Бегущая по волнам (Грин)/4
Глава 

Вечером  я отправился  к Стерсу. В тот  вечер у него собрались трое: я,
Андерсон и Филатр.

Прежде чем  прийти к  Стерсу, я прошел по набережной до того места, где
останавливался  вчера  пароход. Теперь на этом  участке  набережной  не было
судов, а там,  где  сидела  неизвестная  мне  Биче Сениэль, стояли  грузовые
катки.

Итак, это ушло,  возникло и ушло, как если бы его не было.  Воскрешая
впечатление, я  создал фигуры  из воздуха,  расположив их группой  вчерашней
сцены:   сквозь   них   блестели  вечерняя  вода   и  звезды   огней  рейда.
Сосредоточенное усилие помогло мне увидеть девушку почти ясно. Сделав это, я
почувствовал  еще  большую  неудовлетворенность,   так  как  точнее  очертил
впечатление.  По-видимому,  началась  своего   рода  «сердечная  мигрень» —
чувство, которое  я хорошо знал и, хотя не  придавал ему особенного значения,
все же  нашел, что такое  направление мыслей  действует,  как любимый  мотив.
Действительно,  это был мотив, и я, отчасти развивая его, остался под  его
влиянием на неопределенное время.

Раздумывая,  я  был  теперь крайне недоволен  собой  за то, что оборвал
разговор с гостиницей.  Эта торопливость —  стремление заменить ускользающее
положительным действием — часто вредила мне. Но я не  мог снова узнавать то,
чего уже не захотел узнавать, как бы ни сожалел  об этом теперь. Кроме того,
прелестное утро, прогулка,  возвращение  сил и привычное  отчисление на волю
случая всего, что не совершенно определено желанием, перевесили этот недочет
вчерашнего дня.  Я мысленно подсчитал остатки сумм, которыми мог располагать
и которые ждал от Лерха, — около четырех тысяч. В тот  день я получил  письмо.
Лерх извещал, что, лишь недавно вернувшись из поездки по делам, он, не ожидая
скорого требования денег, упустил сделать распоряжение, а возвратясь, послал, как я и просил, тысячу. Таким образом, я не беспокоился о деньгах.

С набережной я  отправился к Стерсу, куда пришел, уже застав  Филатра и
Андерсона.

Стерс, секретарь ирригационного комитета, был высок и белокур. Красивая
голова, курчавая борода,  громкий  голос и истинно мужская улыбка,
изредка пошевеливающаяся в изгибе усов, отличались впечатлением силы.

Круглые  очки,  имеющие сходство  с  глазами  птицы,  и  красные  скулы
Андерсона,  инспектора технической  школы,  соответствовали  коротким вихрам
волос на его голове; он был статен и мал ростом.

Доктор Филатр, нормально сложенный  человек,  с спокойными  движениями,
одетый всегда просто и хорошо, увидев меня, внимательно  улыбнулся и, крепко
пожав руку, сказал:

— Вы хорошо выглядите, очень хорошо, Гарвей.

Мы уселись на террасе. Дом стоял отдельно, среди сада, на краю города.

Стерс  выиграл три  раза  подряд,  затем  я получил  карты,  достаточно
сильные, чтобы обойтись без прикупки.

В  столовой, накрывая  на  стол и  расставляя приборы, прислуга  Стерса
разговаривала с сестрой хозяина относительно ужина.

Я был заинтересован своими картами, однако начинал хотеть есть и потому
с удовольствием слышал,  как Дэлия Стерс назначила подавать  в  одиннадцать,
следовательно — через час. Я соображал также, будут ли на этот раз пирожки с
ветчиной, которые я очень  любил  и не  ел нигде  таких вкусных, как  здесь,
причем Дэлия уверяла, что это выходит случайно.

—  Ну,  — сказал  мне  Стерс,  сдавая карты,  — вы  покупаете? Ничего?!
Хорошо.  —  Он дал  карты другим,  посмотрел  свои  и  объявил:  — Я тоже не
покупаю.

Андерсон, затем Филатр прикупили и спасовали.

- Сражайтесь,  — сказал  доктор,  — а мы посмотрим, что сделает на этот
раз Гарвей.

Ставки по условию разыгрывались небольшие,  но мне  не  везло, и  я был
несколько  раздражен тем, что проигрывал подряд. Но на ту ставку у меня было
сносное карре: четыре десятки и шестерка; джокер мог  быть  у Стерса, поэтому
следовало держать ухо востро.

Итак, мы повели обычный торг: я — медленно и беспечно, Стерс — кратко и
сухо,  но с торжественностью  двух слепых,  ведущих друг друга к яме, причем
каждый старается обмануть жертву.

Андерсен, смотря на нас, забавлялся — так были мы все увлечены ожиданием
финала; Филатр собирал карты.

Вошла Дэлия, девушка с поблекшим лицом, загорелым и скептическим, такая
же  белокурая, как ее брат, и стала смотреть, как я с Стерсом, вперив взгляд
во лбы друг другу, старались увеличить — выигрыш или проигрыш?  —  никто  не
знал что.

Я чувствовал у  Стерса  сильную карту — по  едва приметным особенностям
манеры держать себя; но сильнее ли  моей? Может быть, он просто  меня пугал?
Наверное, то же самое думал он обо мне.

Дэлию окликнули из столовой, и она ушла, бросив:

— Гарвей, смотрите не проиграйте.

Я  повысил ставку. Стерс молчал, раздумывая  —  согласиться на  нее или
накинуть еще. Я был в отличном настроении, но тщательно скрывал это.

— Принимаю, — ответил наконец Стерс. — Что у вас?

Он  приглашал открыть
карты. Одновременно с звуком его слов  мое  сознание,  вдруг  выйдя из круга
игры,  наполнилось  повелительной  тишиной,  и  я  услышал особенный женский
голос, сказавший с ударением: «…Бегущая по волнам». Это было — как звонок
ночью. Но  более ничего не  было слышно, кроме шума в  ушах, поднявшегося от
резких ударов сердца, да треска карт, по ребру которых провел пальцами доктор
Филатр.

Изумленный явлением, которое так очевидно  не имело никакой  связи  с
происходящим, я спросил Андерсена:

— Вы сказали что-нибудь в этот момент?

— О нет! — ответил Андерсон. — Я никогда не мешаю игроку думать.

Недоумевающее лицо  Стерса было  передо мной,  и  я видел, что он сидит
молча.  Я  и Стерс, занятые схваткой, могли только называть цифры.

Пока это
пробегало  в  уме,  впечатление  полного  жизни женского  голоса  оставалось
непоколебленным.

Я открыл карты без всякого интереса к игре, проиграл пяти трефам Стерса
и отказался играть дальше. Галлюцинация — или  то, что это было, — выключила
меня из настроения игры. Андерсон обратил внимание на мой вид, сказав:

— С вами что-то случилось?!

— Случилась  интересная  вещь,  — ответил я, желая  узнать, что  скажут
другие. — Когда я играл, я  был  исключительно поглощен соображениями  игры.
Как вы знаете,  невозможны посторонние рассуждения, если в руках карре. В это
время  я  услышал  — сказанные вне  или  внутри  меня — слова:  «Бегущая  по
волнам».  Их  произнес незнакомый  женский  голос.  Поэтому  мое  настроение
слетело.

— Вы слышали, Филатр? — сказал Стерс.

— Да. Что вы услышали?

— «Бегущая по волнам», —  повторил я с недоумением. —  Слова ясные, как
ваши слова.

Все  были заинтересованы. Вскоре, сев ужинать, мы  продолжали обсуждать
случай.  О таких вещах  отлично  говорится  вечером, когда нервы  настороже.
Дэлия,  сделав несколько обычных  замечаний иронически-серьезным тоном, явно
указывающим, что она не  подсмеивается только из вежливости, умолкла и стала
слушать, критически приподняв брови.

— Попробуем установить,  —  сказал Стерс,  — не было ли вспомогательных
агентов вашей галлюцинации. Так, я однажды  задремал и услышал разговор. Это
было похоже  на разговор за стеной, когда слова неразборчивы Смысл разговора
можно  было  понять  по  интонациям,  как  упреки  и  оправдания.  Слышались
ворчливые, жалобные и гневные ноты. Я  прошел в  спальню, где из умывального
крана быстро  капала вода, так как его неплотно завернули.  В трубе  шипел и
бурлил, всхлипывая,  воздух. Таким образом, поняв, что происходит, я рассеял
внушение. Поэтому зададим вопрос: не проходил ли кто-нибудь мимо террасы?

Во время игры Андерсон  сидел  спиной к  дому, лицом к саду; он сказал,
что никого  не  видел  и ничего не слыхал. То  же сказал Филатр, и,  так как
никто,  кроме  меня,  не  слышал  никаких слов,  происшествие  это  осталось
замкнутым  во мне. На вопросы,  как я отнесся к  нему, я  ответил, что  был,
правда, взволнован, но теперь лишь стараюсь понять.

— В самом деле, — сказал Филатр, — фраза, которую услышал Гарвей, может
быть объяснена только глубоко  затаенным ходом наших психических часов,  где
не видно ни стрелок, ни колесец. Что было сказано перед тем, как вы услышали
голос?

— Что? Стерс спрашивал, что у меня на картах, приглашая открыть.

—  Так. — Филатр подумал немного. — Заметьте,  как это  выходит: «Что у
вас?» Ответ слышал один Гарвей, и ответ был: «Бегущая по волнам».

- Но вопрос относился ко мне, — сказал я.

- Да. Только вы  были предупреждены в ответе. Ответ прозвучал за вас, и
вы нам повторили его.

-  Это  не  объяснение,  —   возразил  Андерсон  после  того,  как  все
улыбнулись.

—  Конечно, не объяснение.  Я делаю простое сопоставление, которое  мне
кажется интересным. Согласен, можно объяснить происшествие двойным сознанием
Рибо или частичным бездействием некоторой доли мозга, подобным уголку сна в
нас,  бодрствующих   как  целое.  Так  утверждает  Бишер.  Но  сопоставление
очевидно.  Оно  напрашивается  само,  и,  как ответ  ни  загадочен  —  если
допустить, что  это  ответ, — скрытый  интерес  Гарвея дан  таинственными
словами, хотя  их прикладной смысл утерян. Как ни  поглощено внимание игрока
картами, оно  связано в центре, но  свободно  по периферии. Оно там  в тени,
среди явлений,  скрытых тенью.  Слова Стерса:  «что  у  вас?» могли  вызвать
разряд из области тени раньше, чем, соответственно,  блеснул центр внимания.
Ассоциация с чем бы то ни было могла быть мгновенной, дав неожиданные слова,
подобные трещинам на стекле от попавшего в него камня. Направление, рисунок,
число и длина трещин не могут быть  высчитаны  заранее,  ни сведены обратным
путем к зависимости от сопротивления стекла камню. Таинственные слова Гарвея
есть причудливая трещина бессознательной сферы.

Действительно, так могло быть, но, несмотря на  складность психической
картины, которую набросал Филатр, я был страшно задет. Я сказал:

— Почему именно слова Стерса вызвали трещину?

— Так чьи же?

Я хотел сказать, что, допуская действие  чужой  мысли, он самым детским
образом считается с расстоянием, как будто такое действие безрезультатно  за
пределами  четырех футов стола,  разделяющих  игроков,  но,  не  желая более
затягивать спор,  заметил только, что объяснения этого рода сами нуждаются в
объяснениях.

— Конечно, —  подтвердил  Стерс. — Если  недостоверно,  что мой обычный
вопрос  извлек  из подсознательной  сферы Гарвея представление необычное, то
надо всё  решать снова.  А это  недостоверно,  следовательно, недостоверно и
остальное.

Разговор в таком роде продолжался еще некоторое время, крайне раздражая
Дэлию,  которая  потребовала,   наконец,   переменить   тему   или   принять
успокоительные капли. Вскоре после этого я распрощался с хозяевами  и ушел;
со мной вышел Филатр.

Шагая  в  ногу, как солдаты, мы обогнули в  молчании  несколько углов и
вышли на площадь.  Филатр пригласил зайти в  кафе. Это  было так странно для
моего  состояния, что я  согласился. Мы заняли стол у  эстрады и потребовали
вина. На эстраде сменялись  певицы и танцовщицы. Филатр стал снова развивать
тему  о  трещине на стекле, затем перешел к случаю с натуралистом Вайторном,
который, сидя в саду, услышал разговор пчел. Я слушал довольно внимательно.

Стук упавшего стула слился в эту минуту
с настойчивым  тактом  танца.  Я запомнил  этот  момент  потому,  что  начал
испытывать сильнейшее желание немедленно удалиться. Оно  было непроизвольно.
Не  могло быть ничего хуже такого состояния, ничего томительнее и  тревожнее
среди  веселой музыки и яркого  света. Еще не  вставая, я  заглянул  в себя,
пытаясь  найти причину  и спрашивая, не  утомлен ли  я Филатром. Однако было
желание сидеть — именно с  ним — в этом кафе, которое мне понравилось.  Но я
уже не мог оставаться. Должен  заметить, что  я повиновался своему странному
чувству  с досадой, обычной при всякой несвоевременной помехе. Я взглянул на
часы, сказал, что разболелась голова, и ушел, оставив доктора допивать вино.

Выйдя  на  тротуар, я  остановился  в  недоумении, как  останавливается
человек, стараясь угадать нужную ему дверь, и, подумав, отправился в гавань,
куда неизменно  попадал  вообще, если гулял бесцельно.  Я решил теперь,  что
ушел из кафе по причине простой нервности, но больше не жалел уже, что ушел.

«Бегущая  по волнам»… Никогда еще я не размышлял так упорно о причуде
сознания,  имеющей относительный смысл  — смысл шелеста за спиной, по звуку
которого невозможно угадать,  какая  шелестит ткань.  Легкий  ночной  ветер,
сомнительно умеряя  духоту, кружил среди белого света  электрических фонарей
тополевый белый пух. В гавани его намело по угольной пыли у каменных столбов
и стен так много, что казалось, что север смешался с югом в фантастической и
знойной  зиме. Я  шел между  двух молов, когда  за  вторым  от  меня  увидел
стройное  парусное судно с корпусом,  напоминающим  яхту.  Его водоизмещение
могло быть около ста пятидесяти тонн. Оно было погружено в сон.

Ни души я не заметил на его  палубе, но, подходя ближе, увидел с левого
борта вахтенного матроса. Сидел он на  складном стуле  и спал,  прислонясь к
борту.

Я остановился неподалеку. Было пустынно и тихо. Звуки города  сливались
в  один монотонный неясный  шум, подобный  шуму  отдаленно  едущего экипажа;
вблизи меня — плеск  воды и тихое  поскрипывание каната единственно отмечали
тишину. Я  продолжал  смотреть  на  корабль. Его  коричневый  корпус,  белая
палуба,  высокие  мачты, общая пропорциональность всех  частей  и  изящество
основной  линии  внушали почтение. Это было судно-джентльмен.  Свет дугового
фонаря мола  ставил  его отчетливые  очертания на  границе  сумерек, в  дали
которых виднелись черные корпуса и трубы пароходов. Корма корабля выдавалась
над низкой в этом месте набережной, образуя меж двумя канатами и водой внизу
навесный угол.

Мне  так  понравилось это красивое судно, что я представил его своим. Я
мысленно вошел  по  его  трапу к себе, в  свою  каюту, и  я был —  так мне
представилось — с той девушкой. Не  было  ничего известно, почему это так,
но я некоторое время удерживал представление.

Я  отметил, что воспоминание о  той девушке не уходило;  оно напоминало
всякое другое воспоминание, удержанное душой, но с верным живым оттенком.  Я
время от времени взглядывал на него, как на привлекательную картину. На этот
раз  оно   возникло  и  отошло  отчетливее,   чем   всегда.  Наконец   мысли
переменились.  Желая  узнать  название корабля,  я  обошел  его, став против
кормы, и, всмотревшись,  прочел полукруг рельефных золотых  букв:

«»