Машенька (Афиногенов)/Сцена шестая

 Акт третий. Сцена шестая 

. Так ты никогда не напишешь своей книги, дедушка.

. В мире написано столько книг, что, если я не напишу еще одной, ровно ничего не изменится.

. Неправда. Леонид Борисович сказал, что твою книгу ждут во всем мире.

. Но во всем мире ее ждут восемь человек, которым она как-то интересна. Ты скажи лучше, что это ты с таким старанием записываешь?

 (встает, бежит в кабинет, неся в руках бумату). Заявление.

. Ты умеешь сочинять заявления? (Читает.) «В комсомольскую организацию нашей школы...» Хм... «Прошу принять меня в ряды Ленинского комсомола ввиду того, что мне вчера исполнилось уже шестнадцать лет и я хочу бороться за победу коммунизма».

. А что еще добавить — не знаю.

. Видишь ли, мне не приходилось подавать подобных заявлений, и я, право, не сумею тебе ответить... Но, может быть, достаточно? Ведь бороться за коммунизм — это же цель всей человеческой жизни!

. Потом анкету надо заполнить. В графе родителей мне как писать? Кто моя мама?

. Хм. Мещанка, наверное.

. Что ты, дедушка, разве можно так про маму говорить! Мещанка — это которая сплетничает, склоки любит, жадная.

. Нет-нет, я имею в виду социальное происхождение, а не нравственный облик.

. Все равно нельзя. Я напишу — домашняя хозяйка, и все. Я живу у дедушки, уже полтора года. (Пишет. Потом задумчиво.) Шестнадцать лет. Странно. Позавчера было пятнадцать, а вчера сразу стала на год старше. А через четыре года мне будет двадцать. Поскорее бы!

. И что тогда?

. Не знаю, просто так. Двадцать лет... (Подходит к корзине с цветами.) Эту сирень мне подарили за концерт... Они знают, что я люблю цветы.

. Хм... Видишь ли, внучка, меня тревожат эти цветы... Слишком много цветов. Даже аплодисменты на пленку записаны.

. О чем ты, дедушка?

. О тебе написали в газетах. Снимок с тебя поместили. Я сорок лет работаю в палеографии и еще не видел своего снимка в печати, а ты выступила на трех концертах, и тебя уже приглашают выступать постоянно. Даже за деньги. Я, конечно, отбил охоту соваться с подобными предложениями, но, может быть, тебе самой хочется... может быть, ты в глубине души уже ревниво считаешь, сколько секунд аплодируют тебе и сколько твоей подруге. А?

. Нет, дедушка, не считаю...

. Не поддавайся, Машенька, на ранние похвалы. Останься простой и милой, какой я тебя люблю и знаю...

. Дедушка, милый, я никогда не зазнаюсь! И я совсем не о том мечтаю. Ты знаешь, о чем я мечтаю? Вот... когда мне будет двадцать лет... или двадцать один... я стану настоящей певицей, знаменитой певицей... Нет, ты постой... Люди от моих песен будут радостными, станут думать о чем-то большом, стремиться к подвигам, помогать товарищам... и любить детей. И вот меня позовут спеть во Дворце Советов. И я перед пением выйду и скажу речь. Речь о моем дедушке.

. Хм-хм... лишнее, внучка, лишнее...

. Я скажу им — вот настоящая слава: трудиться, как дедушка, и сделать свой труд целью жизни! И все двадцать тысяч зрителей встанут тогда и устроят тебе овацию. Вот о чем мечтаю.

. Хм-хм. (Отвернувшись, отходит к книтам, якобы по делу.) Я, пожалуй, оглохну.

 (в передней). Мотя! За мной! (Вбегает в кабинет.)

(Бросает чемоданы на пол.) Друзья мои! Тише! Сядьте! Все сядьте! Тихо! (Выдержав паузу.) Час назад родилась девочка!

. Господи!

 (всплеснув руками). Я так хотела, чтобы девочка!

. И я настаивал именно на девочке. Чтобы назвать ее Машенькой. Маша большая и Маша маленькая, каково! Говорил с Ниной по телефону. Просила обнять вас. (Обнимает всех троих.) Необыкновенной силы ребенок! Вылитый отец! Это я — отец! Я! Ха-ха-ха! (Валится на диван.) Я помню первый в моей жизни поцелуй — зажмуренный, глубокий, когда все во мне было насыщено мучительным блаженством. И вот сейчас — опять. То же самое, но в кvбе! Отец! Это значит — жизнь продолжается, черт возьми!
. Как Нина?

. Чудесно! И вас всех зовет.

. А зачем чемоданы?

. Какие чемоданы? Надо же было что-нибудь купить на радостях. Продавщице я подарил неceccep. Xa-xa-xa! Я — отец!

. Бельишка бы лучше приобрели новорожденной.

. В этом чемодане белье, а в том — игрушки.

. Где, где? (Вместе с Мотей и Леонидом рассматривает чемоданы.) Да ей же штанишки рано. Ей Пеленки нужны.

. Рано? Ничего, вырастет — пригодятся.

. Судя по началу, она будет самой избалованной дочкой в мире. (Садится, пишет.)

. Да уж вы меня сдерживайте, дорогой старик. Я еще не представляю себе, как возьму дочку на руки. Уроню, должно быть, на радостях. Или поломаю ручки. Боже, которого нет, как идет время! Я — отец! Я должен бежать. Расспросить дежурных. Заказать цветы.

. И от меня, пожалуйста. От нас с Машей и Мотей. (Протягивает бумагу.) Я тут написал Нине... передайте. Хм...

. И я, и я припишу. (Садится, пишет на письме Окаемова свое.)
. Все передам... И все перепутаю. (Подхватывает чемоданы, выходит в переднюю. Возвращается.) Мотя, готовьтесь. Мотя, готовьтесь. Прощайтесь с этим домом, вы будете Машиной няней.

. Что вы, Леонид Борисович, что вы... не могу.

. Никаких разговоров! Я знал, что делал, когда дарил вам золотой халат. (Выбегает.) (задумчиво). Машенька. Как будто моя сестричка.(Весело.) Опять он. (Подражая.) Граждане, я — отец! (Надевает забытую Леонидом шляпу, идет.). Ой! (Бежит в кабинет.) Василь Иваныч! Машенька! Ой! (Убегает в кухню.) (потрясенная). Мама?!

 (плачет, приговаривая). Прости свою маму, Maшa!

. Что ты, мама, зачем? Мне хорошо здесь. Дедушка — это ведь моя мама.

 (здороваясь). Рад вас видеть.

 (нервно). Рады? Правда? А мне казалось, что вы прогоните меня... Я едва поднялась по лестнице от волнения.

. Что вы, что вы...

. О, я так благодарна вам, Василий Иванович, за ваши заботы о моей дочурке. Вы приютили ее, согрели, мы с Машей будем вечно признательны. Правда, дочка?

. Конечно, мама. Сними шляпку. Где твои вещи?

. В гостинице. Ты выросла, девочка, ты совсем взрослая. (Гладит ее лицо.) Моя дорогая! Прости свою маму!

. Мама, милая, не надо так... Я ведь сама, сама...

. Но я не должна была тебя отпускать. Но теперь я с тобой не расстанусь. Ты у меня одна на свете. Я слишком поздно это поняла, дочурка... Я была слишком занята собой. Своей жизнью. Василий Иванович, мы вам мешаем?..

 (на ходу). Вы... хм-хм... вы беседуйте, я тут... по делу... (Выходит из кабинета.) (опять обнимая дочь). Мое сокровище! Моя ли ты еще? Или уж чужая, дедушкина? Чья ты, Маша?

. Я... я не понимаю тебя, мама.

. Кого ты больше любишь? Меня или дедушку?

. Я... я... зачем ты спрашиваешь?

. О, скажи мне, что ты моя... что ты поедешь со мной...

. Куда?

. В наш город. Тебя ждут там. Твои подруги по школе.

. А как же дедушка?

. Ты будешь писать ему. Часто-часто.

. Писать?.. Но, мама... значит... А разве нельзя, мама, нам с дедушкой... вместе... тут...

. Нет, Maшa.

. Почему?

 (после паузы). Он меня не любит, Маша.

. Не любит? Как же?.. Я спрошу его, мaма.

. Нет, Маша, нет. Не спрашивай. Нельзя. Я тоже не люблю его, девочка. (Пауза.) Пойдем со мной, в гостиницу.

. А? В гостиницу?.. Нет... я в школу должна. В школу... Меня ждут... Я... я пойду, мама...

. Хорошо, ступай. Я приду за тобой в школу... (Провожает Машу и возвращается. Шепчет про себя.) Лишь бы хватило сил, лишь бы не показать ему, что я боюсь... нет-нет... (Выпрямляется, принимает непринужденный вид, когда входит Окаемов.) Все те же книги. Так же стоит диван. Как будто и не было этих семнадцати лет. Разве на столе только стало чище. И появились цветы. Цветов раньше не было... Но даже Мотя совершенно не изменилась. А вот я постарела. Да?

. Людям это свойственно.

. Да, постарела. Но такова жизнь — и не нам осуждать ее, как любил повторять один из моих знакомых.

. Доктор Туманский?

. Разве? Да, вспоминаю, он... А вы, как всегда, пишете новую книгу о каком-нибудь пятнадцатом веке... Не буду дольше отвлекать вас своей болтовней... До свиданья, милый Василий Иванович. Еще раз благодарю вас за все, что вы для Маши сделали. (Прощается, идет к двери.) (глухим, надтреснутым голосом). Вера Михайловна...

Не отнимайтс у меня Машу.

 (вздрогнула). Василий Иванович, Маша — это все, что у меня осталось в жизни. (Хочет еще говорить, но повернулась, пошла.)''