Бегущая по волнам (Грин)/27
Глава 

Пока происходил разговор, я, слушая его,  обдумывал, как отвести это,
несмотря  на  отрицающие  преступление внешность  и  манеру Биче, яркое  и
сильное  подозрение, полное  противоречий. Я  сидел  между  окном  и столом,
задумчиво  вертя  в руках нарезной болт с глухой гайкой.  Я механически взял
его  с  маленького  стола  у  стены  и,  нажимая  гайку,  заметил,  что  она
свинчивается.  Бутлер  сидел  рядом.  Рассеянный интерес к  такому странному
устройству глухого конца на болте заставил меня снять гайку. Тогда я увидел,
что болт этот высверлен и набит до краев плотной темной массой, напоминающей
засохшую  краску.  Я  не  успел  ковырнуть  странную  начинку,  как,  быстро
подвинувшись ко мне, Бутлер провел левую руку  за  моей  спиной к этой вещи,
которую я  продолжал  осматривать,  и, дав мне  понять  взглядом,  что  болт
следует  скрыть, взял  его  у  меня, проворно  сунув в карман.  При этом  он
кивнул. Никто не заметил его движений. Но я успел почувствовать легкий запах
опиума,  который  тотчас  рассеялся.  Этого было  довольно, чтобы я  испытал
обманный толчок  мыслей,  как бы  бросивших  вдруг  свет  на события утра, и
второй, вслед за этим, более  вразумительный, то есть  сознание, что желание
Бутлера  скрыть  тайный провоз яда ничего не  объясняет  в смысле убийства и
ничем не спасает Биче. Мало того, по молчанию Бутлера относительно ее имени
— а как я уже говорил,  портрет в  каюте Геза не оставлял ему сомнений —  я
думал, что хотя и не понимаю ничего, но будет лучше, если болт исчезнет.

Оставив Биче в покое,  комиссар  занялся  револьвером, который лежал на
полу, когда мы вошли. В нем было семь гнезд, их пули оказались на месте.

— Можете вы сказать, чей это револьвер? — спросил Бутлера комиссар.

—  Это его револьвер,  капитана, —  ответил  моряк.  —  Гез  никогда не
расставался с револьвером.

— Точно ли это его револьвер?

—  Это его револьвер, — сказал  Бутлер. — Он мне знаком, как кофейник —
повару.

Доктор осматривал рану.

Пуля прошла сквозь голову и застряла в  стене.
Не было  труда  вытащить ее из штукатурки, что  комиссар сделал гвоздем. Она
была помята,  меньшего калибра и большей  длины, чем пуля в револьвере Геза;
кроме того, никелирована.

—  Риверс-бульдог,  —  сказал комиссар,  подбрасывая ее на  ладони.  Он
опустил пулю в карман портфеля. — Убитый не воспользовался своим кольтом.

Обыск  в  вещах  не дал никаких указаний. Из карманов  Геза полицейские
вытащили   платок,  портсигар,  часы,  несколько   писем  и   толстую  пачку
ассигнаций,   завернутых  в  газету.  Пересчитав  деньги,  комиссар  объявил
значительную сумму — пять тысяч фунтов.

— Он не был ограблен, — сказал я,  взволнованный  этим обстоятельством,
так как  разрастающаяся сложность события оборачивалась все  более  в худшую
сторону для Биче.

Комиссар посмотрел  на  меня,  как в окно.  Он ничего не сказал, но был
крепко озадачен. После этого начался допрос хозяина, Гардена.

Рассказав, что Гез останавливается у него четвертый раз, платил хорошо,
щедро давал  прислуге, иногда  не ночевал дома и был, в  общем,  беспокойным
гостем, Гарден получил предложение перейти к делу по существу.

— В девять часов моя служанка  Пегги пришла  в буфет  и сказала, что не
пойдет  на звонки  Геза, так как  он  вчера обошелся  с  ней  грубо.  Вскоре
спустился  капитан,  изругал  меня,  Пегги  и выпил  виски. Не желая  с  ним
связываться, я  обещал, что Пегги будет ему  служить.  Он успокоился и пошел
наверх. Я  был занят  расчетом  с поставщиком и часов около десяти услышал
выстрелы, не помню сколько. Гез  угрожал, уходя,  что звонить больше он не
намерен — будет стрелять. Не  знаю, что было у него с Пегги, пошла она к
нему  или  нет. Вскоре  снова  пришла Пегги и  стала  рыдать. Я спросил, что
случилось.  Оказалось,  что к  Гезу явилась дама,  что  ей страшно не идти и
страшно идти, если Гез позвонит. Я выпытал все же у нее, что она идти не намерена,
и, сами знаете, пригрозил. Тут меня  еще рассердили механики  со  «Спринга»:
они стали спрашивать, сколько трупов набирается к вечеру в моей гостинице. Я
пошел сам  и увидел капитана Геза стоящим на галерее с этой  барышней.  Я ожидал
криков, но он повернулся и долго смотрел на  меня с улыбкой. Я понял, что он
меня просто не видит. Я  стал говорить о стрельбе  и пенять ему.  Он сказал: «Какого черта вы
здесь?» Я спросил, что он хочет. Гез сказал: «Пока ничего». И они оба прошли
сюда.  Поставщик  ждал; я вернулся к нему.  Затем прошло, должно быть, около
получаса, как снова раздался выстрел. Меня это начало беспокоить, потому что
Гез  был теперь не один. Я побежал наверх и, представьте, увидел, что жильцы
соседнего дома  (у  нас общий  двор) спешат мне навстречу, а  среди  них эта
неизвестная  барышня.  Дверь Геза  была  раскрыта настежь. Там стояли  двое:
Бутлер — я знаю Бутлера — и с  ним вот  они. Я  заглянул, увидел, что  Гез
лежит на полу, потом вошел вместе с другими.

— Позовите  женщину,  Пегги,  —  сказал комиссар.

Не  надо было  далеко
ходить за ней, так как она вертелась у  комнаты. Когда  Гарден открыл дверь,
Пегги поспешила вытереть передником нос и решительно подошла к столу.

— Расскажите, что вам известно, — предложил комиссар после обыкновенных
вопросов: как зовут и сколько лет.

— Он умер, я не хочу говорить худого, —  торжественно произнесла Пегги,
кладя руку под грудь. — Но только вчера я была так  обижена, как никогда.  С
этого все началось.

— Что началось?

— Я не то говорю. Он пришел вчера поздно... Да, Гез. Комнату он, уходя,
запер,  а ключ взял с собой,  почему я не могла  прибрать. Я еще не спала, я
слышала, как он стучит наверху: идет, значит, домой. Я поднялась приготовить
ему постель и стала делать тут, там,  ну, что требуется. Он стоял все время
спиной  ко мне,  пьяный,  а  руку  держал  в  кармане  за  пазухой.  Он все
поглядывал, когда  я  уйду,  и  вдруг  закричал: «Ступай  прочь  отсюда!»  Я
возразила, конечно... — Пегги с достоинством поджала губы, так  что я представил
ее лицо  в  момент окрика, — я возразила насчет  моих обязанностей. «А это ты
видела?» — закричал он. То есть  видела ли я стул. Потому что он стал махать
стулом над моей головой. Что мне было делать? Он мужчина и, конечно, сильнее
меня. Я плюнула и ушла. Вот он утром звонит...

— Когда это было?

— Часов  в  восемь. Я  бы и  минуты  заметила, знай кто-нибудь, что так
будет.  Я уже решила, что не  пойду. Пусть лучше меня прогонят. Я свое  дело
знаю. Меня обвинять нечего и нечего.

— Вы невинны, Пегги, — сказал комиссар. — Что же было после звонка?

— Еще звонок. Но как все верхние ушли рано, то я знала, кто  такой меня
требует.

Биче,  внимательно  слушавшая  рассказ горячего женского
сердца, улыбнулась. Я был рад видеть это доказательство ее нервной силы.

Пегги продолжала:

— ...стал звонить на  разные манеры, и все под чужой  звонок: сам же он
звонит коротко — раз, два. Пустил трель, потом начал позвякивать добродушно и
— снова своим, коротким. Я ушла в буфет,  куда он  вскоре пришел и выпил, но
меня  не  заметил.  Крепко  выругался.  Как его тут  не  стало, хозяин начал
выговаривать  мне: «Ступайте к нему, Пегги: он грозит изрешетить потолок», —
палить  то есть начнет. Меня,  знаете, этим  не  испугаешь. У  нас и  не  то
бывает. Господин  комиссар  помнит, как в прошлом  году мексиканцы  заложили
дверь баррикадой и бились: на шестерых — три...

— Вы  храбрая  женщина,  Пегги,  —  перебил комиссар,  —  но  это  дело
прошедшее. Говорите об этом.

—  Да, я не трус,  это  все скажут. Если мою жизнь рассказать  — будет
роман. Так  вот, начало стучать  там, у Геза.  Значит,  всаживает  в потолок
пули. И вот, взгляните...

Действительно, поперечная  толстая балка потолка  имела  такой вид, как
если бы в нее дали залп. Комиссар сосчитал дырки и сверил с числом найденных
на полу патронов; эти числа сошлись. Пегги продолжала.

— Я  пошла к нему, пошла не от страха — пошла я единственно от жалости.
Человек, так сказать, не  помнит себя. В то время  я была на дворе, а потому
поднялась с  лестницы от ворот. Как я поднялась, слышу — меня окликнули. Вот
эта барышня — извините, не знаю, как вас зовут. И сразу  она мне понравилась.
После всех неприятностей вижу человеческое лицо.  «У вас остановился капитан
Вильям Гез?  — так  она меня спросила. — В каком номере  он живет?»  Значит,
опять он, не выйти ему у меня из головы и  тем более от такого  лица. Даже
странно было мне слушать. Что ж!  Каждый ходит куда хочет. На одной веревке
висит  разное белье. Я  ее провела, стукнула  в дверь и  отошла. Гез  вышел.
Вдруг стал он бледен, даже задрожал весь, потом покраснел и сказал: «Это вы!
Это вы! Здесь!»  Я стояла.  Он повернулся ко  мне,  и  я  пошла прочь.  Ноги
тронулись  сами,  и  все  быстрее.  Я  думала:  только  бы не  услышать  при
посторонних,   как   он   заорет  свои  проклятия!  Однако  на   лестнице  я
остановилась — может быть, позовет подать или принести что-нибудь, но этого
не случилось. Я услышала,  что  они,  Гез и барышня,  пошли  в  галерею, где
начали говорить, но что  —  не знаю. Только  слышно: «Гугу, гугу,  гугу».
Ну-с, утром без дела не сидишь. Каждый ходит куда хочет. Я побыла внизу,  а
этак  через  полчаса принесли письма маклеру из  первого номера, и  я  пошла
снова наверх кинуть  их ему под дверь. Постояла, послушала:  тихо. Гез не
звонит. Вдруг —  бац! Это у  него выстрел. Вот он какой был  выстрел! Но мне
тогда стало только смешно. Надо  звонить  по-человечески. Ведь  видел, что я
постучала — значит, приду и так. Тем более это при посторонних. Пришла нижняя
и  сказала,  что надо подмести  буфет: ей некогда.  Ну-с, так сказать, Лиззи
всегда внизу, около  хозяина:  она —  туда, она  — сюда, и, значит, мне надо
идти. Вот тут, как я поднялась за щеткой, вошли наверх Бутлер с джентльменом,
и опять насчет Геза. «Дома ли  он?» В  сердцах я наговорила лишнее  и  прошу
меня извинить, если не так сказала, только показала на дверь, а  сама скорее
ушла,  потому  что, думаю, если  ты  меня позвонишь, так знай  же,  что я не
вертелась у двери, как  собака, а была по своим делам. Только уж  работать в
буфете  не пришлось, потому  что навстречу  бежала толпа.  Вели эту барышню.
Вначале я думала, что  она сама всех их  ведет. Гарден тоже прибежал  сам не
свой. Вот когда вошли, я и увидела... Гез готов.

Записав ее остальные, ничего не прибавившие к уже сказанному различные
мелкие показания, комиссар отпустил Пегги, которая вышла, пятясь и кланяясь.
Наступила моя  очередь, и я твердо решил,  сколько будет  возможно,  отвлечь
подозрение   на  себя,  как   это  ни  было   трудно   при  обстоятельствах,
сопровождавших задержание Биче Сениэль.  Сознаюсь, я ничем,  конечно,  не
рисковал, так как пришел с Бутлером, на глазах прислуги, когда Гез уже был в
поверженном состоянии. Но я надеялся обратить  подозрение комиссара в  новую
сторону, по кругу пережитого  мною приключения,  и рассказал откровенно, как
поступил со мной Гез в море. О моем скрытом, о том, что имело значение  лишь
для меня,  комиссар узнал столько же, сколько Браун и Гез, то  есть  ничего.
Связанный теперь обещанием, которое дал Синкрайту, я умолчал об его активном
участии. Бутлер подтвердил мое показание. Я умолчал также о некоторых вещах,
например, о фотографии  Биче в  каюте Геза и запутанном положении корабля  в
руках капитана, с  целью сосредоточить все происшествия  на себе. Я говорил,
тщательно  обдумывая  слова,  так  что  заметное  напряжение  Биче при  моем
рассказе, вызванное вполне понятными опасениями, осталось напрасным. Когда я
кончил, прямо заявив, что шел к Гезу с целью требовать  удовлетворения, она,
видимо, поняла, как я боюсь за нее, и в тени  ее  ресниц блеснуло  выражение
признательности.

Хотя флегматичен был комиссар, давно привыкший к допросам и трупам, мое
сообщение о  себе  в  связи  с Гезом сильно  поразило его. Он  не  однажды
переспросил  меня  о  существенных  обстоятельствах,  проверяя  то,   другое
сопутствующими  показаниями  Бутлера.  Бутлер,  слыша,  что  я  рассказываю,
умалчивая о  появлении неизвестной женщины, сам обошел этот вопрос, очевидно
понимая,  что  у  меня  есть  основательные  причины молчать. Он  стал очень
нервен, и комиссару иногда приходилось направлять его ответы или вытаскивать
их клещами дважды повторенных вопросов. Хотя и я не понимал его тревоги, так
как оговорил роль Бутлера  благоприятным для него упониманием о, в сущности,
пассивной,  даже отчасти сдерживающей роли  старшего  помощника, он, быть
может, встревожился  как виновный в недонесении. Так или иначе, Бутлер  стал
говорить мало и неохотно.  Он потускнел, съежился. Лишь один  раз в его лице
появилось   неведомое   живое   участие, какое  бывает  при   внезапном
воспоминании. Но оно исчезло, ничем не выразив себя.

По  ставшему  чрезвычайно  серьезным  лицу комиссара  и  по  количеству
исписанных им страниц я начал понимать,  что мы все трое не минуем ареста. Я
сам   поступил  бы  так  же  на  месте  полиции.  Опасение   это  немедленно
подтвердилось.

—  Объявляю,  —  сказал  комиссар,  встав,  —  впредь до выяснения дела
арестованными:  неизвестную  молодую  женщину,  отказавшуюся  назвать  себя,
Томаса Гарвея и Элиаса Бутлера.

В  этот момент раздался  странный  голос. Я не  сразу его  узнал: таким
чужим,  изменившимся  голосом  заговорил Бутлер.  Он  встал,  тяжело,  шумно
вздохнул и с неловкой улыбкой, сразу побледнев, произнес:

— Одного Бутлера. Элиаса Бутлера.

— Что это значит? — спросил комиссар.

— Я убил Геза.