Стена глухая (Аникин)/1989 (СО)/7
Яковлевна поджидала мужа с праздничным обедом и хорошей вестью. Макарушкин пришел немного позже обыкновенного, усталый и мрачный.

— Что-й-то ты, Митрич, аль нездоровится? — встревожилась Яковлевна.

— Да нет, так... Подавай-ка скорей, да сосну я, клонит что-то.

— А тут письмо без тебя принесли, смотри-ка, от братца Павла Яковлича.

Она вытерла руки об фартук и подала мужу серый помятый конверт, весь запачканный штемпелями.

— От него, — подтвердил угрюмо Макарушкин, пробегая письмо. — Насчет выдела, говорит, самому лучше приехать... А за души Кулаков намекался семьсот с первого слова...

Яковлевна просияла.

— Ну вот! Владычица для праздника и обрадовала...

Макарушкин промычал в письмо и, положив его на колени, с жадностью стал хлебать рыбные щи. Молчали и ели. Васька ущипнул под столом Степку, тот завизжал, и отец изо всех сил хлопнул обидчика ложкой по лбу.

— Я-а вам дамм!..

Ребятишки присмирели, а Яковлевна решила помолчать, пока наестся.

«Не в духе что-то сегодня», — думала она про мужа.

Пообедали. Ребятишки поспешили на улицу, сам Макарушкин, все еще угрюмый, потянулся в спальню.

— Об чем же еще-то пишет братец? — не вытерпела наконец Яковлевна.

— Да так... разное... Поклоны больше. Старики, слышь, не будут довольны, коль отойдете на выдел.

— Ишь!.. Со стариками жить-то? Все равно десятый год уж на отшибе-то живем. Приелись к острогу — каки мы мужики?.. Сердиты будут!.. Как же? Подари-ка семь-то сот — тогда не рассердятся! А сам оставайся без дома...

Баба говорила сердито, ворчливо. Макарушкин слушал ее с видом усталого равнодушия, потом возразил:

— Да еще кабы пришлось души-то продавать? Гляди, себе понадобятся...

— Что так?

— С должности грозятся прогнать...

Яковлевна побледнела, вся затряслась.

— Господи, владычица мира!.. Да что ты, Митрич, говоришь-то? — И в голосе ее уже дрожали слезы.

Макарушкин хотел ответить жене тем же равнодушным тоном, но неожиданно побледнел, выкрикнул:

— Черт их разберет там! Нагораздило ребятишек по камерам насажать, а я виноват!..

Яковлевна смотрела на мужа большими мокрыми глазами. Голос ее был робок и жалобен:

— За что ж с должности-то?

— Да так вот! В окно стрелял... Попал в одного... Пароходов шипит: «Громыхнет Макарушкин с места. Не устоит»...

— И убил до смерти?

— До смерти... наповал...

— Кого же?

— Мальчик... большенький...

— Куда же мы денемся, голо-о-вушка!.. — завопила Яковлевна. — Пожалели бы наших малых де-етушек...

— Пожалеют они!.. — бросил Макарушкин сердито. — Жди!!.

И захлопнулся в спальне.

Яковлевна, плача и вздыхая, убрала посуду.

В зыбке проснулась грудная девочка, завозилась сначала, потом заплакала.

Войдя на цыпочках в спальню, женщина взяла на руки ребенка, заглянула на мужа: тот спал ровным, обычным сном, как всегда после обеда. Она покрестила над его головой воздух, вздохнула, вышла в горницу и стала кормить девочку.

Голодный ребенок с жадностью припал губами к налитой, полной груди, зарывшись в нее весь, с носом, глазами. А у матери молчаливые слезы текли по щекам, и она их не вытирала.

«Уволят, — думала она с горечью, — какой уж свой дом?.. Детей не прокормишь... И не пожалеет никто...»

Она плакала, переполненная тоскующей жалостью к себе, мужу, детям... В ее голове ни разу не мелькнула мысль о том, что недалеко от ее маленького горя, совсем близко, другая женщина-мать убивается большим горем.

Ребенок насытился: стал дуть пузырями, шлепать ручонками по пухлой подушке грудей, сучить кривыми красными ножками, гулиться.

Яковлевна, горестная и заботливая, тихонько отняла его от себя, положила на подстилочку, сама зажгла перед иконами огарок тощей желтой свечки, встала на колени:

— Господи! Владычица!.. Царица небесная, не допусти нас до погибели... Сохрани младенцев невинных от руки жестокой... Не погуби нас... спаси и помилуй...

Свечка мигала, окидывая трепетными вспышками лики икон. Вылизывая воск с одной стороны, огонь копил его большими кучами с другой.

Религиозная женщина молилась долго и усердно, выкладывая из горестного, встревоженного сердца весь запас просительных слов, понятных только богу. А рядом сытый грудной ребенок гулился весело на коврике. Под окном, при блеске полуденного весеннего солнца, шумно и беззаботно играли веселые мальчики. За перегородкой, на широкой постели, спал, ровно дыша, муж... И женщина молилась, прося бога продлить все это на бесконечные времена.

Примечания

Степан Васильевич Аникин