Бегущая по волнам (Грин)/31
Глава 

Я застал в гостиной Биче и Ботвеля. Увидев ее, я стал спокоен. Мне было
довольно ее видеть и говорить с  ней. Она  была сдержанно оживлена;  Ботвель
озабочен и напряжен.

—  Много  удалось сделать,  —  заявил он. —  Я был у  следователя, и он
обещал, что Биче  будет выделена из дела, как материал для газет, а также  в
смысле ее личного присутствия на суде. Она пришлет свое показание письменно.
Но я  был  еще  кое-где и всюду оставлял деньги. Можно  было подумать, что у
меня карманы прорезаны. Биче, вы будете хоть еще раз покупать корабли?

—  Всегда, как  только мое право нарушит кто-нибудь. Но я действительно
получила  урок. Мне было не так  весело, — обратилась она ко мне, — чтобы  я
захотела  тронуть еще  раз что-нибудь сыплющееся на голову.  Но нельзя  было
подумать...

— Негодяй  умер,  — сказал Ботвель. — Я пошлю  Бутлеру в  тюрьму сигар,
вина  и цветов. Но  вы,  Гарвей, вы  — неповинный и не замешанный ни  в  чем
человек, — каково было вам высидеть около трупа эти часы?

— Мне  было тяжело по другой причине, — ответил я, обращаясь к девушке,
смотревшей  на меня с  раздумьем и  интересом. —  Потому,  что  я  ненавидел
положение, бросившее на  вас свою  терпкую тень.  Что касается обстоятельств
дела,  то они хотя и просты по  существу, но странны, как встреча после ряда
лет, хотя это всего лишь движение к одной точке.

После того были разобраны все моменты драмы в их отдельных, для каждого
лица, условиях. Ботвель неясно представлял внутреннее расположение помещений
гостиницы.  Тогда Биче  потребовала  бумагу, которую Ботвель  тотчас принес.
Пока он ходил, Биче сказала:

— Как вы себя чувствуете теперь?

— Я думал, что приду к вам.

Она  приподняла  руку и  хотела  что-то  быстро  сказать,  по-видимому
занимавшее ее мысли, но, изменив выражение лица, спокойно заметила:

— Это я знаю.  Я стала размышлять обо всем старательнее, чем до приезда
сюда. Вот что...

Я  ждал,  встревоженный ее спокойствием больше,  чем то было бы вызвано
холодностью или досадой. Она улыбнулась.

— Еще раз благодарю за участие, — сказал  Биче.  — Ботвель, вы принесли
сломанный карандаш.

—  Действительно,  — ответил  Ботвель. — Но эти дни  повернулись такими
чрезвычайными сторонами,  что    —  вдруг очинится  сам! Гарвей согласен со мной.

— В принципе — да!

—  Однако возьмите  ножик, — сказала  Биче, смеясь и  подавая мне ножик
вместе с карандашом. — Это и есть нужный принцип.

Я очинил карандаш, довольный,  что  она не сердится.  Биче  недоверчиво
пошатала его острый конец, затем стала чертить вход, выход, комнату, коридор
и лестницу.

Я  стоял,  склонясь над ее  плечом. В маленькой  твердой  руке карандаш
двигался  с  такой правильностью и  точностью, как  в прорезах шаблона.  Она
словно  лишь  обводила  видимые ей  одной  линии.  Под  этим  чертежом  Биче
нарисовала контурные фигуры: мою, Бутлера, комиссара и Гардена. Все они были
убедительны, как японский гротеск. Я выразил уверенность, что эти мастерство
и легкость оставили более значительный след в ее жизни.

— Я не люблю  рисовать, — сказала она и, забавляясь,  провела  быструю,
ровную, как сделанную линейкой, черту. — Нет. Это для  меня очень легко. Если
вы охотник,  могли бы вы находить удовольствие  в охоте на кур  среди двора?
Так же и я. Кроме того, я всегда предпочитаю оригинал рисунку. Однако хочу с
вами посоветоваться относительно Брауна.  Вы знаете его, вы с ним  говорили.
Следует ли предлагать ему деньги?

— По всей щекотливости положения Брауна, в каком он находится теперь, я
думаю, что это дело надо вести так, как если бы он действительно купил судно
у Геза  и действительно заплатил ему. Но я уверен,  что он не возьмет денег,
то есть  возьмет их лишь на бумаге.  На вашем месте  я  поручил бы  это дело
юристу.

— Я говорил, — сказал Ботвель.

— Но дело  простое, — настаивала Биче, —  Браун даже  сообщил  вам, что
владеет кораблем мнимо.

— Да,  между  нас это так было бы — без  бумаг и формальностей.  Но у
дельца есть культ формы. А так как мы предполагаем, что Брауну нет ни нужды,
ни   охоты  мошенничать,  получив  деньги  за  чужое  имущество, незачем
отказывать ему в формальной деловой опрятности, которая составляет часть его
жизни.

—  Я еще  подумаю, — сказала Биче, задумчиво  смотря на  свой рисунок и
обводя  мою  фигуру  овальной  двойной  линией. —  Может  быть,  вам кажется
странным, но уладить  дело с покойным Гезом мне представлялось естественнее,
чем сплести теперь  эту официальную  безделушку. Да, яне знаю. Могу ли  я смутить  Брауна,
явившись к нему?

— Почти наверное, — ответил я.  — Но почти наверное он выкажет смущение
тем, что отправит к  вам своего поверенного,  какую-нибудь лису, мечтавшую о
взятке, а поэтому не лучше ли сделать первый такой шаг самой?

—  Вы  правы.  Так  будет  приятнее  и  ему  и  мне.  Хотя...  Нет,  вы,
пожалуй,  правы.  У  нас   есть  план,   —  продолжала  Биче,  устраняя
озабоченную морщину, игравшую между тонких бровей, меняя позу и улыбаясь.
— План вот в чем: оставить  пока все дела и отправиться на «Бегущую».  Я так
давно не была  на палубе, которую знаю с детства! Днем было  жарко. Слышите,
какой шум? Нам надо встряхнуться.

Действительно,  в  огромные  окна  гостиной  проникали  хоровые  крики,
музыка, весь  праздничный  гул собравшегося  с  новыми  силами  карнавала. Я
немедленно  согласился.  Ботвель отправился распорядиться о выезде. Но я был
лишь  одну  минуту с  Биче,  так как вошли  ее родственники, хозяева  дома —
старичок  и  старушка,  круглые, как два  старательно одетых мяча, и  я  был
представлен  им девушкой, с облегчением убедясь,  что они ничего не знают  о
моей истории.

— Вы приехали  повеселиться,  посмотреть, как  тут  гуляют?  —  сказала
хозяйка, причем ее сморщенное лицо  извинялось за беспокойство и шум города.
— Мы теперь не выходим, нет. Теперь  не так. И карнавал плох. В мое время
один Бреденер  запрягал  двенадцать лошадей. Карльсон  выпустил «Океанию»  —
замечательный павильон на колесах, и я была там главной Венерой. У Лакоста в
саду фонтан бил вином... О, как мы танцевали!

—   не  то,  — сказал  старик, который, казалось, седел,  пушился  и
уменьшался с каждой минутой,  так он был дряхл.  —  Нет желания даже выехать
посмотреть.  В тысяча  восемьсот...  ну,  все  равно,  я  дрался на  дуэли с
Осборном. Он был в костюме Кота в сапогах. Из меня вынули три пули. Из него
— семь. Он помер.

Старички  стояли рядом, парой,  погруженные в  невидимый  древний  мох;
стояли с трудом, и я попрощался с ними.

— Благодарю вас,  —  сказала старушка  неожиданно твердым голосом, — вы
помогли Биче устроить все это дело. Да, я говорю о пиратах. Что же, повесили
их? Раньше здесь было много пиратов.

— Очень, очень много пиратов! — сказал старик, печально качая головой.

Они  перепутали.  Я  заметил  намекающий взгляд Биче  и, поклонясь,
вышел вместе с ней, догоняемый старческим шепотом:

—  не то... не то... Очень много пиратов!