Бегущая по волнам (Грин)/30
Глава 

Выйдя, я засел  в ресторане, из  окон  которого видна  была над крышами
линия  моря. Мне  подали  кушанье  и  вино.  Я  принадлежу  к  числу  людей,
обладающих  хорошей памятью  чувств, и, думая  о Дэзи, я  помнил  раскаянное
стеснение,  — вчера, когда так растерянно  отпустил  ее, огорченную неудачей
своей затеи. Не тронул ли я чем-нибудь эту ласковую, милую девушку? Мне было
горько опасаться, что она, по-видимому, думала обо мне больше, чем следовало
в  ее  и  моем  положении.  Позавтракав,  я разыскал «Нырок», стоявший,  как
указала Дэзи в  записке,  неподалеку от  здания  таможни, кормой к берегу, в
длинном ряду таких же небольших , выстроенных борт к борту.

Увидев Больта, который красил кухню, сидя на ее крыше,  я спросил  его,
есть ли кто-нибудь дома.

—  Одна Дэзи,  —  сказал матрос.  — Проктор и  Тоббоган отправились  по
вашему делу, их  позвала  полиция. Пошли и другие  с ними. Я уже все знаю, —
прибавил он. — Замечательное происшествие! По крайней мере,  вы избавлены от
хлопот. Она внизу.

Я сошел  по трапу  во  внутренность судна. Здесь было четыре двери.  Не
зная, в которую постучать, я остановился.

—  Это ты,  Больт? —  послышался  голос девушки.  — Кто там,  войдите! —
сказала она, помолчав.

Я постучал на голос. Каюта находилась против трапа, и я в ней не был ни
разу.

—  Не заперто! —  воскликнула  девушка.

Я  вошел, очутясь  в маленьком
пространстве,  где справа была занавешенная простыней койка. Дэзи сидела меж
койкой  и столиком. Она была  одета и тщательно причесана, в том же кисейном
платье,  как  вчера,  и,  взглянув  на  меня,  сильно покраснела.  Я  увидел
несколько иную Дэзи: она не  смеялась, не вскочила порывисто, взгляд  ее был
приветлив и замкнут. На столике лежала раскрытая книга.

—  Я знала, что  вы придете, —  сказала  девушка.  —  Вот мы и  уезжаем
завтра. Сегодня  утром разгрузились так рано, что  я  не выспалась,  а вчера
поздно заснула. Вы тоже утомлены, вид у вас  не блестящий. Вы видели убитого
капитана?

Усевшись, я рассказал ей,  как я и  убийца  вошли вместе, но  ничего не
упомянул о Биче.  Она слушала молча, подбрасывая пальцем  страницу  открытой
книги.

—  Вам было  страшно? —  сказала Дэзи, когда я кончил рассказывать. — Я
представляю, какой ужас!

— Это еще так свежо, — ответил я, невольно улыбнувшись, так как заметил
висящее в углу желтое платье с коричневой бахромой, — что мне трудно сказать
о своем чувстве. Но, ужас... это был внешний ужас. Настоящего ужаса, я думаю,
не было.

— Чему, чему вы улыбнулись?! — вскричала Дэзи, заметив, что я посмотрел
на платье.  —  Вы вспомнили? О,  как вы  были поражены! Я дала слово никогда
больше не шутить так. Я просто глупа. Надеюсь, вы простили меня?

—  Разве можно  на вас  сердиться,  — ответил я искренне.  — Нет, я  не
сердился. Я сам чувствовал себя виноватым, хотя трудно сказать почему. Но вы
понимаете.

—  Я понимаю,  —  сказала девушка, — и я всегда знала, что вы добры. Но
стоит рассказать. Вот, слушайте.

Она  погрузила лицо  в  руки и сидела  так,  склонив голову,  причем  я
заметил,  что она, разведя пальцы,  высматривает  из-за  них  с  задумчивым
невеселым   вниманием.  Отняв   руки  от  лица,   на  котором   заиграла  ее
неподражаемая  улыбка,  Дэзи  поведала  свои  приключения.   Оказалось,  что
Тоббоган пристал к толпе игроков, окружавших рулетку под навесом, у какой-то
стены.

—  Сначала,  —  говорила девушка,  причем  ее  лицо очень  выразительно
жаловалось,  —  он пообещал мне, что  сделает всего три ставки  и  потом мы
пойдем куда-нибудь, где  танцуют:  будем  веселиться  и есть,  но,  как  ему
повезло — ему здорово вчера  повезло, — он уже  не мог  отстать.  Кончилось
тем,  что  я назначила ему полчаса,  а он  усадил меня за  столик в соседнем
кафе, и я за выпитый там стакан шоколада выслушала столько  любезностей, что
этот  шоколад  был  мне одно  мучение.  Жестоко  оставлять меня одну в такой
вечер:  ведь и  мне хотелось повеселиться, не так  ли? Я отсидела полчаса,
потом пришла  снова  и попыталась увести Тоббогана, но  на него  было  жалко
смотреть.  Он  продолжал выигрывать. Он  говорил так,  что следовало  просто
махнуть рукой. Я не могла ждать всю ночь. Наконец кругом стали смеяться, и у
него покраснели виски. Это плохой знак,  «Дэзи, ступай домой,  —  сказал он,
взглядом умоляя меня. — Ты видишь, как мне везет. Это ведь  для тебя!» В  то
время  возникло у меня одно  очень ясное представление. У  меня бывают такие
представления,  столь  живые,  что   я   как  будто  действую  и  вижу,  что
представляется. Я представила,  что иду одна по разным  освещенным  улицам и
где-то  встречаю вас. Я  решила наказать  Тоббогана скрепя сердце  стала
отходить  от того места  все  дальше, дальше, а когда  подумала,  что, в
сущности, никакого преступления с  моей  стороны нет, вступило мне в  голову
только  одно:  «Скорее,  скорее,  скорее!»   Редко  у  меня   бывает   такая
храбрость... Я  шла  и присматривалась,  какую  бы мне купить маску.  Увидев
лавочку с  вывеской  и  открытую дверь, я там кое-что  примерила, но мне все
было не по  карману.  Наконец  хозяйка подала это  платье  и  сказала,  что
уступит на нем. Таких было два. Первое уже продано, как вы сами, вероятно,
убедились  на ком-нибудь другом, —  вставила  Дэзи. — Нет, я ничего  не хочу
знать!  Мне просто не повезло.  Надо  же было так случиться! Ужас что такое,
если  порассудить! Тогда я ничего, конечно,  не знала и была очень довольна.
Там же купила и полумаску, а это платье, которое сейчас на  мне, оставила  в
лавке.  Я  говорю  вам,  что помешалась.  Потом  —  туда-сюда...  Надо  было
спасаться,  потому  что ко мне начали приставать. О-го-го! Я бежала,  как на
коньках.  Дойдя до  той  площади, я  стала  остывать  и уставать,  как вдруг
увидела вас. Вы стояли и смотрели на статую. Зачем я солгала? Я уже побыла в
театре и,  грешным  делом, оттанцевала разка три. Одним словом, наш
пострел везде поспел! — Дэзи расхохоталась. — Одна так одна!  Ну-с,  сбежав
от очень пылких кавалеров своих, я, как говорю, увидела вас,  и тут мне одна
женщина оказала услугу. Вы  знаете  какую. Я вернулась и стала представлять,
что вы мне скажете.  И-и-и... произошла неудача. Я так рассердилась на себя,
что  немедленно вернулась, разыскала  гостиницу, где  наши уже пели хором —
так  они  были  хороши, — и  произвела  фурор.  Спасибо  Проктору:  он  крепко
рассердился  на Тоббогана и тотчас послал матросов отвести  меня на «Нырок».
Представьте, Тоббоган  явился под утро. Да, он выиграл. Было  тут упреков  и
мне и ему... Но мы теперь помирились.

—  Милая  Дэзи,  —  сказал  я,  растроганный  больше,  чем  ожидал,  ее
искусственно-шутливым рассказом,  —  я пришел  с вами  проститься. Когда  мы
встретимся — а мы должны встретиться, — то будем  друзьями. Вы не заставите
меня забыть ваше участие.

— Никогда, — сказала она с важностью...  —  Вы тоже были  ко мне очень,
очень добры. Вы такой...

— То есть какой?

— Вы — добрый.

Вставая,  я  уронил  шляпу, и Дэзи бросилась ее поднимать.  Я  опередил
девушку. Наши руки встретились на поднятой вместе шляпе.

— Зачем так? — сказал я мягко. — Я сам. Прощайте, Дэзи!

Я  переложил  ее  руку  с  шляпы  в свою  правую  и  крепко пожал. Она,
затуманясь, смотрела на меня прямо и строго, затем  неожиданно бросилась мне
на грудь и крепко обхватила руками, вся прижавшись и трепеща.

Что не было мне понятно,  стало понятно теперь. Подняв за  подбородок
ее упрямо прячущееся лицо, сам  тягостно и нежно взволнованный этим  детским
порывом, я посмотрел в ее влажные, отчаянные глаза, и у меня не хватило духа
отделаться шуткой.

— Дэзи! — сказал я. — Дэзи!

— Ну да, Дэзи. Что же еще? — шепнула она.

— Вы невеста.

— Боже мой, я знаю! Тогда уйдите скорей!

— Вы не должны, — продолжал я. — Не должны...

— Да. Что же теперь делать?

— Вы несчастны?

— О, я не знаю! Уходите!

Она,  отталкивая меня одной рукой, крепко притягивала  другой. Я усадил
ее, ставшую покорной, с бледным и пристыженным  лицом; последний взгляд свой
она пыталась скрасить улыбкой. Не  стерпев,  в  ужасе я поцеловал ее  руку и
поспешно  вышел. Наверху  я  встретил  поднимающихся  по трапу  Тоббогана  и
Проктора. Проктор посмотрел на меня внимательно и печально.

—  Были у  нас? — сказал  он.  —  Мы от  следователя. Вернитесь,  я вам
расскажу. Дело  произвело шум. Третий  ваш  враг, Синкрайт,  уже  арестован.
Взяли и матросов, да, почти всех. Отчего вы уходите?

— Я занят, — ответил я, — занят так сильно, что у меня положительно нет
свободной минуты. Надеюсь, вы  зайдете  ко  мне. — Я дал адрес. — Я буду рад
видеть вас.

— Этого я не  могу обещать, — сказал  Проктор,  прищуриваясь на море  и
думая. — Но  если  вы будете свободны в... Впрочем, — прибавил он с неловким
видом, — подробностей особенных нет. Мы утром уходим.

Пока я  разговаривал, Тоббоган  стоял отвернувшись и смотрел в сторону;
он хмурился. Рассерженный  его очевидной враждой, выраженной  к  тому же так
наивно и грубо, которой он как бы вперед осуждал меня, я сказал:

— Тоббоган, я хочу пожать вашу руку и поблагодарить вас.

— Не знаю, нужно ли это, — неохотно ответил он, пытаясь  заставить себя
смотреть мне в глаза. — У меня на этот счет свое мнение.

Наступило  молчание,  довольно   красноречивое,   чтобы   нарушать  его
бесполезными объяснениями. Мне стало еще тяжелее.

—  Прощайте,  Проктор!  —  сказал  я  шкиперу,  пожимая  обе его  руки;
он ответил мне тем же, и мы с облегчением конца неприятной сценой. (Тоббоган двинулся и
ушел, не обернувшись.) — Прощайте! Я только  что прощался с Дэзи. Уношу о вас
обоих самое теплое воспоминание и крепко благодарю за спасение.

—  Странно  вы  говорите, —  отвечал Проктор. —  Разве  за  такие  вещи
благодарят? Всегда  рад  помочь человеку.  Плюньте на  Тоббогана.  Он сам не
знает, что говорит.

— Да, он не знает, что говорит.

— Ну, вот видите! —  Должно быть, у Проктора были сомнения, так как мой
ответ ему заметно понравился. — Люди встречаются и расходятся. Не так ли?

— Совершенно так.

Я еще раз пожал его руку и ушел. Меня догнал Больт.

—  Со  мной-то  и  забыли  попрощаться,  —  весело  сказал он,  вытирая
запачканную  краской руку о колено штанов.  Совершая  обряд рукопожатия,  он
прибавил: — Я,  извините, понял, что вам не по  себе. Еще бы, такие события!
Прощайте, желаю удачи!

Он  махнул  кепкой  и побежал  обратно.

Я  шел  прочь  бесцельно,  как
изгнанный,  никуда   не  стремясь,  расстроенный  и  удрученный.  Дэзи  была
существо, которое меньше всего в мире  я хотел бы обидеть. Я припоминал,  не
было ли мной сказано нечаянных слов, о которых так важно размышляют девушки.
Она нравилась  мне,  как теплый ветер  в лицо, и я  думал, что она  могла бы
войти  в совет министров,  добродушно осведомляясь,  не  мешает  ли  она  им
писать? Но,  кроме сознания, что мир время от времени пускает бродить детей,
даже не позаботившись обдернуть им рубашку, подол  которой они суют  в  рот,
красуясь  торжественно и  пугливо,  не было  у  меня  к этой девушке  ничего
знойного, что могло бы быть выражено вопреки воле и памяти.
Я  надеялся,  что ее порыв случаен и что  она сама улыбнется над  ним, когда
потекут  привычные  дни. Но я  был  благодарен ей за  ее  доверие, какое она
вложила  в  смутившую  меня отчаянную  выходку, полную  безмолвной просьбы о
сердечном, о пылком, о настоящем.

Я  был  мрачен  и  утомлен. Устав ходить по еще  почти пустым улицам, я
отправился переодеться в гостиницу. Кук ушел. На столе он оставил записку, в
которой  перечислял места, достойные  посещения  этим вечером, указав, что я
смогу  разыскать его за  тем же  столом у памятника. Мне  оставался час, и я
употребил  время  с  пользой,  написав  коротко  Филатру  о  происшествиях в
Гель-Гью.  Затем я вышел и, опустив письмо в  ящик, был к семи, после заката
солнца, у Биче Сениэль.