Бегущая по волнам (Грин)/18
Глава 

Судно, взявшее меня  на борт, называлось «Нырок». Оно шло в Гель-Гью из
Сан-Риоля с грузом черепахи.  Шкипер, он же  хозяин судна,  Финеас  Проктор,
имел  шесть  человек  команды;  шестой  из них  был  помощник  Проктора, Нэд
Тоббоган, на редкость  неразговорчивый человек лет под тридцать, красивый  и
смуглый. Девушка с завязанным глазом  была двоюродной племянницей Проктора и
пошла  в  рейс потому,  что  трудно  было  расстаться  с  ней Тоббогану,  ее
признанному жениху. Как я  узнал впоследствии, не менее важной причиной была
надежда Тоббогана обвенчаться  с  Дэзи в Гель-Гью. Словом,  причины ясные  и
благие. По  случаю присутствия  женщины,  хотя  бы  и  родственницы, Проктор
сохранил  в  кармане  жалованье   повара,  рассчитав  его  под   благовидным
предлогом;  пищу  варила  Дэзи.

Пока я объяснялся с командой шкуны, моя шлюпка была подведена к  корме,
взята на тали и поставлена рядом с шлюпкой «Нырка».  Мой багаж уже  лежал на
палубе у моих ног. Меж тем паруса взяли ветер, и шкуна пошла своим путем.

—   Ну,  —   сказал  Проктор,  едва  установилось  подобие  внутреннего
равновесия у всех нас, — выкладывайте, почему мы остановились ради вас и кто
вы такой.

— Это — история, которая вас удивит,  — ответил я после того, как выразил
свою благодарность, крепко пожав его руку. — Меня зовут Гарвей. Я плыл  туда
же, куда вы  плывете  теперь, в Гель-Гью, на судне  «Бегущая по волнам», под
командой капитана  Геза,  и был  ссажен  им  вчера  вечером  на шлюпку после
крупной ссоры.

В  моем  положении следовало  быть  откровенным, не  касаясь внутренних
сторон дела. Таким образом  все предстало в естественном и  простом виде:  я
сел за плату (не называя цифры, я намекнул, что она была прилична и уплачена
своевременно). Я должен  был также сочинить цель,  с какой пустился  в  этот
рейс, чтобы  быть правдивым  для  наступившего  положения. В другом месте  и
другому человеку мне  пришлось рассказать истину, когда  я думал,  что...
Словом,  экипаж «Нырка» только изредка набивал трубки, чтобы  воодушевленней
следить за моим рассказом. Мне поверили, потому что я не скрывал той правды,
какую ждали они.

У меня (так я объяснил) было желание познакомиться с торговой практикой
парусного  судна,  а также  разузнать  требования и условия  рынка  в  живом
коммерческом  действии.  Выдумка имела  успех.  Проктор, длинный  полуседой
человек, с спокойным мускулисто-гладким лицом, тотчас сказал:

— Вот это правильная была мысль. Я всегда говорил, что, сидя на месте и
читая биржевые газеты, как раз купишь хлопок вместо пеньки или патоки.

Остальное в моем рассказе не требовало искажения, отчего характер Геза,
после того как я посвятил слушателей в историю с пьяной женщиной, немедленно
стал предметом азартного обсуждения.

— Его надо было просто убить, — сказал Проктор. —  И вы не  отвечали бы за это.

— Он не успел… — заметил один матрос.

— Никогда бы я не сошел в шлюпку; только силой, — продолжал Проктор.

—  Он  был один,  — вмешалась  стоявшая  тут же  Дэзи. Платок мешал  ей
смотреть,  и  она  вертела  головкой.  —  А ты,  Тоббоган, разве  остался бы
насильно?

— Это сказал дядя, — возразил Тоббоган.

— Ну хотя бы и дядя.

—  Что с тобой, Дэзи? —  спросил  Проктор. —  Экая у тебя прыть в чужом
деле!

— Вы правильно поступили, — обратилась она ко мне. — Лучше умереть, чем
быть избитым и выброшенным за борт, раз такое  злодейство. Отчего  же  вы не
дадите виски? Смотри, он ее зажал!

Она взяла  из  рассеянной  руки  Проктора бутылку, которую в увлечении
всей этой историей шкипер  держал между  колен, и налила половину  жестяной
кружки, долив водой. Я поблагодарил, заметив, что не болен от изнурения.

—  Ну, все-таки, — заметила она критическим тоном,  означавшим, что мое
положение требует обряда. — И вам будет лучше.

Я выпил, сколько мог.

— О, это не по-нашему! — сказал Проктор, опрокидывая остаток в рот.

Тем временем я  рассмотрел  девушку. Она была  темноволосая, небольшого
роста,  крепкого,  но нервного,  трепетного сложения. Когда она улыбалась,  походила  на  снежок  в розе. У нее были маленькие загорелые руки и босые тонкие ноги, производившие
впечатление  отдельных  живых  существ,  потому  что  она
беспрерывно  переминалась  или скрещивала  их,  шевеля пальцами.  Я  заметил
также,  как  взглядывает  на  нее  Тоббоган. Это  был  выразительный  взгляд
влюбленного  на  божество, из  снисхождения  научившееся приносить  виски  и
делать  вид,  что болит глаз.  Тоббоган был серьезный человек  с правильным
мужественным лицом задумчивого склада. Его движения  несколько противоречили
его внешности; так,  например, он делал  жесты к себе, а не от себя, и когда
сидел,  то имел привычку  охватывать  колени  руками.  Вообще он  производил
впечатление  замкнутого человека. Четыре матроса «Нырка» были  пожилые люди,
хозяйственного и тихого поведения;  в свободное  время один  из  них  крошил
листовой табак или  пришивал  к куртке отпоровшийся  воротник,  другой писал
письмо, третий  устраивал  в  широкой  бутылке  пейзаж  из песку  и стружек,
действуя, как  японец, тончайшими палочками. Пятый, моложе их и более живой,
чем  остальные, часто  играл в карты  сам с  собой, тщетно соблазняя  других
принять неразорительное  участие. Его звали  Больт. Я все  это подметил, так
как провел  на шкуне три  дня, и мой первый  день  окончился  глубоким  сном
внезапно приступившей усталости. Мне отвели  койку в кубрике. После  виски я
съел немного солонины и уснул, открыв  глаза, когда уже над  столом
раскачивалась зажженная лампа.

Пока я курил и думал, пришел Тоббоган. Он обратился ко мне, сказав, что
Проктор  просит меня зайти  к нему в каюту, если  я сносно себя чувствую.  Я
вышел. Волнение  стало заметно сильнее  к ночи. Шкуна,  прилегая с  размаха,
поскрипывала на перевалах. Спустясь через тесный люк по  крутой лестнице,  я
прошел за  Тоббоганом в каюту Проктора.  Это  было чистое помещение сурового
типа и так  невелико, что между столом  и койкой мог поместиться только  мат
для вытирания ног. Каюта была основательно прокурена.

Тоббоган вышел со мной, затем открыл дверь и исчез по своим
делам, так как послышался где-то вблизи его  разговор с  Дэзи. Едва войдя, я
понял, что Проктор  нуждается  в собеседнике: на  столе был  нарезанный  на
опрятной  тарелке  копчений язык и стояла бутылка. Шкипер не обманул  меня
тем, что начал с торговли, сказав:

— Не слышали ли вы что-нибудь относительно хлопковых семян?

Затем Проктор перешел к  самому интересному: разговору  снова о  моей  истории.  Теперь он
выражался тщательнее, чем  утром, метя, очевидно,  на должную оценку с  моей
стороны.

— Нам надо  сговориться, —  сказал  Проктор,  —  как действовать против
капитана  Геза. — Я  —  свидетель,  я  подобрал  вас,  и  хотя  это  случилось
единственный раз в моей жизни,  один такой раз стоит многих других. Мои люди
тоже будут свидетелями.  Как  вы  говорили, что «Бегущая по волнам»  идет  в
Гель-Гью,  вы  должны будете встретиться  с негодяем очень скоро.  Не думаю,
чтобы он изменил курс, если даже, протрезвясь, струсит. У него нет оснований
думать, что вы попадете на мою шкуну. В таком случае надо условиться, что вы
дадите  мне знать, если разбирательство дела произойдет,  когда  «Нырок» уже
покинет Гель-Гью. Это уголовное дело.

Он стал соображать вслух, рассчитывая дни, и, так как из этого ничего не
вышло, потому что трудно предусмотреть случайности, я предложил ему говорить
об этом в Гель-Гью.

— Ну вот, это еще лучше, — сказал Проктор. — Но вы должны знать,  что я
за  вас, потому что это неслыханно. Бывало, что людей бросали за борт, но не
ссаживали, по  крайней  мере как на сушу,  за сто  миль от берега. Будьте
уверены, что  ваша  история  прогремит всюду, где  ставят  паруса и  бросают
якорь. Гез — конченный человек, я  говорю правду. Он лишился рассудка, если
мог поступить  так. Однако нам  следует  теперь  выпить, без  чего спасение
неполное.  Теперь  вы  —  как  новорожденный  и  примете  морское  крещение.
Удивляюсь вам, — заметил он,  наливая в стаканы.  — Я удивлен,  что  вы  так
спокойны. Клянусь,  у меня было впечатление, что вы подымаетесь на  «Нырок»,
как в собственную квартиру! Хорошо иметь крепкие нервы. А то...

Он поставил стакан и пристально посмотрел на меня.

— Слушаю вас,  —  сказал я.  —  Не бойтесь  говорить,  о  чем вам будет
угодно.

—  Вы  видели  девушку,  — сказал Проктор. — Конечно,  нельзя  подумать
ничего, за что... Одним словом, надо сказать, что женщина на парусном судне
— исключительное явление. Я это знаю.

Он  не   смутился   и,  как  я   правильно  понял,   считал  неприятной
необходимостью затронуть этот вопрос после истории с компанией Геза. Поэтому
я ответил немедленно:

— Славная девушка; она, может быть, ваша дочь?

— Почти  что дочь,  если  она не  брыкается,  —  сказал Проктор.  — Моя
племянница. Сами понимаете, таскать девушку на  шкуне  — это значит править
двумя рулями, но тут она не одна. Кроме  того, у нее очень хороший характер.
Тоббоган за одну копейку получил капитал, так можно сказать про них. И меня,
понимаете, бесит,  что они,  как ни верти, женятся рано  или  поздно, с этим
ничего не поделаешь.

Я спросил, почему ему не нравится Тоббоган.

—   Я  сам  себя  спрашивал,  —  отвечал  Проктор,   —  и  простите  за
откровенность в семейных  делах, для  вас, конечно, скучных...  Но иногда...
гм...  хочется поговорить.  Да, я  себя спрашивал и раздражался. Правильного
ответа не  получается. Откровенно  говоря,  мне отвратительно, что  он ходит
вокруг  нее, как глухой  и слепой,  а если она скажет:  «Тоббоган,  влезь на
мачту  и  спустись  головой вниз», — то он  это  немедленно сделает в  любую
погоду.  По-моему, нужен  ей другой муж. Это между прочим, а все пусть идет,
как идет.

К тому времени ром в бутылке стал на уровне ярлыка,  и оттого казалось,
что качка  усилилась. Я двигался вместе со стулом  и каютой, как на качелях,
иногда  расставляя  ноги,  чтобы   не  свернуться  в  пустоту.  Вдруг  дверь
открылась,  пропустив   Дэзи,  которая,  казалось,  упала   к   нам   сквозь
наклонившуюся на  меня  стену,  но, поймав рукой  стол, остановилась  в позе
канатоходца. Она была в башмаках, с брошкой на серой блузе и  в черной юбке.
Ее повязка лежала аккуратно, ровно зачеркивая левую часть лица.

— Тоббоган просил вам передать,  —  сказала Дэзи,  тотчас вперяя в меня
одинокий голубой глаз, — что он постоит  на вахте  сколько нужно,  если вам
некогда. — Затем она просияла и улыбнулась.

— Вот  это хорошо, —  ответил Проктор,  — а  я уж думал, что  он ссадит
меня, благо есть теперь запасная шлюпка.

—  Итак,  вы  очутились  у  нас,  —  молвила  Дэзи,  смотря на  меня  с
стеснением. — Как подумаешь, чего только не случается в море!

— Случается также,  —  начал Проктор и, обождав, когда из  бесконечного
запаса улыбок на лице девушки распустилась новая, выжидательная, закончил: —
Случается, что она уходит, а они остаются.

Дэзи смутилась. Ее улыбка  стала исчезать, и я, понимая как должно быть
ей любопытно остаться, сказал:

—  Если  вы  имеете  в  виду  только  меня,  то,  кроме   удовольствия,
присутствие вашей племянницы ничего не даст.

Заметно довольный моим ответом, Проктор сказал:

— Присядь, если хочешь.

Она села у двери в ногах койки и прижала руку к повязке.

— Все еще болит, — сказала Дэзи. — Такая досада! Очень глупо чувствуешь
себя с перекошенной физиономией.

Нельзя было не спросить, и я спросил, чем поврежден глаз.

— Ей надуло, —  ответил за нее  Проктор. — Но нет  ничего такого  вроде
лекарства.

— Не  верьте  ему, — возразила Дэзи.  —  Дело было проще. Я подралась с
Больтом, и он наставил мне фонарей...

Я недоверчиво улыбнулся.

— Нет,  — сказала  она, — никто не дрался.  Просто от угля, я  засорила
глаз углем.

Я  посоветовал примачивать крепким чаем.

Она подробно  расспросила, как это делают.

—  Хотя один глаз, но  я первая  вас  увидела, —  сказала Дэзи.  — Я
увидела лодку  и  вас.  Это меня так  поразило,  что показалось, будто лодка
висит в воздухе. Там есть холодный чай,  — прибавила она, вставая. — Я пойду
и сделаю, как вы научили. Дать вам еще бутылку?

— Н-нет,  — сказал Проктор и  посмотрел  на  меня сложно, как бы ожидая
повода сказать «да».

Я не хотел пить, поэтому промолчал.

— Да, не надо, сказал Проктор уверенно. —  И  завтра такой же день, как
сегодня, а этих  бутылок всего три. Так вот, она первая увидела вас, и, когда
я принес трубу, мы рассмотрели, как вы стояли  в  лодке, опустив руки. Потом
вы сели и стали быстро грести.

Разговор еще несколько раз возвращался к моей истории, затем Дэзи ушла,
и минут через пять после того я встал. Проктор проводил меня в кубрик.

— Мы не можем  предложить вам  лучшего помещения, — сказал он.  — У нас
тесно.  Потерпите как-нибудь, немного  уже осталось  плыть  до Гель-Гью.  Мы
будем, думаю я, вечером послезавтра или же к вечеру.

В кубрике было двое матросов. Один спал, другой обматывал рукоятку ножа
тонким, как шнурок, ремнем. На мое счастье, это был неразговорчивый человек.
Засыпая, я слышал, как он напевает низким, густым голосом: