Машенька (Афиногенов)/Сцена седьмая

 Акт третий. Сцена седьмая 

. Прилегли бы на часок, Василий Иванович. Вторую ночь, всю как есть, на ногах. (Убирая постель.) Двадцать лет не курили, а тут нате вам. (Шепотом.) А вы позвоните внучке. В гостиницу. Приходи, мол, и все такое.

. А? (Смотрит непонимающе, потом.) В возмездие, Мотя, верите? Верьте! Возмездие существует. Что Маша ушла — это мне возмезлие. Месть жизни. Я ведь не хотел Машиного приезда. Что ж, желание мое выполнено. Маши нет со мной. Могу быть снова один.

(Закрывает лицо руками. Потом, овладев собой, подходит к столу.) Кажется, у меня сегодня лекция. В котором часу? Забыл. Все забыл.

(Вздрагивает, бежит, бормочет на ходу.) Сам, сам отопру... (В передней не может сразу отпереть дверь — так сильно дрожат руки.) Отпираю... Сейчас... сейчас... (Отпер.)

(Заглядывая за их спину, ищет Машу.) А-а-а. Вы к Маше. Машеньки нет. Нет Маши.

. Мы к вам пришли, Василий Иванович. Можно?

. Ко мне? Прошу, прошу. (Проводит их в кабинет.) Снова выступить? Увольте. Не в состоянии. И рад бы, но решительно не в состоянии. И надолго. Да-с. Весьма надолго.

. Нам нужен ваш совет, Василий Иванович.

. Почему мой совет?

. Вот Сеня расскажет.

. Вопрос поставлен нами весьма развернуто. Мы категорически осуждаем поведение гражданки Олониной.

. Кого?

. Машиной мамы. Веры Михайловны.

. То есть? Хм. Осуждаете. Неясно.

. Во избежание абстрактности буду конкретным. Гражданка Олонина намерена взять свою дочь из школы до окончания учебного года ввиду переезда в другой город. Но, во-первых, переезд не вызывается такой срочностью, так как вы Машу из дому не гоните.

. Я? Что вы!

. Леля, неплохо бы коротенько фиксировать наше совещание.

. Говори так!

. А главное, Вера Михайловна соглашается на включение Маши в концертную группу молодых дарований для турне по Крыму и Кавказу.

. Она говорит — это для того, чтобы развлечь Машу, а то ей очень грустно уезжать от вас.

. Но, во-первых, нам известно, что турне состоится лишь по окончании учебного года, а во-вторых...

. «Во-первых, во-вторых»!.. Машенька на гастроли едет, а вы — «во-вторых». Да разве ж она певица? Ведь и поет-то она больше сердцем, чем голосом: молода, правдива, чиста — вот что публику привлекает в Машеньке. Одна такая поездка — и Маша отравлена на всю жизнь.

. Василий Иванович, я об этом и хотел сказать. Ну точь-в-точь... Мы собрали комсомольское классное собрание и все в один голос говорили, что это неправильно!

. Ах, друзья мои, что собрание! У Маши есть мать — и мать за все отвечает. Я родной дед, и то могу лишь молча разводить руками.

. Нет, Василий Иванович, это неправильно.

. Дай, я скажу, почему неправильно...

. Нет, я первая... Василий Иванович, Маша не только дочь или внучка... Маша еще и член нашего коллектива.

. Коллектива? Какого?

. Комсомольского. Мы уже рассматривали ее заявление на бюро. И мы отвечаем теперь за Машу.

. Вы?

. И все равно — пусть она даже не комсомолка — все равно отвечаем.

. Да. И мы не можем просто молчать... Если мы видим, что портят Машин талант...

. И характер.

. Да-да. Именно характер! Эгоизм. Тщеславие. Самовлюбленность. Вот удел легкого успеха.

. Мы постановили поэтому, во-первых, поговорить с Машей.

. Я уже виделась с Машей. Оказывается, мама сказала ей, что умрет, если Маша ее покинет.

. Во-вторых... (осекается), то есть не во-вторых, а затем, мы поставим вопрос развернуто. И для этого нам нужна ваша помощь. 

. Моя? Хм. Чем могу быть полезен?

. Мы знаем, что вы согласны с нами, и поэтому просим вас написать статью в «Комсомольскую правду» под заглавием «Воспитание молодых талантов». Статью мы подпишем все и будем требовать отмены этого турне. Мы добьемся, я знаю, — я уже говорил в редакции, они вас там ждут.

. Меня? В «Комсомольской правде»?

. Они даже просили, чтобы вы скорее пришли. Они вам еще хотят статьи заказать...

. О подрастающем поколении.

. Хм-хм... Польщен, но, право... да-с... (Внезапно.) Но статью я им напишу... Сегодня же. Да-с.

 (подталкивая Галю, шепотом). Ну, скажи. Скажи.

 (подходя к Окаемову). А потом... Мы хотим еще... чтобы вы и без Маши к нам приходили — на родительские собрания... и выступали у нас... и в гости нас приглашали.. иногда.

. Спасибо. Хм. (Молчит, потом.) Обязательно. Приходите. Непременно. И часто. Да. Вот-с. (Отвернулся к окну.) (подымается). До свиданья, Василий Иванович.

 (прощаясь). За статьей забегу вечером. Значит, поборемся!

 (провожая их до двери). Да. Поборемся! (Виктору.) А вы... Хм. Вы, стало быть, тоже друг Машеньки?

 (смутившись). Стараюсь им быть. Жизнь — сложная штука, Василий Иванович.

. Вот именно, Виктор Павлович. (Возвращается к себе, возбужденно шатает по кабинету.) Так. Что же, собственно, произошло?.. (Вошедшей Моте.) Мотя! Сварите крепкого кофе. Я буду работать... Да-с. Вы знаете, кто приходил сейчас? Друзья. Да-с, очень большие друзья. И мы поборемся за Машу, Мотя! (Садится к столу, достает бумагу, начинает писать.). Дай-то бог!

. Отоприте.

. Дома? (Не дождавшись ответа, быстро проходит в кабинет. Страшно возбуждена.) О, вы, как всегда, сидите спокойно! Вы уверены в своей силе. Но нет! Вы не отнимете у меня дочери, не отнимете!

 (пораженный ее появлением). Вы?

. Я — мать. Я не остановлюсь ни перед чем.

. Вера Михайловна...

. Вы надеетесь, что Маша вернется к вам! Не надейтесь!

. Вера Михайловна, вы просили меня помочь вам в этом трудном для вас положении. Если моя помощь вам не нужна, удаляюсь.

. Нет, нет, останьтесь! Я не могу одна... я... я... (Рыдает, цепляясь за Туманского.) (усаживает ее на диван и подходит к Окаемову). Я — друг Веры Михайловны и, смею думать, вaш. Поэтому я надеюсь быть беспристрастным. Согласны вы меня выслушать?

. Ну-с?

. Советский закон на стороне матери. И это справедливый закон. Но тот же закон предоставляет ребенку право выбора. И вы, Василий Иванович, должны помочь Маше определить именно этот выбор, несмотря на ее стремление к вам. Поймите, Василий Иванович, ребенок — это самое дорогое в жизни матери. Вам очень тяжело расставаться с Машей, но вы не должны думать только о своих чувствах...

. Пока я думал о своих чувствах, я молчал. Нет-с, Павел Павлович, тут речь не о чувствах дедушки или матери. Тут — судьба будущего гражданина, его воспитание. Я, седобородый старик, в комсомольскую газету статью пишу. Машина жизнь не только семейный вопрос, хоть и сидим мы в четырех стенах... Я вмешиваюсь и бороться буду за правильное воспитание нового поколения... в духе нашей страны... и нашего общества.

. Ну что же... Пишите, топчите меня, — вы уж однажды сделали это... может быть, и теперь вам удастся снова, еще раз разбить мою жизнь...

. Вера Михайловна, опомнитесь! Когда я разбивал вашу жизнь?

. О, я знаю, вы до сих пор убеждены в своей правоте. Я для вас всегда была капризной и вздорной женщиной, поссорившей сына с вами... и вы объявили войну. Вы стали между мной и Николаем. Вы хорошо и тонко выставляли ему напоказ мои дурные стороны. Я постоянно оказывалась лишней в ваших умных разговоpax, я всегда была виноватой в домашних неурядицах, тысячью мелких, еле заметных уколов вы вызывали меня на ссоры с Николаем по пустякам. И Николай, уважавший вас, начал упрекать меня, сердиться, потом ссориться со мной из-за вас. Я была молода, неопытна, я не умела сдерживать себя, промолчать или ответить вам по-серьезному. Я просто возненавидела вас и стала действительно злой, раздражительной и упрямой... Даже когда мы оставались одни с Николаем, вместо отдыха мы начинали бесконечные объяснения о моем характере, о вашем уме. Я кончала слезами, он — молчаливым протестом... Все, все, вами сказанное обо мне при Николае, носило в себе этот яд разрушения нашей любви — мы ведь очень любили друг друга, Василий Иванович. Будь вы чуточку внимательнее ко мне тогда, ко мне, ставшей женой вашему сыну, найди вы в себе сотую долю той заботы, какую вы сейчас проявляете к Маше... и наша жизнь сложилась бы по-другому... Какой я была молодой, счастливой и доброй, когда Николай привез меня к вам и сказал: «Отец, Вера — моя жена»... Я так стремилась понять вас, быть вами любимой и нужной вам... А что я встретила? Недоверие. Холод. Раздражение от того, что вторгся чужой человек. Представьте хоть на мгновение на моем месте Машу... Машу, которую вы так любите, за которую вы так хотите бороться... и вам самому станет страшно.

 (глухо). Да.

 (сидит, обессиленная сказанным, потом начинает вновь, уже другим, тихим, усталым голосом). Помните вы тот вечер? Николай собирался в Ленинград на Съезд хирургов. Я должна была ехать с ним и радовалась этой поездке. Я хотела отдохнуть... от вас... Вы же бросили сыну вскользь: «Не думаю, чтобы поездка вдвоем укрепила твою репутацию хирурга». Все взорвалось во мне! Вы боялись, что я испорчу репутацию сына! Я вскочила, закричала что-то ужасно грубо вам в лицо... Вы вздохнули и молча вышли из комнаты. Никола за вами. О, я до сих пор вижу его уничтожающий взгляд. До сих пор слышу ледяные слова: «Мне стыдно, что у меня такая жена...» Все мне казалось конченным. Я выбежала из дома, не зная, зачем и куда. У ворот меня встретил Туманский. Он удержал меня, стал расспрашивать, утешать. Он единственный понял меня тогда, и я пошла к нему с твердым намерением не возвращаться обратно...

. Вера Михайловна, может быть, я лишний сейчас?

. Останьтесь. Теперь можно говорить и об этом. (Окаемову.) Тогда вы знали только, что капризная ваша невестка покинула дом, потом вернулась и через месяц увезла сына. Вы так и не узнали тогда, что я рассказала Николаю обо всем, когда он нашел меня у Туманского. И что он сам, сам решил уехать со мной от вас... чтобы хоть как-то спасти остатки нашей любви. Да, именно остатки, потому что никогда, до самой своей смерти, он уже не был со мной прежним Николаем... Вам он тоже перестал писать и весь ушел в воспитание Машеньки... А потом смерть. Одиночество. Новая попытка создать семью. Но Маша не могла простить мне измены памяти обожаемого ею отца. Да, я отослала Машу к вам. Я еще мечтала тогда о возможности личного счастья... но теперь, когда и эта последняя попытка потерпела крах, я решила жить только для дочери и найти свое счастье в ней... И теперь вы снова на моем пути: в конце моей жизни, как и в ее начале, вы хотите отнять у меня единственное оставшееся мне — дочь мою...

 (медленно поднялся, говорит тихо). Прошу вас... Вера Михайловна... оберегайте Машу, пусть она живет и учится... без всяких гастролей... Пусть она растет... Ее в коллектив приняли... Побольше ей хороших товарищей... Вы позаботьтесь, прошу вас... а уж я позабочусь, чтобы Маша осталась с матерью. Моя вина — я знаю. Мне и отвечать за нее. (Вышел в столовую, затворив за собой дверь.) (после паузы). Вы потрясли старика вашим рассказом. Вот так, вдруг, понять, что именно ты сломал жизнь сыну. Это, знаете, нелегко. (Встает, отходит к окну.) Как часто, искренно полагая, что мы заботимся о наших детях, мы, на самом деле, думаем лишь о себе — о своих желаниях, о своей жизни... Да... Ваш рассказ заставляет задуматься... (Пауза.) Вера Михайловна, не сердитесь. Но вдруг мне пришло на ум: вот сейчас с Машей вы не повторяете той же ошибки?..

. Я не понимаю, Павел Павлович. О чем вы?

. Когда вы боролись за Машу... Вы уверены, что Маше лучше с вами, чем с дедом? Если вы действительно думаете о ней. О ее будущем!

 (растерянно). Я... не понимаю. Я — мать, Павел Павлович. И думаю только о Маше.

 (вздрогнув). Да-а. Я тоже — отец.

 (быстро). Маша здесь?

. Вера Михайловна, Маша у вас?

. Да.

. Могу я видеть ее? Поговорить с ней?

. Конечно. В любое время. Прошу вас.

 (входит, протягивает Вере письмо). Вот, написал. Передайте Машеньке. Она поймет. Она останется с вами.

 (поднимаясь). Василий Иванович! Я — обыкновенная женщина, может быть плохая мать. Ho, Beрьте, я понимаю, чего стоило вам это письмо. Прощайте.

 (ошеломленный, смотрит на Окаемова). Боже мой! Что вы наделали! Я побегу к Маше, я скажу ей, все равно ее приведу!

. Не надо. Все сказано. Все понятно. До конца. (Пауза.) Жизнь справедлива. За ошибки нужно платить. И я заплатил. Полной мерой последнего одиночества.

 (после паузы). Может быть, я не понимаю всего, что произошло здесь. (Подошел к Окаемову.) Я не знаю причин... Василий Иванович. Может быть, действительно надо было поступить так... Но все равно, вы не будете больше один. (Ласково обняв его за плечи.)'' Слишком многое изменилось в вашей жизни. Вы уже не сможете жить без тех, кто пришел в дом вместе с Машей... и остались с вами, несмотря на ее уход. Маленькая Маша ждет своего деда... А товарищи большой Машеньки — ваши друзья.

. Дедушка... у тебя сегодня лекция. В пять часов.

. Машенька!..

. Я от тебя не уеду — никогда... дедушка. Но мама моя — тоже... мало что раньше было... сколько лет прошло... За что же теперь не любить? Она же тебя совсем не знает, какой ты. Ты должен так сделать, дедушка, чтобы мама с нами жила. Должен, правда?

. Правда, внучка... Я сам думал об этом... Много думал эти дни... Да-а, сорок лет я читаю лекции. И сегодня пойду. Только сегодня я буду говорить не о пергаментах. Почти три четверти века я хожу по земле. Пятьдесят лет я изучал пергаменты и свитки... А теперь другая наука волнует и привлекает меня — нетронутая, нераскрытая... потому что она даже и не считалась наукой... Наука о родителях. Да-с... Вот я, профессор, интеллигент, всегда считавший себя прекрасным отцом, я испортил жизнь сыну, как самый неграмотный невежда... Я стучал кулаком по дорогому роялю и всю жизнь был убежден, что играю на нем... Откуда взялось у меня подобное самомнение?.. Свои пергаменты я изучал годами — это было моей профессией... Но никогда до сего дня не задумался я над тем, что быть отцом или матерью — это тоже профессия, да-да, вторая профессия каждого, у кого есть дети... И эта вторая профессия есть искусство воспитания нового поколения граждан... Я знаю, усмехнутся, но я скажу — я, как гражданин, скажу и заставлю слушателей моих задуматься — они ведь сами родители или будут ими. Вот-с. И пусть они не ссылаются, что общество детей воспитает. Государство... Мы слишком часто сваливаем все на государство. Это же гораздо легче, чем думать и заботиться самому. Да-с! Вот о чем я сегодня прочитаю лекцию...

. Необыкновенной силы лекция!