих продуктов или товаров соответствует известная доля всей массы золота и серебра. Как сумма одних относится к сумме других, так и определенная часть одних будет относиться к соответствующей части других. Предположим, что на свете существует всего лишь один вид продуктов или товара, или что существует только один вид, который продается, и что он делим, как деньги. Определенная часть этого товара будет соответствовать определенной части всей массы денег: половина всего товара — половине всех денег, одна десятая, сотая, тысячная товара — одной десятой, сотой, тысячной части денег. Но так как не все из того, что составляет собственность людей, находится одновременно в торговом обороте, точно так же как не находятся одновременно в обороте все металлы или деньги, которые служат им знаками, то цены определяются пропорцией между отношением совокупности всех вещей к совокупности всех знаков и отношением совокупности всех вещей, находящихся в торговом обороте, к совокупности всех знаков, также находящихся в обороте. А так как вещи, не вошедшие в торговый оборот сегодня, могут войти в него завтра, точно так же как и знаки, то установление цен на вещи всегда в основе своей зависит от отношения между совокупностью вещей и совокупностью знаков.

Таким образом, государь или власти не в большей степени могут установить цену на товар, чем определить правительственным распоряжением, чтобы отношение 1 к 10 было равно отношению 1 к 20. Когда Юлиан понизил цены на съестные припасы в Антиохии, то вызвал этим в стране страшный голод.

 Глава VIII. Продолжение той же темы 
Чернокожие, обитающие на африканском побережье, имеют свой знак ценностей, хотя и не употребляют монеты. Это — чисто идеальный знак, основанный на оценке, которую они мысленно дают тому или другому товару соответственно ощущаемой в нем потребности. Один продукт или товар стоит 3 макуты, другой — б, третий-10 макут. Это то же, как если бы они просто говорили: 3, 6, 10. Они устанавливают цену путем сравнения всех товаров между собой. Таким образом, собственно денег у них нет, но всякая часть одного товара служит деньгами по отношению к другому товару.

Перенесем в круг наших понятий этот способ оценки и соединим его с тем, который существует у нас, Товары и продукты питания всего света или, лучше, товары и продукты питания одного какого-либо отдельно взятого государства будут стоить известное число макут, если мы разделим деньги этого государства на число этих макут, то одна такая часть денег будет знаком одной макуты.

Если мы предположим, что количество денег в государстве удвоится, то на одну макуту также придется вдвое большее количество денег. Но если, удвоив количество денег, вы удвоите и число макут, отношение останется прежним.

Если со времени открытия Вест-Индии количество золота и серебра в Европе увеличилось в 20 раз, то и цены на продукты питания и товары должны были также увеличиться в отношении 1 к 20. Но если, с другой стороны, количество товаров возросло в отношении 1 к 2, то цены на товары и продукты питания необходимо должны были, с одной стороны, повыситься в отношении 1 к 20, а с другой — понизиться в отношении 1 к 2, следовательно, они будут определяться отношением 1 к 10.

Количество товаров и продуктов питания возрастает с увеличением торговли, торговля же возрастает вследствие увеличения количества денег, входящих последовательно в оборот, и вновь открываемых сообщений с новыми землями и морями, которые доставляют нам новые продукты питания и новые товары.

 Глава IX. Об относительной редкости золота и серебра 
Кроме действительного обилия и действительной редкости золота и серебра возможны еще относительное обилие и относительная редкость этих металлов.

Скупость хранит золото и серебро, потому что, избегая расходов, любит знаки, не подверженные разрушению, она предпочитает золото серебру, потому что, находясь под постоянным страхом потерять свои сокровища, легче может спрятать предмет меньшего объема. Золото исчезает, когда серебро имеется в изобилии, потому что все его прячут, оно появляется снова, когда серебро становится редким, потому что оказывается необходимо извлечь его из мест его хранения.

Итак, вот правило: золото бывает в изобилии, когда серебро редко, и золото бывает редко, когда серебро имеется в изобилии. Так объясняется разница между относительными и действительными обилием и редкостью — предмет, о котором мне придется еще много говорить.

 Глава Х. О вексельном курсе 
Относительное обилие и относительная редкость денег в разных странах и составляют то, что называют курсом.

Вексельный курс есть определение действительной, в данный момент существующей ценности денег.

Серебро как металл имеет стоимость подобно всякому другому товару, кроме того, оно имеет еще стоимость, которая происходит от его способности служить знаком других товаров. Если бы оно было только простым товаром, то, несомненно, его стоимость была бы значительно ниже.

Серебро как деньги имеет стоимость, которую государь страны может установить в одних отношениях, но не в состоянии установить в других.

Государь определяет отношение между количеством серебра как металла и количеством его как монеты, он устанавливает отношение ценности между различными металлами, употребляемыми в качестве денег, он определяет вес и пробу каждого монетного знака, наконец, для каждого из них устанавливает его идеальную стоимость, о которой говорилось выше. Стоимость монеты в этих четырех отношениях я назову положительной стоимостью, потому что она может быть установлена законом.

Монета всякого государства имеет, кроме того, еще относительную стоимость, в смысле сравнения ее с монетой других стран. Вот эта-то относительная стоимость и определяется курсом. Она в значительной мере зависит от положительной стоимости. Она определяется наиболее распространенной в торговой среде оценкой, а отнюдь не распоряжением государя, так как беспрестанно меняется и зависит от тысячи обстоятельств.

При установлении относительной стоимости различные нации должны в значительной степени сообразоваться с той, которая имеет наибольшее количество денег. Если она имеет их столько же, сколько все остальные вместе взятые, то необходимо, чтобы каждая из этих последних соразмерялась с нею, из чего следует, что их взаимные отношения определятся приблизительно так же, как и отношения каждой из них к сильнейшей между ними.

В настоящее время роль такой сильнейшей в мире державы принадлежит Голландии. Рассмотрим курс по отношению к ней.

В Голландии есть монета, называемая флорином. Флорин стоит 20 су, или 40 полусу (грошей). Для упрощения предположим, что в Голландии нет флоринов, а есть только гроши, что человек, имеющий тысячу флоринов, имеет 40 тысяч грошей и т. д. Таким образом, курс на Голландию будет состоять в том, чтобы определить, скольким грошам равняется каждая из монет других стран, а так как во Франции счет обыкновенно ведется на экю в 3 ливра, то вопрос будет ставиться так: сколько грошей стоит один экю в 3 ливра? Если курс равен 54, то экю в 3 ливра стоит 54 гроша, а при курсе 60— 60 грошей. Если деньги во Франции редки, экю в 3 ливра будет равняться большему числу грошей, а если они имеются в изобилии — то меньшему.

Эти редкость и обилие, вызывающие изменение курса, суть не действительные редкость и обилие, а относительные. Например, когда Франция более нуждается в фондах Голландии, чем Голландия — в фондах Франции, то говорят, что Франция изобилует деньгами и что они редки в Голландии, и наоборот.

Положим, что курс на Голландию равен 54. Если бы Франция и Голландия составляли один город, то дело обошлось бы, как при простом размене экю: француз вынул бы из кармана 3 ливра, а голландец—54 гроша. Но так как Париж отделен от Амстердама немалым расстоянием, то необходимо, чтобы тот, кто дает мне за мой экю в 3 ливра 54 гроша, которые он имеет в Голландии, дал мне вексель на 54 гроша на Голландию. Таким образом, дело уже идет не о 54 грошах, а о векселе на 54 гроша. Таким образом, чтобы судить о степени редкости или изобилия денег, надо знать, чего во Франции больше — векселей в 54 гроша, предназначенных для Франции, или экю, предназначенных для Голландии. Если со стороны Голландии предложено много векселей, а со стороны Франции — мало экю, тогда деньги редки во Франции, а Голландия ими изобилует, курс должен повыситься, и мне за мой экю должны дать не 54 гроша, а больше, иначе я его не отдам, и наоборот.

Из этого видно, что различные операции курса образуют приходо-расходный счет, который нужно постоянно покрывать, и что государство, на котором лежит долг, не погашает его вексельными операциями, подобно тому как частное лицо не оплачивает своего долга тем, что оно разменивает свои деньги.

Предположим, что на свете существует всего три государства — Франция, Испания и Голландия, что разные частные лица в Испании должны во Франции 100 тысяч марок серебра, что разные частные лица во Франции в свою очередь должны в Испании 110 тысяч марок серебра и что вследствие каких-то обстоятельств все кредиторы в Испании и во Франции захотели разом получить свои деньги. В чем же при этом будут состоять операции курса? Он освободит обе нации от обоюдного обязательства на сумму в 100 тысяч марок. Но Франция останется должна Испании 10 тысяч марок, и испанцы будут иметь на Францию на 10 тысяч марок векселей, тогда как Франция не будет иметь ни одного векселя на Испанию.

Предположим далее, что Голландия находится по отношению к Франции в обратном положении, т. е., что она должна ей как остаток по счету 10 тысяч марок серебра. В таком случае Франция может уплатить Испании свой долг двумя способами: либо дав своим кредиторам в Испании на своих должников в Голландии векселей на 10 тысяч марок, либо же отослав эти 10 тысяч марок серебра наличными в Испанию.

Из этого следует, что если государству нужно передать какую-то сумму денег в другую страну, то по существу дела безразлично, будут ли перевезены деньги или взяты векселя. Преимущество того или другого способа уплаты будет зависеть единственно от обстоятельств: надо знать, что в данное время даст больше грошей в Голландии — наличные ли деньги или вексель на Голландию на такую же сумму.

Если монета определенного веса и пробы во Франции дает мне монету того же веса и той же пробы в Голландии, я говорю, что курс стоит альпари. При нынешних отношениях 121 курс альпари равняется приблизительно 54 грошам за экю. Когда курс выше 54 грошей, говорят, что он стоит высоко, когда ниже — говорят, что он стоит низко.

Чтобы при известном состоянии курса определить, выигрывает государство или теряет, необходимо рассмотреть его в отдельности как должника, как кредитора, как продавца и как покупщика. Если курс ниже альпари, государство теряет как должник и выигрывает как кредитор, теряет как покупщик и выигрывает как продавец. Вполне понятно, почему оно теряет как должник: если, например, Франция должна Голландии известное число грошей, то, чем меньше грошей будет стоить ее экю, тем больше потребуется ей экю, чтобы уплатить свой долг, наоборот, если Франция состоит кредитором на известное количество экю, то, чем меньше грошей будет стоить экю, тем больше экю она получит. Государство теряет как покупщик, потому что для покупки одного и того же количества товара требуется одно и то же количество грошей, а когда курс падает, каждый французский экю стоит меньше грошей. На том же основании государство выигрывает как продавец: я продаю мой товар в Голландии за то же число грошей, что и прежде, но получаю большее количество экю во Франции, платя за один экю 50 грошей, чем если бы платил за тот же экю 54 гроша. В Голландии мы получим обратную картину, если она должна известное количество, то будет в выигрыше, а если ей должны — то потеряет, продавая, она теряет, покупая — выигрывает.

Следует, однако, иметь в виду следующее. Когда курс стоит ниже альпари, например, равен 50 вместо 54, следовало бы, кажется, ожидать, что, послав в Голландию переводом 54 тысячи экю, Франция купит на них товару только на 50 тысяч, с другой стороны, Голландия, послав во Францию 50 тысяч экю, купит на них товару па 54 тысячи, что составит разницу в восемь пятьдесят четвертых, т. е. более одной седьмой потери для Франции, которой придется послать в Голландию на одну седьмую деньгами или товарами больше, чем она посылала, когда курс стоял альпари, а так как подобный долг должен вызвать дальнейшее падение курса, то зло, непрерывно возрастая, приведет Францию к разорению. Казалось бы, говорю, что так должно быть, но этого нет в силу правила, которое было установлено выше, а именно, что государства всегда тяготеют к равновесию и к свободе от обязательства, поэтому они занимают пропорционально средствам, которыми располагают для уплаты, и покупают лишь по мере того, как продают. Вернемся к только что приведенному примеру. Если курс во Франции упал с 54 до 50, голландец, который в прежнее время, покупая товар на тысячу экю, платил за него 54 тысячи грошей, не заплатит за него более 50 тысяч грошей, если француз на это согласится. Но французский товар мало-помалу поднимается в цене, и прибыль поделится между французом и голландцем, ибо если торговец может выиграть, он охотно делится прибылью, и таким образом прибыль будет распределена между французом и голландцем. Точно так же, француз, который, покупая в Голландии товар на 54 тысячи грошей, платил за «его тысячу экю, когда курс был 54, должен был бы дать теперь за прежний товар на четыре пятьдесят четвертых больше французских экю, но, предвидя угрожающий ему убыток, он постарается заплатить меньше за голландский товар, и таким образом установится равновесие в убытках между французским и голландским купцами. Государство мало-помалу восстановит свой баланс, и падение курса не повлечет за собою всех тех бедствий, которых можно было опасаться.

Когда курс стоит ниже альпари, торговец может без ущерба для себя поместить свои капиталы за границей, потому что когда он возьмет их назад, то получит обратно потерянное, но государь, посылающий в чужие края только такие деньги, которые никогда не вернутся, всегда теряет.

Когда торговцы производят значительные операции в какой-либо стране, курс в ней неизбежно повышается. Происходит это вследствие многочисленных принятых по отношению к ней обязательств и большого количества покупаемых у нее товаров и векселей, трассируемых для уплаты за эти товары.

Если государь делает в своей стране большой запас денег, эти последние могут быть в действительности редки, но в относительном изобилии, если бы этому государству предстояло произвести платежи чужой стране одновременно за многие товары, курс упал бы, хотя денег было бы мало.

Курс всех городов тяготеет к определенному соотношению, что лежит в самой природе вещей. Если курс Ирландии на Англию ниже альпари и курс Англии на Голландию также ниже альпари, курс Ирландии на Голландию будет еще ниже, т. е. будет определяться отношением курса Ирландии на Англию к курсу Англии на Голландию. Надо полагать, что голландец, имея возможность получить свои деньги из Ирландии через посредство Англии, не захочет платить дороже за непосредственный перевод этих денег. Я говорю, что так должно было бы быть, но в действительности бывает не совсем так. Встречаются всегда такие обстоятельства, которые видоизменяют эти условия, и разница в прибыли от перевода векселей через тот, а не другой город составляет предмет особого искусства или ловкости банкиров, но на этом мы не будем останавливаться.

Когда государство повышает номинальную ценность своей монеты, например 3 ливра, или 1 экю, начинает называть 6 ливрами, или 2 экю, это новое наименование, не прибавляя ничего действительного к стоимости экю, не дает при размене по курсу ни одного лишнего гроша: за 2 новых экю можно получить лишь то же количество грошей, которое получали за 1 старый. Если же этого нет, то причина тут не в самом факте новой цены, а в его новизне и внезапности. Курс находится в зависимости от начатых сделок и устанавливается лишь по прошествии известного времени.

Когда государство, вместо того чтобы повышать ценность своей монеты посредством простого законодательного определения, переливает ее в более легковесную монету, то во время производства этой операции оказывается в наличности 2 сорта монеты: более тяжеловесная — старая и легковесная — новая монета, а так как первая изъята из обращения и принимается только на монетном дворе, так что платеж по векселям также должен производиться новой монетой, то казалось бы, что курс должен регулироваться новой монетой. Если бы, например, монета во Франции потеряла половину своего веса, то, если старый экю в 3 ливра стоил в Голландии 60 грошей, новый экю не должен был бы стоить более 30. С другой стороны, казалось бы, что курс должен регулироваться стоимостью старой монеты, потому что банкир, который, имея деньги, покупает векселя, обязан отнести на монетный двор старую монету для обмена на новую, на которой он теряет. Поэтому установится новый курс — средний между новой и старой монетой. Стоимость старой монеты, так сказать, падает потому, что в обращении есть уже новая монета, а также потому, что банкир не в состоянии строго блюсти свои выгоды: в его интересах выпустить скорее из кассы старую монету, чтоб она не оставалась без оборота, тем более, что его понуждает к тому и производство платежей. С другой стороны, стоимость новой монеты, так сказать, повышается потому, что банкир, имея новую монету, получает возможность, как мы это сейчас увидим, с большой для себя выгодой приобретать старую монету. Поэтому курс, как я уже сказал, получится средний между новой и старой монетами. И вот банкиры заинтересованы в том, чтобы старая монета уходила из государства, потому что это дает им такие же выгоды, какие давал бы курс, регулируемый старой монетой, т. е. они получают много грошей в Голландии, с другой стороны, получая обратно разницу по более низкому курсу, среднему между новой и старой монетами, они получают много экю во Франции.

Предположим, что 3 ливра, или экю, старой монетой стоят по действующему курсу 45 грошей и что, переводя тот же экю в Голландию, мы получим за него 60 грошей, но вексель в 45 грошей даст во Франции экю в 3 ливра, который, если мы перевезем его в старой монете в Голландию, даст опять 60 грошей. Таким образом, при переливке монеты вся старая монета уйдет из государства, и выгоду от этого получат банкиры.

Чтобы устранить это неудобство, необходимо будет прибегнуть к новой операции. Государство, предпринимающее переливку монеты, должно будет отправить большое количество старой монеты в страну, регулирующую курс, и, обеспечив себе кредит, заставить курс подняться на высоту, при которой новый экю в 3 ливра стоил бы почти столько же грошей, сколько стоил при вывозе из страны экю в 3 ливра старой монетой. Я говорю почти, потому что при малой прибыли не будет побуждений к вывозу монеты за границу вследствие издержек провоза и риска конфискации.

При этом полезно уяснить еще следующее. Бернар ила иной банкир, услугами которого захочет воспользоваться государство, предлагает векселя на Голландию по цене на 1, 2 и 3 гроша выше действительного курса: он запасся ими за границей, постоянно переправляя туда старую монету. Таким образом, он поднимает курс на ту высоту, о которой мы только что говорили. Посредством выдачи векселей он сосредоточивает в своих руках всю новую монету и заставляет других банкиров, которым надлежит производить платежи, представлять имеющуюся у них старую монету на монетный двор, мало того, сосредоточив незаметно в своих руках все деньги, он заставляет других банкиров в свою очередь давать ему переводные векселя по очень высокому курсу, прибыль в конце операции, таким образом, в значительной степени вознаградит его за убытки, понесенные в начале ее.

Очевидно, что в продолжение всей этой операции государство будет страдать от жестокого кризиса. Количество денег в нем уменьшается до крайности, во-первых, потому что приходится изъять из обращения большую часть их, во-вторых, потому что придется вывезти часть их за границу, в-третьих, потому что все будут скрывать их, не желая уступить государю прибыли, которую надеются получить сами. Опасно совершать эту операцию медленно, опасно совершать ее и слишком быстро. Если предполагаемые выгоды очень велики, то соответственно возрастут и неудобства от этой операции.

Выше мы видели, что, когда курс бывает ниже стоимости монеты, выгодно вывозить деньги, по той же причине становится выгодным снова ввозить их, когда курс поднимается выше этой стоимости.

Но есть один случай, когда бывает выгодно вывозить монету, хотя бы курс и стоял альпари: это когда ее посылают за границу, чтобы перечеканить или наложить клеймо. С возвращением обратно, будет ли она употребляться внутри страны или будут взяты векселя па другие государства, монета принесет прибыль.

Если бы в каком-нибудь государстве образовалась промышленная компания с очень большим количеством акций и ей удалось бы за несколько месяцев поднять их цену в 20 или 25 раз против первоначальной покупной цены, если бы то же государство основало банк, билеты которого должны были бы исполнять роль монеты, причем эти билеты имели бы колоссальную номинальную стоимость соответственно колоссальной номинальной стоимости акций (это система Ло), — то в силу самой природы вещей эти акции и билеты должны будут уничтожиться таким же порядком, каким они возникли. Нельзя внезапно поднять акции в 20 или 25 раз против их первоначальной стоимости, не дав многим людям возможности приобрести громадные богатства в бумагах. Всякий будет стараться при этом упрочить свое состояние, а так как вексельный курс дает наиболее легкий способ изменить его природу или переместить его по желанию, то и начнется непрерывное перемещение части этих ценностей в страну, регулирующую курс. Но постоянное стремление к переводу в чужие страны понизит курс. Предположим, что во время системы Ло при существовавших тогда пробе и весе серебряной монеты обмен по курсу равнялся 40 грошам за экю. После того как бесчисленное количество бумаг стало монетой, начали давать лишь 39 грошей за экю, затем 38, 37 и т. д., пока курс не упал до 8 грошей, и, наконец, всякий обмен по курсу прекратился.

На долю курса выпало в этом случае определить во Франции отношение между серебром и бумагой. Предположим, что по весу и пробе серебряный экю в 3 ливра стоил 40 грошей и что по курсу, выраженному в бумагах, экю в 3 ливра в бумагах стоил всего 8 грошей, разница была па четыре пятых. Итак, экю в 3 ливра в бумагах стоил на четыре пятых менее, чем экю в 3 ливра серебром.

 Глава XI. Об операциях с монетой у римлян 
Как ни произвольны были правительственные мероприятия с монетой во Франции в наше время, при двух сменивших друг друга министерствах, римляне предпринимали в этом отношении еще более произвольные операции не в то время, когда республика разлагалась, и не тогда, когда она находилась в состоянии полной анархии, но в пору ее расцвета, когда, покорив города Италии, она оспаривала силой своей мудрости и своего мужества владычество над миром у Карфагена.

Я охотно углублюсь в рассмотрение этого предмета для того, чтобы не приводили как образец то, что не может служить образцом.

В первую пуническую войну ас, который должен был содержать 12 унций меди, весил всего 2 унции, а во вторую пуническую войну— 1. Это уменьшение веса соответствует тому, что мы теперь называем повышением номинальной стоимости монеты. Разве не одно и то же — отнять от экю в 6 ливров половину серебра, чтобы сделать из 1 экю 2, или присвоить ему стоимость 12 ливров?

До нас не дошло никаких сообщений о том, каким способом римляне произвели эту операцию в первую пуническую войну, но то, что они сделали во вторую, свидетельствует об их поразительной прозорливости. Республика не имела возможности уплатить свои долги. Ас весил 2 унции меди, а динарий стоил 10 асов, или 20 унций меди, республика выпустила асы весом в 1 унцию меди и выиграла половину на своих кредиторах, уплатив за каждый динарий 10 унций меди. Эта операция произвела сильное потрясение в государстве, надо было его по возможности умерить. Она заключала в себе несправедливость, надо было сделать ее возможно менее несправедливой. Целью ее было освобождение республики от обязательств по отношению к гражданам, не следовало, чтобы она освобождала граждан от их обязательств по отношению друг к другу. Это дало повод ко второй операции: было постановлено, чтобы динарий, содержавший 10 асов, впредь содержал 16 асов. Следствием этой двойной операции было то, что, в то время как кредиторы республики теряли половину, кредиторы частных лиц теряли только одну пятую, товары поднялись в цене всего на одну пятую, действительное изменение в монете равнялось всего одной пятой. Остальные последствия ясны.

Итак, римляне поступали лучше, чем мы, так как мы включили в свои операции и общественное, и частное имущество. Это еще не все: они, как это будет показано ниже, совершали свои операции при более благоприятных условиях, чем мы.

 Глава XII. Обстоятельства, при которых римляне производили свои операции с монетой 
В древней Италии было очень мало золота и серебра: в этой стране мало и даже вовсе нет золотых и серебряных рудников. Когда Рим был взят галлами, в нем была найдена всего тысяча фунтов золота, хотя римляне ограбили многие могущественные города и перенесли к себе их богатства. Долгое время они употребляли только медную монету, и лишь после заключения мира с Пирром у них оказалось достаточно серебра, чтобы ввести у себя серебряную монету. Они выпустили серебряные динарии стоимостью в 10 асов, или 10 фунтов меди. Следовательно, серебро относилось к меди, как 1 к 960. Римский динарий, равный 10 асам, или 10 фунтам меди, стоил 120 унций меди, и тот же динарий стоил одну восьмую унции серебра, что и дает отношение 1 к 960.

Установив свое владычество над той частью Италии, которая ближе всего лежит к Греции и Сицилии, Рим мало-помалу оказался между двумя богатыми народами: греками и карфагенянами. Количество серебра стало увеличиваться, и прежнее его отношение к меди, как 1 к 960, не могло более держаться. Тогда Рим предпринял ряд операций со своей монетой, сущность которых осталась для нас неизвестной. Мы знаем только, что в начале второй пунической войны римский динарий стоил не более 20 унций меди, таким образом, отношение серебра к меди было не более чем 1 к 160. Сокращение это было весьма значительно, так как республика выигрывала пять шестых на всей медной монете, но этим было сделано лишь то, чего требовала сама природа вещей, а именно — восстановлено равновесие между металлами, служившими монетой.

Мир, которым закончилась первая пуническая война, сделал римлян владыками Сицилии. Вскоре затем они перешли в Сардинию, вступили в сношения с Испанией, и количество серебра в Риме снова увеличилось. Новая операция уменьшила вес серебряного динария с 20 унций на 16, и следствием ее было установление нового отношения серебра к меди-1 к 128 вместо 1 к 160.

Изучая историю римлян, вы лучше всего постигнете их превосходство, в выборе ими обстоятельств, при которых они творили добро или зло.

 Глава XIII. Операции с монетой во времена императоров 
Сущность операций с монетой во время республики сводилась к уменьшению веса монеты, причем государство поверяло народу свои затруднения и не пыталось вводить его в заблуждение. Императоры вступали на путь примесей. Эти государи, доведенные до отчаяния собственной щедростью, были вынуждены прибегнуть к порче монеты. Это было окольное средство, которое ослабляло зло, хотя, по-видимому, его не затрагивало. Часть дара втихомолку брали обратно, ни слова не говорилось об уменьшении оплаты или раздач, и тем не менее они оказывались уменьшенными. Можно еще видеть в коллекциях медали так называемого накладного металла, в которых медь покрыта лишь одной пластинкой серебра. Об этой монете говорится в одном фрагменте книги LXXVII Диана.

Дидий Юлиан первый начал практиковать уменьшение ценности монеты. Находят, что монета Каракаллы содержала наполовину примесей, а Александра Севера — на две трети, так шло дальше, и при Галлене употреблялась только посеребренная медь.

Очевидно, что эти насильственные операции невозможны в наше время, государь, который попытался бы к ним прибегнуть, обманул бы только себя самого— и никого больше. Вексельный курс научил банкиров сравнивать между собою монеты всех стран света и определять их действительное достоинство. Проба монеты не может более оставаться тайной. Если государь начнет чеканить низкопробную монету, все бросятся помогать ему. Прежде всего уйдет полноценная монета и вернется к нему малоценной. Если бы он стал, подобно римским императорам, обесценивать серебро, не касаясь золота, он увидел бы быстрое исчезновение золота, и ему осталось бы одно его порченое серебро. Вексельный курс, как я сказал в предыдущей книге, сделал невозможными произвольные мероприятия власти в этом отношении или по крайней мере исключил возможность их успеха.

 Глава XIV. Почему вексельный курс стеснителен для деспотических государств 
Московия хотела бы отказаться от своего деспотизма — и не может. Торговля, чтобы сделаться прочной, требует вексельных операций, но вексельные операции находятся в противоречии со всеми законами этой страны.

В 1745 году царица подписала указ об изгнании евреев за то, что они перевели за границу деньги лиц, сосланных в Сибирь, и иностранцев, состоящих на русской службе. Подданные империи, подобно рабам, не имеют права без специального разрешения ни выехать за границу, ни переслать туда свое имущество. Итак, вексельный курс, дающий возможность переводить деньги из одной страны в другую, противоречит законам Московии.

Самая торговля противоречит этим законам. Народ там состоит из одних рабов — рабов, прикрепленных к земле, и рабов, которые называются духовенством или дворянством на том основании, что они — господа первых. Таким образом, в Московии нет третьего сословия, которое должно состоять из ремесленников и купцов.

 Глава XV. Обычай, существующий в некоторых государствах Италии 
В некоторых государствах Италии были изданы законы, имевшие целью воспрепятствовать продаже земель подданными этих государств для перевода денег за границу. Эти законы могли быть хороши, когда богатства всякого государства были его неотъемлемой собственностью, так что нельзя было без больших затруднений передать их другому государству. Но с тех пор как благодаря употреблению вексельного курса богатства не принадлежат, так сказать, тому или другому государству в отдельности и существует возможность без всяких затруднений переводить их из одного государства в другое, закон, не позволяющий распоряжаться земельной собственностью, тогда как можно распоряжаться своими деньгами, должен быть признан дурным законом. Он дурен, потому что дает преимущество движимому имуществу перед землей, потому что отбивает у иностранцев охоту селиться в стране и, наконец, потому что его легко обойти.

 Глава XVI. О помощи, которая может быть оказана государству банкирами 
Банкиры существуют для того, чтобы менять деньги, а не для того, чтобы давать их взаймы. Если государь пользуется их услугами лишь в целях дисконта, то, поскольку он делает большие обороты, самая малая прибыль, которую он доставляет банкирам за их переводные векселя, составляет значительную сумму. Если же от него требуют больших прибылей, он может быть уверен, что причина тому заключается в дурной администрации. Когда, напротив, к банкирам обращаются за получением авансов, искусство их должно проявиться в том, чтобы получать возможно большие барыши, не подвергаясь при этом обвинению в ростовщичестве.

 Глава XVII. О государственных долгах 
Существовало мнение, что государству выгодно состоять в долгу у самого себя. Предполагалось, что это умножает богатство путем усиления обращения.

Я полагаю, что здесь смешали понятие обращения бумаг, представляющих собой деньги или служащих знаком уже реализованных или предстоящих прибылей какой-нибудь торговой компании, с обращением долговых расписок. Первые два случая для государства очень выгодны, последний — нет, все, чего можно ожидать от долгового обязательства, — это, чтобы оно служило для частных лиц надежным ручательством в уплате национального долга, т. е. доставляло следуемые по нему платежи. Но, с другой стороны, из обращения таких бумаг проистекают следующие неудобства:

1. Если в руках иностранцев находится много таких долговых обязательств, то они ежегодно извлекают из страны значительные суммы в виде процентов.

2. В стране, которая состоит в постоянном долгу, вексельный курс должен быть очень низок.

3. Налог, взимаемый для уплаты процентов по долгу, вредит промышленности, повышая заработную плату.

4. Прямые доходы государства отнимаются у труда и промышленности и передаются людям праздным, другими словами, облегчается труд для тех, кто не трудится, и создаются затруднения для труда тех, кто трудится.

Вот неудобства, выгод же никаких я не знаю. Предположим, что десять человек имеют каждый по тысяче экю дохода от земли или от промышленности. Для нации это составляет из расчета 5 процентов капитал в 200 тысяч экю. Если эти десять человек употребляют половину своего дохода, т. е. 5 тысяч экю, на уплату процентов на занятые ими 100 тысяч экю, то для государства это составляет те же 200 тысяч экю, или на языке математики: 200 тысяч экю — 100 тысяч экю + 100 тысяч экю = 200 тысяч экю.

При этом может еще ввести в заблуждение то, что бумаги, представляющие собою национальный долг, суть свидетельство богатства, так как только богатое государство может поддерживать такие бумаги, не подвергаясь разорению. Если оно не разоряется, следует заключить, что оно располагает другими большими богатствами. На том основании, что есть средства против зла, утверждают, будто нет самого зла, и называют зло добром, потому что средства борьбы со злом сильнее зла.

 Глава XVIII. О погашении государственных долгов 
Необходимо соблюдение известной соразмерности между государством как кредитором и государством как должником. Государство может быть кредитором без ограничения, но должником оно может быть только до известного предела, далее которого оно утрачивает право быть кредитором.

Если такое государство пользуется еще твердым кредитом, оно может последовать счастливому примеру одного из европейских государств, а именно: приобрести большое количество наличных денег и предложить своим кредиторам — частным лицам возвращение капитала, если они не предпочтут снизить процент. И действительно, когда государство занимает, размер процента определяется капиталистами, поэтому если оно предлагает уплатить долг, то оно может само определить и размер процента.

Но одного уменьшения процента недостаточно, надо, чтобы сберегаемая этим путем сумма пошла на образование фонда погашения для ежегодной уплаты части капитала, — операция тем более счастливая, что выгода от нее возрастает с каждым днем.

Когда кредит государства не вполне прочен, является новая побудительная причина для того, чтобы образовать фонд погашения, ибо создание такого фонда скоро возвращает государству утраченное доверие.

1. Если это государство — республика, т. е. имеет образ правления, который по природе своей допускает мероприятия, рассчитанные на продолжительное время вперед, то капитал фонда погашения может быть незначителен. В монархии размер его должен быть больше.

2. Правила этой операции должны быть такого рода, чтобы тяжесть ее падала на всех граждан государства, так как все они несут тяжесть долга, причем кредиторы государства, внося свою долю, сами себе платят.

3. Есть четыре класса людей, уплачивающих государственные долги: землевладельцы, лица торговых профессий, земледельцы и ремесленники и, наконец, лица, живущие на доход с государственной ренты или капиталов. Из этих четырех классов последний в случае нужды, казалось бы, наименее заслуживает пощады, как класс совершенно бездеятельный в государстве, которое поддерживается деятельными усилиями трех остальных классов. Но так как нельзя отягощать его более других, не уничтожая этим того чувства общественного доверия, без которого не могут обойтись ни государство в целом, ни эти три класса в отдельности, так как утрата общественного доверия известным количеством граждан неизбежно заставляет думать, что это доверие утрачено всеми, так как класс заимодавцев наиболее подвергается угрозе каких-либо преобразований со стороны правительства и всегда находится, так сказать, у него на глазах и под рукой, — надо, чтобы государство оказывало ему особое покровительство и чтобы должник не имел никогда ни малейших преимуществ перед заимодавцами.

 Глава XIX. О ссуде под проценты 
Деньги суть знаки ценностей. Ясно, что тот, кто нуждается в этих знаках, должен их занимать, подобно тому как он это делает со всеми другими вещами, в которых имеет нужду. Разница лишь в том, что все другие вещи могут наниматься и покупаться, тогда как деньги, составляющие цену вещей, «нанимаются», но не покупаются.

Давать кому-либо свои деньги взаймы без процентов — дело весьма похвальное, очевидно, однако, что такое действие может быть предметом религиозного совета, но отнюдь не гражданского закона.

Для правильного хода торговли необходимо, чтобы деньги имели известную цену и чтобы цена эта была невысока. Если она слишком высока, то торговец, соображая, что ему, пожалуй, придется заплатить по процентам более, чем он получит барышей, ничего не предпринимает, если же деньги не имеют цены, тогда никто не дает их в ссуду, и торговец опять-таки ничего не предпримет.

Я неправ, говоря, что никто не дает денег в ссуду. Общественные дела не могут оставаться без движения, устанавливаются повышенные проценты, но они сопровождаются неурядицей, которая была известна во все времена.

Закон Магомета не делает разницы между лихвой и ссудой из процента, и ростовщичество растет в магометанских странах пропорционально строгостям запрета. Заимодавец вознаграждает себя этим способом за риск, проистекающий из нарушения закона.

В этих странах Востока большинство людей ни в чем не имеет уверенности. Шансы на получение обратно суммы, отданной в ссуду, очень невелики, и потому лихвенный процент растет пропорционально угрозе несостоятельности должника.

 Глава XX. О процентах в морской торговле 
Чрезвычайно высокие проценты в морской торговле вызваны двумя причинами: опасностью морских плаваний, вследствие чего люди решаются одалживать свои деньги лишь в расчете получить гораздо больше, и легкостью, с которой заемщик может совершать в короткий срок многочисленные крупные торговые операции. Между тем в прочих видах торговли высокие проценты не имеют ни того, ни другого из этих оснований и потому воспрещены законом или же, что гораздо разумнее, ограничены справедливыми размерами.

 Глава XXI. О ссуде по договору и о лихве у римлян 
Кроме торговой ссуды существует своеобразная ссуда по гражданскому договору, дающая также процент — простой или лихвенный.

Когда могущество римского народа росло с каждым днем, власти старались угождать ему и предлагали на его утверждение такие законы, которые были ему наиболее приятны. Народ сократил размеры капиталов, уменьшил проценты, воспретил взимать их, отменил лишение свободы за долги, наконец, каждый раз, как тот или другой трибун хотел завоевать себе популярность, поднимался вопрос об уничтожении долговых обязательств.

Эти постоянные перемены, осуществлявшиеся то законодательным путем, то посредством плебисцитов, привели к тому, что лихвенные проценты стали в Риме обычным явлением: кредиторы, видевшие в народе одновременно своего должника, законодателя и судью, потеряли всякую веру в договоры. Народ, как утративший доверие должник, не мог достать денег взаймы иначе, как под высокие проценты, тем более что, если законы вступали в силу лишь время от времени, жалобы народа не прекращались никогда и постоянно устрашали кредиторов. В результате в Риме были уничтожены все честные способы брать и давать деньги взаймы и водворилось самое ужасное ростовщичество. С ним вели постоянную борьбу, но оно неизменно возрождалось. Зло проистекало от того, что было утрачено чувство меры. Законы, не соблюдающие пределов в добре, причиняют людям беспредельное зло. Приходилось платить и за получение денег в ссуду, и за опасность подвергнуться каре закона.

 Глава XXII. Продолжение той же темы 
Древние римляне не имели законов, определяющих размер процента. В распрях, возникших по этому поводу между плебеями и патрициями, и во время самого удаления плебеев на Священную гору, одна сторона ссылалась только на верность данному слову, другая — на срок договора.

Итак, в делах ссуды стороны руководились частными соглашениями, и я полагаю, что наиболее распространенной нормой было 12 процентов в год. Я основываюсь на том, что на древнем языке римлян рост в 6 процентов назывался половинным, в 3 процента — четвертным, полным ростом были, следовательно, 12 процентов.

На вопрос, каким образом могли установиться столь высокие проценты у народа, почти не имевшего торговли, я отвечу, что народ этот, очень часто воевавший только по обязанности, без жалования, постоянно нуждался в займах, что, поскольку эти походы обычно оканчивались удачно, он очень часто мог без затруднений уплачивать свои долги. Это чувствуется и в повествовании о возникших по этому поводу распрях: в нем не оспаривается алчность заимодавцев, но говорится, что жалобщики могли бы заплатить долги, если бы вели более умеренный образ жизни.

Таким образом, издавались законы, которые нисколько не изменяли существующего положения вещей: постановлялось, например, что кредиторы не будут преследовать тех, кто поступит на службу, чтобы принять участие в предстоящей войне, что заключенные в оковы будут освобождены, а наиболее нуждающихся отправят в колонии, иногда производились раздачи из общественной казны. Народ успокаивался, чувствуя облегчение от настоящих страданий, а так как он затем ничего не требовал для предотвращения того же зла в будущем, то сенат не находил нужным предупреждать его.

В те времена, когда сенат с большой настойчивостью отстаивал высокие проценты, римлян отличали любовь к бедности, воздержание и довольство скромным положением. Государственное устройство было таково, что первые граждане несли все повинности, простой же народ не платил ничего. Каким образом можно было лишить первых права преследовать своих должников и в то же время требовать, чтобы они исполняли свои обязанности и приходили на помощь настоятельным потребностям республики?

Тацит говорит, что закон двенадцати таблиц установил размер роста в 1 процент в год. Очевидно, он ошибся, приняв за закон двенадцати таблиц другой закон, о котором мы будем говорить ниже. Если законы двенадцати таблиц действительно определили размер роста, то невозможно понять, почему в возникавших впоследствии спорах между заимодавцами и должниками никто на него ни разу не сослался? Мы не находим нигде следов этого закона о росте, к тому же достаточно самого общего знакомства с римской историей, чтобы понять, что подобный закон не мог быть делом децемвиров.

Закон Лициния, изданный 85 лет спустя после закона двенадцати таблиц, был одним из тех временных законов, о которых говорилось выше. Он предписывал уменьшение капитала на сумму внесенных уже процентов и уплату его в три срока равными частями.

В 398 году от основания Рима трибуны Дуэлий и Менений провели закон, ограничивший размер роста до 1 процента в год. Это и был тот самый закон, который Тацит смешал с законом двенадцати таблиц,— первый закон, установивший у римлян определенный размер роста. Десять лет спустя этот рост был уменьшен вдвое, а впоследствии отменен совершенно — в 413 году от основания Рима, при консулах Кае Марции Рутилии и Квинте Сервилии, если верить свидетельству некоторых авторов, которыми пользовался Тит Ливии.

С этим законом произошло то же, что и со всеми законами, в которых законодатель впал в крайность, а именно: найдено было средство обходить его. Чтобы его утвердить, исправить и ввести в должные рамки, пришлось издать целый ряд других законов. В одних случаях оставляли законы, чтобы следовать обычаям, в других покидали обычаи, чтобы следовать законам, причем обычаи все-таки легко одерживали верх. Занимая деньги, человек встречает препятствие со стороны того самого закона, который создан для защиты его интересов, противниками этого закона оказываются и тот, кого он защищает, и тот, кого он осуждает. Претор Семпроний Азеллио, разрешивший должникам действовать согласно закону, был умерщвлен заимодавцами за то, что осмелился напомнить о неукоснительности в исполнении закона, которого не могли более переносить.

Оставляю город, чтобы бросить взгляд на провинции. Я говорил уже, что римские провинции были разорены деспотическим и жестоким правлением. Но это не все: они были разорены еще и страшным ростовщичеством.

Цицерон говорит, что саламинцы хотели сделать заем в Риме, но не могли по причине закона Габиния. Следует объяснить, что это был за закон.

После того как в Риме были запрещены займы из процентов, начались всевозможные измышления с целью обойти закон. Так как союзники и латины не были подчинены гражданскому законодательству римлян, то стали прибегать к содействию латина или союзника, который давал свое имя и принимал на себя роль кредитора. Таким образом, закон достиг только того, что подчинил заимодавцев новой формальности, но народу от этого не стало легче.

Народ начал жаловаться на этот обман, и народный трибун Марк Семпроний по распоряжению сената провел плебисцит, который распространял действие закона, воспрещающего заключение займов из процента между двумя римскими гражданами, на сделки между римским гражданином и союзником или латином.

В те времена союзниками называли народы собственно Италии до Арно и Рубикона, которые не подлежали управлению, установленному для римских провинций.

Тацит говорит, что это не пресекло новых обходов законов о росте. Если нельзя было больше ни брать, ни давать взаймы под личиной союзника, можно было легко заменить его провинциалом, дававшим свое имя для заключения сделки.

Потребовался новый закон, который прекратил бы и это злоупотребление. Габиний, создавший знаменитый закон, целью которого было устранить подкуп при подаче голосов, естественно, должен был прийти к заключению, что лучшим средством к тому было сделать затруднительными займы. Подкупы и займы были между собой тесно связаны: спрос на деньги всегда увеличивался ко времени выборов, так как деньги были нужны для приобретения голосов. Очевидно, Габиниев закон распространил на провинциалов действие Семпрониева сенатского постановления, так как саламинцы не могли занять денег в Риме именно по причине этого закона. Брут под чужими именами дал им деньги взаймы из четырех процентов в месяц и получил на это два сенатских постановления: в первом из них было сказано, что заем этот не будет считаться обманным обходом закона и что правитель Киликии должен разбирать это дело согласно договору, изложенному в заемном документе саламинцев.

Так как займы из процентов между провинциалами и римскими гражданами были воспрещены законом Габиния, римские же граждане имели в то время в своих руках деньги всей вселенной, то приходилось соблазнять их обещанием высоких процентов, которые заставляли алчных людей забывать об опасности, грозившей отданной взаймы сумме. К тому же в Риме находились сильные люди, которых боялись сами власти и которые заставляли безмолвствовать закон, они смело давали взаймы и смело требовали очень высоких процентов. Поэтому провинции одна за другой подвергались ограблению со стороны всех, кто только пользовался влиянием в Риме, а так как всякий новый правитель, вступая в управление провинцией, издавал свой эдикт, в котором определял размер роста по произволу, то и выходило, что корыстолюбие и законодательство подавали друг другу руку.

Необходимо, чтобы дела шли своим чередом: государство погибает, если в нем все бездействуют. Были случаи, когда города, сословия, городские общества, частные лица, понуждаемые крайней необходимостью, занимали хотя бы для того, чтобы исправить опустошения, произведенные армиями, хищениями властей, лихоимством должностных лиц и дурными привычками, которые укоренялись с каждым днем, ибо никогда еще не было ни столько богатства, ни столько бедности. Сенат, обладавший исполнительной властью, по необходимости, а часто и по попустительству разрешал займы у римских граждан и издавал соответствующие сенатусконсульты. Но эти сенатусконсульты были сами опорочены законом и могли послужить для народа поводом к требованию новых таблиц. Все это, усиливая риск потери капитала, еще более увеличило размер роста. Опять повторю: людьми управляет умеренность, а не крайности.

Тот платит меньше, говорит Ульпиан, кто платит позже. Вот принцип, который руководил законодателями после разрушения римской республики.

 Примечания