Бегущая по волнам (Грин)/33
Глава 

— Я не лгал вам, —  ответил я  после нового молчания, во время которого
чувствовал  себя,  как  оступившийся во  тьме и  теряющий равновесие.  Ничто
нельзя было изменить  в этом моменте. Биче  дала тон. Я  должен был ответить
прямо или молчать. Она не заслуживала уверток. Не возмущение против запрета,
но  стремление к девушке, чувство  обиды за нее и глубокая  тоска вырвали  у
меня  слова,  взять  обратно  которые  было  уже  нельзя. — Я не  лгал, но я
умолчал. Да, я  не  был  один,  Биче, я был свидетелем  вещей,  которые  вас
поразят. В  лодку, неизвестно как появившись на палубе, вошла и  села  Фрези
Грант, «Бегущая по волнам».

— Но, Гарвей! — сказала Биче. При слабом свете фонаря ее лицо выглядело
бледно и смутно. — Говорите тише!.. Я слушаю.

Что-то  в ее  тоне  напомнило мне случай детства,  когда, сделав лук, я
поддался  увещаниям  жестоких  мальчишек  —  ударить  выгибом  дерева  этого
самодельного  оружия по земле. Они не объяснили мне, зачем это нужно, только
твердили: «Ты сам увидишь». Я смутно чувствовал, что дело неладно, но не мог
удержаться от искушения и ударил. Тетива лопнула.

Это соскользнуло, как выпавшая на рукав искра.  Замяв ее, я рассказал
Биче о том, что сказала мне Фрези Грант; как она была и ушла. Я не умолчал
также о  запрещении говорить ей,  Биче,  причем мне не было дано объяснения.
Девушка слушала,  смотря в сторону,  опустив локоть  на борт, а подбородок в
ладонь.

— Не говорить мне, — произнесла она задумчиво, улыбаясь  голосом. — Это
надо понять. Но отчего вы сказали?

— Вы должны знать отчего, Биче.

— С вами раньше никогда не случалось таких вещей? — спросила девушка,
как бы не слыша моего ответа.

— Нет, никогда.

— А голос, голос, который вы слышали, играя в карты?

— Один-единственный раз.

— Слишком много для одного дня, — сказала Биче, вздохнув. Она взглянула
на меня  мельком, тепло, с легкой  печалью. Потом,  застенчиво  улыбнувшись,
сказала:  — Пройдемте вниз. Вызовем Ботвеля.  Сегодня я  должна раньше лечь,
так как у меня болит голова. А та — другая девушка? Вы ее встретили?

— Не знаю, — сказал я совершенно  искренне, так как такая  мысль о Дэзи
мне  до того  не  приходила в голову, но теперь я  подумал о  ней с странным
чувством нежной и тревожной помехи. — Биче, от вас зависит —  я хочу  думать
так, —  от вас  зависит, чтобы нарушенное мною обещание не обратилось против
меня!

— Я вас очень мало  знаю, Гарвей, — ответила Биче серьезно и стесненно.
— Я вижу даже, что я  совсем вас не знаю. Но я хочу  знать и буду говорить о
том завтра. Пока что я — Бичи Сениэль, и это мой вам ответ.

Не давая мне заговорить, она подошла к трапу и крикнула вниз:

— Ботвель! Мы едем!

Все вышли  на палубу. Я  попрощался с командой,  отдельно  поговорил  с
агентом,  который сделал вид, что моя рука  случайно  очутилась в его быстро
понимающих пальцах,  и спустился к лодке, где Биче  и Ботвель ждали меня. Мы
направились в  город. Ботвель рассказал, что, как он узнал сейчас,  «Бегущую
по волнам» предположено оставить в Гель-Гью до распоряжения Брауна, которого
известили по телеграфу обо всех происшествиях.

Биче  всю дорогу  сидела молча. Когда лодка  вошла в  свет бесчисленных
огней набережной, девушка тихо и решительно произнесла:

— Ботвель, я  навалю  на вас множество  неприятных  забот. Вы без  меня
продадите этот корабль с аукциона или... как придется.

— Что?! — крикнул Ботвель тоном веселого ужаса.

— Разве вы не поняли?

— Потом поговорим,  — сказал  Ботвель и, так  как лодка  остановилась у
ступеней  каменного  схода  набережной,  прибавил:  —  Чертовски  неприятная
история, — все это,  вместе  взятое.  Но Биче неумолима. Я  вас хорошо  знаю,
Биче!

— А вы? — спросила девушка, когда прощалась со мной. — Вы одобряете мое
решение?

— Вы только  так и  могли поступить,  — сказал  я, отлично  понимая  ее
припадок брезгливости.

—  Что же другое? — Она задумалась.  — Да,  это так. Как  ни горько, но
зато стало легко. Спокойной ночи, Гарвей! Я завтра извещу вас.

Она  протянула руку, весело  и резко  пожав  мою,  причем  в ее взгляде
таилась эта смущающая меня забота с примесью явного недовольства, — мной или
собой? — я не знал. На сердце у меня было круто и тяжело.

Тотчас они уехали. Я посмотрел вслед экипажу и пошел к площади, думая о
разговоре с Биче.  Мне был нужен шум толпы. Заметя свободный кеб, я взял его
и скоро был у того места, с какого вчера увидел статую Фрези Грант. Теперь я
вновь увидел ее, стараясь убедить себя, что не виноват. Подавленный, я вышел
из кеба. Вначале я тупо и оглушено стоял, — так было здесь тесно от движения
и беспрерывных, следующих один другому в тыл, замечательных по разнообразию,
богатству  и прихотливости  маскарадных сооружений.  Но  первый мой  взгляд,
первая  слетевшая  через  всю  толпу  мысль была:  Фрези  Грант.  Памятник
возвышался в  цветах; его пьедестал образовал конус цветов, небывалый ворох,
сползающий осыпями жасмина, роз и магнолий. С  трудом рассмотрел я вчерашний
стол; он теперь был  обнесен рогатками и стоял ближе к памятнику, чем вчера,
укрывшись  под  его  цветущей  скалой. Там было тесно,  как в  яме. При моем
настроении,  полном  не  меньшего  гула,  чем  какой  был  вокруг, я не  мог
сделаться участником  застольной болтовни.  Я  не пошел к  столу. Но  у меня
явилось намерение пробиться к толпе зрителей, окружавшей подножие памятника,
чтобы  смотреть  изнутри круга.  Едва я отделился от стены дома, где  стоял,
прижатый  движением,  как,  поддаваясь беспрерывному нажиму  и  толчкам, был
отнесен  далеко от  первоначального  направления  и  попал  к  памятнику  со
стороны,  противоположной столу,  за которым,  наверное, так  же, как вчера,
сидели Бавс, Кук и другие, известные мне по вчерашней сцене.

Попав в центр, где движение, по точному физическому закону, совершается
медленнее,  я купил  у продавца  масок  лиловую полумаску и, обезопасив себя
таким простым способом от острых глаз Кука, стал на один из столбов, которые
были  соединены цепью  вокруг «Бегущей». За  это место, позволяющее избегать
досадного перемещения, охраняющее от толчков и делающее человека выше  толпы
на  две или  на три головы, я заплатил его владельцу, который сообщил  мне в
порыве  благодарности,  что  он  занимает  его  с утра, —  импровизированный
промысел, наградивший пятнадцатилетнего сорванца золотой монетой.

Моя   сосредоточенность   была   нарушена.   Заразительная   интимность
происходящего  —  эта разгульная,  легкомысленная  и  торжественная теснота,
опахиваемая напевающим пристукиванием оркестров, размещенных в разных концах
площади,  —  соскальзывала в  самую  печальную  душу,  как  щекочущее  перо.
Оглядываясь, я  видел подобие огромного здания,  с которого снята крыша.  На
балконах, в окнах, на карнизах,  на  крышах,  навесах подъездов, на стульях,
поставленных в  экипажах, было  полно зрителей.  Высоко над  площадью вились
сотни китайских фигурных змеев. Гуттаперчевые шары  плавали над головами. По
протянутым  выше  домов проволокам  шумел  длинный  огонь  ракет, скользивших
горизонтально.  Прямой  угол двух  свободных  от экипажного движения  сторон
площади, вершина которого упиралась в центр,  образовал  цепь  переезжающего
сказочного  населения; здесь  было что  посмотреть и  я  отметил  несколько
выездов, достойных упоминания.

Медленно   удаляясь,   покачивалась   старинная   золотая   карета,   с
ладьеобразным низом и высоким сиденьем для кучера, но такая огромная, что
сидящие  в  ней взрослые казались детьми. Они были в  костюмах  эпохи Ватто.
Экипажем  управлял  Дон-Кихот,  погоняя  четверку  богато убранных  золотой,
спадающей  до земли сеткой, лошадей огромным копьем.  За  каретой  следовала
длинная  настоящая  лодка,  полная  капитанов,   матросов,  юнг,  пиратов  и
Робинзонов;  они размахивали картонными топорами  и стреляли  из пистолетов,
причем  звук  выстрела изображался голосом, а вместо  пуль  вылетали плоские
суконные крысы. За  лодкой, раскачивая хоботы, выступали  слоны,  на  спинах
которых сидели  баядерки, гейши, распевая игривые шансонетки. Но  более всех
других затей привлекло мое внимание сделанное двухсаженное сердце из алого
плюша. Оно было, как живое: вздрагивая,  напрягаясь или падая, причем трепет
проходил по его поверхности, оно медленно покачивалось среди обступившей его
группы  масок;  роль амура  исполнял человек с  огромным  пером,  которым он
ударял, как копьем, в ужасную плюшевую рану. Другой,  с мордой летучей мыши, стирал  губкой инициалы, которые писала
на  поверхности сердца девушка  в белом  хитоне и зеленом венке,  но как  ни
быстро  она  писала  и  как ни  быстро стирала их  жадная  рука,  все  же не
удавалось стереть несколько букв. Из левой стороны сердца, прячась и кидаясь
внезапно, извивалась отвратительная змея, жаля протянутые вверх руки, полные
цветов;  с  правой  стороны  высовывалась  прекрасная  голая  рука  женщины,
сыплющая  золотые монеты в шляпу старика-нищего. Перед сердцем стоял человек
ученого вида, рассматривая  его в  огромную лупу, и  что-то говорил барышне,
которая проворно стучала клавишами пишущей машины.

Несмотря на наивность аллегории, она производила сильное впечатление; и
я  следя за  ней,  еще долго  видел  дымящуюся  верхушку этого  маскарадного
сердца, пока  не произошло замешательства,  вызванного остановкой процессии.
Не  сразу можно  было понять,  что  стряслось.  Образовался  прорыв,  причем
передние  выезды  отдалились,  продолжая  свой  путь, а задние,  напирая под
усиливающиеся крики нетерпения,  замялись на месте, так как против памятника
остановилось  высокое, странного  вида сооружение. Нельзя  было сказать, что
оно изображает. Это был  как бы высокий ящик, с длинным навесом спереди; его
внутренность  была  задрапирована  опускающимися  до   колес  тканями.   Оно
двигалось без людей; лишь на высоком передке сидел возница с закрытым маской
лицом.  Наблюдая  за  ним,  я  увидел,  что  он  повернул  лошадей,  как  бы
намереваясь выйти из цепи, причем тыл его  таинственной громады,  которую он
катил,  был  теперь повернут  к  памятнику  по прямой  линии.  Очень  быстро
образовалась толпа; часть людей,  намереваясь  помочь,  кинулась к  лошадям;
другая, размахивая  кулаками перед лицом  возницы, требовала убраться прочь.
Сбежав с своего столба, я кинулся к задней стороне сооружения, еще ничего не
подозревая,  но  смутно обеспокоенный, так как  возница,  соскочив  с козел,
исчез в толпе. Задняя стена сооружения  вдруг  взвилась вверх; там,  прижавшись  в углу стоял  человек. Он был  в маске  и  что-то  делал с
веревкой, опускавшейся  сверху.  Он  замешкался,  потому что наступил  на ее
конец.

Мысль  этого момента напоминала  свистнувший мимо  уха камень:  так все
стало  мне  ясно,  без  точек  и запятых. Я успел кинуться  к  памятнику  и,
разбросав  цветы, взобраться по выступам  цоколя на  высоту, где моя  голова
была выше  колен «Бегущей». Внизу  сбилась  дико загремевшая толпа, я увидел
направленные на меня револьверы и пустоту  огромного  ящика,  верх  которого
приходился теперь на уровне моих глаз.

— Стегайте, бейте лошадей! — закричал я, ухватясь левой рукой за выступ
подножия  мраморной  фигуры,  а правую протянув  вперед. Еще  не  зная,  что
произойдет,  я чувствовал  нависшую невдалеке  тяжесть  угрозы и  готов  был
принять ее на себя.

Всеобщее  оцепенение едва  не помогло ужасной  затее.  В дальнем  конце
просвета сооружения оторвалась черная тень, с шумом махнула вниз и, взвившись
перед самым моим лицом, повернулась. Это была продолговатая чугунная штамба
весом  пудов  двадцать,  пущенная,  как  маятник,  на  крепком  канате.  Она
повернулась в тот момент, когда между  ее  слепой массой и моим лицом прошла
тень  женской  руки, вытянутой жестом защиты. Удар плашмя  уничтожил бы меня
вместе со статуей, как топор — стеариновую свечу, но поворот штамбы сунул ее
в воздухе концом  мимо меня,  на дюйм от плеча статуи.  Она остановилась  и,
завертясь, умчалась назад. Этот обратный  удар был ужасен.  Он  снес боковой
фасад  ящика, раздробив  его с громом, бросившим  лошадей прочь.  Сооружение
качнулось и рухнуло. Две лошади  упали, путаясь ногами в  постромках; другие
вставали на дыбы и рвались, волоча развалины среди разбегающейся толпы. Весь
дрожа от  нервного потрясения, я сбежал  вниз  и  прежде  всего  взглянул на
статую Фрези Грант. Она была прекрасна и невредима.

Между тем толпа хлынула  со всех концов площади так густо, что, потеряв
шляпу  и  оттесненный публикой  от  центра  сцены,  где  разъяренное скопище
уничтожало  опрокинутую  дьявольскую  машину,  я  был  затерян,  как камень,
упавший  в воду. Некоторое  время  два-три  человека  вертелись вокруг меня,
ощупывая и предлагая услуги свои, но, так как нас ежеминутно грозило сбить с
ног стремительное возбуждение, я  был естественно и  очень скоро отделен  от
всяких доброхотов и мог бы, если бы хотел, присутствовать далее зрителем; но
я поспешил выбраться. Повсюду раздавались крики, что  нападение — дело Граса
Парана  и его  сторонников.  Таким образом  карнавал  был смят,  превращен в
чрезвычайное, центральное событие этого  вечера. По  всем улицам спешили  на
площадь  группы, а некоторые мчались бегом.  Устав  от  шума, я  завернул  в
переулок и вскоре был дома.

Я пережил настроение,  которое улеглось не сразу.  Я садился, но не мог
сидеть и  начинал ходить,  все еще полный впечатлений мигнувшей  мимо виска
внезапной смерти, которую отвела маленькая таинственная рука. Я слышал треск
опрокинутого  обратным ударом сооружения. Вся тяжесть  сцен  прошедшего  дня
соединилась  с  этим  последним  воспоминанием.  Чувствуя, что не  засну,  я
оглушил себя такой порцией виски, какую сам счел бы в иное время чудовищной,
и  зарылся в постель, не имея более сил ни слышать, ни смотреть, как  бьется
огромное  плюшевое сердце, исходя ядом и золотом, болью и смехом, желанием и
проклятием.