Стена глухая (Аникин)/1989 (СО)/8
Наутро пришло наконец разрешение сомнениям и тревогам. Было приказано явиться с утра всем сменам надзирателей. Острог привели в смотровой вид: чистый, холодный, мертвенно-смирный.

Ровно в девять к темным воротам подкатила парная открытая коляска со статским, нестарым еще генералом и готовым на все полицеймейстером, по-полицейски молодцеватым, предупредительно-проворным.

Ворота были настежь. Взмыленные гнедые рысаки уже выгнули стройные ноги, чтобы вступить в них, косясь строгим огненным взглядом на замерших во фронте Ткачева и Прошкина, как генерал оборонил слегка шепелявое:

— Стойте!

— Стой! Остановись! — крикнул полицеймейстер, вылетев из коляски, подобно семнадцатилетнему юноше.

Генерал величаво сошел с подножки, с усилием скинул фуражку. Обнажился высокий выпуклый лоб, плотно остриженная‚ начинающая лысеть голова, и заметнее обрисовался весь облик типичного восточного властелина: немного татарский, немного немецкий, с темными тонкими усами, завитыми в колечки, с прямой, подстриженной надвое бородой и с той характерной линией открытого профиля, которая свидетельствует о неумолимой, добросовестной жесткости. Таков именно, должно быть, был с лица завоеватель Древней Руси Батый...

Генерал, прямой и высокий, твердой поступью подошел к образу Христа Спасителя в терновом венце, со связанными руками, и слабой, видимо, параличной рукой стал бороздить красные отвороты шинели мелкими крестиками. Полицеймейстер пожал сзади плечами, будто говоря:

— Ну и штучка же ты, ваше превосходительство!

А сам забежал сбоку, под правый глаз, и, склонив слегка жирный, со сборками затылок, стал, подобно генералу, креститься.

Тюремное начальство, лощеное, в парадной форме, ожидало генерала на главном крыльце. Увидев экипаж, оно откашлялось, подтянулось — а генерал застрял за стеной.

— Что бы это могло значить? — беспокоился смотритель.

И, не выдержав, мелкой рысцой побежал к воротам. За ним — длинный хвост помощников и письмоводителей. Представились в воротах.

Генерал парадно обошел весь острог, заглянул во многие камеры, посмотрел избитых, брошенных в нижние карцеры, подробно освидетельствовал сорок седьмую камеру, уже пустую и прибранную.

Надзиратели‚ участвовавшие во вчерашнем усмирении, были не в очередь освобождены от дежурства и построены перед крыльцом, с Пароходовым во главе.

Макарушкин, по указанию толстенького помощника, стал правофланговым. Привыкший к мысли об увольнении, он был все утро зол и раздражителен.

«Черт их знает, чего еще надо им!.. Увольнять — так гнали бы скорее... Аль под суд отдадут?..»

И сердце сжималось от недобрых предчувствий. Многие надзиратели взглядывали на него с молчаливым сочувствием. Кое-кто не скрывал обидной усмешки.

— Тоже... мы-ста, первой стрелки!..

Генерал, окруженный тюремщиками, вышел на крыльцо со строгим, равнодушным лицом. Не здороваясь, он оглядел застывший фронт, остановил зеленоватые, пришуренные от солнца глаза на Макарушкине.

— Ты стрелял?

Вытянутый Макарушкин застыл, как мраморный. Шевелились одни глаза и губы:

— Так точно, ваш прев-сходительство!..

— Молодец! — нарочито громко буркнул за генеральской спиной полицеймейстер.

Лицо генерала хранило полное спокойствие. Еще раз, более пристально и холодно, оглядел он Макарушкина, повернулся, подняв по направлению к козырьку параличную тонкую руку.

— Прошу передать тюремной страже мою благодарность за энергичные действия! — прошепелявил он, глядя в лицо красному от натуги смотрителю.

Гнедые рысаки рванули. Экипаж, разбрасывая за собой широкий веер грязи, скрылся за темными воротами.

Генерал сидел прямо, не оборачиваясь, а полицеймейстер успел шевельнуть назад жирной шеей, отдав таким образом острожному начальнику последнее приветствие.

Смотритель, сразу подобревший и даже, казалось, потучневший после отъезда генерала, с веселым лицом повернулся к шумливому уже фронту надзирателей.

— Братцы! Генерал приказал благодарить вас за энергичные действия... Его превосходительство изволят надеяться, гм... что и впредь вы, то есть будет то же самое... Поэтому я объявляю вам мою благодарность, и вы получите наградные... Там, завтра в конторе... распишитесь... из штрафных. А часовому Макарушкину за особую службу — в двойном размере. Видите, братцы, старайтесь!

Надзиратели давно уже стояли с просветлевшими, совсем нефронтовыми лицами.

— Рады стараться!.. — понеслось навстречу начальнической речи нестройное, но веселое восклицание.

— По домам, до следующей смены!

Веселой шумной гурьбой выходили надзиратели из темной калитки.

— Вот, вишь ты... я говорил — ничаво не будет! Не-ет, брат, оно начальство... да!.. Оно понимат... тоже.

— Да я что?.. — оправдывались некоторые. — Рази я угадчик... И слава богу... что толковать!

Прошкин снова потряс руку Макарушкина.

— Ну, Макар Митрич... что ж такого? А? Ничего... что ж такого!

А из-за ворот уже кричало несколько веселых голосов:

— Эй, братцы! В пивную, что ль?.. На радостях!

— А кой твой иксприятель?.. Жив?.. — теребили некоторые озадаченного Ткачева.

— Не залепить ли ему в рожу горяченького? Ха-ха-ха!..

— Что ж, эй!.. У кого есть заряды? Ткач!

— А сам-то что ж не пойдешь с нами... а? Стрелок?

— Я уж упражнялся, — солгал он.

— Ну, гайда-те на спор: кто из двух ни одной не всадит, хочь по третьему номеру, тот полдюжины ставит!

— Идет, што ль?

Большая часть надзирателей вместе с веселым, балагурящим Макарушкиным направились к кизякам.

А к темным воротам подъехала дребезжащая извозчичья линейка с горбатым старичком на козлах.

— Туточки, что ль, подождать-то?

— Подожди тут! — кивнул Ткачев.

Извозчик, кряхтя и охая, слез с козел. Разбитая на ноги лошадь понуро стала, сразу заснув и шлепая во сне отвислой губой.

— На-ко вот, пожуй, Красавка, — хлопотал около нее извозчик, — сенца пожуй. Аль не хошь?.. Пожуй-ка, а я пойду лоб покрещу... так-то ся, грехи-грехи...

Путаясь в длинной хламиде, извозчик засеменил к Христу Спасителю.

— Господи, помилуй! Помилуй, господи! Господи, помилуй... — молился он вслух.

И, загнув тяжелую полу хламиды, полез в карман.

— Тут, что ль, класть-то надо на пользу вострожников?

— Клади тут.

И, опустив в кружку звякнувшую монету, старик снова закрестился:

— Господи!.. Неугасимая матерь... помяни всех... и меня прости, господи, помилуй! Помилуй, господи!

Пароходов и пожилая высокая надзирательница вывели из калитки под руки двух закутанных женщин. Одну тонкую, худенькую и высокую, всю дрожащую, подвижную. Она, не переставая, говорила про себя быстрые непонятные слова, все время кривила губы, раскачивала , дрожала всем телом.

Другая полная, закаменелая, тоже молодая. Она стояла, как статуя, не двигая ни одним мускулом, глядя широкими голубыми глазами в одну точку.

— Ну-ка, ты, шустрый! — крикнул Пароходов на извозчика, — подавай проворней!

Извозчик насколько мог торопливо убрал мешок из-под морды сонной лошади, взобрался на козлы.

— Ну что ж, можно... Для ча не подать. Эй, Красавка, шевели ногами-то, подавать велят! А довезем ли четверых-то?..

— Подавай, подавай!

Пароходов усадил на линейку одну за другой закутанных женщин. Надзирательница взобралась с другой стороны.

— Трогай к сумасшедшему дому!

Ткачев во все глаза смотрел на женщин, едва узнавая.

Торопливая, худая была та самая, которую звали Верочкой. Другая, окаменелая, — три дня тому назад говорила розовому мальчику, указывая на него, Ткачева:

— Дядя это... дядя... Скажи ему: дя-дя-а!..

А со стороны кизяков слышалась револьверная пальба и взрывы веселого хохота.

Примечания

Степан Васильевич Аникин