Бегущая по волнам (Грин)/21
Глава 

В десять часов вечера показался маячный огонь — мы подходили к Гель-Гью.

Я стоял у  штирборта с Проктором и  Больтом, наблюдая странное явление.
По  мере того как усиливалась  яркость  огня  маяка, верхняя  черта длинного
мыса, отделяющего гавань от океана, становилась явственно видной, так как за
ней  плавал  золотистый  туман  —  обширный   световой  слой.  Явление   это,
свойственное   лишь   большим   городам,   показалось   мне  чрезмерным  для
сравнительно  небольшого Гель-Гью, о котором  я  слышал, что в нем пятьдесят
тысяч  жителей. За мысом было нечто вроде желтой зари.

Проктор принес трубу, но не рассмотрел  ничего,  кроме построек на мысе, и высказал предположение, не есть ли это отсвет большого пожара.

—  Однако нет  дыма, —  сказала подошедшая  Дэзи. — Вы видите, что свет
чист, он почти прозрачен.

В тишине вечера я начал различать звук, неопределенный, как бормотание;
звук с припевом,  с гулом труб, и я вдруг понял,  что  это музыка. Лишь  я
открыл рот  сказать о догадке, как послышались далекие выстрелы, на  что все
тотчас обратили внимание.

— Стреляют и играют! — сказал Больт. — Стреляют довольно бойко.

В это время мы начали проходить маяк.

—  Скоро узнаем, что оно значит, — сказал  Проктор, отправляясь к рулю,
чтобы ввести судно на рейд.

Он сменил Тоббогана, который немедленно подошел к нам, тоже выражая удивление относительно яркого света и стрельбы.

Судно сделало поворот, причем  паруса заслонили открывшуюся гавань. Все
мы поспешили  на  бак,  ничего  не понимая,  так были удивлены  и  восхищены во тьме, полной звезд.

Половина  горизонта предстала  нашим  глазам  в  блеске иллюминации.  В
воздухе висела яркая золотая сеть; сверкающие гирлянды, созвездия,  огненные
розы и шары  электрических фонарей были как  крупный  жемчуг среди  золотых
украшений.  Казалось,  стеклись сюда огни всего  мира. Корабли рейда  сияли,
осыпанные  белыми лучистыми точками. На барке,  черной внизу, с  освещенной,
как  при  пожаре,  палубой  вертелось, рассыпая  искры,  огненное  алмазное
колесо, и несколько ракет выбежали из-за крыш на  черное небо, где, медленно
завернув вниз, потухли, выронив  зеленые и голубые падучие звезды.  В то же
время  стала  явственно  слышна  музыка; дневной гул  толпы, доносившийся  с
набережной,  иногда  заглушал  ее,  оставляя  один лишь  стук  барабана,  а потом
отпуская  снова, и она отчетливо раздавалась по воде, —  то, что называется
«играет в  ушах». Играл  не  один оркестр, а два, три, может быть, больше,
так  как  иногда  наступало толкущееся на  месте смешение звуков, где только
барабан знал, что  ему делать. Рейд  и  гавань были усеяны шлюпками, полными
пассажиров  и  фонарей. Снова  началась  яростная  пальба. С  шлюпок звенели
гитары; были слышны смех и крики.

— Вот  так Гель-Гью,  — сказал  Тоббоган. — Какая  нам,  можно сказать,
встреча!

Береговой отсвет был так силен, что я видел лицо  Дэзи. Оно, сияющее  и
пораженное, слегка вздрагивало. Она старалась поспеть увидеть все, едва ли
замечала, с кем говорит, и была так возбуждена, что болтала не переставая.

— Я никогда не видела таких вещей, — говорила она. — Как бы это узнать?
Впрочем...  О!  О!  О! Смотрите,  еще  ракета! И там! А вот сразу две. Три!
Четвертая!  Ура! — вдруг  закричала она, засмеялась,  утерла влажные глаза и
села с окаменелым лицом.

Фок упал.  Мы подошли  с  приспущенным гротом, и «Нырок»  бросил  якорь
вблизи железного буя, в кольцо которого был  поспешно продет кормовой канат.
Я бродил среди  суматохи, встречая иногда Дэзи, которая  появлялась  у  всех
бортов, жадно оглядывая сверкающий рейд.

Все мы были в несколько приподнятом состоянии.

— Сейчас решили, — сказала  Дэзи,  сталкиваясь  со  мной.  — Все  едем,
останется один матрос. Конечно, и вы стремитесь попасть скорее на берег?

— Само собой!

— Ничего  другого не остается, — сказал Проктор.  — Конечно, все поедем
немедленно. Если приходишь на темный  рейд и  слышишь, что бьет три склянки,
ясно — торопиться некуда, но в таком деле и я играю ногами.

— Я умираю  от любопытства! Я  иду одеваться! А! О!  — Дэзи  поспешила,
споткнулась и бросилась к борту. — Кричите им! Давайте кричать! Эй! Эй! Эй!

Это относилось к  большому катеру, на корме и носу  которого развевались
флаги, а борта и тент были увешаны цветными фонариками.

—  Эй, на  катере! —  крикнул  Больт  так  громко, что  гребцы и  дамы,
сидевшие  там веселой  компанией, перестали грести. — Приблизьтесь,  если не
трудно, и объясните, отчего вы не можете спать!

Катер подошел к «Нырку»; на нем кричали и хохотали.

Как он подошел, на палубе нашей стало совсем светло, мы ясно видели их, они — нас.

— Да это карнавал! — сказал я, отвечая возгласам Дэзи. — Они  в масках.
Вы видите, что женщины в масках!

И правда, часть  мужчин представляла театральное сборище индейцев,
маркизов,  шутов;  на женщинах  были шелковые костюмы различных
народностей.  Их  полумаски,  лукавые маленькие подбородки  и обнаженные
руки несли веселую маскарадную жуть.

На  шлюпке  встал  человек,  одетый  в  красный  камзол  с  серебряными
пуговицами и высокую шляпу, украшенную зеленым пером.

—  Джентльмены! —  сказал он, неистово скрежеща зубами и, показав  нож,
потряс  им. — Как смеете  вы явиться  сюда,  подобно  грязным трубочистам  к
ослепительным  булочникам?  Скорее  зажигайте  , что горит.  Зажгите ваше
судно! Что вы хотите от нас?

— Скажите, — крикнула, смеясь и смущаясь, Дэзи, — почему у вас так ярко
и весело? Что произошло?

—  Дети, откуда вы? — печально сказал пьяный толстяк в белом балахоне с
голубыми помпонами.

— Мы из  Риоля, —  ответил  Проктор. —  Соблаговолите сказать  что-либо
дельное.

— Они действительно ничего не знают! — закричала женщина в полумаске. —
У  нас  карнавал, понимаете? Настоящий  карнавал и все удовольствия,  какие
хотите!

— Карнавал! — тихо и торжественно произнесла Дэзи.  — Господи, прости и
помилуй!

—  Это карнавал,  джентльмены,  —  повторил красный  камзол.  Он  был в
экстазе. — Нигде  нет,  только  у нас по случаю столетия  основания  города.
Поняли? Девушка недурна. Давайте ее сюда,  она споет  и станцует.  Бедняжка,
как пылают ее  глазенки! А что,  вы не  украли ее? Я вижу, что  она намерена
прокатиться.

— Нет, нет! — закричала Дэзи.

— Жаль, что нас разъединяет  вода, — сказал  Тоббоган, я бы показал вам
новую красивую маску.

—  Вы,  что  же,  не  понимаете  карнавальных шуток? —  спросил  пьяный
толстяк. — Ведь это шутка!

— Я...  я... понимаю  карнавальные  шутки, — ответил Тоббоган нетвердо
после  некоторого  молчания,  —  но  понимаю еще,  что слышал такие вещи без
всякого карнавала, или как там оно называется.

— От  души вас жалеем! — закричали женщины. — Так вы присматривайте  за
своей душечкой!

—  На память! — вскричал красный камзол.

Он размахнулся, и серпантинная лента длинной спиралью  опустилась на  руку Дэзи, схватившей ее с восторгом. Она повернулась, сжав в кулаке ленту, и залилась смехом.

Меж тем компания на шлюпке удалилась, осыпая нас причудливыми шуточными
проклятиями и советуя поспешить на берег.

— Вот какое  дело! —  сказал  Проктор, скребя лоб.

Дэзи  уже не  было с нами.

— Конечно. Пошла одеваться, — заметил Больт. — А вы, Тоббоган?

— Я тоже поеду,  — медленно сказал Тоббоган, размышляя о чем-то. — Надо
ехать. Должно быть весело, а уж ей будет совсем хорошо.

— Отправляйтесь,  — решил Проктор, — а я с ребятами тоже посижу в баре.
Надеюсь, вы с  нами? Помните о ночлеге. Вы можете ночевать  на «Нырке», если
хотите.

— Если будет надобность, — ответил я, не зная еще, что может быть, —
я воспользуюсь вашей добротой. Вещи я оставлю пока у вас.

— Располагайтесь, как дома, — сказал Проктор. — Места хватит.

После того все весело  и с  нетерпением разошлись одеваться. Я понимал,
что неожиданно  создавшееся  после многих дней пути в  океане
торжественное  настроение ночного праздника требовало  выхода,  а потому  не
удивился единогласию этой  поездки.  Я видел  карнавал  в Риме  и Ницце,  но
карнавал  поблизости  тропиков,  перед  лицом океана,  интересовал  и  меня.
Главное же, я знал и был совершенно убежден в том, что встречу Биче Сениэль,
девушку, память  о  которой  лежала во мне  все  эти дни  светлым и  неясным
движением мыслей.

Мне пришлось собираться среди матросов, а потому мы взаимно мешали друг
другу.   В  тесном  кубрике  среди   раскрытых  сундуков   едва  было  где
повернуться. Больт взял взаймы у Перлина. Чеккер — у Смита. Они брились наспех,  пеня  лицо  куском мыла. Кто  зашнуровывал ботинки,  кто
считал деньги. Больт  поздравил  меня с прибытием, и я, отозвав его, дал ему
пять золотых  на всех. Он сжал мою руку, подмигнул, обещал удивить товарищей
громким заказом в гостинице и лишь после того открыть, в чем секрет.

Напутствуемый пожеланиями веселой ночи, я вышел  на  палубу, где застал
Дэзи в новом кисейном  платье и кружевном золотисто-сером платке, под руку с
Тоббоганом, на котором мешковато  сидел  синий костюм с малиновым галстуком.
Между   тем  его  правильному  загорелому  лицу  так  шел  раскрытый  ворот
просмоленной  парусиновой  блузы!   Фуражка  с   ремнем  и   золотым  якорем
окончательно противоречила галстуку, но он так счастливо  улыбался, что  мне
не следовало  ничего замечать. Гремя каблуками, выполз  из каюты  и Проктор;
старик остался  верен своей поношенной  чесучовой  куртке и  голубому платку
вокруг  шеи;  только  его  белая  фуражка  с черным  прямым козырьком дышала
свежестью.

Дэзи волновалась, что  я  заметил  по  ее стесненному  вздоху, с  каким
оправила  она рукав,  и нетвердой  улыбке.  Глаза  ее блестели.  Она была не
совсем уверена, что все хорошо на ней. Я сказал:

— Ваше  платье  очень  красиво.

Она  засмеялась  и кокетливо перекинула платок ближе к тонким бровям.

— Действительно вы так думаете? — спросила  она. — А знаете, я его шила
сама.

— Она  шьет сама. — сказал Тоббоган.

—  Если, как  хвастается, будет  ему женой,  то... — Проктор  договорил
странно: — Такую жену никто не выдумает, она родилась сама.

— Пошли,  пошли! — закричала  Дэзи, счастливо оглядываясь на подошедших
матросов. — Вы зачем долго копались?

— Просим  прощения,  Дэзи, — сказал  Больт. —  Спрыскивались  духами  и
запасались сувенирами для здешних барышень.

— Все врешь, — сказала она. — Я знаю, что ты женат. А вы —  вы будете делать в городе?

—  Я  буду  ходить  в  толпе, смотреть.  Зайду поужинать и... или  найду
пристанище, или вернусь переночевать на «Нырок».

В то время матросы попрыгали в шлюпку, стоявшую на воде у кормы. Шлюпка
«Бегущей» была подвешена к талям, и Дэзи стукнула по ней рукой, сказав:

— Ваша берлога, в которой вы разъезжали. Как думаешь, —  обратилась она
к Проктору, — могло уже явиться сюда это судно: «Бегущая по волнам»?

— Уверен, что Гез здесь, — ответил Проктор  на ее вопрос мне. — Завтра,
я думаю, вы займетесь этим делом, и вы можете рассчитывать на меня.

Я  сам ожидал встречи с Гезом и не раз думал, как это  произойдет, но я
знал также,  что случай  имеет теперь иное значение,  чем простое  уголовное
преследование.  Поэтому,  благодаря  Проктора  за   его  сочувствие   и   за
справедливый гнев, я  не  намеревался  ни торопиться,  ни  заявлять  о своем
рвении.

— Сегодня не день дел, — сказал я, — а завтра я все обдумаю.

Наконец мы уселись. Толчки  весел, понесших  нас прочь от «Нырка» с его
одиноким мачтовым  фонарем,  ввели  наше внутреннее нетерпеливое движение  в
круг общего движения ночи. Среди теней волн плескался, рассыпаясь подводными
искрами, блеск  огней. Огненные извивы струились от  набережной  к  тьме,  и
музыка стала слышна, как в зале. Мы встретили несколько богато разукрашенных
шлюпок и паровых катеров, казавшихся веселыми призраками, так ярко были  они
озарены среди  сумеречной волны. Иногда  нас окликали хором, так что  нельзя
было разобрать слов,  но  я понимал, что катающиеся  бранят нас за мрачность
нашей поездки. Мы  проехали мимо парохода,  превращенного в  люстру, и стали
приближаться к набережной. Там шла, бежала и  перебегала толпа. Среди яркого
света увидел  я восемь  лошадей  в  султанах из  перьев,  кативших  огромное
сооружение  из  башенок  и ковров,  увитое апельсинным цветом. На  платформе
этого сооружения  плясали люди  в  зеленых  цилиндрах и  оранжевых сюртуках;
вместо лиц  были комические,  толстощекие  маски и чудовищные очки.  Там  же
вертелись дамы  в коротких  голубых юбках и полумасках; они, махая длинными
шарфами, отплясывали, подбоченясь, весьма лихо. Вокруг несли факелы.

— Что они делают? — вскричала Дэзи. — Это кто же такие?

Я объяснил ей,   такое маскарадные выезды и как их устраивают на юге
Европы. Тоббоган задумчиво произнес:

— Подумать только, какие деньги брошены на пустяки.

— Это не пустяки, Тоббоган,  — живо отозвалась девушка. — Это праздник.
Людям нужен праздник хоть изредка. Это ведь хорошо — праздник! Да еще какой!

Тоббоган, помолчав, ответил:

— Так  или не так, а я думаю,  что, если бы мне  дать одну тысячную  часть
этих загубленных денег, я построил бы дом и основал бы неплохое хозяйство.

— Может быть, —  рассеянно сказала Дэзи. — Я не буду спорить, только мы
тогда, после двадцати шести  дней пустынного океана, не увидели бы всей этой
красоты. А сколько еще впереди!

— Держи к лестнице! — закричал Проктор матросу. — Убирай весла!

Шлюпка  подошла к намеченному месту — каменной лестнице, спускающейся к
квадратной площадке, и  была привязана к кольцу,  ввинченному  в плиту.  Все
повысыпали наверх.  Проктор запер вокруг  весел цепь, повесил замок, и мы
разделились. Как раз неподалеку была гостиница.

— Вот мы пока и пришли, — сказал Проктор, отходя с матросами,  —  а  вы
решайте, как быть с дамой. Нам с вами не по пути!

— До свидания, Дэзи, — сказал я танцующей от нетерпения девушке.

— А... — начала она и посмотрела мельком на Тоббогана.

— Желаю вам веселиться, — сказал моряк. — Ну, Дэзи, идем.

Она оглянулась на меня, помахала поднятой  вверх рукой, и я почти сразу
потерял  их  из вида  в  проносящейся  ураганом  толпе, затем  осмотрелся, с
волнением ожидания и с именем, впервые после  трех  дней снова зазвучавшим,
как отчетливо  сказанное вблизи: «Биче Сениэль». И я  увидел ее незабываемое
лицо.

С этой минуты мысль о ней не покидала уже меня, и я пошел в направлении
главного движения, которое заворачивало от набережной через открытую с одной
стороны  площадь. Я был в  неизвестном городе, — чувство, которое я особенно
люблю. Но, кроме того,  он предстал  мне в  свете неизвестного торжества, и,
погрузясь в заразительно яркую суету,  я  стал рассматривать, что происходит
вокруг; шел  я не торопясь и никого  не расспрашивал, так же как никогда не
хотел знать  названия поразивших  меня  своей  прелестью  и  оригинальностью
цветов. Впоследствии я  узнавал эти названия. Но разве они прибавляли красок
и лепестков? Нет, лишь на цветок как бы садился жук, которого не стряхнешь.