Машенька (Афиногенов)/Сцена третья

 Акт первый. Сцена третья 

 (бормоча про себя, когда пишет). «Ирское и англо-саксонское письмо, довольно далекое от римского курсива, хотя, несомненно, родственно с ним...» Да-с... родственно... (Задумался.) Маша дома?

. Гуляет, поди, с подружками.

. Хм. Уже поздно.

. Восьми нет. Озябнет и явится.

. То есть как озябнет?

. А как люди зябнут? От холода. Зима на носу, а на ней одно пальтишко осеннее. Ходит, дрожит, а спросишь — отвечает: «Тепло».

. Хм. Позвольте. Почему дрожит? Если ей холодно, надо шубу. Ей надо шубу купить.

. Ох, надо бы.

. Неужели вы сами не могли догадаться? Странно! Девочка зябнет, а вы молчите. Не понимаю. Ходит по дому в золотом халате и молчит. Возьмите деньги. В коробке из-под сигар. Ну? Нашли?

. Нашла, Василъ Иваныч, да мало. Тут и двух сотен не наберешь.

. Разве? Куда же деньги идут?

. На книги, Василь Иваныч. Вчера на тысячу рублей принесли. Уж подождем до получки.

. А она дрожит?..

. Дрожит.

. Нет-с, не будем ждать до получки. Подайте мне с той вон полки, левей, левей. Тут. Да. Три книги в толстых переплетах. Маленькие, да. (Берет из рук Моти книги, смотрит на них, стирает пыль.) Вот отнесите их в магазин, где мы берем книги, — продайте. И купите шубу.

. Смеетесь, Василь Иваныч, на них разве что варежки купишь. А вы — шубу.

. На эти три книги вы купите и шубу, и варежки. И еще коньки, коньки. И не забудьте в лавке сказать, что книги от Окаемова. А то вас заберут в милицию за продажу краденых ценностей.

 (качает с сомнением головой). Ну и ну!

 (увидев у Моти книги). Ο, тетя Мотя! И вы взялись за палеографию.

 (показывая книги). Вот тебе — шуба. Вот — коньки. А вот — варежки. Кто умен — догадайся, а кто глуп-молчи, жди до завтра. (Уходит.)

 (вслед). Не так, не так надо загадывать. Не дерево, а с листочками, не рубашка, а сшита. Что такое? Книга. (Стучит в дверь кабинета. Входит.) Добрый вечер, Василий Иванович.

. Добрый вечер. Присядьте. Кончаю.

 (вынимает из ящика радиоприемник, пристраивает незаметно от Окаемова). Меня всегда поражала в вас эта невозмутимость к внешним событиям. В мире происходит черт знает что, но вы спокойно продолжаете писать о пергаментах седьмого века. Вся Европа в бомбах, дорогой старик, а у вас даже радио нет. Поразительно!

 (продолжает писать, потом кладет перо, потирает руки). Да-с, поразительно. Не то поразительно, что я изучаю пергаменты, а то, что мы можем позволить себе изучать пергаменты, когда кругом война.

. Хорошо сказано, Василий Иванович, но радио вам все-таки необходимо.

. Не люблю. Шумит.

. Поздно. Я уже купил. (Включает радио.)

. Ффу! Послушайте. Это же невозможно! (Прислушивается к музыке.)

. Для меня теперь нет ничего невозможного. (Вздыхая.) Впрочем, есть!.. Хотел купить кое-что Нине Александровне, но раздумал. Туманский может обидеться.

. Хм... При чем тут Павел Павлович?

. О, там разворачивается на полный ход! Как я и предполагал. Пришел, увидел, победил! Он каждый вечер у нее в гостях. Она из вежливости и меня зовет, но я не лыком шит — понимаю. И нахожу предлоги. Уже сочиняю, исподволь, свадебный тост.

. Хм-хм... Торопитесь, как обычно. Так-с. Она производит приятное впечатление... эта учительница. То-то доктор не заглядывает больше. Да...

. О! Легки на помине. Чем вы встревожены?

. Ничего страшного. Проведите меня к Василию Ивановичу.

Простите мое вторжение. Маша ушла из школы и не хочет туда возвращаться.

 и  (вместе). Что?.. Как ушла? Куда?

. Она прибежала ко мне... Дело в том, что один Машин однокласcник держал пари с товарищами, что Маша напишет ему письмо с объяснением в любви... Он своего добился. Она написала ему. Милое, полное глубокой нежности письмо. О том, как она одинока. О своей тоске по настоящей дружбе. Это письмо мальчик прочел вслух перед приятелями. Новость разнеслась по классу, и когда Маша явилась, она прочитала на классной доске веселые стишки про свою любовь, про письмо и поцелуи... Все громко смеялись, а этот мальчик громче всех. Тогда Маша вырвала у него письмо и убежала...

Куда вы?

. К Машеньке.

. Постойте, Маша не должна знать.

. Она сама мне расскажет. (Уходит.)

. Хм-хм. Вот, извольте видеть, ситуация.

. Больше всего Маша боится, что вы узнаете и рассердитесь.

. Я — в роли деспота. Хм...

. Приласкайте Машу, Василий Иванович. Ведь вся ее так называемая любовь выросла из детской жажды ласки, которой она лишена. Убедите ее, что вся история с письмом пустяки и забудется через три дня. Скажите ей, что вы не сердитесь, утешьте ее...

. Хм-хм. Приласкать. Утешить. Но как же? Она же не подойдет так просто. И я не умею. Не знаю, что говорить в подобных случаях.

. Меньше всего думайте о словах, слова придут сами. Только будьте с ней ласковы.

. Но кто же этот... молодой негодяй?

. К сожалению, сын Туманского. Виктор.

. Как? Павла Павловича? Плоды его философии... Но насколько мне известно... Вы, так сказать, имеете некоторое влияние на Туманского...

Я не вмешиваюсь в чужую жизнь, но позвольте заметить, что вам надо было бы заняться воспитанием юноши, который... хм-хм, может быть, станет вашим, так сказать, почти сыном... Если вы, разумеется, не намерены отправить Виктора к какому-нибудь «дедушке».

 (после паузы). Наши отношения с Павлом Павловичем не таковы, чтобы я могла вмешиваться в воспитание Виктора.

. Нет, отчего же. Сделайте одолжение. Я не имел в виду огорчить вас. (Видя, что Нина подымается.) Хм. Я постараюсь... как могу. (Разводя руками.) Я, разумеется, ничем не выкажу...

. Благодарю вас. До свиданья.

. Всех благ.

Ффу, Мотя!

Вот что, Мотя. Машу обидели в школе.

. Кто обидел?

. Не знаю. Вы, что ли, сходите за ней к Нине Александровне. Надо Машу развлечь как-нибудь. Приходите ко мне, что ли, и вообще... И подайте книгу, которую вчера купили по моей записке.

. Зелененькую?

. Да. Благодарю вас. Ступайте. И как будто вы ничего не знаете.

. Ах, они! Ах, они! Обидели! Ну, уж я им! Я дознаюсь, кто. (Выходит.)

 (смотря на книгу). «Проблемы детской психологии». Хм. (Ищет по оглавлению.) Страница восьмидесятая. «Переходный возраст...» (Читает.)

. Дед тебя посылал искать. В милицию заявлять собрался. Пропала. Растревожился — сам итти хотел. На костылях. (В кабинет, громко.) Тут она. Умоется, к вам придет. (Уходит.)

. Машенька, мы друзья? Друзья. Так вот вам моя рука. Вы завтра придете в школу — и никто даже не вспомнит.

. Нет-нет! Мне так стыдно!

. Виктору будет стыдно, а не вам.

 (сквозь слезы). И ведь это совсем неправда. Я его не люблю. Я его пожалела, только чтобы он не грустил... а он...

. Ступайте к дедушке.

. А вдруг он узнал?

. Ступайте, как всегда шли. А я тут покараулю. Если вам будет трудно, вы стукните каблучком в пол, и я явлюсь.

 (невольно улыбнулась). Спасибо. (Уходит в кабинет.)

. Добрый вечер. Гуляли?

. Да.

. Озябли?

. Нет. Вам подать чего-нибудь?

. Подать. Хм... Нет, собственно, ничего... но, если вам не очень скучно, почитаем-ка нашего Диккенса. Хотите?

. Хочу. (Берет книгу.)

 (указывая на маленькую скамеечку у своих ног). Вы сюда... сюда. Вам, Маша, тяжело со мной?

Тяжело — это не то слово, скорее, неловко, холодно. Да-с, именно холодно. Холодный дом. Кажется, есть такой роман у Диккенса... Хм... Вам, вероятно, очень не хотелось уезжать от мамы?

 (после молчания). Я сама просила меня послать.

. Сами? То есь как сами?.. Вы желали уехать ко мне?

Почему?

. Мамин муж... Маме трудно было со мной... Она все плакала, не знала, что со мной делать... Я и сказала ей, чтобы она послала меня... к вам... Она заплакала, а потом согласилась. И мамин муж тоже... Я и поехала...

. Но позвольте... Вы же меня не знали совсем.

. Я знала. Папа про вас мне много рассказывал.

. Так-c. И приехали.

Вас сегодня обидели, Машенька?

 (испуганно). Вы разве знаете?

Не надо про это говорить, пожалуйста, мне очень стыдно.

. Это пройдет, Маша. Все пройдет, я знаю. Вы только начинаете жить. Завтра это забудется. (Пауза.) Папа рассказывал... Он что-нибудь не то рассказывал, Маша. Я скучный и нудный старик.

Ну, уж мне лучше знать, какой я... Да-с... Скучный... Это оттого, что я долго живу один.

. Разве вы тоже одинокий?

. Да, девочка, все от меня ушли.

. Куда?

. Сначала ушли мои отец и мать. Потом жена. Потом сын мой — твой папа. Потом мои сверстники, один за другим. Значит, и мне пора. Настанет такой день, когда и я, наконец, уйду, и... пора.

 (в страхе, шепотом). Разве вы... не боитесь?

. Это все равно наступит. Сегодня, завтра или через сто лет. Так уж лучше не бояться того, что все равно наступит. Я умру — будешь жить ты, твои дети, дети твоих детей. Чтобы ни происходило в мире, жизнь не может останавливаться. Это надо хорошенько усвоить, и тогда перестанешь бояться неизбежного часа... А мне, например, иногда уже хочется уснуть — и не просыпаться.

. Зачем вы... зачем?

. От жизни тоже иногда устаешь, девочка. Особенно, когда стар и живешь один.

. А я?

. Ты? Хм. Разве я тебе нужен?

 (горячо, шепотом). Я думала, я не нужна вам... Я думала, я мешаю вам, зачем приехала, я все хотела назад поехать, чтобы вам не мешать, я видела — вы сердились, а все не знала, за что... (Не выдержала, заплакала, сквозь слезы пытается найти забытую страницу Диккенса.)

 (смотрит на ее склоненную голову, неумело гладит по волосам). Что ж. Будем жить, Маша. Будем жить. Вместе.