Записки кавалерист-девицы (Дурова)/Записки
Полковник и его офицеры давно уже проснулись и собрались все
в полковничью квартиру завтракать; в это время я вошла к ним. Они
шумно разговаривали между собою, но, увидя меня, вдруг замолчали.
Полковник, с видом изумления, подошел ко мне. "Которой ты сотни?"
- спросил он поспешно. Я отвечала, что не имею еще чести быть в
которой-нибудь из них; но приехал просить его об этой милости.
Полковник слушал меня с удивлением. "Я не понимаю тебя! Разве ты
нигде не числишься?" - "Нигде".> - "Почему?" - "Не имею права". -
"Как! Что это значит? Казак не имеет права быть причислен к полку
казачьему! Что это за вздор!" Я сказала, что я не казак. "Ну, кто
же ты, - спросил полковник, начинавший выходить из терпения, -
зачем в казачьем мундире, и чего ты хочешь?" - "Я уже сказал вам,
полковник, что желаю иметь честь быть причислен к вашему полку,
хотя только на то время, пока дойдем до регулярных войск". - "Но
все-таки я должен знать, кто ты таков, молодой человек, и сверх
того разве тебе не известно, что у нас никому нельзя служить,
кроме природных казаков?" - "Я и не имею этого намерения, но
прошу у вас только позволения дойти до регулярных войск в звании
и одеянии казака при вас или при полку вашем; что ж до вопроса
вашего, кто я таков, скажу только то, что могу сказать: я
дворянин, оставил дом отцовский и иду в военную службу без ведома
и воли моих родителей; я не могу быть счастлив ни в каком другом
звании, кроме военного, потому я решился в этом случае поступить
по своему произволу; если вы не примете меня под свое
покровительство, я найду средство и один присоединиться к армии".
Полковник с участием смотрел на меня, пока я говорила. "Что мне
делать? - сказал он вполголоса, оборотясь к одному седому есаулу.
- Я не имею духа отказать ему!" - "На что же и отказывать, -
отвечал равнодушно есаул, - пусть едет с нами". - "Не нажить бы
нам хлопот". - "Каких же? Напротив, и отец и мать его будут вам
благодарны впоследствии за то, что вы дадите ему приют; с его
решимостью и неопытностию он попадет в беду, если вы его
отошлете". В продолжение этого короткого переговора полковника с
есаулом я стояла, опершись на свою саблю, с твердым намерением,
получа отказ, сесть на своего питомца гор и ехать одной к
предположенной цели. "Ну хорошо, молодой человек, - сказал
полковник, оборотясь ко мне, - ступай с нами; но упреждаю тебя,
что мы идем теперь на Дон, а там регулярных войск нет. Щегров!
дай ему лошадь из заводных!" Высокого роста казак, вестовой
полковника, пошел было исполнить приказание. Но я, спеша
пользоваться возможностью играть роль подчиненного воина,
сказала: "У меня есть лошадь, ваше высокоблагородие! Я буду ехать
на ней, если позволите". Полковник рассмеялся: "Тем лучше, тем
лучше! Поезжай на своей лошади. Как же твое имя, молодец?" Я
сказала, что меня зовут Александром! "А по отчеству?" - "Васильем
звали отца моего!" - "Итак, Александр Васильевич, на походе ты
будешь ехать всегда при первой сотне; обедать у меня и
квартировать. Иди теперь к полку, мы сейчас выступаем. Дежурный,
вели садиться на коней". Вне себя от радости, побежала я к своему
Алкиду и как птица взлетела на седло. Бодрая лошадь, казалось,
понимала мое восхищение; она шла гордо, сгибая шею кольцом и
быстро водя ушми. Казацкие офицеры любовались красотою Алкида
моего и вместе хвалили и меня; они говорили, что я хорошо сижу на
лошади и что у меня прекрасная черкесская талия. Я начинала уже
краснеть и приходить в замешательство от любопытных взоров, со
всех сторон на меня устремленных; но такое положение не могло
быть продолжительно; я скоро оправилась и отвечала на расспросы
учтиво, правдоподобно, голосом твердым, покойным, и казалась
вовсе не замечающею всеобщего любопытства и толков, возбужденных
появлением моим среди войска Донского.
 
     Наконец казаки, наговорясь и насмотревшись на коня моего и
на меня, стали по местам. Полковник вышел, сел на черкесского
коня своего, скомандовал: "Справа по три!" - и полк двинулся
вперед. Переднее отделение, нарочно составленное из людей,
имеющих хороший голос, запело: "Душа добрый конь" - любимую
казацкую песню. Меланхолический напев ее погрузил меня в
задумчивость: давно ли я была дома! в одежде пола своего,
окруженная подругами, любимая отцом, уважаемая всеми как дочь
градоначальника! Теперь я казак! в мундире, с саблею; тяжелая
пика утомляет руку мою, не пришедшую еще в полную силу. Вместо
подруг меня окружают казаки, которых наречие, шутки, грубый голос
и хохот трогают меня! Чувство, похожее на желание плакать,
стеснило грудь мою! Я наклонилась на крутую шею коня своего,
обняла ее и прижалась к ней лицом!.. Лошадь эта была подарок
отца! Она одна оставалась мне воспоминанием дней, проведенных в
доме его! Наконец борьба чувств моих утихла, я опять села прямо
и, занявшись рассматриванием грустного осеннего ландшафта,
поклялась в душе никогда не позволять воспоминаниям ослаблять дух
мой, но с твердостию и постоянством идти по пути, мною
добровольно избранном.
 
     Поход продолжался более месяца; новое положение мое
восхищало меня; я научилась седлать и расседлывать свою лошадь,
сама водила ее на водопой, так же, как и другие. Походом казацкие
офицеры часто скакались на лошадях и предлагали и мне испытать
быстроту моего Алкида против их лошадей; но я слишком люблю его,
чтоб могла согласиться на это. К тому ж мой добрый конь не в
первом цвете молодости, ему уже девять лет; и хотя я уверена, что
в целом казачьем полку нет ни одной лошади, равной моему Алкиду в
быстроте, точно так же, как и в красоте, но все-таки не имею
бесчеловечного тщеславия мучить своего товарища от пустого
удовольствия взять верх над тощими скакунами Дона. Наконец полк
пришел на рубеж своей земли и расположился лагерем в ожидании
смотра, после которого их распускают по домам; ожидание и смотр
продолжались три дня; я в это время ходила с ружьем по
необозримой степи Донской или ездила верхом. По окончании смотра
казаки пустились во все стороны группами; это был живописный вид:
несколько сот казаков, рассыпавшись по обширной степи, ехали от
места смотра во всех направлениях. Картина эта припомнила мне
рассыпное бегство муравьев, когда мне случалось выстрелить
холостым зарядом из пистолета в их кучу.
 
     Щегров позвал меня к полковнику: "Ну вот, молодой человек,
нашему странствию конец! а вашему? что вы намерены делать?" -
"Ехать к армии", - смело отвечала я. "Вы, конечно, знаете, где
она расположена? знаете дорогу, по которой ехать, и имеете к
этому средства?" - спросил полковник, усмехаясь. Ирония эта
заставила меня покраснеть: "О месте и дороге я буду спрашивать,
полковник, что ж касается до средств, у меня есть деньги и
лошадь". - "Ваши средства хороши только за неимением лучших; мне
жаль вас, Александр Васильевич! Из поступков ваших, более, нежели
из слов, уверился я в благородном происхождении вашем; не знаю
причин, заставивших вас в такой ранней юности оставить дом
отцовский; но если это точно желание войти в военную службу, то
одна только ваша неопытность могла закрыть от вас те бесчисленные
затруднения, которые вам надобно преодолеть прежде достижения
цели. Подумайте об этом". Полковник замолчал, я также молчала, и
что могла я сказать! Меня стращают затруднениями! Советуют
подумать... Может быть, хорошо было бы услышать это дома; но,
удалясь от него две тысячи верст, надобно продолжать, и какие б
ни были затруднения, твердою волею победить их! Так думала я и
все еще молчала. Полковник начал опять: "Вижу, что вы не хотите
говорить со мною откровенно; может быть, вы имеете на это свои
причины; но я не имею духа отпустить вас на верную гибель;
послушайтесь меня, останьтесь пока у меня на Дону;
покровительство опытного человека для вас необходимо; я предлагаю
вам до времени дом мой, живите в нем до нового выступления нашего
в поход; вам не будет скучно, у меня есть семейство, климат наш,
как видите, очень тепел, снегу не бывает до декабря, можете
прогуливаться верхом сколько угодно; конюшня моя к вашим услугам.
Теперь мы поедем ко мне в дом, я отдам вас на руки жене моей, а
сам отправлюсь в Черкасск к Платову; там пробуду до нового
похода, который не замедлится; тогда и вы дойдете вместе с нами
до регулярных войск. Согласны ли вы последовать моему совету?" Я
сказала, что принимаю предложение его с искреннею благодарностью.
Надобно было не иметь ума, чтоб не видеть, как выгодно для меня
будет дойти до регулярного войска, не обращая на себя внимания и
не возбуждая ни в ком подозрения. Полковник и я сели в коляску и
отправились в Раздорскую станицу, где был у него дом. Жена его
чрезвычайно обрадовалась приезду мужа; это была женщина средних
лет, прекрасная собою, высокого роста, полная, с черными глазами,
бровями и волосами и смугловатым цветом лица, общим всему
казачьему племени; свежие губы ее приятно улыбались всякий раз,
когда она говорила. Меня очень полюбила она и обласкала;
дивилась, что в такой чрезвычайной молодости отпустили меня
родители мои скитаться, как она говорила, по свету; "вам, верно,
не более четырнадцати лет, и вы уже одни на чужой стороне; сыну
моему осьмнадцать, и я только с отцом отпускаю его в чужие земли;
но одному! ах боже! чего не могло б случиться с таким птенцом!
Поживите у нас, вы хоть немного подрастете, возмужаете, и, когда
наши казаки опять пойдут в поход, вы пойдете с ними, и муж мой
будет вам вместо отца". Говоря это, добрая полковница уставливала
стол разными лакомствами - медом, виноградом, сливками и сладким
только что выжатым вином: "Пейте, молодой человек, - говорила
доброхотная хозяйка, - чего вы боитесь? это и мы, бабы, пьем
стаканами; трехлетние дети у нас пьют его, как воду". Я до этого
времени не знала еще вкусу вина и потому с большим удовольствием
пила донской нектар. Хозяйка смотрела на меня, не сводя глаз:
"Как мало походите вы на казака! Вы так белы, так тонки, так
стройны, как девица! Женщины мои так и думают; они говорили уже
мне, что вы переодетая девушка!" Говоря таким образом, полковница
хохотала простодушно, вовсе не подозревая, как хорошо отгадали ее
женщины и какое замирание сердца причиняют слова ее молодому
гостю, так усердно ею угощаемому. С этого дня я не находила уже
никакого удовольствия оставаться в семействе полковника, но с
утра до вечера ходила по полям и виноградникам. Охотно уехала бы
я в Черкасск, но боялась новых расспросов; я очень видела, что
казачий мундир худо скрывает разительное отличие мое от природных
казаков; у них какая-то своя физиономия у всех, и потому вид мой,
приемы и самый способ изъясняться были предметом их любопытства и
толкования; к тому же, видя себя беспрестанно замечаемою, я стала
часто приходить в замешательство, краснеть, избегать разговоров и
уходить в поле на целый день, даже и в дурную погоду. Полковника
давно уже не было дома, он жил по делам службы в Черкасске;
единообразная бездейственная жизнь сделалась мне несносна; я
решилась уехать и отыскивать армию, хотя сердце мое трепетало при
мысли, что те же расспросы, то же любопытство ожидают меня везде;
но по крайности, думала я, это будет некоторым образом мимоходом,
а не так, как здесь я служу постоянным предметом замечаний и
толкованья.
 
     Решась ехать завтра на рассвете, я пришла домой засветло,
чтобы уведомить хозяйку о своем отъезде и приготовить лошадь и
сбрую. Входя на двор, я увидела необыкновенную суетливость и
беготню людей полковника; увидела множество экипажей и верховых
лошадей. Я вошла в залу, и первою встречею был возвратившийся
полковник; толпа офицеров окружала его; но между ними не было
однако ж ни одного из тех, с которыми я пришла на Дон.
"Здравствуйте, Александр Васильевич! - сказал полковник, отвечая
на поклон мой, - не соскучились ли вы у нас? Господа, рекомендую,
это русский дворянин; он будет спутником нашим до места". Офицеры
слегка поклонились мне и продолжали разговаривать о своем походе.
"Ну как же вы проводили ваше время, Александр Васильевич?
Полюбился ли вам Дон и не полюбилось ли что на Дону?" Говоря это,
полковник лукаво усмехался. Поняв смысл последнего вопроса, я
покраснела, но отвечала вежливо и сообразно шутке, что старался
не прилепляться слишком к прекрасной стороне их, чтоб не
заплатить за это поздним сожалением. - "Вы очень хорошо сделали,
- сказал полковник, - потому что завтра чуть свет и мы, и вы
должны сказать прости нашему тихому Дону! Мне вверен Атаманский
полк, и мы имеем повеление идти в Гродненскую губернию; вот там
вы будете иметь случай вступить в какой угодно регулярный полк,
их там много".
 
     В три часа утра я оседлала своего Алкида и привела его к
строю казаков; но как полковника тут еще не было, то я, привязав
свою лошадь, пошла в ту залу, где собрались все офицеры.
Множество молодых казачек пришли проходить своих мужей; я была
свидетельницею трогательного зрелища. Щегров, бывший всегда при
полковнике в походе, был с ним же и на Дону; его отец, мать, жена
и три взрослые и прекрасные дочери пришли проводить его и еще раз
проститься с ним. Умилительно было видеть, как сорокалетний
казак, склонясь до земли, целовал ноги своего отца и матери,
принимая их благословение, и после сам точно так же благословил
дочерей своих, упавших к ногам его; обряд этого прощанья был
совершенно нов для меня и сделал на душу мою самое горестное
впечатление! "Вот, - думала я, - как должно расставаться детям с
отцом и матерью! а я убежала! Вместо благословения неслись за
мною упреки раздраженных родителей, а может быть... ужасная
мысль!.." Погрузясь в эти печальные размышления, я не слыхала,
как все уже вышли и зала сделалась пуста. Шорох позади меня
пробудил мое внимание и извлек из горестных мечтаний очень
неприятным образом; ко мне подкрадывалась одна из женщин
полковницы: "А вы что ж стоите здесь одни, барышня? Друзья ваши
на лошадях, и Алкид бегает по двору!" Это сказала она с видом и
усмешкою истинного сатаны. Сердце мое вздрогнуло и облилось
кровью; я поспешно ушла от мегеры! Казаки были уже в строю; близ
них Алкид мой рыл землю копытом от нетерпения. Поспешая взять
его, я встретила строгий взгляд полковника: "В вашем положении
надобно всегда быть первым; для вас это необходимо, Александр
Васильевич", - сказал он, выезжая перед фронт. Наконец обычное
"справа по три" двинуло полк с места. Скоро опять раздалось:
"Душа добрый конь!" Опять возобновились сцены прежней походной
жизни; но я теперь уже не та; сделавшись старее несколькими
месяцами, я стала смелее и не прихожу более в замешательство при
всяком вопросе. Офицеры Атаманского полка, будучи образованнее
других, замечают в обращении моем ту вежливость, которая служит
признаком хорошего воспитания, и, оказывая мне уважение, ищут
быть со мною вместе.
 
     В начале весны пришли мы в местечко Дружкополь, на берегу
Буга; здесь же квартирует и Брянский мушкетерский полк генерала
Лидерса; офицеры обоих полков часто бывают вместе; род жизни их
мне кажется убийственным: сидят в душной комнате, с утра до
вечера курят трубки, играют в карты и говорят вздор. Полковник
спрашивал меня, не хочу ли я определиться в Брянский полк?
"Сохрани боже, полковник, - отвечала я, - если б на всем Шаре
Земном была одна только пехота, я никогда не пошел бы в службу; я
не люблю пешую службу". - "Ну, как хотите, ваше от вас не уйдет,
вы еще слишком молоды". Я очень люблю ходить ночью одна в лесу
или в поле; вчера я зашла весьма далеко от местечка, и было уже
за полночь, когда я возвращалась домой; предавшись, по
обыкновению, мыслям, я шла скоро, не замечая мест; вдруг стон
глухой и как будто из-под земли раздавшийся прервал и тишину ночи
и мои мечтания: я остановилась, осматриваясь и прислушиваясь, я
слышу опять стон и вижу себя в десяти шагах от кладбища; стон
несся оттуда. Ни малейшая тень страха не взволновала души моей; я
пошла к кладбищу, отворила ограду и, вошед туда, ходила по всем
могилам, наклонялась, прислушивалась; стон разносился по всему
кладбищу, и я, продолжая идти от одной могилы к другой, перешла
наконец за церковь и с удивлением услышала, что стон наносится
ветром со стороны болота, находящегося в полуверсте от кладбища.
Не понимая, что бы это могло значить, я спешила дойти на квартиру
полковника, чтоб застать Щегрова не спящим и рассказать ему это
происшествие; я нашла в самом деле Щегрова бодрствующим и очень
рассерженным; я была некоторым образом у него под надзором;
продолжительное отсутствие мое в ночное время навело на него
страх; итак, рассказ мой был очень дурно принят: он сказал мне с
досадою, что я глупо делаю, таскаясь ночью по кладбищам и
обнюхивая могилы, как шакал, и что этот странный вкус доставит
мне удовольствие занемочь гнилой горячкой, от которой умирало
множество солдат Брянского полка; и кончил поучение свое
замечанием, что если б я не прямо из-под крыла маменьки своей
явился к ним и дал бы хоть немного обсохнуть молоку на губах
своих, то мог бы знать, что слышанный мною стон происходил от
птицы, живущей на болотах и называемой бугай, то есть бык.
Ворчанье старого казака отняло у меня охоту расспрашивать, для
чего эта птица не кричит, не поет, не свищет, а стонет, и я, не
говоря более ни слова, пошла спать.
 
     Сын полковника учился в Любаре у иезуитов; он просил меня
приехать к нему полюбоваться необычайною толщиною и огромностию
двух его учителей. Квартиры наши в десяти верстах от Любара, итак
я поехала туда верхом; я остановилась в той же корчме, в которой
всегда останавливается полковник. Войдя в обширную комнату, какая
обыкновенно бывает во всякой корчме, я увидела молодую жидовку,
читающую нараспев свои молитвы; она стояла перед зеркалом и,
завывая потихоньку свои псалмы, в то же время чернила брови и
слушала с усмешкою молодого пехотного офицера, говорившего ей
что-то вполголоса. Вход мой прервал эту сцену. Жидовка
оборотилась ко мне, окинула быстро глазами и подошла так близко,
что дыхание ее разливалось теплотою по лицу моему. "Что вам
угодно?" - спросила она почти шепотом. Я отвечала, что прошу ее
велеть присмотреть за моей лошадью, которую оставляю у нее в
корчме. "Вы будете ночевать здесь?" - спросила она еще с тою же
таинственностью. "Я ночую в кляшторе иезуитов, а может быть, и
здесь, не знаю наверное". Услыша о кляшторе иезуитов, она
отвернулась от меня, не говоря ни слова, и, приказав работнику
взять мою лошадь, приняла прежнюю позицию перед зеркалом, снова
запела сквозь зубы, наклоняясь к офицеру, который опять начал
говорить с нею. Оставя их, я пошла посмотреть, выгодно ли помещен
Алкид мой, и, видя его довольным во всем, пошла прямо в кляштор
отцов иезуитов.
 
     В самом деле, почтенные отцы Иероним и Антонио, учители
молодого Б..., чудовищною толщиною своею привели меня в ужас!
Огромная масса тел их превосходила всякое вероятие; они почти
совсем не могли стоять, но все сидели и всю церковную службу
читали у себя в келье сидя; дыхание их походило на глухой рев. Я
села в угол и смотрела на них, не сводя глаз, с изумлением и
некоторым родом страха. Молодой казак давил себе нос и зажимал
рот, чтобы не захохотать над странным видом двух своих чудовищ в
рясах и вместе моим. Наконец приглашение к ужину прекратило
набожный гул почтенных отцов и кривлянье молодого шалуна и мое
изумленье; мы пошли за стол. Повеса Б... шепнул мне на ухо, что
по обязанности гостеприимства он посадит меня между своими
учителями, чтоб наслаждаться приятностью их беседы; я хотела было
поскорее сесть подле него, но не успела: огромная рука схватила
мою руку, и тихо ревущий голос раздался почти под потолком: "Не
угодно ли взять место между нами? Прошу покорно! Пожалуйте сюда!"
Ужин этот был для меня настоящею пыткою: не разумея польского
языка, я не знала, что отвечать моим ужасным соседям с правой и
левой стороны; сверх того боялась еще, чтоб не наесться слишком
лакомого кушанья в Польше; мне было смертельно жарко; я
беспрестанно краснела, и пот каплями выступал на лбу моем. Одним
словом, я была измучена и смешна до крайности! Но вот загремели
стулья, огромные отцы поднялись; бормотанье молитв их, подобно
отдаленному рокотанью грома, носилось над головой моей; по
окончании всех возможных церемоний я с радостью увидела себя вне
ограды монастырской, и первым движением было, вышед из ворот,
почти бегом отдалиться от стен гостеприимной обители, в которой
так грустно жить и так трудно дышать!
 
     Атаманский полк идет в Гродно; казаки острят пики и сабли; к
моему Алкиду приступа нет! храпит, прыгает, брыкает! Добрый конь!
какая-то будет наша участь с тобою! Мы пришли в Гродно; полк
пробудет здесь только два дня, а там пойдет за границу. Полковник
призвал меня: "Теперь вы имеете удобный случай определиться в
который угодно из формирующихся здесь кавалерийских эскадронов;
но последуйте моему совету, будьте откровенны с начальником того
полка, в который рассудите определиться; хотя чрез это одно не
примут вас юнкером, по крайней мере, вы выиграете его доброе
расположение и хорошее мнение. А между тем, не теряя времени,
пишите к своим родителям, чтоб выслали вам необходимые
свидетельства, без которых вас могут и совсем не принять, или, по
крайней мере, надолго оставят рядовым". Я поблагодарила его за
совет и за покровительство, так долго мне оказываемое, и наконец
простилась с ним. На другой день казаки ушли за границу, а я
осталась в Гродно.
 
 
 
     Гродно. Я одна! совершенно одна! живу в заездной корчме.
Алкид мой беспрестанно ржет и бьет копытом в землю; он также
остался один. Из окна моего вижу я проходящие мимо толпы улан с
музыкою и пляскою; они дружелюбно приглашают всех молодых Людей
взять участие в их веселости. Пойду узнать, что это такое. Это
называется вербунок! Спаси боже, если нет другой дороги вступить
в регулярный полк, как посредством вербунка! Это было бы до
крайности неприятно. Когда я смотрела на эту пляшущую экспедицию,
подошел ко мне управляющий ею портупей-юнкер, или, по их,
наместник. "Как вам нравится наша жизнь? Не правда ли, что она
весела?" Я отвечала, что правда, и ушла от него. На другой день я
узнала, что это полк Коннопольский, что они вербуют для
укомплектования своего полка, потерявшего много людей в сражении,
и что ими начальствует ротмистр. Собрав эти сведения, я отыскала
квартиру наместника, вчера со мною говорившего; он сказал мне,
что если я хочу определиться в их полк на службу, то могу
предложить просьбу об этом их ротмистру Казимирскому, и что мне
вовсе нет надобности плясать с толпою всякого сброду, лезущего к
ним в полк. Я очень обрадовалась возможности войти в службу, не
подвергаясь ненавистному обряду плясать на улице, и сказала это
наместнику; он не мог удержаться от смеха: "Да ведь это делается
по доброй воле, и без этого легко можно обойтиться всякому, кто
не хочет брать участия в нашей вакханалии. Не угодно ли вам идти
со мною к Казимирскому? Ему очень приятно будет приобресть такого
рекрута; сверх этого я развеселю его на целый день, рассказав о
вашем опасении". Говоря это, наместник хохотал от всего сердца;
мы пошли. Из комнаты наместника нам надобно было проходить через
ту большую горницу, о которой я уже говорила, что находится во
всякой корчме; она была полна улан и завербовавшихся рекрутов;
все это плясало и пело. Стараясь скорее миновать шумную толпу, я
ухватила руку наместника; но в то же время один из улан, схватя
мой стан рукою, влетел со мною в круг и, топнув ногой,
приготовился начать мазурку, которую уже несколько пар прыгали и
скользили без всякого порядка. Наместник освободил меня из рук
этих очарованных плясунов; смех его удвоился от этого
неожиданного случая; наконец мы пришли на квартиру к
Казимирскому.
 
     Ротмистр Казимирский, лет около пятидесяти, имеет
благородный и вместе воинственный вид; добродушие и храбрость
дышат во всех чертах приятного лица его. Когда я вошла, то он,
видно сочтя меня за казацкого офицера, вежливо поклонился и
спросил: "Что вам угодно?" Я сказала, что желал бы служить в
Коннопольском полку и, узнав, что ему поручено комплектовать этот
полк, пришел просить о принятии меня в службу. "Вас, на службу в
Коннопольский полк! - сказал ротмистр с удивлением, - вы казак,
принадлежите к войску Донскому, и в нем должны служить". -
"Одеяние мое вас обманывает; я русский дворянин и, следовательно,
могу избирать род службы, какой хочу". - "Можете ли доказать
это?" - "Нет! Но если вам угодно поверить одному слову моему, что
я точно русский дворянин, то я буду уметь ценить такое
снисхождение и по окончании кампании обязываюсь доставить в полк
все, что нужно для подтверждения справедливости слов моих". -
"Как же это сделалось, что вы носите казачий мундир?" - "Отец не
хотел отдавать меня в военную службу; я ушел тихонько,
присоединился к казачьему полку и с ним пришел сюда". - "Сколько
лет вам? Как ваша фамилия?" - "Мне семнадцатый год, фамилия моя
Дуров". Ротмистр оборотился к одному офицеру своего полка: "Как
думаешь? Принять его?" - "Как хотите; почему ж и не принять;
теперь война, люди надобны, а он обещает быть молодцом". - "А
если он казак и почему-нибудь хочет укрыться от своих, вступя в
регулярный полк?" - "Не может этого быть, ротмистр! На лице его
написано, что он не лжет, в этом возрасте притворяться не умеют.
Впрочем, если вы откажете, он пойдет к другому, который не будет
так излишне осторожен, и вы потеряете хорошего рекрута..." Весь
этот переговор был по-польски. Ротмистр оборотился ко мне:
"Согласен поверить вашему слову, Дуров! Надеюсь, что вы
оправдаете мою доверенность вашим поведением". Я хотела было
сказать, что в скором времени он сам увидит, стою ли я чести быть
принят в число воинов, имеющих завидное счастие служить
Александру; но промолчала, боясь, чтоб не сочли этого за
неуместное самохвальство; я сказала только, что имею лошадь и
желал бы на ней служить, если можно. - "Нельзя, - сказал
ротмистр, - вам дадут казенную; однако ж вы можете держать ее при
себе до времени, пока найдете случай продать".- - "Продать!
Алкида! - вскрикнула я невольно. - Ах, сохрани меня боже от этого
несчастия!! Нет, господин ротмистр, у меня есть деньги, я буду
кормить свою лошадь на свой счет и ни для чего в свете не
расстанусь с нею!" Казимирский сам был от колыбели кавалерист;
ему очень понравилась моя привязанность к наилучшему товарищу в
военное время; он сказал, что лошадь моя будет иметь место на его
конюшне и вместе корм, что я могу на ней ехать за границу и что
он берет на себя исходатайствовать мне позволение служить на ней.
После этого велел послать к себе одного из улан, при нем
находившихся, и отдал меня ему в смотрение, приказав учить меня
маршировать, рубиться, стрелять, владеть пикою, седлать,
расседлывать, вьючить и чистить лошадь, и, когда я несколько
научусь всему этому, тогда обмундировать и употреблять на службу.
Улан, выслушав приказание, тогда же взял меня с собою в сборню,
так называется изба, а иногда и сарай, где учат молодых солдат
всему, что принадлежит до службы. Всякий день встаю я на заре и
отправляюсь в сборню, оттуда все вместе идем в конюшню; уланский
ментор мой хвалит мою понятливость и всегдашнюю готовность
заниматься эволюциями, хотя бы это было с утра до вечера. Он
говорит, что я буду молодец. Надобно, однако ж, признаться, что я
устаю смертельно, размахивая тяжелою пикою - особливо при этом
вовсе ни на что не пригодном маневре вертеть ею над головой; и я
уже несколько раз ударила себя по голове; также не совсем покойно
действую саблею; мне все кажется, что я порежусь ею; впрочем, я
скорее готова поранить себя, нежели показать малейшую робость.
Проведя все утро на ученье, обедать иду к Казимирскому; он
экзаменует меня с отеческим снисхождением, спрашивает, нравятся
ли мне мои теперешние занятия и каким я нахожу военное ремесло? Я
отвечала, что люблю воинское ремесло со дня моего рождения; что
занятия воинственные были и будут единственным моим упражнением;
что считаю звание воина благороднейшим из всех и единственным, в
котором нельзя предполагать никаких пороков, потому что
неустрашимость есть первое и необходимое качество воина; с
неустрашимостию неразлучно величие души, и при соединении этих
двух великих достоинств нет места порокам или низким страстям.
"Неужели вы думаете, молодой человек, - спрашивал ротмистр, - что
без неустрашимости нельзя иметь качеств, достойных уважения? Есть
много людей робких от природы и имеющих прекраснейшие свойства".
- "Очень верю, ротмистр; но думаю также, что неустрашимый человек
непременно должен быть добродетелен". - "Может быть, вы правы, -
говорил ротмистр, улыбаясь, - но, - присовокупил он, трепля меня
по плечу и покручивая усы, - подождем лет десяток и также
подождем первого сражения, опыт во многом может разуверить".
После обеда Казимирский ложился спать, а я шла в конюшню дать
лошади полуденную ее порцию овса; после этого я была свободна
делать что хочу до шести часов вечера.
 
     Сколько ни бываю я утомлена, размахивая целое утро тяжелою
пикою - сестрою сабли, маршируя и прыгая на лошади через барьер,
но в полчаса отдохновения усталость моя проходит, и я от двух до
шести часов хожу по полям, горам, лесам бесстрашно, беззаботно и
безустанно! Свобода, драгоценный дар неба, сделалась наконец
уделом моим навсегда! Я ею дышу, наслаждаюсь, ее чувствую в душе,
в сердце! Ею проникнуто мое существование, ею оживлено оно! Вам,
молодые мои сверстницы, вам одним понятно мое восхищение! Одни
только вы можете знать цену моего счастия! Вы, которых всякий шаг
на счету, которым нельзя пройти двух сажен без надзора и
охранения! которые от колыбели и до могилы в вечной зависимости и
под вечною защитою, бог знает от кого и от чего! Вы, повторяю,
одни только можете понять, каким радостным ощущением полно сердце
мое при виде обширных лесов, необозримых полей, гор, долин,
ручьев, и при мысли, что по всем этим местам я могу ходить, не
давая никому отчета и не опасаясь ни от кого запрещения, я прыгаю
от радости, воображая, что во всю жизнь мою не услышу более слов:
ты девка, сиди. Тебе неприлично ходить одной прогуливаться! Увы,
сколько прекрасных ясных дней началось и кончилось, на которые я
могла только смотреть заплаканными глазами сквозь окно, у
которого матушка приказывала мне плесть кружево. Горестное
воспоминание о угнетении, в каком прошли детские лета мои,
прекратило тотчас веселые скачки; около часа я бываю скучна,
когда вспоминаю о своей домашней жизни; но, к счастию, с каждым
днем вспоминаю об ней реже, и только одна мысль, что воле моей,
как взору, нет границ, кружит радостию мою голову.
 
     Меня и еще одного товарища Вышемирского приказал ротмистр
назначить в первый взвод, под команду поручика Бошнякова; взвод
этот квартирует в бедной помещичьей деревне, окруженной болотами.
 
     Какая голодная сторона эта Литва! Жители так бедны, бледны,
тощи и запуганы, что без сожаления нельзя смотреть на них.
Глинистая земля, усеянная камнями, худо награждает тягостные
усилия удобрять и обрабатывать ее; хлеб их так черен, как уголь,
и, сверх этого, смешан с чем-то колючим (дресва); невозможно есть
его, по крайней мере, я не могу съесть ни одного куска.
 
     Более трех недель стоим мы здесь; мне дали мундир, саблю,
пику, так тяжелую, что мне кажется она бревном; дали шерстяные
эполеты, каску с султаном, белую перевязь с подсумком,
наполненным патронами; все это очень чисто, очень красиво и очень
тяжело! Надеюсь, однако ж, привыкнуть; но вот к чему нельзя уже
никогда привыкнуть - так это к тиранским казенным сапогам! они
как железные! До сего времени я носила обувь мягкую и ловко
сшитую; нога моя была свободна и легка, а теперь! ах, боже! я
точно прикована к земле тяжестию моих сапог и огромных брячащих
шпор! Охотно бы заказала сшить себе одну пару жиду-сапожнику, но
у меня так мало денег; надобно терпеть, чего нельзя переменить.
 
     С того дня, как я надела казенные сапоги, не могу уже более
по-прежнему прогуливаться и, будучи всякой день смертельно
голодна, провожу все свободное время на грядах с заступом,
выкапывая оставшийся картофель. Поработав прилежно часа четыре
сряду, успеваю нарыть столько, чтоб наполнить им мою фуражку;
тогда несу в торжестве мою добычу к хозяйке, чтобы она сварила
ее; суровая эта женщина всегда с ворчаньем вырвет у меня из рук
фуражку, нагруженную картофелем, с ворчаньем высыплет в горшок, и
когда поспеет, то, выложив в деревянную миску, так толкнет ее ко
мне по столу, что всегда несколько их раскатится по полу; что за
злая баба! а, кажется, ей нечего жалеть картофелю, он весь уже
снят и где-то у них запрятан; плод же неусыпных трудов моих не
что иное, как оставшийся очень глубоко в земле или как-нибудь
укрывшийся от внимания работавших.
 
     Вчера хозяйка разливала молоко; в это время я вошла с моей
фуражкой, полной картофеля. Хозяйка испугалась, а я обрадовалась
и начала убедительно просить ее дать немного молока к моему
картофелю. Страшно было видеть, как лицо ее подернулось злобою и
ненавистию! Со всеми проклятиями налила она молока в миску,
вырвала у меня из рук фуражку, рассыпала весь мой картофель по
полу, но тотчас, однако ж, кинулась подбирать; это последнее
действие, которого я угадывала причину, рассмешило меня.
 
     Взводный начальник наш поручик Бошняков взял меня и
Вышемирского к себе на квартиру; будучи хорошо воспитан, он
обращается с нами обоими как прилично благородному человеку
обращаться с равными ему. Мы живем в доме помещика; нам, то есть
офицеру нашему, дали большую комнату, отделяемую сенями от комнат
хозяина; мы с Вышемирским полные владетели этой горницы, потому
что поручик наш почти никогда не бывает и не ночует дома; он
проводит все свое время в соседней деревне у старой помещицы,
вдовы; у нее есть прекрасная дочь, и поручик наш, говорит его
камердинер, смертельно влюблен в нее; жена помещика наших
квартир, молодая дама редкой красоты, очень недовольна, что
постоялец ее не живет на своей квартире; она всякий раз, как
увидит меня или Вышемирского, спрашивает, очень мило картавя:
"Что ваш офицер делает у N.N.? Он там от утра до ночи, и от ночи
до утра!.." От меня она слышит в ответ одно только - не знаю! Но
Вышемирский находит забавным уверять ее, что поручик страшится
потерять спокойствие сердца и для того убегает опасной квартиры
своей.
 
     Я привыкла к своим кандалам, то есть к казенным сапогам, и
теперь бегаю так же легко и неутомимо, как прежде; только на
ученье тяжелая, дубовая пика едва не отламывает мне руку,
особливо, когда надобно вертеть ею поверх головы: досадный
маневр!
 
     Мы идем за границу! в сраженье! Я так рада и так печальна!
Если меня убьют, что будет с старым отцом моим! Он любил меня!
 
     Чрез несколько часов я оставлю Россию и буду в чужой земле!
Пишу к отцу, где я и что я теперь; пишу, что, падая к стопам его
и обнимая колена, умоляю простить мне побег мой, дать
благословение и позволить идти путем, необходимым для моего
счастия. Слезы мои падали на бумагу, когда я писала, и они будут
говорить за меня отцовскому сердцу. Только что я отнесла письмо
на почту, велено выводить лошадей; мы сию минуту выступаем; мне
позволяют ехать, служить и сражаться на моем Алкиде. Мы идем в
Пруссию и, сколько я могу заметить, совсем не торопимся; наши
переходы умеренные, и дневки, как обыкновенно, через два дня и
через три.
 
     На третьем переходе Вышемирский сказал, что от этой дневки
недалеко селение дяди его, у которого живет и воспитывается
родная его сестра: "Я попрошусь у ротмистра съездить туда на один
день, поедешь ли со мною, Дуров?" - "Если отпустят, охотно
поеду", - отвечала я. Мы пошли к ротмистру, который, узнав наше
желание, тогда же отпустил нас, приказав только Вышемирскому
беречь свою лошадь и подтвердив нам обоим, чтоб непременно
явились через сутки в эскадрон. Мы отправились. Селение помещика
Куната, дяди Вышемирского, отстояло пять миль от деревни, где
должно было дневать нашему эскадрону, и мы, хотя ехали все рысью,
приехали, однако ж, в глубокую полночь; тишина ее нарушалась
едино-звучным стуком по доске, раздававшимся внутри обширного
двора господского, обнесенного высоким забором; это был сторож,
ходивший вокруг дома и стучавший чем-то по доске. Ворота не были
заперты, и мы беспрепятственно въехали на двор, гладкий, широкий,
покрытый зеленою травою; но только что шаги лошадей наших
послышались в тиши ночной, в один миг стая сторожевых собак
окружила нас с громким лаем; я хотела было, несмотря на это,
сойти с лошади, но, увидя вновь прибежавшую собаку, почти вровень
с моим конем, села опять в седло, решась не вставать, хотя бы это
было до рассвета, пока кто-нибудь не придет отогнать атакующих
нас зверей. Наконец сторож с клепалом в руках явился перед нами;
он тотчас узнал Вышемирского и чрезвычайно обрадовался. Собаки по
первому сигналу убрались в свои лари; явились люди, принесли
огня, лошадей наших взяли, отвели в конюшню, а нас просили идти к
пану эконому, потому что господа спали и все двери кругом
заперты. Не знаю, как весть о приезде Вышемирского проникла
сквозь запертые двери целого дома; но только сестра его, спавшая
близ теткиной спальни, узнала и тотчас пришла к нам. Это было
прекраснейшее дитя лет тринадцати. Она важно присела перед своим
братом, сказала як се маш! (как себя чувствуешь! (польск.)) и
бросилась со слезами обнимать его. Я не могла понять этого
контраста. Нам подали ужинать и принесли ковры, подушки, солому и
простыни, чтоб сделать нам постели. Панна Выше-мирская восстала
против этого распоряжения; она говорила, что постель не нужна,
что скоро будет день и что брат ее, верно, охотно будет сидеть и
разговаривать с нею, нежели спать. Эконом смеялся и отдавал ей на
выбор, или идти в свою комнату, не мешая нам лечь спать, или
остаться и для разговору с братом лечь к нам в средину. Девочка
сказала: "Встыдьсе, пане экономе!"(Стыдитесь, господин эконом!
(польск.)) - и ушла, поцеловав прежде брата и поклонясь мне. На
другой день позвали нас пить кофе к господину Кунату. Важного
вида польский пан сидел с женою и сыновьями в старинной зале,
обитой малиновым штофом; стулья и диваны были обиты тою же
материею и украшены бахромою, надо думать, в свое время золотою,
но теперь все это потускло и потемнело; комната имела мрачный
вид, совершенно противоположный виду хозяев, ласковому и
добродушному; они обняли своего племянника, вежливо поклонились
мне и приглашали взять участие в завтраке. Все это семейство
чрезвычайно полюбило меня; спрашивали о летах моих, о месте
родины, и когда я сказала им, что живу недалеко от Сибири, то
жена Кунаты вскрикнула от удивления и смотрела на меня с новым
любопытством, как будто житель Сибири был существо
сверхъестественное! Во всей Польше о Сибири имеют какое-то
странное понятие. Кунат сыскал на карте город, где живет отец
мой, и уверял, смеючись, что я напрасно называю себя сибиряком,
что, напротив, я азиятец. Увидя на столе бумагу и карандаши, я
просила позволить мне что-нибудь нарисовать. "О, очень охотно", -
отвечали мои хозяева; не занимаясь уже давно этим приятным
искусством, я так рада была случаю изобразить что-нибудь, что
сидела за добровольною своею работою более двух часов. Нарисовав
Андромеду у скалы, я была осыпана похвалами от молодых и старых
Кунатов. Поблагодаря их за снисхождение к посредственности
таланта моего, я хотела подарить мой рисунок панне Вышемирской;
но старая Кунатова взяла его из рук у меня, говоря: "Отдайте мне,
если он вам не надобен, я буду говорить всем, что это рисовал
коннополец, урожденный сибиряк!" Кунат вслушался. "Извини, мой
друг, ты ошибаешься, Дуров азиятец; вот посмотри сама", - говорил
он, таща огромную карту к столу жены своей.
 
     На другой день мы простились с Кунатами; они проводили нас в
коляске верст десять. "Срисуйте, Дуров, местоположение нашей
деревни, - сказала жена Куната, - это иногда приведет вам на
память людей, полюбивших вас, как сына". Я сказала, что и без
того никогда их не забуду. Наконец мы расстались; коляска Кунатов
поворотила назад, а мы пустились легким галопом вперед.
Вышемирский молчал и был пасмурен. Саквы его были наполнены
разною провизиею и возвышались двумя холмами по бокам его лошади.
Наконец он стал говорить: "Поедем шагом, дары дядюшкины набьют
спину моей лошади. Зачем я приезжал! им чужие дороже своих! Они
только тобою и занимались, а меня как будто не было тут; что в
таких родных!" Самолюбие Вышемирского жестоко страдало от явного
предпочтения, оказанного мне его родственниками. Я старалась его
успокоить: "Что мне в том, Вышемирский, что дядя и тетка твои так
занимались мною, зато сестра твоя ни разу не взглянула на меня и
ни слова не сказала со мною во все то время, которое мы у них
пробыли; не хочешь ли поменяться? Возьми себе внимание дяди и
тетки, отдай мне ласки, слезы и поцелуи сестры твоей".
Вышемирский вздохнул, меланхолически усмехнулся и стал
рассказывать, что маленькая сестра его жаловалась на слишком
строгое содержание и стеснение; я тотчас вспомнила свою жизнь в
отцовском доме, матушкину строгость, жестокую неволю,
беспрерывное сидение за работой, вспомнила - и печаль отуманила
лицо мое; я вздохнула в свою очередь, и мы оба кончили путь наш
молча.
 
     Сегодня эскадрон наш присоединился к полку; завтра ротмистр
Казимирский должен представить всех нас на смотр генерал-майору
Каховскому, и завтра разместят всех по другим эскадронам.
 
     Смотр кончился. Казимирский был столько вежлив, что не
поставил меня в одну шеренгу с завербованными, но представил
особливо Каховскому; он назначил меня в лейб-эскадрон, которым
командует ротмистр Галер.
 
     Наконец мечты мои осуществились! я воин! коннополец! ношу
оружие! и, сверх того, счастие поместило меня в один из
храбрейших полков нашей армии!
 
 
 
                          Мая 22-го 1807
 
     Гутштадт. В первый раз еще видела я сражение и была в нем.
Как много пустого наговорили мне о первом сражении, о страхе,
робости и, наконец, отчаянном мужестве! Какой вздор! Полк наш
несколько раз ходил в атаку, но не вместе, а поэскадронно. Меня
бранили за то, что я с каждым эскадроном ходила в атаку; но это,
право, было не от излишней храбрости, а просто от незнания; я
думала, так надобно, и очень удивлялась, что вахмистр чужого
эскадрона, подле которого я неслась, как вихрь, кричал на меня:
"Да провались ты отсюда! зачем ты здесь скачешь?" Воротившись к
своему эскадрону, я не стала в свой ранжир, но разъезжала
поблизости: новость зрелища поглотила все мое внимание; грозный и
величественный гул пушечных выстрелов, рев или какое-то рокотанье
летящего ядра, скачущая конница, блестящие штыки пехоты,
барабанный бой и твердый шаг и покойный вид, с каким пехотные
полки наши шли на неприятеля, все это наполняло душу мою такими
ощущениями, которых я никакими словами не могу выразить.
 
     Едва было я не лишилась своего неоцененного Алкида:
разъезжая, как я уже сказала, вблизи своего эскадрона и
рассматривая любопытную картину битвы, увидела я несколько
человек неприятельских драгун, которые, окружив одного русского
офицера, сбили его выстрелом из пистолета с лошади. Он упал, и
они хотели рубить его лежащего. В ту ж минуту я понеслась к ним,
держа пику наперевес. Надобно думать, что эта сумасбродная
смелость испугала их, потому что они в то же мгновение оставили
офицера и рассыпались врознь; я прискакала к раненому и
остановилась над ним; минуты две смотрела я на него молча; он
лежал с закрытыми глазами, не подавая знака жизни; видно, думал,
что над ним стоит неприятель; наконец он решился взглянуть, и я
тотчас спросила, не хочет ли он сесть на мою лошадь? "Ах,
сделайте милость, друг мой!" - сказал он едва слышным голосом; я
тотчас сошла с лошади и с трудом подняла раненого, но тут и
кончилась моя услуга; он упал ко мне на руку грудью, и я, чуть
держась на ногах, не знала, что мне делать и как посадить его на
Алкида, которого тоже держала за повод другою рукою; такое
положение кончилось бы очень невыгодно для обоих, то есть для
офицера и для меня, но, к счастию, подъехал к нам его полка
солдат и помог мне посадить раненого на мою лошадь. Я сказала
солдату, чтоб лошадь прислали в Коннопольский полк товарищу
Дурову, а драгун сказал мне, что спасенный мною офицер, поручик
Панин, Финляндского драгунского полка и что лошадь мою тотчас
пришлют. Офицера повезли к его полку, а я пошла к своему; я
чувствовала себя весьма в невыгодном положении, оставшись пешком
среди скачки, стрельбы, рубки на саблях, и, видя, что все это или
пролетало молниею, или с уверенностью в доброте коня своего тихо
галопировало в разных направлениях, вскликнула: "Увы, мой Алкид!
где он теперь!" Я очень раскаивалась, отдавши так безрассудно
свою лошадь; и тем более, что мой ротмистр, сначала с участием
спросивший меня: "Твою лошадь убили, Дуров? Не ранен ли ты?", но,
узнавши, как это случилось, что я хожу тут пешком, с досадою
вскрикнул на меня: "Пошел за фронт, повеса!" Хотя печально, но
поспешно шла я к тому месту, где видела флюгера пик
Коннопольского полка. Встречающиеся с сожалением говорили: "Ах,
боже мой! Посмотри, какой молодой мальчик ранен". Иначе никто не
мог думать, видя улана пешком в залитом кровью мундире. Я уже
сказала, что раненый офицер лежал грудью на руке у меня, и
надобно полагать, что рана его была на груди, потому что весь мой
рукав был в крови.
 
     К неизъяснимой радости моей, Алкид возвращен мне, хотя и не
так, как я надеялась, но все возвращен: я шла задумчиво полем к
своему полку, вдруг вижу едущего от неприятельской стороны нашего
поручика Подвышанского на моей лошади; я не вспомнилась от
радости и, не заботясь о том, каким случаем конь мой очутился под
Подвышанским, подбежала гладить и ласкать своего Алкида, который
тоже изъявил радость свою прыжком и громким ржаньем. "Разве эта
лошадь твоя?" - спросил удивившийся Подвышанский. Я рассказала
ему свое приключенье. Он тоже не похвалил моей опрометчивости и
сказал, что купил мою лошадь у казаков за два червонца; я просила
отдать мне ее обратно и взять от меня деньги, им заплаченные.
"Хорошо, но на сегодня оставь его у меня; лошадь мою убили, и мне
не на чем быть в деле!" Сказал, дал шпоры моему Алкиду и ускакал
на нем; а я, я только что не плакала, видя моего ратного товарища
в чужих руках, и поклялась в душе никогда уже более никому во всю
жизнь не отдавать своей лошади! Наконец этот мучительный день
кончился; Подвышанский отдал мне Алкида, и армия наша преследует
теперь ретирующегося неприятеля.
 
 
 
                         24-гои 25-го Мая
 
     Берег Пасаржи. Странное дело! Мы так мало торопились,
преследуя неприятеля, что он успел переправиться через эту речку,
на берегах которой мы теперь стоим, и нас же встретил выстрелами!
Может быть, я ничего в этом не разумею, но мне кажется, что
надобно было идти на плечах у неприятеля и разбить его при
переправе.
 
     Там же, на берегу Пасаржи. Другой день стоим мы здесь и
ничего не делаем, да и делать нечего. Впереди нас егеря
перестреливаются с неприятельскими стрелками через речку; наш
полк поставлен тотчас за егерским; но как нам совсем уже нет
дела, то и приказано сойти с лошадей. Я голодна смертельно! У
меня нет ни одного сухаря! Казаки, поймавшие моего Алкида, сняли
с него саквы с сухарями, плащ и чемодан; я получила свою лошадь с
одним только седлом, а все прочее пропало! Я стараюсь во сне
забыть, что мне есть хочется, однако ж это не помогает. Наконец
улан, которому я поручена была в смотрение, и имевший еще и
теперь власть ментора, заметя, что на седле моем сакв нет и что
лицо мое бледно, предложил мне три больших заплесневелых сухаря;
я с радостью взяла их и положила в яму, полную дождевой воды,
чтобы они несколько размокли. Хотя я не ела более полутора суток,
однако ж не могла съесть более одного из этих сухарей, так они
были велики, горьки и зелены. Мы продолжали стоять на одном
месте; стрелки перестреливаются, уланы так лежат на траве; я
пошла от скуки ходить по холмам, где стоят казацкие ведеты. Сходя
с одного пригорка, я увидела ужасное зрелище: два егеря,
хотевшие, видно, спрятаться от выстрелов или просто на свободе
выпить свое вино, лежали оба мертвые: смерть нашла их в этом
убежище; они оба убиты были одним ядром, которое, сорвав сидящему
выше всю грудь, пробило товарищу его, сидевшему несколько ниже,
бок, вырвало внутренности и вместе с ними лежало; подле него тут
же лежала и манерка их с водкою. Содрогаясь, ушла я от страшного
вида двух этих тел! Возвратись к полку, я легла было в кустах и
заснула, но была очень скоро и неприятно разбужена: близ меня
упало ядро, вслед за ним прилетело еще несколько; я вскочила и
отбежала шагов десять от этого места; но фуражка моя там
осталась, я не успела схватить ее; она лежала на траве и на
темной зелени ее была похожа на огромный цветок по своему яркому
малиновому цвету. Вахмистр приказал мне идти взять ее, и я пошла,
хотя не совсем охотно, потому что ядра густо и беспрерывно падали
в этот кустарник. Причиною этой неожиданной пальбы на нас были
наши флюгера; мы воткнули пики в землю при лошадях. Разноцветные
флюгера, играя с ветром и трепеща на воздухе, привлекли внимание
неприятеля; угадывая по ним наше присутствие в этом лесочке, он
направил туда свои пушки; теперь нас отвели дальше и пики велено
положить на землю.
 
     Вечером полку нашему приказано быть на лошадях. До глубокой
полночи сидели мы на конях и ожидали, когда нам велят двинуться с
места. Теперь мы сделались ариергардом и будем прикрывать
отступление армии. Так говорит наш ротмистр. Устав смертельно
сидеть на лошади так долго, я спросила Вышемирского, не хочет ли
он встать; он сказал, что давно сошел бы с коня, если б не ожидал
каждую минуту, что полк пойдет. "Мы это услышим и вмиг сядем на
лошадей, - сказала я, - а теперь переведем их за этот ров и ляжем
тут на траве". Вышемирский последовал моему совету: мы перевели
своих лошадей через ров и сами легли в кустах. Я обвила повод
около руки и тотчас заснула. Слышуимя свое два раза повторенное!
чувствую, что Алкид толкает меня головою, храпит и бьет копытом в
землю; слышу, что земля задрожала подо мною и потом все затихло!
Сердце мое замирало, я понимала опасность, силилась проснуться, и
не могла. Алкид мой! бесценный конь! хотя остался один, слышал в
отдалении своих товарищей, был на свободе, потому что повод ослаб
и спал с руки моей, не ушел, однако ж, от меня, но только
беспрестанно бил копытом землю и храпел, наклоняя ко мне морду. С
трудом наконец открыла я глаза, встала; вижу, что Вышемирского
нет; смотрю на место, где стоял полк, его нет! Я окружена мраком
и безмолвием ночи, столь страшной в теперешнем случае. Глухо
отдающийся топот лошадей дает мне понять, что полк удаляется на
рысях; спешу сесть на Алкида, и справедливость требует
признаться, что нога моя не вдруг сыскала стремя! Сев, я опустила
повода, и мой конь, верный, превосходный конь мой перескочил ров
и прямо через кустарник понес меня легким, быстрым скоком прямо к
полку, догнал его в четверть часа и стал в свой ранжир.
Вышемирский сказал, что он считал меня погибшим; он говорил, что
сам очень испугался, слыша полк удаляющимся, и потому, кликнув
меня два раза, оставил на волю божию участь мою.
 
 
 
                         29-гои 30-го Мая
 
     Гейльзберг. Французы тут дрались с остервенением. Ах,
человек ужасен в своем исступлении! Все свойства дикого зверя
тогда соединяются в нем! Нет! это не храбрость! Я не знаю, как
назвать эту дикую, зверскую смелость, но она недостойна назваться
неустрашимостию! Полк наш в этом сражении мало мог принимать
деятельного участия: здесь громила артиллерия и разили
победоносные штыки пехоты нашей; впрочем, и нам доставалось, мы
прикрывали артиллерию, что весьма невыгодно, потому что в этом
положении оскорбление принимается безответно, то есть должно, ни
на что несмотря, стоять на своем месте неподвижно. До сего
времени я еще ничего не вижу страшного в сражении, но вижу много
людей, бледных как полотно, вижу, как низко наклоняются они,
когда летит ядро, как будто можно от него уклониться! Видно,
страх сильнее рассудка в этих людях! Я очень много уже видела
убитых и тяжело раненных! Жаль смотреть на этих последних, как
они стонут и ползают по так называемому полю чести! Что может
усладить ужас подобного положения простому солдату? рекруту?
Совсем другое дело образованному человеку: высокое чувство чести,
героизм, приверженность к государю, священный долг к отечеству
заставляют его бесстрашно встречать смерть, мужественно
переносить страдания и покойно расставаться с жизнию.
 
     В первый раз еще опасность была так близка ко мне, как уже
нельзя быть ближе; граната упала под брюхо моей лошади и тотчас
лопнула! Черепки с свистом полетели во все стороны! Оглушенная,
осыпанная землею, я едва усидела на Алкиде, который дал такого
скачка в сторону, что я думала, в него вселился дьявол. Бедный
Вышемирский, который жмурится при всяком выстреле, говорит, что
он не усидел бы на таком неистовом прыжке; но всего удивительнее,
что ни один черепок не задел ни меня, ни Алкида! Это такая
необыкновенность, которой не могут надивиться мои товарищи. Ах,
верно молитвы отца и благословение старой бабушки моей хранят
жизнь мою среди сих страшных, кровавых сцен.
 
     С самого утра идет сильный дождь; я дрожу; на мне ничего уже
нет сухого. Беспрепятственно льется дождевая вода на каску,
сквозь каску на голову, по лицу за шею, по всему телу, в сапоги,
переполняет их и течет на землю несколькими ручьями! Я трепещу
всеми членами, как осиновый лист! Наконец нам велели отодвинуться
назад; на наше место станет другой кавалерийский полк; и пора!
давно пора! Мы стоим здесь почти с утра, промокли до костей,
окоченели, на нас нет лица человеческого; и сверх этого потеряли
много людей.
 
     Когда полк наш стал на дистанцию, безопасную от выстрелов
неприятельских, то я попросила ротмистра позволить мне съездить в
Гейльзберг, находившийся от нас в версте расстоянием. Мне нужно
было подковать Алкида; он потерял одну подкову, да еще хотелось
купить что-нибудь съесть; я так голодна, что даже с завистию
смотрела на ломоть хлеба в руке одного из наших офицеров.
Ротмистр позволил мне ехать, но только приказал скорее
возвращаться, потому что наступала ночь и полк мог переменить
место. Я и Алкид, оба дрожащие от холода и голода, понеслись, как
вихрь, к Гейльзбергу. В первой попавшейся мне на глаза заездной
корчме поставила я своего коня и, увидя тут же кузнецов, кующих
казацких лошадей, просила подковать и мою, а сама пошла в
комнату; в ней был разведен большой огонь на некотором роде очага
или камина какой-то особливой конструкции; подле стояли большие
кожаные кресла, на которые я в ту ж минуту села, и только успела
отдать жидовке деньги, чтобы она купила мне хлеба, как в то же
мгновение погрузилась в глубочайший сон!.. Усталость, холод от
мокрого платья, голод и боль всех членов от продолжительного
сиденья на лошади, юность, не способная к перенесению стольких
соединенных трудов, все это вместе, лиша меня сил, предало
беззащитно во власть сну, как безвременному, так и опасному. Я
проснулась от сильного потрясения за плечо: открыв глаза, с
изумлением смотрю вокруг себя! Не могу понять, где я? зачем в
этом месте? и даже что я такое сама! Сон все еще держит в
оцепенении умственные силы мои, хотя глаза уже открыты! Наконец я
опомнилась и чрезвычайно встревожилась; глубокая ночь уже
наступила и покрывала мраком своим все предметы; на очаге едва
было столько огня, чтоб осветить горницу. При свете этого то
вспыхивающего, то гаснущего пламени увидела я, что существо,
потрясавшее меня за плечо, был егерский солдат, который, сочтя
меня по пышным белым эполетам за офицера, говорил: "Проснитесь!
проснитесь! ваше благородие! канонада усиливается! ядра летят в
город!" Я бросилась опрометью туда, где поставила свою лошадь;
увидела, что она стоит на том же месте; посмотрела ее ногу - не
подкована! В корчме ни души: жид и жидовка убежали! о хлебе
нечего уже было и думать! Я вывела своего Алкида и увидела, что
еще не так поздно, как мне показалось; солнце только что
закатилось, и вечер сделался прекрасный, дождь перестал, и небо
очистилось. Я села на моего бедного голодного и неподкованного
Алкида. Подъехав к городским воротам, я ужаснулась того множества
раненых, которые тут столпились; должно было остановиться! Не
было никакой возможности пробраться сквозь эту толпу пеших,
конных, женщин, детей! Тут везли подбитые пушки, понтоны, и все
это так столпилось, так сжалось в воротах, что я пришла в
совершенное отчаяние! Время летело, а я не могла даже и
пошевелиться, окруженная со всех сторон беспрестанно движущейся
навстречу мне толпою, но нисколько не редеющею. Наконец стемнело
совсем; канонада затихла, и все замолкло окрест, исключая того
места, где я стояла; тут стон, писк, визг, брань, крик чуть не
свели с ума меня и моего коня; он поднялся бы на дыбы, если б
было столько простора, но как этого не было, то он храпел и лягал
кого мог. Боже, как мне вырваться отсюда! где я теперь найду
полк! Ночь делается черна, не только темна! Что я буду делать!! К
великому счастию моему, увидела я, что несколько казаков
пробиваются как-то непостижимо сквозь эту сжатую массу людей,
лошадей и орудий; видя их ловко проскакивающих в ворота, я вмиг
примкнула к ним и проскочила также, но только жестоко ушибла себе
колено и едва не выломила плечо. Вырвавшись на простор, я
погладила крутую шею Алкида: "Жаль мне тебя, верный товарищ, но
нечего делать, ступай в галоп!" От легкого прикосновения ноги
конь мой пустился вскок. Я вверилась инстинкту Алкида; самой
нечего уже было браться распоряжать путем своим; ночь была так
темна, что и на двадцать шагов нельзя было хорошо видеть
предметов; я опустила повода; Алкид скоро перестал галопировать и
пошел шагом, беспрестанно храпя и водя быстро ушми. Я угадывала,
что он видит или обоняет что-нибудь страшное; но, не видя, как
говорится, ни зги, не знала, как отстраниться от беды, если она
предстояла мне. Очевидно было, что армия оставила свое место и
что я одна блуждаю среди незнаемых полей, окруженная мраком и
тишиною смерти!
 
     Наконец Алкид зачал всходить на какую-то крутизну столь
чрезвычайную, что я всею силою должна была держаться за гриву,
чтоб не скатиться с седла; мрак до такой степени сгустился, что я
совсем уже ничего не видала перед собою, не понимала, куда еду и
какой конец будет такому путешествию. Пока я думала и
передумывала, что мне делать, Алкид начал спускаться вдруг с
такой же точно ужасной крутизны, на какую поднимался; тут уже
некогда было размышлять. Для сохранения головы своей я поспешно
спрыгнула с лошади и повела се в руках, наклоняясь почти до
земли, чтобы видеть, где ставить ногу, и принимая все
предосторожности, необходимые при таком опасном спуске. Когда мы
с Алкидом стали наконец на ровном месте, тогда я увидела страшное
и вместе плачевное зрелище: несчетное множество мертвых тел
покрывало поле; их можно было видеть: они были или совсем
раздеты, или в одних рубахах, и лежали, как белые тени на черной
земле! На большом расстоянии виделось множество огней и вплоть
подле меня большая дорога; за мною редут, на который Алкид
взбирался и с которого я с таким страхом спускалась. Узнавши
наконец, где я нахожусь, и полагая наверное, что виденные мною
огни разведены нашею армиею, я села опять на свою лошадь и
направила путь свой по дороге к огням прямо против меня; но Алкид
свернул влево и пошел сам собою в галоп. Путь, им выбранный, был
ужасен для меня; он скакал между мертвыми телами, то перескакивал
их, то наступал, то отскакивал в сторону, то останавливался,
наклонял морду, нюхал труп и храпел над ним! Я не могла долее
выносить и повернула его опять на дорогу. Конь послушался с
приметным нехотением и пошел шагом, все стараясь, однако ж,
принять влево. Через несколько минут я услышала топот многих
лошадей, голоса людей и наконец увидела едущую прямо ко мне толпу
конных; они что-то говорили и часто повторяли: "Ваше
превосходительство!" Я обрадовалась, полагая наверное, что
превосходительство знает, где огни коннопольцев, или, в противном
случае, позволит мне примкнуть к его свите. Когда они подъехали
ко мне близко, то едущий впереди, надобно думать, сам генерал,
спросил меня: "Кто это едет!" Я отвечала: "Коннополец!" - "Куда ж
ты едешь?" - "В полк!" - "Но полк твой стоит вон там, - сказал
генерал, указывая рукою в ту сторону, в которую мой верный Алкид
так усильно старался свернуть. - А ты едешь к неприятелю!"
Генерал и свита его поскакали к Гейльзбергу, а я, поцеловав
несколько раз ушко бесценного моего Алкида, отдала ему на волю
выбирать дорогу. Почувствовав свободу, верный конь, в изъявление
радости, взвился на дыбы, заржал и поскакал прямо к огням,
светящимся в левой стороне от дороги. Мертвых тел не было на пути
моем, и, благодаря быстроте Алкида, в четверть часа я была дома,
то есть в полку. Коннопольцы были уже на лошадях; Алкид мой с
каким-то тихим, дружелюбным ржаньем поместился в свой ранжир и
только что успел установиться, раздалась команда: "Справа по три
марш!" Полк двинулся. Вышемирский и прочие товарищи одного со
мною отделения обрадовались моему возвращению; но вахмистр счел
обязанностию побранить меня. "Ты делаешь глупости, Дуров! Тебе не
сносить добром головы своей! Под Гутштадтом, в самом пылу
сражения, вздумал отдать свою лошадь какому-то раненому!..
Неужели ты не имел ума понять, что кавалерист пешком среди битвы
самая погибшая тварь. Над Пасаржею ты сошел с лошади и лег спать
в кустах, тогда как весь полк с минуты на минуту ожидал
приказания идти, и идти на рысях. Что ж бы с тобою было, если 6
ты не имел лошади, которая, не во гнев тебе сказать, гораздо тебя
умнее! В Гейльзберг отпустили тебя на полчаса, а ты уселся против
камина спать, тогда как тебе и думать о сне нельзя было, то есть
непозволительно! Солдат должен быть более, нежели человек! В этом
звании нет возраста! Обязанности его должны быть исполняемы
одинаково как в 17, так в 30 и 80 лет. Советую тебе умирать на
коне и в своем ранжире, а то предрекаю тебе, что ты или
попадешься бесславно в плен, или будешь убит мародерами, или, что
всего хуже, будешь сочтен за труса!" Вахмистр замолчал; но
последняя фраза его жестоко уколола меня. Вся кровь бросилась мне
в лицо.
 
     Есть, однако ж, границы, далее которых человек не может
идти!.. Несмотря на умствования вахмистра нашего об обязанностях
солдата, я падала от сна и усталости; платье мое было мокро! Двое
суток я не спала и не ела, беспрерывно на марше, а если и на
месте, то все-таки на коне, в одном мундире, беззащитно
подверженная холодному ветру и дождю. Я чувствовала, что силы мои
ослабевали от часу более. Мы шли справа по три, но если случался
мостик или какое другое затруднение, что нельзя было проходить
отделениями, тогда шли по два в ряд, а иногда и по одному; в
таком случае четвертому взводу приходилось стоять по нескольку
минут неподвижно на одном месте; я была в четвертом взводе и при
всякой благодетельной остановке его вмиг сходила с лошади,
ложилась на землю и в ту ж секунду засыпала! Взвод трогался с
места, товарищи кричали, звали меня, и как сон часто прерываемый
не может быть крепким, то я тотчас просыпалась, вставала и
карабкалась на Алкида, таща за собою тяжелую дубовую пику. Сцены
эти возобновлялись при каждой самой кратковременной остановке; я
вывела из терпения своего унтер-офицера и рассердила товарищей;
все они сказали мне, что бросят меня на дороге, если я еще хоть
раз сойду с лошади. "Ведь ты видишь, что мы дремлем, да не встаем
же с лошадей и не ложимся на землю; делай и ты так". Вахмистр
ворчал вполголоса: "Зачем эти щенята лезут в службу! Сидели бы в
гнезде своем!" Остальное время ночи я оставалась уже на лошади;
дремала, засыпала, наклонялась до самой гривы Алкида и
поднималась с испугом; мне казалось, что я падаю! Я как будто
помешалась! Глаза открыты, но предметы изменяются, как во сне!
Уланы кажутся мне лесом, лес уланами! Голова моя горит, но сама
дрожу, мне очень холодно! Все на мне мокро до тела!..
 
     Рассвело; мы остановились; нам позволили развесть огонь и
сварить кашу. Ах, слава богу! теперь я лягу спать перед огнем,
согреюсь и высохну! "Нельзя, - говорит вахмистр, видя меня
усевшуюся близ огня и свертывающую в комок траву, чтоб положить
под голову, - нельзя! Ротмистр приказал кормить лошадей на траве;
вынь удила из рта своей лошади и веди ее на траву". Я пошла с
моим Алкидом ходить в поле, как и другие; он ел росистую траву, и
я грустно стояла подле него. "Ты бледен, как мертвый, - сказал
Вышемирский, подходя ко мне со своею лошадью, - что с тобою? Ты
нездоров?" - "Нет, здоров, но жестоко перезяб, дождь промочил
меня насквозь, и у меня вся кровь оледенела, а теперь еще надобно
ходить по мокрой траве!" - "Кажется, дождь мочил всех нас
одинаково, отчего ж мы сухи?" - "Вы все в шинелях". - "А твоя
где?" - "Взяли казаки с саквами и чемоданом". - "Это по какому
чуду?" - "Разве ты забыл, что я посадил на свою лошадь раненого
драгунского офицера и позволил отвезти его на ней в его полк?" -
"Ну, да, помню; так что ж?" - "А вот что: лошадь свою нашел я уже
в руках Подвышанского; он купил ее у казаков с одним только
седлом, а прочее все пропало!" - "Худо, товарищ, ты всех нас
моложе; в холодное ночное время недолго выдержишь без шинели!
Скажи вахмистру, он даст тебе шинель после убитого; их пропасть
отсылают в вагенбург". Мы говорили еще несколько времени; наконец
солнце взошло довольно высоко, день сделался жарок, мундир мой
высох, усталость прошла, и я была бы очень весела, если б могла
надеяться что-нибудь съесть. Но об этом нечего было думать; я не
имела своей доли в той каше, которая варилась; итак, я стала
прилежно искать в траве каких-нибудь ягод. Ротмистр, проезжая
мимо ходящих по полю улан с их лошадьми, заметил мое упражнение.
"Чего ты ищешь, Дуров?" - спросил он, подъехав ко мне. Я
отвечала, что ищу ягод. Видно, ротмистр угадал причину, потому
что, оборотясь к взводному унтер-офицеру, сказал ему вполголоса:
"Смотри, чтоб Дуров и Вышемирский были сыты". Он поехал далее, а
старые солдаты говорили вслед: "Если мы будем сыты, так будут и
они! Об этих щенках всегда больше думают, нежели о старых
заслуженных солдатах!" - "Какие вы дураки, старые заслуженные
солдаты! - сказал подходивший к ним вахмистр. - О ком же и
заботиться, как не о детях! Вы, я думаю, и сами видите, что оба
эти товарища только что вышли из детского возраста. Пойдемте со
мною, дети, - говорил шутя вахмистр, взяв обоих нас за руки, -
ротмистр велел накормить вас". Нам дали супу, жареного мяса и
белого хлеба.
 
     Видя, что лошади пасутся спокойно и уланы спят на лугу, я не
находила никакой надобности бодрствовать одна; было уже более
полудня, жар сделался несносен; я сошла на берег речки,
протекавшей близ нашего стана, и легла в высокую траву спать.
Алкид ходил неподалеку от меня. Глубокий сон мой был прерван
криком: муштучь!.. садись!.. и топотом бегущих улан к лошадям и с
лошадьми к фронту; я вскочила опрометью. Вахмистр был уже на коне
и торопил улан строиться; ищу глазами Алкида и, к ужасу моему,
вижу его плывущего через реку прямо к другому берегу. В это время
вахмистр подскакал ко мне: "Ты что стоишь без лошади!" Некогда
было колебаться! я бросилась вслед за моим Алкидом, и оба вместе
вышли на противный берег. В одну минуту я замуштучила, села,
переплыла обратно и стала в свое место прежде, нежели эскадрон
совсем построился. "Ну, по крайней мере, молодецки поправился", -
сказал вахмистр с довольным видом.
 
 
 
     Шепенбель. Великий боже! какой ужас! Местечко все почти
сожжено! Сколько тут зажарившихся людей! о, несчастные!
 
 
 
                            Июнь 1807
 
     Фридланд. В этом жестоком и неудачном сражении храброго
полка нашего легло более половины! Несколько раз ходили мы в
атаку, несколько раз прогоняли неприятеля и в свою очередь не
один раз были прогнаны! Нас осыпали картечами, мозжили ядрами, а
пронзительный свист адских пуль совсем оглушил меня! О, я их
терпеть не могу! Дело другое - ядро! Оно, по крайней мере, ревет
так величественно и с ним всегда короткая разделка! После
нескольких часов жаркого сражения остатку полка нашего велено
несколько отступить для отдохновения. Пользуясь этим, я поехала
смотреть, как действует наша артиллерия, вовсе не думая того, что
мне могут сорвать голову совершенно даром. Пули осыпали меня и
лошадь мою; но что значат пули при этом диком, безумолкном реве
пушек.
 
     Какой-то улан нашего полка, весь покрытый кровью, с
перевязанною головою и окровавленным лицом, ездит без цели по
полю, то в ту, то в другую сторону. Бедный! он не помнит, куда
едет! Насилу держится в седле! Я подъехала к нему и спросила,
которого он эскадрона? Он что-то пробормотал и покачнулся так
сильно, что я должна была удержать его, чтоб не упал. Видя, что
он без памяти, я привязала повод его лошади к шее Алкида и,
поддерживая одной рукою израненного, поехала с ним к речке, чтобы
освежить его водою. Близ речки он как-то образумился, сполз с
лошади и упал у ног моих от слабости. Что мне было делать?
Бросить его нельзя, погибнет! довезть до безопасного места нет
возможности; да и где тут безопасное место? Кругом стрельба,
пальба, ядра скачут во всех направлениях, гранаты лопаются и в
воздухе и на земле, конница, как волнующееся море, то несется
вперед, то отступает назад, и в этом ужасном смешении я уже не
вижу нигде флюгеров нашего полка. Между тем нельзя было терять
времени; я зачерпнула в каску воды и облила ею голову и лицо
раненого; он открыл глаза: "Ради бога, не покиньте меня здесь, -
сказал он, с трудом приподнимаясь. - Я сяду кой-как на лошадь,
отведите меня шагом за последнюю линию нашей армии; бог наградит
ваше человеколюбие". Я помогла ему сесть на лошадь, села сама на
Алкида, взяла опять повод лошади раненого улана и поехала к
Фридланду.
 
     Жители бегут! Полки отступают! множество негодяев солдат,
убежавших с поля сражения, не быв раненными, рассевают ужас между
удаляющимися толпами, крича: "Все погибло! Нас разбили наголову;
неприятель на плечах у нас! Бегите! Спасайтесь!" Хотя я не совсем
верила этим трусам, однако ж, видя драгун, целыми взводами на
рысях несущимися через город, не могла быть покойною; от всей
души сожалела я, что увлеклась любопытством смотреть на пальбу из
пушек и что злой рок наслал мне раненого. Оставить его на
произвол случая казалось мне последнею степенью подлости и
бесчеловечия; я не могла этого сделать! Несчастный улан, с
помертвевшим лицом, обращал ко мне испуганный взор свой. Я поняла
его опасения. "Можешь ли ты ехать немного скорее?" - спросила я.
"Не могу", - отвечал несчастный и тяжело вздохнул. Мы продолжали
ехать шагом; мимо нас бежали и скакали, крича нам: "Ступайте
скорее! Неприятель близко!" Наконец мы въехали в лес; я свернула
с дороги и поехала чащею леса, не выпуская из рук повода лошади
раненого улана; тень и прохлада леса освежили несколько силы
моего товарища; но он, на беду свою, сделал из этого самое дурное
употребление: вздумал закурить трубку, остановился, высек огня,
закурил свой отвратительный табак, и через минуту глаза его
закатились, трубка выпала из рук, и он упал безжизненно на шею
своей лошади. Я остановилась, стащила его наземь, положила и, не
имея никакого способа привесть в чувство, стояла подле его с
обеими лошадьми, дожидаясь, пока он опомнится сам собою. Через
четверть часа он открыл глаза, поднялся, сел и смотрел на меня с
сумасшедшим видом; я видела, что он мешается в уме; голова его
была вся изрублена, и табачный дым произвел над нею действие
вина. "Садись на лошадь, - сказала я, - иначе мы поздно приедем,
вставай, я помогу тебе". Он не отвечал ничего, но силился встать;
я пособила ему подняться на ноги. Держа одною рукою повода
лошадей, а другою помогая ему подняться на стремя, я едва не
упала от того, что ополоумевший улан, вместо того чтоб взяться за
гриву коня, оперся всею тяжестью руки на мое плечо.
 
     Мы опять поехали: толпы все еще бежали с прежним криком -
спасайтесь! Наконец я увидела провозимые мимо нас орудия; я
спросила своего protege, не хочет ли он при них остаться? Что ему
покойнее будет лежать на лафете, нежели сидеть на лошади. Он
приметно обрадовался моему предложению, и я тотчас спросила
артиллерийского унтер-офицера, возьмет ли он под свой присмотр
раненого улана и его лошадь? Тот охотно взялся и тотчас велел
снять моего товарища с лошади, постлать несколько попон на лафет
и положить его на нем. Я затрепетала от радости, увидя себя
свободною, и тогда же поехала бы отыскивать полк, если б могла от
кого-нибудь узнать, где он. До самой ночи ехала я одна,
расспрашивая тех, кто проезжал мимо меня, не знают ли они, где
Коннопольский уланский полк? Одни говорили, что он впереди,
другие говорили, что одна часть армии пошла куда-то в сторону и
что в этом отряде и мой полк. Я была в отчаянии! Наступила ночь,
надобно было дать отдохнуть Алкиду. Я увидела группу казаков,
разведших огонь и варивших себе ужин. Сошед с лошади, я подошла к
ним: "Здравствуйте, братцы! Вы, верно, будете здесь ночевать?" -
"Будем", - отвечали они. "А лошадей как? пустите на траву?" Они
посмотрели на меня с удивлением: "Да куда ж больше! конечно, на
траву". - "И они далеко не уйдут от вас?" - "А на что вам это
знать?" - спросил меня один старый казак, смотря в глаза мне
пристально. "Я хотел бы пустить с вашими лошадьми свою пастись на
траву, только боюсь, чтоб она не отошла далеко". - "Ну,
посматривайте за нею, привяжите ее на аркан да обмотайте его
около руки, так лошадь и не уйдет, не разбудя вас; мы своих
пускаем на арканах". Сказавши это, старый казак пригласил меня
есть с ними их кашу. После этого они спутали своих лошадей и,
привязав их на арканы, обмотали концами их каждый свою руку и
легли спать. Я ходила за Алкидом в недоумении, мне тоже хотелось
лечь; но как оставить лошадь всю ночь ходить на свободе? Аркана у
меня не было. Наконец вздумала я связать Алкиду передние ноги
носовым платком; это был тонкий батистовый платок, которых дюжина
была мне подарена еще в Малороссии бабушкою. Один только из этой
дюжины уцелел и был со мною везде; я очень любила его и сама мыла
всякой день в ручье, в речке, в озере, в луже, где случалось;
этим платком связала я ноги моему Алкиду и позволила ему есть
траву, а сама легла спать неподалеку от казаков.
 
     Заря занялась уже, когда я проснулась; казаков и лошадей их
не было, не было также и Алкида моего! Смертельно испуганная, и
выше всякого выражения опечаленная, поднялась я с травы, на
которой так покойно спала; вокруг меня по всему полю ходили
оседланные драгунские лошади. С горьким сожалением в душе пошла я
наудачу искать между ними моего Алкида; ходя с полчаса из стороны
в сторону, увидела я кусок моего платка, белеющийся вдалеке; я
побежала туда, и, к неописанной радости, Алкид прибежал ко мне,
прыгая; он заржал и положил голову ко мне на плечо; один конец
белого платка волочился еще за правою ногою его, но остаток был
изорван в клочки и разбросан по полю. Муштук и трензельные повода
с удилами были взяты. Спрашивать об них у драгун бесполезно: кто
им велит сказать, а и того более - отдать? Ужасное положение! Как
в таком виде показаться в полк!! Это был прекрасный случай
научиться эгоизму: принять твердое намерение всегда и во всяком
случае думать более о себе, нежели о других! Два раза уступала я
чувству сострадания и в оба раза была очень дурно награждена.
Сверх того, в первый раз ротмистр назвал меня повесою, а что же
теперь подумает он обо мне! Сражение продолжалось, когда мне
вздумалось подъехать к нашим пушкам, и вдруг меня не стало!
Ужасная мысль! Я страшилась остановиться на ней!.. Драгуны, узнав
причину моего беспокойства, дали мне длинный ремень, чтоб сделать
из него повода, и сказали, что полк мой очень недалеко должен
быть впереди, что он также ночевал, как и они, и что я могу
застать его еще на месте. Привязывая гадкий ремень к оголовью,
оставшемуся на Алкиде, я чувствовала жестокую досаду на самую
себя: "О прекрасный конь мой, - говорила я мысленно, - у какой
взбалмошной дуры ты в руках!" Но ни раскаяние, ни сожаление, ни
досада не спасли меня от беды! Я приехала в полк, и теперь уже не
ротмистр, но сам Каховский, генерал наш, сказал мне, что
храбрость моя сумасбродная, сожаление безумно, что бросаюсь в пыл
битвы, когда не должно, хожу в атаку с чужими эскадронами, среди
сражения спасаю встречного и поперечного, и отдаю лошадь свою,
кому вздумается ее попросить, а сам остаюсь пешком среди
сильнейшей сшибки; что он выведен из терпения моими шалостями и
приказывает мне ехать сейчас в вагенбург. Мне, в вагенбург!! До
последней капли кровь ушла из лица моего! И самый страшный сон не
представлял мне ничего ужаснее этого наказания! Казимирский,
отечески любивший меня, с сожалением смотрел на изменение лица
моего; он что-то сказал тихонько шефу, но тот отвечал: "Нет, нет!
надобно сберечь его". Потом, оборотясь ко мне, стал говорить
гораздо уже ласковее: "Я отсылаю вас в вагенбург для того, чтоб
сохранить для отечества храброго офицера на будущее время; через
несколько лет вы с большею пользою можете употребить ту смелость,
которая теперь будет стоить вам жизни, не принеся никакой
выгоды". Ах, что мне в этих пустых утешениях! Это одни слова, а
сущность та, что я еду в вагенбург. Я пошла к Алкиду готовить его
в этот постыдный путь; обняв верного товарища ратной жизни моей,
я плакала от стыда и печали! Горячие слезы мои, падая на черную
гриву его, катились и скользили по вальтрапу. Вышемирского тоже
отсылают в вагенбург. За что ж его? он всегда на своем месте; его
нельзя укорить ни в безрассудной смелости, ни в неуместной
жалости; он имеет всю рассудительность и хладнокровие зрелого
возраста.
 
     Все готово! И вот началось наше погребальное шествие:
раненые лошади, раненые люди и мы двое, в цвете лет, совершенно
здоровые, движемся медленно, нога за ногою к месту успокоения, к
проклятому вагенбургу! Ничего я так сильно не желаю, как того,
чтоб Каховскому до самого окончания кампании ни разу не довелось
быть в деле.
 
 
 
     Тильзит. Здесь мы соединились с нашим полком; все, что
только в силах держать оружие, все в строю! Говорят, что отсюда
мы пойдем в Россию, итак, кампании конец! Конец и моим надеждам,
мечтам; вместо блистательных подвигов я наделала сумасбродств!
Буду ли когда иметь случай загладить их! Беспокойный дух
Наполеона и нетвердость короны на голове его обеспечивают меня в
этой возможности. Еще заставит он Россию поднять грозное оружие
свое, но скоро ли это будет? И что я буду до того времени?
Неужели все только товарищем? Произведут ли меня в офицеры без
доказательств о дворянстве? А как их достать? Наша грамота у
дядюшки, если б он прислал ее! Но нет, он не сделает этого!
Напротив... о боже, боже! для чего я осталась живою!.. Я так
углубилась в плачевные размышления свои, что не видала, как
ротмистр подскакал к тому месту, где я стояла. "Что это Дуров! -
сказал он, дотрагиваясь слегка до плеча моего саблею, - время ли
теперь вешать голову и задумываться? Сиди бодро и смотри весело.
Государь едет!" Сказав это, поскакал далее. Раздались командные
слова, полки выровнялись, заиграли в трубы, и мы преклонили пики
несущемуся к нам на прекрасной лошади в сопровождении
многочисленной свиты обожаемому царю нашему! Государь наш
красавец, в цвете лет; кротость и милосердие изображаются в
больших голубых глазах его, величие души в благородных чертах и
необыкновенная приятность на румяных устах его! На миловидном
лице молодого царя нашего рисуется вместе с выражением благости
какая-то девическая застенчивость. Государь проехал шагом мимо
всего фронта нашего; он смотрел на солдат с состраданием и
задумчивостью. Ах, верно отеческое сердце его обливалось кровью
при воспоминании последнего сражения! Много пало войска нашего на
полях Фридландских!

Записки кавалерист-девицы (Дурова)