Бегущая по волнам (Грин)/28
Глава 

К тому времени  чувства мои были  уже оглушены и захвачены  так сильно,
что даже объявление ареста явилось развитием одной и той же неприятности. Но
неожиданное признание Бутлера  хватило  по  оцепеневшим  нервам,  как  новое
преступление,  совершенное на глазах всех. Биче Сениэль рассматривала убийцу
расширенными  глазами  и,  взведя  брови, следила с пристальностью глубокого
облегчения за каждым его движением. Комиссар  перешел из одного  состояния в
другое  — из состояния запутанности  к  состоянию иметь здесь, против себя,
подлинного  преступника, которого считал туповатым свидетелем, — с  апломбом
чиновника, приписывающего каждый, даже невольный  успех влиянию своих личных
качеств.

— Этого надо  было  ожидать, — сказал  он  так значительно, что, должно
быть, сам  поверил своим словам. — Элиас Бутлер, сознавшийся при свидетелях,
садитесь и изложите, как было совершено преступление.

— Я решил, — начал Бутлер,  когда сам несколько освоился с перенесением
тяжести сцены, целиком  обрушенной на него и бесповоротно очертившей тюрьму,
— я решил рассказать , так как иначе  не будет понятен случай с убийством
Геза. Это —  случай: я не хотел его  убивать.  Я молчал потому, что надеялся —
для барышни — на благополучный исход ее задержания. Оказалось иначе. Я увидел,
как  сплелось подозрение вокруг невинного человека.  Объяснения она не дала —
следовательно, ее надо арестовать. Так, это правильно. Но я не  мог остаться
подлецом. Надо  было сказать. Я  слышал, что она выразила надежду на совесть
самого преступника. Эти слова я  обдумывал, пока вы допрашивали других, и не
нашел никакого  другого выхода, чем этот, — встать и сказать: Геза застрелил
я.

— Благодарю вас, —  сказала Биче с участием, — вы честный человек, и я,
если понадобится, помогу вам.

— Должно  быть, понадобится,  — ответил Бутлер, подавленно  улыбаясь. -
Ну-с, надо говорить .  Итак,  мы прибыли  в  Гель-Гью  с контрабандой  из
Дагона. Четыреста ящиков нарезных болтов. Желаете посмотреть?

Он  вытащил  предмет,  который  тайно отобрал  от меня,  и передал  его
комиссару, отвинтив гайку.

— Заказные формы,  — сказал комиссар, осмотрев начинку болта. — Кто  же
изобрел такую уловку?

— Должен заявить, —  пояснил Бутлер, — что  дело вел  Гез.  Это его
связи, и я участвовал в операции лишь деньгами. Мои отложенные за десять лет
триста пятьдесят фунтов пошли как пай. Я должен  был  верить Гезу  на слово.
Гез  обещал  купить  дешево,  продать  дорого.  Мне  приходилось,  по  нашим
расчетам,  приблизительно тысяча двести  фунтов. Стоило рискнуть. Знали  обо
всем лишь я, Гез и Синкрайт. Женщины, которые плыли с нами  сюда,  не  имели
отношения  к этой погрузке и  ничего не подозревали.  Гез был против Гарвея,
так  как, по  крайней  мнительности, опасался  всего.  Не очень  был  доволен,
откровенно сказать, и я, потому что как-никак  чувствуешь  себя спокойнее,
если  нет посторонних.  После того как произошел скандал, о  котором  вы уже
знаете, и,  несмотря  на  мои  уговоры,  человека  бросили в  шлюпку  миль  за
пятьдесят от Дагона, а вмешаться как следует —  значило потерять , потому
что  Гез, взбесившись,  способен на открытый грабеж, я  за  остальные  дни
плавания  начал  подозревать  капитана  в  намерении  увильнуть  от  честной
расплаты. Он жаловался, что опиум обошелся вдвое дороже, чем он рассчитывал,
что  он  узнал  в  Дагоне о понижении  цен, так что прибыль может  оказаться
значительно меньше. Таким  образом капитан  подготовил почву  и  очень этим  меня тревожил.
Синкрайту  было просто  обещано пятьдесят  фунтов, и он  был спокоен,  зная,
должно быть,  что  пронюхает  и  добьется  своего в большем  размере, чем
надеется Гез. Я ничего не говорил, ожидая, что будет в Гель-Гью. Еще  висела
эта история с  Гарвеем,  которую мы думали  миновать,  пробыв здесь не более
двух дней, а потом уйти в Сан-Губерт или  еще дальше, где и отстояться, пока
не замрет дело. Впрочем, важно было прежде всего продать опий.

Гез утверждал, что переговоры с агентом по продаже  ему партии железных
болтов  будут  происходить  в  моем  присутствии,  но, когда мы  прибыли,  он
устроил, конечно,  самостоятельно.  Он исчез вскоре  после того,  как  мы
отшвартовались,  и явился веселый, только стараясь казаться озабоченным.  Он
показал деньги.

«Вот , что удалось получить, — так он заявил мне. — Всего
три  тысячи  пятьсот. Цена товара упала,  наши  приказчики предложили  ждать
улучшения условий  сбыта или согласиться на  три  тысячи  пятьсот фунтов  за
тысячу сто килограммов».

Мне приходилось,  по расчету моих и его денег, — причем он уверял,  что
болты стоили  ему по три гинеи за сотню, — непроверенные остатки. Я выделился,
таким  образом,  из  расчета  пятьсот  за  триста  пятьдесят, и  между  нами
произошла сцена.  Однако доказать  ничего было нельзя,  поэтому я  вчера  же
направился к одному сведущему по этим делам человеку,  имя которого называть
не буду,  и я узнал от него, что наша партия  меньше,  как за пять тысяч, не
может быть продана, что цена держится крепко.

Обдумав,  как  уличить  Геза,  мы отправились  в один  склад,  где  мой
знакомый усадил меня за перегородку, сзади конторы, чтобы я слышал разговор.
Человек, которого я не видел, так как он был отделен от меня перегородкой, в
ответ на мнимое предложение моего  знакомого сразу же предложил ему четыре с
половиной фунта за килограмм,  а когда тот начал торговаться, накинул пять
и даже пять с четвертью. С меня было довольно. Угостив человека за услугу, я
отправился  на  корабль и,  как  Гез  уже  переселился  сюда,  в  гостиницу,
намереваясь  широко  пожить, пошел  к  нему, но его не  застал. Был  я еще
вечером  — раз, два, три раза, и безуспешно. Наконец сегодня утром,  около
десяти  часов,  я  поднялся  по лестнице со  двора  и, никого  не  встретив,
постучал  к Гезу. Ответа я не получил,  а тронув за ручку двери, увидел, что
она не заперта, и вошел.  Может быть, Гез  в это время ходил вниз жаловаться
на Пегги.

Так или иначе, но я был здесь один в  комнате, с неприятным стеснением,
не зная — оставаться ждать или  выйти  разыскивать капитана. Вдруг я услышал
шаги Геза, который сказал кому-то: «Она должна явиться немедленно».

Так  как я напряженно думал  несколько дней о продаже, то подумал,
что слова  Геза относятся к одной пожилой даме, с которой он вел эти  дела.
Не могло  представиться лучшего случая узнать .  Сообразив свои выгоды, я быстро проник в шкаф, который стоит у двери, и прикрыл его изнутри, решаясь на .
Я дополнил свой план, уже стоя в шкафу.  План был очень прост: услышать, что
говорит  Гез  с  дамой-агентом, и,  разузнав  точные цифры,  если  они будут
произнесены, явиться в  благоприятный момент.  Ничего другого не оставалось.
Гез вошел, хлопнув дверью. Он метался по комнате, бормоча: «Я вам покажу! Вы
меня мало знаете, подлецы».

Некоторое  время  было  тихо.  Гез,  как  я видел  его  в  щель,  стоял
задумчиво, напевая, потом вздохнул и сказал: «Проклятая жизнь!»

Тогда  кто-то  постучал  в  дверь, и, быстро кинувшись ее  открыть,  он
закричал: «Как?! Может ли быть?! Входите же скорее  и докажите мне, что я не
сплю!»

Я говорю  о  барышне,  которая  сидит  здесь.  Она отказалась  войти  и
сообщила, что приехала уговориться о месте для переговоров. Каких — не имею
права сказать...

Бутлер замолчал, предоставляя комиссару обойти это положение вопросом о
том, что произошло  дальше, или обратиться за  разъяснением к Бичи,  которая
заявила:

— Мне нет больше причины скрывать свое имя. Меня  зовут Биче Сениэль. Я
пришла к Гезу условиться,  где встретиться с ним относительно выкупа корабля
«Бегущая по  волнам».  Это  судно  принадлежит  моему  отцу.  Подробности  я
расскажу после.

— Я вижу уже, — ответил комиссар с некоторой  поспешностью, позволяющей
сделать благоприятное для девушки заключение, — что  вы будете допрошены как
свидетельница.

Бутлер продолжал:

— Она отказалась войти, и я слышал, как Гез говорил в коридоре, получая
такие же тихие  ответы. Не знаю, сколько прошло времени. Я был разозлен тем,
что напрасно засел в шкаф, но выйти не мог, пока  не будет никого в коридоре
и комнате. Даже  если  бы Гез  запер  помещение на  ключ, наружная лестница,
которая находится под самым  окном, оставалась в моем распоряжении. Это меня
несколько успокаивало.

Пока я соображал так, Гез возвратился с дамой, и разговор возобновился.
Барышня сама расскажет,  что  произошло между ними. Я  чувствовал  себя  так
гнусно,  что забыл  о  деньгах. Два раза я  хотел  ринуться из ,  чтобы
прекратить безобразие. Гез  бросился  к  двери и  запер  ее  на ключ.  Когда
барышня  вскочила  на окно и спрыгнула  вниз,  на ту лестницу, что я видел в
свою щель,  Гез сказал: «О  мука! Лучше умереть!» Подлая мысль  двинула меня
открыто  выйти  из шкафа.  Я рассчитывал на его  смущение и расстройство.  Я
решился на шантаж и не боялся нападения, так как со мной был мой револьвер.

Гез был убит быстрее,  чем я вышел  из шкафа. Увидев меня, должно быть
взволнованного и бледного, он сначала отбежал в угол, потом кинулся на меня,
как отраженный от стены мяч. Никаких объяснений он не спрашивал. Слезы текли
по его лицу. Он крикнул: «Убью, как собаку!» — и схватил со стола револьвер.
Тут  бы  мне и конец. Вся  его дикая радость немедленной расправы передалась
мне. Я закричал, как он, и увидел  его лоб. Не знаю,  кажется мне  это или я
где-то слышал действительно, я вспомнил странные слова: «Он получит пулю в
лоб...» —  и мою руку без прицела, вместе с движением  и  выстрелом, повело
куда  надо,  как магнитом.  Выстрела  я  не  слышал.  Гез уронил  револьвер,
согнулся  и стал качать головой. Потом он ухватился за стол,  пополз  вниз и
растянулся. Некоторое время я не мог двинуться с места, но надо было уйти. Я
открыл дверь и на носках  пробежал  к лестнице,  все  время ожидая,  что буду
схвачен за руку  или  окликнут.  Но я опять,  как  когда  пришел, решительно
никого не  встретил и  вскоре был на улице.  С минуту я то уходил прочь,  то
поворачивал  обратно,  начав  сомневаться, было  ли  то, что  было. В душе и
голове гул был такой, как если бы я лежал среди рельсов под мчавшимся поездом.
Все звуки  кричали,   было страшно и ослепительно. Тут я увидел  Гарвея и
очень обрадовался,  но  не  мог радоваться  по-настоящему. Мысли  появлялись
очень быстро и с  силой. Так я,  например, узнав, что Гарвей  идет к  Гезу,
немедленно,  с  совершенным  убеждением  порешил,  что  если  есть  на  меня
какие-нибудь неведомые мне подозрения, лучше всего будет  войти теперь же  с
Гарвеем. Я думал,  что  барышня  уже  далеко. Ничего  подобного, такого, чем
обернулось все это несчастье, мне не  пришло  даже в голову. Одно  стояло  в
уме: «Я вошел и увидел,  и я так же поражен, как и все». Пока я здесь сидел,
я внутренне отошел, а потому не мог больше молчать.

На этих словах показание Бутлера отзвучало и смолкло. Он то вставал, то
садился.

—  Дайте вашу  руку,  Бутлер,  —  сказала  Биче.  Она  взяла его  руку,
протянутую медленно и тяжело, и крепко встряхнула ее. — Вы тоже не виноваты,
а если бы и  были виноваты, не виновны теперь. — Она обратилась к комиссару:
— Должна говорить я.

— Желаете дать показания наедине?

— Только так.

— Элиас Бутлер, вы арестованы. Томас  Гарвей — вы  свободны  и  обязаны
явиться свидетелем по вызову суда.

Полисмены,  присутствие  которых  только  теперь  стало заметно,  увели
Бутлера. Я вышел, оставив Биче и  условившись с  ней, что буду  ожидать ее в
экипаже.  Пройдя  сквозь  коридор, такой  пустой  утром и так полный  теперь
набившейся  изо  всех  щелей квартала  толпой,  разогнать  которую не  могли
никакие усилия, я вышел через  буфет на улицу. Неподалеку стоял кеб. Я нанял
его и стал ожидать Биче, дополняя воображением немногие слова Бутлера — те,
что развертывались  теперь в показание, тяжелое для женщины и в  особенности
для девушки. Но  уже  зная ее  немного,  я  не  мог  представить,  чтобы это
показание было дано иначе,  чем те движения  женских рук, которые мы видим с
улицы, когда они раскрывают окно в утренний сад.