Пещера Лейхтвейса/Глава 43
Приготовления к войне, волновавшие всю Европу, нашли также отзвук и в подземелье, где Лейхтвейс беззаботно жил с товарищами, сплотившимися в тесную и дружную семью.

После того как, благодаря аресту графа Батьяни, миновала страшная опасность, угрожавшая Лейхтвейсу и его друзьям, разбойники жили довольно спокойно. Они не предпринимали никаких крупных дел, ограничиваясь добыванием необходимого провианта из Висбадена и окрестных деревень. Все они чувствовали, что близится какая-то решительная перемена в их образе жизни.

Лейхтвейс постоянно ходил задумчивый и мало говорил. Случалось, что он с утра до вечера бродил один в лесу. Видно было, что он обдумывает какое-то серьезное дело.

Как-то раз, вскоре после того, как Фридрих Великий объявил войну Марии Терезии, разбойники сидели в своей столовой за каменным столом и ужинали. Лейхтвейс обратился тогда к своим товарищам со следующей речью:

— Друзья мои! Я должен вам сообщить нечто очень важное. Все вы, вероятно, догадываетесь, о чем я буду говорить. Со времени осады пещеры, когда мы чуть не умерли с голоду, я все обдумываю вопрос, не следует ли нам на время скрыться из здешних мест, чтобы дать возможность местному населению и полиции немного забыть нас и наши дела. Вы сами прекрасно знаете, что мне нелегко расстаться с этим подземельем, где я испытал столько счастья с Лорой, моей дорогой женой, где я находился в тесном единении с вами, друзья мои, где мы делили не только нужду и опасность, но и радости и сознание нашей свободы и независимости от людей, которых мы презираем и законы которых попираем ногами. Друзья мои! Надо сознаться, что за последние годы мы взяли слишком много с окрестных жителей. А так как мы поставили себе правилом не обижать бедняков, а брать только у богатых, то нам остается признать, что больше грабить некого. Мы обобрали всех без исключения богатых скряг, а я ни за что не соглашусь грабить бедняков.

Разбойники высказали свое одобрение, так как все были согласны с тем, что бедняков не следует трогать.

— Именно теперь, — продолжал Лейхтвейс, — нам представляется новое поприще, на котором мы можем достигнуть больших успехов, благодаря чему мы в скором времени будем, пожалуй, иметь возможность отказаться от разбойничьей жизни, переселиться в Америку и там начать новую жизнь. Прусский король и австрийская императрица снова затеяли войну, которая, быть может, охватит всю Европу. Где свирепствует война, там царит беспорядок и смута, а это даст нам возможность крупной наживы. Поэтому я предлагаю вам, друзья мои, покинуть нашу пещеру и отправиться на театр военных действий.

— Так-то оно так, — воскликнул Бруно, — но ведь мы и сами пока еще не знаем, в какой именно стране произойдет борьба.

— Совершенно верно, — ответил Лейхтвейс, — поэтому я и придумал следующий план. Отсюда мы отправимся в Берлин и примкнем к выступающим оттуда прусским войскам. Мы будем следовать за ними, разумеется, на почтительном расстоянии. Таким образом, мы всегда будем находиться вблизи тех мест, где будут происходить сражения, и на наших глазах, наверное, сгорит не один город или село. Нечего и говорить, что это доставит нам богатую добычу. Само собою разумеется, что мы никогда не должны поддаваться искушению грабить раненых. Мы не преступники, которые по ночам бродят по полю сражения и грабят беззащитных людей. Нет, друзья мои, никто не будет иметь основания обвинить нас в столь бесчестном деле. Но мы будем обыскивать карманы убитых, забирать то, что брошено бежавшими жителями сел и деревень, и присвоим себе все, представляющее собою известную ценность. Не будем же теперь терять напрасно время, а отправимся туда, где будет самый разгар борьбы. Отвечайте мне, друзья мои. Согласны ли вы последовать за мной на театр военных действий и признать меня своим атаманом, приказаниям которого вы обязаны беспрекословно подчиняться?

Вместо громогласного ответа все разбойники поочередно крепко пожали Лейхтвейсу руку.

— Итак, вопрос решен, — снова заговорил Лейхтвейс, — мы покидаем нашу пещеру. А так как времени терять не следует, то завтра же мы сделаем все, что нужно, а послезавтра двинемся в путь.

— Ты говоришь, что мы двинемся в путь, — сказал Зигрист, — но ведь это будет скорее бегством. Нелегко нам будет добраться до Берлина, оставаясь незамеченными полицией.

— Да, Зигрист прав, — согласилась Лора. — Каким образом доберемся мы до Берлина, не попадаясь в руки полиции?

— Все это уже обдуманно мною, друзья мои, — произнес Лейхтвейс, — мой план готов и в этом отношении. Нам придется переодеться и так нарядиться, чтобы иметь возможность идти большой компанией. Мне кажется, что я нашел то, что нужно, и предлагаю вам изобразить труппу бродячих актеров.

— Великолепно! — воскликнул Зигрист. — Это умно придумано. Полиция не слишком-то строго следит за актерами и смотрит сквозь пальцы на неточности и неправильности в их паспортах. Актеры только и делают, что перекочевывают из одной страны в другую; везде они чувствуют себя как дома. При этом никто не обратит внимание на разнородность костюмов.

— А если вздумается кому-либо предложить нам сыграть какую-нибудь пьесу? — спросила Елизавета.

— Ну что ж, и сыграем, — рассмеялся Лейхтвейс, — ведь все мы кое-чему учились и кое-как сумеем что-нибудь изобразить на сцене. С нами идут хорошенькие женщины, а ведь это, говорят, самое главное достоинство бродячих трупп.

Разбойники обсудили все подробности плана. Каждому из них были даны определенные указания, о чем ему следует позаботиться; после полуночи в пещере не осталось ни души, так как разбойники разошлись в разные стороны, чтобы достать и сделать то, что нужно было.

На другое утро уже было собрано все, что требовалось для дальнейшего пути. Бруно и Отто Резике побывали ночью в одной из висбаденских костюмерных мастерских и принесли огромный узел с богатым выбором костюмов. Зигрист вместе с Елизаветой и Лорой достали из окрестных сел битую птицу, солонину, масло, хлеб, яйца, словом, все, что нужно было на первые дни в дороге. А Лейхтвейс и Рорбек раздобыли крепкую телегу и двух здоровых лошадей. Они похитили все это из конюшни богатого содержателя гостиницы, который жил вблизи Бибриха и был известен тем, что ставил в счетах всегда двойные цены. Днем Лейхтвейс и Зигрист в костюме крестьян отправились во Франкфурт и закупили там оружие, обувь и кое-какие другие предметы, которые были им необходимы в дороге.

Таким образом, к вечеру все приготовления были закончены и можно было пуститься в путь. В то время театральное дело обстояло далеко не так, как теперь. Тогда еще не существовало больших, роскошных зданий, в которых попеременно давались драмы, оперы и балет. Не было постоянных трупп, остающихся безвыездно в одном и том же городе. Германское драматическое искусство еще не было создано Лессингом, Шиллером и Гете; поэты и артисты не награждались орденами, как это делается в наше время. Артисты не были приняты в обществе, их не осыпали почестями и не искали возможности познакомиться с ними. В те времена на актера смотрели, как на презренного бродягу и проходимца, и его появление вызывало всегда всевозможные опасения. Правда, иногда актеров принимали радушно, так как они приносили с собою возможность развлекаться, но все-таки при их появлении заботливые хозяйки спешили спрятать свои ценные вещи подальше. Этих несчастных кочевников, бездомных и бесприютных, принявших на себя из любви к искусству тягость всеобщего презрения, считали способными на мелкие кражи. Этим характеризуется тогдашний взгляд на артистов.

Правда, уже и тогда жили в больших городах артисты, пользовавшиеся почетом, но это были преимущественно иностранцы. Даже такой государь, как Фридрих Великий, презирал искусство своей родной страны до того, что не считал нужным выстроить постоянный театр. Его уважением и наградами пользовались исключительно французские и итальянские артисты.

В такую-то эпоху и при таком общепринятом взгляде на искусство Лейхтвейс со своими друзьями предпринял путешествие из Висбадена в Берлин под видом бродячих актеров.

В наше время артисты, как и все люди, ездят по железной дороге и пользуются всеми удобствами наравне с другими пассажирами, так что нелегко узнать профессию их, так как по наружности они не отличаются от окружающих.

В то время актеры путешествовали иначе. Они ездили в огромной колымаге, чтобы иметь возможность останавливаться возможно чаще, давать представления и этим зарабатывать на дальнейший путь. Кроме того, актеры ездили не в обыкновенной одежде, а в тех костюмах, в которых они появляются во время спектакля. Делалось это для того, чтобы привлечь внимание поселян, — это был единственный доступный актерам способ рекламы.

Лейхтвейс и друзья его тоже решили нарядиться в костюмы, тем более что таким образом им легче всего было обмануть бдительность полиции.

Похищенная у владельца гостиницы колымага была довольно вместительная: внутри были устроены мягкие постели и даже кресла для сидения, а по бокам откидные столы. Далее в колымаге была устроена маленькая железная печка, труба которой выходила наружу; эта печь должна была не только согревать актеров, но и служить для приготовления горячей пищи. По бокам колымаги были привязаны два больших ящика с провиантом, оружием и костюмами, эти ящики были заперты на замок.

На козлах сидел Рорбек, наряженный средневековым ландскнехтом. На нем были надеты кожаный колет, черные бархатные шаровары, высокие желтые сапоги, огромный меч висел на широкой портупее. Рядом с ним сидел Лейхтвейс, одетый во все ярко-красное, так как он изображал черта. Он нарочно выбрал этот наряд. Лицо его было слишком известно — его знал каждый ребенок, и потому необходимо было иметь возможность закрывать лицо в любой момент. Для этого Лейхтвейс пользовался отвратительной маской дьявола с большими рогами. Когда ему казалось, что к колымаге приближается опасный человек, он моментально надевал маску, становясь таким образом неузнаваемым.

Лора и Елизавета были одеты очень изящно и должны были привлекать всеобщее внимание и вызывать восторг. Лора была в наряде средневековой немецкой мещанки. Ее пышные белокурые волосы широкой волной спадали на плечи, и в своем голубом платье она производила впечатление молоденькой девушки. Елизавета была наряжена тиролькой, и это чрезвычайно шло к ней, так что Зигрист стал на нее еще больше заглядываться и все чаще обнимать и целовать.

Сам Зигрист был в костюме средневекового рыцаря. На нем были латы, и он был вооружен мечом, копьем и щитом; в случае надобности он мог спускать забрало своего шлема, чтобы не быть узнанным. Бруно и Отто были одеты французскими крестьянами.

Что касается маленькой Гильды, то разбойники не взяли ее с собою. Лейхтвейс и Лора устроили так, что могли быть совершенно спокойны относительно ее участи. Роза Финкель, которая, как известно, вела хозяйство у своего брата Натана, священника в Доцгейме, изъявила готовность взять ребенка на воспитание, и Лора охотно доверила ей младенца.

Конечно, в Доцгейме никто не должен был знать, что Гильда — дочь разбойника. Роза придумала выход и рассказала, кому следует, что в одну из последних ночей брат ее, священник, был экстренно вызван к какой-то умирающей женщине, которая поручила своего ребенка его попечению. Он сжалился и взял ребенка к себе.

Жители Доцгейма поверили этой сказке, не подозревая, что накануне отъезда Лора тайком принесла Гильду в дом священника. Хотя Лора была твердо уверена в том, что Гильда не ее дочь и что в ту ночь, когда она родила мальчика, ребенок был подменен, она все же проливала жгучие слезы, расставаясь с Гильдой. Она прижимала ее к своему сердцу, обещая никогда не забывать ее, где бы она ни находилась. Потом она обняла и поцеловала Розу, поблагодарила ее за заботы, которые она посвятит ребенку, и высказала глубокую признательность Натану за огромную услугу, оказываемую им своим согласием принять ребенка.

Отъезд был назначен Лейхтвейсом на полночь. В семь часов вечера разбойники еще раз собрались в большой подземной столовой, чтобы в последний раз поужинать в пещере. Настроение было подавленное; все приуныли, а в особенности был грустен сам Лейхтвейс при мысли о том, что он на долгое время оставляет свое подземное убежище, где он нашел приют и защиту от злых людей. По окончании ужина Лейхтвейс налил полный бокал вина и сказал:

— Вот этот последний бокал я посвящаю тебе, мой дорогой приют. Здесь были мы счастливы, несмотря на все угрожавшие нам опасности. Вместе с тем, друзья мои, чтобы с нами ни случилось, если нам придется временно расстаться, а это во время войны весьма возможно, будем всегда помнить, что наша пещера во всякое время готова служить нам местом сбора и встречи. Торжественно объявляю пещеру моим владением, доступ в которое разрешен вам во всякое время. Присоединитесь же, друзья мои, к моему тосту. Да здравствует пещера Лейхтвейса! Да будут счастливы те, кто жил и будет жить в этой пещере!

Разбойники дружно подхватили этот тост и выпили свои бокалы до дна.

— А теперь, друзья мои, — продолжал Лейхтвейс, — отдохнем еще немного, так как сейчас же после полуночи мы отправляемся в путь и нам придется всю ночь и весь следующий день ехать без перерыва, чтобы поскорее покинуть Нассауское герцогство.

Разбойники разошлись, и в столовой остались только Лейхтвейс и Лора. Она ласково прижалась к своему мужу и взглянула на него с выражением мольбы в глазах, но ничего не сказала. Лейхтвейс погладил рукой ее пышные белокурые волосы.

— Тебе незачем произносить просьбу, — сказал он, — я и без того знаю, что ты хочешь, и заранее изъявляю согласие. Ты хочешь повидаться с твоим стариком отцом, прежде чем покинуть страну. Ты опасаешься, что не застанешь его более в живых, когда вернешься сюда.

— Да, милый, об этом я собиралась просить тебя. Я не знаю, примет ли меня мой отец, но я попытаюсь склонить его взять назад проклятие, которое он произнес надо мною в зале суда. Видишь ли, Гейнц, мне тяжело, невыносимо тяжело жить, будучи проклятой отцом.

— Я хорошо понимаю тебя, Лора, и искренно, от всего сердца даю тебе просимое разрешение. Мало того, я даже сам провожу тебя к маленькому охотничьему замку твоего отца. Но предупреждаю тебя, Лора, не предавайся несбыточным мечтам. Твой отец вряд ли простит тебе, так как он не сможет примириться с мыслью, что ты из любви ко мне отказалась от света, что ты стала женой разбойника.

— Я буду на коленях умолять его простить меня. Ведь он когда-то любил меня больше всего на свете. Неужели он не смягчится?

— Изволь! — воскликнул Лейхтвейс. — Ты хочешь испытать на себе, что есть люди, ставящие свою гордость выше родительской любви. Пойдем. Друзья наши не должны знать, куда мы идем, а потому уйдем из пещеры незаметно для них.

Лейхтвейс взял ружье, а Лора накинула на плечи кружевной платок; они бесшумно вышли из пещеры и скрылись в лесу. Но не одни они вышли из пещеры, чтобы перед отъездом совершить путь, казавшийся им необходимым.

Вскоре после ухода Лейхтвейса и Лоры из глубины пещеры вышли еще два человека.

Кроме того, оттуда вышел и Отто Резике. Он осторожно осмотрелся по сторонам и лишь после того, как убедился, что никто за ним не следит, побежал в лес. Он взял путь по направлению к Доцгейму. Он хотел еще раз повидаться со своей Ганнеле, поговорить с ней и предложить ей отправиться вместе с ним в дальнее странствие в качестве жены его, подобно тому, как Лора и Елизавета шли со своими мужьями, любовь которых заставила забыть их все остальное. Отто Резике знал кратчайший путь в Доцгейм, но он нарочно пошел по другой дороге, по горам и ущельям, не желая встречаться с людьми. Часов в десять он увидел вдали колокольню Доцгеймской церкви. Сердце его сильно забилось. Он страшно волновался.

После ужасной разлуки с Ганнеле ему предстояло в первый раз увидеться со своей возлюбленной. За все время пребывания его среди разбойников ее образ не покидал его ни разу. В общем, он не сожалел о том, что сделался товарищем Лейхтвейса, но все-таки ему недоставало возлюбленной, оставшейся в родном селе. Он приблизился к селу и вскоре очутился вблизи маленькой хижины на окраине, где жила Ганнеле со своим выжившим из ума дедушкой.

Отто заглянул в окно. Ганнеле сидела за столом. По-видимому, она долго работала. Шитье выскользнуло у нее из рук, и голова опустилась на грудь. Она спала.

Старик уже лежал в постели. Исхудалое лицо его виднелось из подушек и походило на лицо мертвеца.

У Отто болезненно сжалось сердце; он вспомнил о том, что милая его Ганнеле чахнет и вянет в этой обстановке и что никто не защищает ее от насмешек односельчан, так как единственный друг и защитник ее был далеко от нее.

— Она обязательно должна последовать за мной, — пробормотал Отто, — Лейхтвейс дал разрешение принять ее в нашу шайку. В лице Лоры и Елизаветы она найдет подруг, у которых она может научиться только лишь одному хорошему. Она вскоре убедится, что те, которых люди презирают, которых они клеймят прозвищами воров и разбойников, отнюдь не так плохи, как о них говорят, и что с ними можно жить.

Он осторожно постучал в окно. Но Ганнеле спала так крепко, что ему пришлось еще раз постучать сильнее. Он сделал это лишь после того, как оглянулся и убедился, что вблизи нет никого из жителей деревни. Хижина Ганнеле стояла далеко в стороне, так что в это время вблизи не бывало прохожих.

Ганнеле подняла голову, так как наконец услышала стук. Она стала протирать глаза и взглянула на дедушку, думая, что он постучал в стену. Затем она посмотрела на окно. Луна освещала бледное лицо стучавшего.

— Боже праведный! — вскрикнула Ганнеле и вскочила со стула. — Да ведь это Отто.

— Да, это я, — шепнул молодой разбойник, — отвори дверь. Мне нужно с тобой поговорить.

— Не здесь, — ответила Ганнеле, — ты не должен входить со стороны улицы. Обойди кругом дома через маленький огород. Я открою тебе заднюю дверь.

Отто сильно смутился. Неужели Ганнеле стыдилась его и не хотела принимать его открыто и без стеснения? Ведь в прежнее время она не задумываясь впускала его через переднюю дверь, когда он по вечерам приходил, чтобы поболтать с ней в саду. Но затем он рассудил, что Ганнеле руководствовалась, несомненно, другими доводами, и потому решил повиноваться. Он обошел кругом дома, перелез через забор и очутился в маленьком огороде. В ту же минуту открылась задняя дверь дома и на пороге появилась Ганнеле.

Она была мертвенно-бледна. Широко раскрытыми глазами смотрела она на Отто, который приблизился к ней с распростертыми объятиями. Правда, во взоре ее по-прежнему светилась любовь, но тем не менее лицо ее выражало явный ужас и страх.

Отто хотел обнять ее, но она отстранила его и прошептала:

— Сначала отвечай мне на мой вопрос. Уйдем подальше в сад к забору, там никто нас не увидит и не помешает.

Она взяла его за руку и потянула за собой.

— Ганнеле! — воскликнул озадаченный Отто. — Что с тобой? Неужели этой кратковременной разлуки было достаточно для того, чтобы твоя любовь прошла? Неужели ты полюбила другого? Скажи мне всю правду, Ганнеле. Я хочу узнать, глупо ли я сделал, что все это время верил в твою любовь и верность.

— Я люблю тебя по-прежнему, но не тебе меня расспрашивать. Это право принадлежит мне. После того, как ты скрылся из Доцгейма, — продолжала Ганнеле, — после того, как тебя увез вербовщик и я тщетно пыталась спасти тебя, после всего этого о тебе не было никаких вестей и все поиски мои ни к чему не привели. С течением времени начали ходить ужасные слухи о тебе. Стали говорить о том, что твое местопребывание известно, что тебя видели, но не днем, в обществе честных людей, а по ночам в компании разбойников. Я ничего не подозревала, так как эти слухи еще тогда не доходили до меня. Когда кто-нибудь заговаривал о тебе, то скрипач Франц, под тем или иным предлогом, всегда отвлекал или уводил меня. Этот несчастный благородный юноша не хотел, чтобы я загоревала, узнав такую ужасную правду. Ее открыл мне твой родной отец. Как-то раз вечером я пришла к богатому Крону, чтобы сдать работу. Когда я вошла во двор, твой отец загородил мне дорогу, смерил меня злобным взглядом и сказал: «Как, ты все еще здесь, Ганнеле? Ты работаешь на других? Ведь ты могла бы жить припеваючи. В шелках и бархате и разъезжать в карете». А когда я в ужасе и смущении взглянула на него, он продолжал: «Положим, все женщины очень хитры. Они знают, как себя держать, чтобы люди не знали, как хорошо им живется. Твое шитье ведь только для отвода глаз, чтобы провести полицию, когда она произведет обыск в твоей хижине. Ведь все же знают, что мой сын — этот подлец и негодяй — записался в разбойники, сделался товарищем Лейхтвейса и что у тебя прячут краденое добро. Ты здесь служишь у них шпионом». Я вскрикнула и чуть было не упала в обморок. Меня поддержала дочь Крона. Но я узнала, что мнение твоего отца разделяют все жители Доцгейма, что об этом открыто говорят повсюду. Что ты сделался товарищем разбойника Лейхтвейса. Но я не верила этому, Отто, я не хотела верить, не будучи в состоянии допустить, что ты, сама воплощенная честность, пал так низко.

Отто все время слушал Ганнеле, но когда она произнесла последние слова, он положил ей руку на плечо и спокойно произнес:

— Погоди, Ганнеле. Прежде чем продолжать, скажи мне одно: ведь Лейхтвейс спас тебя от смерти и поступил с тобой так благородно, как никто, как не поступил бы ни отец, ни брат родной?

— Это правда, — ответила Ганнеле, — и я не могу отрицать этого. Лейхтвейс спас мне жизнь и дважды оказал мне услугу. Но тем не менее, видишь ли, Отто, Лейхтвейсом я могу восхищаться, несмотря на то, что он разбойник, так как мое сердце принадлежит не ему и его судьба не связана с моей. Тебя же я люблю, с тобой я собираюсь провести всю жизнь. И мне невыносимо тяжка мысль, что ты разбойник, отщепенец — словом, я лично хотела убедиться, правду ли говорят люди или только клевещут на тебя. Вот почему я каждую ночь отправлялась к тому месту, где я очнулась, когда Лейхтвейс вытащил меня из Жабьего пруда. Семнадцать ночей я прождала напрасно и никого не видела, но в восемнадцатую ночь я вдруг заметила, как точно из-под земли вышло два человека. Один из них был Лейхтвейс, другой — был ты. Я чуть было не вскрикнула и не разрыдалась, но удержалась и убежала как можно быстрее. Тогда я убедилась, что лишилась тебя навеки.

Отто злобно расхохотался.

— Навеки, — повторил он. — Вот все, что ты можешь сказать мне, пришедшему сюда с целью спросить тебя, не последуешь ли ты за мной, не хочешь ли ты быть моей, несмотря на то, что я стал разбойником. Погоди, не принимай опрометчивого решения. Сначала выслушай меня. Ты была бы не единственной женщиной в шайке Лейхтвейса. У нас есть уже две женщины, лучше которых не сыскать во всем мире. Сама герцогиня во дворце не может быть чище и добродетельнее этих женщин, которые последовали за разбойниками, руководствуясь только любовью, только горячей, искренней любовью. Ганнеле! Не отталкивай меня. Вспомни, как мы любили друг друга, как мы клялись никогда не расставаться. Докажи мне, что твоя любовь способна на великую жертву. Последуй за мной сегодня же ночью. Мы уедем отсюда далеко, ты никогда не будешь встречаться со знакомыми из Доцгейма, и тебе не придется краснеть перед ними. Подари мне счастье, Ганнеле. Я сделался разбойником вследствие странного стечения обстоятельств, но твое присутствие может подействовать на меня облагораживающим образом. Быть может, в скором времени мы все уедем в Америку и там начнем новую, честную жизнь.

Отто нежно обнял свою возлюбленную и ласково прижал ее к себе.

Куда девались все ее намерения, ее брезгливое, презрительное отношение к разбойникам и ее твердое решение не идти с Отто, прежде чем он не оставит свой образ жизни и не вернется в среду честных людей.

— Отто, мой милый Отто, — шептала она, не противясь его поцелуям и крепко обнимая его, — какой я дам ответ Богу на Страшном Суде, когда мне придется сознаться, что я отдала себя человеку, который грешил против всех его священных законов?

— Ты ответишь, что ты любила его и потому согрешила. Поверь мне, Ганнеле, Он простит тебя. Идем. Времени терять нельзя. Захвати с собой то, что ты считаешь необходимым, и пойдем.

— А что будет с моим больным дедушкой? — все еще колебалась Ганнеле.

— Он попадет в богадельню, — ответил Отто, — и кроме того, Ганнеле, даю тебе слово, что я ежегодно буду посылать в Доцгейм известную сумму на содержание твоего дедушки.

— Это было последнее препятствие! — воскликнула Ганнеле. — Отныне я принадлежу тебе на всю жизнь. Веди меня отсюда, куда хочешь.

Она вернулась в хижину, и Отто видел через окно, как она собрала кое-какую одежду из сундука и связала в узел. Далее он видел, как Ганнеле подошла к постели старика и провела рукой по его голове, как бы благословляя его на прощанье. Затем Ганнеле с узлом в руке вышла в сад.

— Я охотно простилась бы еще с одним человеком в Доцгейме, — сказала она, — с одним-единственным только. Но оно и лучше, что я не увижу его, а то я не вынесла бы немого упрека в его взоре.

— Я знаю, о ком ты говоришь, — с явным раздражением отозвался Отто, — я был бы способен приревновать тебя, если бы не уверенность в твоей любви ко мне.

— Ревнивец, — произнесла она, — неужели женщина может принести более серьезную жертву, чем та, которую я приношу тебе в данную минуту?

Они вышли вместе из сада. Ганнеле дрожащей рукой открыла калитку. Но в то же мгновение она вскрикнула от ужаса и отшатнулась. Отто тоже остановился в смущении и нахмурился. Перед беглецами стоял бедный калека, скрипач Франц. Он бегло взглянул на узел в руке Ганнеле, потом пытливо посмотрел на Отто и затем произнес:

— Куда ты идешь, Ганнеле? Куда тебя ведет среди ночи этот человек?

Ганнеле и Отто ничего не ответили. Им казалось, что несчастный калека имеет полное право задавать им такие вопросы, им казалось, что пред ними предстал судья, которому они обязаны дать отчет во всем том, что собирались совершить.

— Впрочем, зачем мне спрашивать! — воскликнул скрипач Франц дрожащим от волнения голосом. — Я знаю все и без слов. Пришел разбойник и уводит с собою невесту в свое логово, чтобы она жила с ним среди грабителей, чтобы ее покарало правосудие. Да, нечего сказать, хороша любовь, которая способна довести любимую девушку до плахи и позорного столба.

— Молчи, Франц, — хрипло произнес Отто, — или я пущу в ход силу.

— Что ж, бей меня, — продолжал скрипач Франц, — довольно одного твоего удара, и я свалюсь. Ведь я калека и драться с тобой не могу, а ты мужчина сильный, да еще и разбойник, привыкший убивать.

— Уйдем поскорей, — шепнул Отто своей возлюбленной, — я не в состоянии выслушивать его. Уйдем и скроемся из села.

Но Ганнеле стояла как вкопанная. Она выпустила свой узел, скрестила руки на груди и задумалась.

— Ганнеле, — немного спокойнее проговорил скрипач Франц, — ты должна засвидетельствовать, что когда вербовщик увозил Отто, я сделал все что мог для его спасения, что я заглушил в себе свою любовь к тебе и что именно я сообщил тебе, где находится Отто. Следовательно, ты знаешь, Ганнеле, что я не способен на зависть или ревность. Но именно потому, что я люблю тебя больше, чем можно выразить словами, больше, чем тот, которого любишь ты, — именно потому я и не допущу, чтобы ты сделалась сообщницей преступника. Я схвачу тебя за руки, буду кричать на все село и не отпущу тебя с ним. А ты, Ганнеле, поверь мне, наступит время, когда ты поблагодаришь меня за это.

Тут Отто подскочил к Ганнеле, обнял ее и хотел насильно увести ее.

Франц поднял костыль, размахнулся им над своей головой и хотел ударить Отто, но Ганнеле крикнула:

— Не трогай его, Франц. Не обижай его. Тебе незачем пускать в ход силу — твои слова и без того озарили мне душу. Я не уйду никуда. Я остаюсь в Доцгейме.

Отто страшно вскрикнул и оттолкнул от себя Ганнеле с такой силой, что она упала бы, если б не удержалась за ствол дерева.

Потом он отошел на несколько шагов и хрипло произнес:

— Прощай, Ганнеле. Ты больше никогда меня на увидишь. Сегодня я убедился, что ты любишь скрипача Франца больше, чем меня. Что же, выходи за него замуж, живи в счастье и спокойствии. А я один пойду по своему тернистому пути. Но когда тебе придется услышать, что в шайке Лейхтвейса один из разбойников отличается особенной жестокостью и кровожадностью, то знай, что речь идет обо мне, и знай, что виновата в этом только ты.

Он постоял еще немного, грозно потрясая кулаками, с искаженным от злобы лицом; потом громко расхохотался, повернулся и ушел.

Ганнеле и скрипач Франц молча смотрели ему вслед. Ганнеле точно окаменела от ужаса. Она не шевелилась и не плакала; казалось, жизнь оставила ее.

Франц подошел к ней и тихим голосом произнес:

— Ганнеле, я хочу доказать тебе, что спас тебя от гибели не для себя, а для тебя самой. Я знаю, ты никогда не будешь моей женой, но я посвящу тебе всю свою жизнь, чтобы своей любовью отплатить тебе за доверие ко мне.

— Да, я дала убедить себя, — еле слышно произнесла Ганнеле, — но это стоит мне молодости и счастья. Вследствие этого разрушились все мои надежды. Иди домой, Франц, я обещаю тебе, что не наложу на себя руки и не последую за Отто. Я обещала тебе не быть сообщницей его преступлений и сдержу свое слово; в этом можешь быть вполне уверен. Но когда придет весна и снова расцветет вот это грушевое дерево, тогда ты выкопай под ним глубокую яму и опусти меня туда, вот здесь, на том самом месте, где с надорванной душой и разбитым сердцем я отказалась от своей любви. Прощай, Франц. Ты сделал доброе дело, за которое тебя, быть может, благословит Господь, так как ты спас мою душу. Но при этом ты разбил мое счастье.

Медленно подняла она свой узел и ушла в дом.

А скрипач Франц упал на землю, закрыл лицо руками и горько зарыдал.

Пещера Лейхтвейса