Бегущая по волнам (Грин)/32
Глава 

Отъезжая  с  Биче  и  Ботвелем,  я  был стеснен, отлично  понимая,  что
стесняет  меня. Я  был неясен Биче, ее отчетливому  представлению о  людях и
положениях. Я  вышел  из  карнавала в  действие жизни, как бы  просто открыв
тайную  дверь, сам храня  в  тени свою душевную линию, какая,  переплетясь с
явной линией, образовала узлы.

В экипаже я сидел рядом  с Биче, имея перед собой Ботвеля,  который, по
многим приметам,  был для  Биче  добрым  приятелем, как это  случается между
молодыми  людьми  разного пола, связанными родством,  обоюдной  симпатией  и
похожими  вкусами.  Мы начали  разговаривать, но скоро  должны были оставить
это, так  как, едва  выехав, уже  оказались в  действии законов игры — того
самого карнавального  перевоплощения,  в  каком  я  кружился  вчера.  Экипаж
двигался с великим трудом, осыпанный цветным  бумажным снегом, который почти
весь приходился на долю Биче, так же как и серпантин,  медленно опускающийся
с  балконов  шуршащими  лентами.  Публика дурачилась,  приплясывая, хохоча и
крича. Свет  был  резок и бесноват,  как  в кругу  пожара. Импровизированные
оркестры  с кастрюлями,  тазами и бумажными трубами, издававшими дикий  рев,
шатались по перекресткам.  Еще не было  процессий  и кортежей; задавала  тон
самая ликующая часть  населения — мальчишки и  подростки всех цветов  кожи и
компании на балконах, откуда нас старательно удили серпантином.

Выбравшись на набережную, Ботвель приказал вознице ехать  к тому месту,
где стояла  «Бегущая по  волнам», но, попав туда, мы узнали от вахтенного  с
баркаса,  что судно уведено  на рейд,  почему  наняли  шлюпку. Нам  пришлось
обогнуть несколько пароходов,  оглашаемых музыкой и освещенных иллюминацией.
Мы стали уходить от полосы берегового  света, погрузясь  в сумерки и затем в
тьму, где, заметив неподвижный мачтовый огонь, один из лодочников сказал:

— Это она.

— Рады ли вы? — спросил я, наклоняясь к Биче.

— Едва ли. — Биче всматривалась. — У меня нет чувства приближения к той
самой «Бегущей по волнам», о которой мне  рассказывал отец, что ее выстроили
на дне моря, пользуясь рыбой  пилой и  рыбой-молотком, два  поплевывающих на
руки молодца-гиганта: «Замысел» и «Секрет».

— Это пройдет, — заметил Ботвель. — Надо только приехать и осмотреться.
Ступить на палубу ногой, топнуть. Вот и все.

— Она как бы больна, — сказала Биче. — Недуг формальностей.. и довольно
жалкое прошлое.

— Сбилась с пути, — подтвердил Ботвель, вызвав смех.

—  Говорят, нашли  труп, —  сказал лодочник, присматриваясь  к нам. Он,
видимо, слышал обо всем этом деле. — У нас разное говорили...

— Вы ошибаетесь, — возразила Биче, — этого не могло быть.

Шлюпка стукнулась о борт. На корабле было тихо.

— Эй, на «Бегущей»! — закричал, вставая, Ботвель.

Над водой  склонилась
неясная   фигура.  Это  был  агент,  который,  после  недолгих  переговоров,
приправленных  интересующими  его намеками благодарности,  позвал матроса  и
спустил трап.

Тотчас прибежал  еще один  человек; за ним третий.  Это были  Гораций и
повар.  Мулат  шумно  приветствовал  меня. Повар  принес фонарь. При слабом,
неверном свете фонаря мы поднялись на палубу.

— Наконец-то!  — сказала Биче тоном удовольствия, когда прошла от борта
вперед и обернулась. — В каком же положении экипаж?

Гораций  объяснил, но так бестолково  и суетливо, что мы,  не дослушав,
все  перешли  в  салон. Электричество,  вспыхнув в  лампах, осветило  углы и
предметы, на которые я смотрел несколько дней назад. Я заметил, что прибрано
и  подметено   плохо;   видимо,  еще   не   улеглось  потрясение,  вызванное
катастрофой.

На корабле остались Гораций, повар, агент, выжидающий случая проследить
ходы  контрабандной торговли, и  один  матрос; все остальные были арестованы
или получили расчет из денег, найденных при Гезе.  Я не особо  вникал в это,
так как смотрел на Биче, стараясь уловить ее чувства.

Она еще  не садилась. Пока Ботвель  разговаривал с поваром  и  агентом,
Биче обошла  салон, рассматривая обстановку  с таким  вниманием, как если бы
первый  раз была здесь.  Однажды  ее взгляд расширился и затих, и, проследив
его направление, я увидел,  что она смотрит  на сломанную женскую  гребенку,
лежавшую на буфете.

—  Ну, так расскажите еще,  — сказала Биче, видя,  как  я внимателен  к
этому  ее  взгляду  на  предмет незначительный  и красноречивый.  —  Где  вы
помещались? Где была ваша каюта?  Не первая ли от трапа? Да? Тогда пройдемте
в нее.

Открыв дверь в эту каюту, я объяснил Биче положение действовавших лиц и
как я попался, обманутый мнимым раскаянием Геза.

— Начинаю представлять, — сказала Биче. — Очень все это печально. Очень
грустно! Но я не намереваюсь долго быть здесь. Взойдемте наверх.

— То чувство не проходит?

— Нет. Я хожу, как по чужому дому, случайно оказавшемуся похожим. Разве
не образовался  привкус, невидимый след, с  которым я  так долго  еще должна
иметь дело внутри себя? О, я так хотела бы, чтобы этого ничего не было!

— Вы оскорблены?

— Да, это настоящее слово. Я оскорблена. Итак, взойдемте наверх.

Мы  вышли.  Я  ждал, куда она поведет меня,  с волнением — и не ошибся:
Биче остановилась у трапа.

— Вот отсюда, — сказала она, показывая рукой вниз, за борт. — И... один!
Я, кажется, никогда не почувствую, не представлю со всей силой  переживания,
как это могло быть. Один!

— Как — один?! — сказал я, забывшись.

Вдруг вся кровь хлынула к сердцу.
Я  вспомнил, что сказала мне Фрези Грант.  Но было уже поздно. Биче смотрела
на меня с тягостным, суровым неудовольствием. Момент молчания предал меня. Я
не сумел ни поправиться, ни твердостью  взгляда отвести тайную мысль Биче, и
это передалось ей.

— Гарвей, — сказала она с нежной, и прямой силой, впервые зазвучавшей в
ее веселом, беспечном голосе. — Гарвей, скажите мне правду!