Бегущая по волнам (Грин)/15
Глава 

Я  повернулся  с  неприятным  чувством  зависимости,  какое  испытывает
всякий, если хозяева делаются бесцеремонными.

Гез был в смокинге.  Его безукоризненной, в смысле  костюма,  внешности
дико противоречила пьяная судорога  лица.  Он был  тяжело, головокружительно
пьян. Подойдя так близко, что я, встав, отодвинулся, опасаясь неустойчивости
его тела, Гез оперся правой рукой  о стол, а  левой подбоченился.  Он нервно
дышал,  стараясь стоять  прямо,  и  сохранял равновесие при  качке тем,  что
сгибал и распрямлял  колено. На мою  занятость  письмом  Гез даже не обратил
внимания.

— Хотите повеселиться? — сказал он,  значительно подмигивая, в то время
как его острый,  холодный  взгляд безучастного к этой фразе лица внимательно
изучал меня. — Я намерен установить простые, дружеские отношения. Нет смысла
жить врознь.

—  Синкрайт  был,  — заметил  я, как  мог,  миролюбиво.  — Он, конечно,
передал вам мой ответ.

— Я  не поверил Синкрайту, иначе я не  был бы здесь,  — объявил Гез.  —
Бросьте это! Я знаю, что вы сердитесь на меня, но всякая ссора должна  иметь
конец. У нас очень весело.

— Капитан Гез, — сказал я,  тщательно подбирая слова и чувствуя приступ
ярости, не  желая поддаться гневу, но видя, что  вынужден  положить конец
дерзкому  вторжению, оборвать сцену, начинающую  делать меня дураком в  моих
собственных глазах, — капитан Гез, я прошу вас навсегда забыть обо мне как о
компаньоне  по  увеселениям.  Ваше времяпрепровождение  для  вас имеет, надо
думать,  и смысл и оправдание; более я  не могу позволить себе рассуждать  о
ваших поступках. Вы хозяин, и вы у себя. Но я тоже свободный человек, и, если
вам это не  совсем понятно, я берусь повторить свое  утверждение и доказать,
что я прав.

Сказав так,  я ждал, что он пробурчит извинение и  уйдет. Он не изменил
позу, не шелохнулся, лишь стал еще бледнее, чем был. Откровенная,  неистовая
ненависть светилась в его глазах. Он вздохнул и засунул руки в карманы.

— Вы  нанесли мне оскорбление,  — медленно произнес Гез. — Еще никто...
Вы выказали  мне презрение, и  я вас предупреждаю, что оно попало туда, куда
вы метили. Этого  я вам не прощу. Теперь я хочу знать: как вы  представляете
наши  отношения  дальше?!  Хотел бы  я знать,  да!  Не  менее тридцати  дней
продлится мой рейс. Даю слово, что вы раскаетесь.

— Наши отношения точно определены, — сказал я, не видя  смысла уступать
в  ему тоне. —  Вы получили  двести фунтов, причем  я с  вами  не торговался.
Взамен я получил эту каюту, но ваше общество в придачу к ней — не слишком ли
незавидная компенсация?

Был один момент, когда,  следя за выражением лица Геза, я подумал,  что
придется выбросить его вон.  Однако он  сдержался. Пристально  смотря мне  в
глаза, Гез  засунул руку  во  внутренний карман, задержал там ее  порывистое
движение и торжественно произнес:

— Я тотчас швырну вам эти деньги назад!

Он вынул руку, оказавшуюся пустой, с гневом опустил ее и, повторив, что
вернет  деньги,  добавил: «Вам не  придется  хвастаться  своими деньгами», —
затем вышел, хлопнув дверью.

После  этого  я   немедленно  запер  каюту  ключом   и  стал  у  двери,
прислушиваясь.

В  столовой  наступила  относительная  тишина;  меланхолически  звучала
гитара. Там стали ходить,  переговариваться; еще раз пронесся Гораций, крича
на ходу:  «Готово, готово, готово!» Все показывало, что попойка не замирает,
а  развертывается. Затем я услышал шум ссоры, женский горький плач и после
всего этого — хоровую песню.

Устав прислушиваться, я сел и погрузился в раздумье. Гез сказал правду:
трудно было ждать впереди чего-нибудь хорошего при этих условиях.  Я  решил,
что если ближайший день не переменит всей этой злобной нечистоты в  хотя  бы
подобие спокойной жизни, — самое лучшее для меня  будет высадиться на первой
же  остановке. Я был  сильно  обеспокоен  поведением  Геза. Хотя я не  видел
прямых причин его ненависти ко мне, все же сознавал, что так должно быть. Он
был естествен в своей ненависти. Он не понимал меня, я — его. Поэтому, с его
характером,  образовалось  военное положение, и с гневом, с тяжелым чувством
безобразия минувшей сцены я лег, но лег не раздеваясь, так как не знал, что
еще может произойти.

Улегшись,  я  закрыл  глаза, скоро  опять  открыв  их.  При  моем  этом
состоянии сон был прекрасной,  но наивной выдумкой. Я  лежал так долго,  еще
раз  обдумывая события  вечера, а  также  объяснение  с Гезом завтра  утром,
которое считал неизбежным. Я стал, наконец, надеяться, что когда Гез очнется —
если только  он  сможет очнуться, — я  сумею  заставить его  искупить  дикую
выходку, в которой он едва  ли не раскаивается уже теперь. Увы,  я мало знал
этого человека!