Бегущая по волнам (Грин)/35
Глава 

Известив доктора  письмом о своем возвращении, я,  не  дожидаясь ответа,
уехал  в Сан-Риоль,  где  месяца  три  был занят  с  Лерхом  делами  продажи
недвижимого  имущества, оставшегося после отца. Не так много очистилось  мне
за всеми вычетами по закладным и векселям,  чтобы я, как раньше, мог  только
телеграфировать  Лерху.  Но  было  одно  дело,  тянувшееся уже  пять лет,  в
отношении которого следовало ожидать благоприятного для меня решения.

Мой  характер  отлично мирится  как с  недостатком  средств,  так  и  с
избытком  их.   Подумав,   я  согласился   принять  заведование  иностранной
корреспонденцией  в чайной фирме  Альберта Витмера и повел  странную  двойную
жизнь, одна часть которой  представляла деловой день, другая — отдельный  от
всего вечер, где сталкивались и развивались воспоминания. С болью я вспомнил
о Биче, пока воспоминание о ней не остановилось, приняв характер печальной и
справедливой неизбежности... Несмотря на все,  я был счастлив, что не солгал
в  ту решительную минуту, когда на  карту было  поставлено мое достоинство —
мое право иметь собственную судьбу, что  бы ни думали о том другие. И я  был
рад также, что Биче не поступилась ничем в ясном саду своего душевного мира,
дав  моему  воспоминанию  искреннее  восхищение,  какое  можно   сравнить  с
восхищением мужеством врага,  сказавшего опасную  правду перед лицом смерти.
Она принадлежала к числу немногих людей, общество  которых приподнимает.

Так размышляя, я признавал внутреннее состояние между мной и ею взаимно законным
и  мог  бы жалеть лишь о  том,  что  я иной,  чем она.  Едва  ли  кто-нибудь
когда-нибудь серьезно жалел о таких вещах.

Мои письменные  показания, посланные  в суд,  происходивший в Гель-Гью,
совершенно  выделили  Бутлера  по делу о высадке меня Гезом  среди моря,  но
оставили открытым вопрос о  появлении  неизвестной женщины,  которая сошла в
лодку.  О ней  не было  упомянуто  ни на суде,  ни на следствии, вероятно, по
взаимному уговору  подсудимых между  собой,  отлично  понимающих, как тяжело
отразилось бы  это  обстоятельство на их судьбе.  Они  воспользовались  моим
молчанием  на сей счет  и могли объяснять его как хотели.  Матросы  понесли
легкую кару  за участие в контрабандном промысле; Синкрайт  отделался  годом
тюрьмы. Ввиду хлопот Ботвеля и некоторых  затрат  со стороны Биче, Бутлер был
осужден всего на пять лет каторжных работ. По окончании их он уехал в Дагон,
где поступил на угольный пароход, и на том его след затерялся.

Когда  мне  хотелось  отдохнуть,   остановить  внимание  на  чем-нибудь
отрадном  и  легком,  я  вспоминал  Дэзи, ворочая  гремящее,  не  покидающее
раскаяние безвинной вины. Эта девушка много раз расстраивала и веселила меня,
когда, припоминая ее мелкие, характерные  движения или  сцены,  какие прошли
при ее участии, я невольно смеялся и отдыхал, видя вновь, как она возвращает
мне  проигранные  деньги или, поднявшись на цыпочки, бьет пальцами по губам,
стараясь  заставить  понять,  чего  хочет.  В противоположность  Биче, образ
которой постепенно становился прозрачен, начиная утрачивать ту власть, какая
могла удержаться лишь прямым поворотом чувства, неизвестно где находящаяся
Дэзи  была реальна, как рукопожатие,  сопровождаемое  улыбкой и приветом.  Я
ощущал  ее личность так  живо, что мог говорить  с  ней, находясь один,  без
чувства странности или нелепости, но  когда воспоминание повторяло ее нежный
и горячий порыв, причем я не  мог прогнать ощущение прильнувшего ко мне тела
этого полуребенка, которого надо было, строго говоря, гладить по голове, я
спрашивал себя:

«Отчего я не  был с ней добрее и не  поговорил  так,  как  она хотела,
ждала, надеялась? Отчего не попытался хоть чем-нибудь ее рассмешить?»

В  один из  своих приездов в Леге я остановился перед лавкой,  на  окне
которой  была  выставлена  модель  парусного  судна,  —  большое,  правильно
оснащенное изделие,  изображавшее каравеллу времен  Васко  да Гама. Это была
одна из тех вещей, интересных и практически ненужных, которые годами ожидают
покупателя,  пока  не превратятся в неотъемлемый инвентарь самого помещения,
где  вначале  их  задумано  было  продать.  Я  рассмотрел  ее подробно,  как
рассматриваю  все затронувшее самые  корни  моих симпатий.  Мы редко  можем
сказать  в  таких  случаях,  что,  собственно,  привлекло  нас,  почему  такое
рассматривание подобно разговору — настоящему, увлекательному общению.

Я не торопился заходить в лавку. Осмотрев маленькие паруса, важную безжизненность
палубы,  люков,  впитав всю обреченность этого карлика-корабля, который, при
полной соразмерности частей, способности  принять  фунтов пять  груза и даже
держаться  на воде и плыть, все-таки не  мог ничем  ответить прямому  своему
назначению, кроме как  в  воображении человеческим, я решил, что каравелла
будет моя.

Вдруг  она  исчезла.  Исчезло   — улица и  окно. Чьи-то теплые  руки,
охватив  голову, закрыли  мне глаза.  Испуг, но  не  настоящий,  а  испуг
радости,  смешанный  с  нежеланием  освободиться  и,  должно  быть, с глупой
улыбкой, помешал мне воскликнуть. Я стоял, затеплев внутри, уже догадываясь,
что сейчас будет, и, мигая  под шевелящимися на моих веках пальцами, негромко
спросил:

— Кто это такой?

— «Бегущая  по волнам»,  —  ответил  голос, который старался быть очень
таинственным. — Может быть, теперь угадаете?

— Дэзи?! — сказал я, снимая ее руки с лица, и она отняла их, став между
мной и окном.

— Простите  мою  дерзость, —  сказала девушка, краснея и нервно смеясь.
Она смотрела на меня своим прямым,  веселым взглядом и говорила глазами  обо
всем,  чего не могла скрыть. — Ну, мне, однако, везет! Ведь  это второй раз,
что вы стоите задумавшись, а я прохожу сзади! Вы испугались?

Она была в синем  платье  и шелковой коричневой шляпе с голубой лентой.
На  мостовой   лежала   пустая  корзинка,   которую   она   бросила,   чтобы
приветствовать меня таким замечательным способом. С ней шла огромная собака,
вид которой, должно  быть, потрясал  мосек; теперь  эта собака  смотрела  на
меня как на вещь, которую, вероятно, прикажут нести.

— Дэзи,  милая  Дэзи,  —  сказал я, —  я счастлив  вас  видеть! Я очень
виноват перед вами! Вы здесь одна? Ну, здравствуйте!

Я пожал ее вырывавшуюся, но не резко руку. Она привстала на цыпочки и,
ухватясь за мои плечи, поцеловала меня в щеку.

— Я вас люблю, Гарвей, — сказала она серьезно и кротко. — Вы будете мне
как  брат,  а я —  ваша сестра. О,  как  я вас  хотела видеть! Я многого  не
договорила. Вы видели Фрези Грант?! Вы  боялись мне сказать это?! С вами это
случилось? Представьте, как я была поражена и восхищена! Дух мой захватывало
при мысли, что моя догадка верна. Теперь признайтесь, что — так!

— Это — так, — ответил я с той же простотой  и свободой, потому  что мы
говорили на одном языке. Но не это хотелось мне ввести в разговор. — Вы одна в Леге?

Зная, что я хочу знать, она ответила, медленно покачав головой:

— Я одна, и я не знаю, где теперь Тоббоган. Он очень меня обидел тогда.
Может быть, и я обидела его, но это дело  уже прошлое. Я ничего не говорила
ему,  пока  мы  не вернулись в Риоль,  и там сказала, и сказала  так же,  как
отнеслись вы.  Мы оба  плакали с ним, плакали  долго, пока не устали. Еще он
настаивал,  еще и  еще.  Но  Проктор,  великое  ему  спасибо,  вмешался.  Он
поговорил с ним. Тогда Тоббоган уехал в Кассет. Я у жены Проктора. Она
содержит  газетный киоск. Старуха относится ко мне хорошо, но много курит дома, а
у нас всего три тесные комнаты, так что можно задохнуться. Она курит трубку!
Представьте себе! Теперь — вы. Что вы здесь делаете, и сделалась ли у вас
жена, которую вы искали? — Она побледнела, и глаза ее наполнились слезами. — О, простите меня! Язык мой — враг мой! Ваша сестра очень глупа! Но вы меня вспоминали немного?

— Разве вас можно забыть? — ответил я, ужасаясь  при мысли, что мог не
встретить никогда Дэзи. —  Да,  у меня сделалась жена вот... теперь. Дэзи, я
любил вас, сам не  зная того, и любовь к вам шла вслед другой любви, которая
пережилась и окончилась.

Немногие  прохожие  переулка  оглядывались на  нас,  зажигая  в  глазах
потайные свечки нескромного любопытства.

—  Уйдем отсюда, — сказала Дэзи, когда я взял  ее  руку и, не выпуская,
повел на пересекающий переулок бульвар. —  Гарвей, милый мой, сердце мое,  я
исправлюсь, я буду сдержанной, но только теперь надо четыре стены. Я не могу
поцеловать вас. Собака... ты тут. Ее  зовут Хлопс. А надо бы назвать Гавс. Гарвей!

— Дэзи?!

— Ничего. Пусть будет нам хорошо!