Пещера Лейхтвейса/Глава 22
Ночной покров окутал Нероберг, когда разбойник Лейхтвейс возвращался к своей пещере. Он шел по горным тропинкам с гордо поднятой головой, так как был доволен своим поступком и гордился рукопожатием честного человека. Он сознавал теперь, что не так уж он плох и порочен, как говорили о нем в народе, раз такой человек, как Андреас Зонненкамп удостоил его своего благоволения.

Дойдя до скалистой горы, он перешел через речку, протекавшую у ее подножия, затем поднялся наверх и спустился в пещеру.

Тут он услышал тихие стоны. Это стонала Лора, его жена. Что же значили эти болезненные стоны? Лейхтвейс пришел в сильное волнение.

— Лора, дорогая моя! — крикнул он. — Где ты? Что с тобой? Кто тебя обидел?

Он нашел ее на мшистом ложе, где они обыкновенно спали. Она была бледна, лицо ее было искажено от боли, и все же она слабо улыбнулась, когда увидела своего мужа. Лора протянула ему руку, которую Лейхтвейс страстно поцеловал.

— Хорошо, что ты наконец вернулся, — слабым голосом проговорила она, — разве ты не встретил Рорбека? Я послала его тебе навстречу, чтобы он поторопил тебя.
Странное волнение внезапно охватило Лейхтвейса, он начинал понимать, в чем дело.

Положив голову любимой жены к себе на грудь, он нежно произнес:

— Лора, дорогая моя, ненаглядная! Неужели приближается тот час, которого мы ожидали с таким нетерпением? Неужели ты чувствуешь, что Господь благословил тебя и что ты скоро будешь матерью?

Стыдливо опустила она глаза.

— Да, Гейнц, — прошептала она, — час этот приближается. Но я не могу подобно другим женщинам ожидать с радостью этого события. Я сгораю от стыда при мысли о том, что в такую минуту я буду одна среди мужчин, что мне не окажет помощи женщина. Ты чувствуешь, я вся дрожу? Ты видишь, что на моем лбу выступил пот, — клянусь тебе, это не от страха, что мне, быть может, придется умереть. Я подчиняюсь закону природы, как и всякая другая женщина, но мне страшна мысль, что ко мне будут прикасаться мужские руки в то время, когда наиболее уместна женская помощь.

При этих словах слезы выступили на глазах у Лоры, и она судорожно зарыдала.

Лейхтвейс сильно испугался, когда увидел, в каком состоянии находится его жена. Он знал, что если не удастся успокоить ее, то жизни ее действительно будет угрожать опасность. Но что же было делать? Положение было крайне затруднительное.

Чтобы привести кого-нибудь к Лоре, надо было указать этому лицу местонахождение пещеры и, таким образом, открыть тайну, в которую до этого времени были посвящены он сам, Лора да товарищ его Рорбек. Что же ожидало бы их в будущем, если бы тайна эта была открыта и если бы им пришлось покинуть пещеру? Куда мог бы он скрыться тогда с Лорой? И можно ли было бы тогда жить так спокойно, как теперь, не опасаясь преследователей? Ведь и без того полиция постоянно преследовала по пятам его и Рорбека, так как за их поимку была назначена крупная награда. И все же, глядя на Лору, храбро боровшуюся с приступами болей, Лейхтвейс сознавал, что речь шла о ее жизни, он понимал, что колебаниям здесь нет места и что нужно во что бы то ни стало привести повивальную бабку.

— Я знаю, что тебя смущает, — слабым голосом проговорила Лора, — и умоляю тебя, не подвергай себя опасности из-за меня. Да свершится Божья воля. Предоставь меня самой природе, она поможет мне, а если мне суждено умереть, то я умру в то радостное мгновение, когда в первый раз услышу крик ребенка, твоего ребенка, мой Гейнц. И во имя этого ребенка я умоляю тебя об одном.

Лейхтвейс глухо зарыдал.

— Говори! — воскликнул он. — Клянусь тебе, что исполню все, что ты пожелаешь.

Он наклонился к ней, и она начала гладить его темные кудри.

— Обещай мне, Гейнц, — шепотом произнесла она, — что после моей смерти ты откажешься от разбойничьей жизни и сделаешься честным человеком ради нашего будущего ребенка.

— Ненаглядная моя Лора! — в отчаянии воскликнул Лейхтвейс. — Не говори о смерти. Если умрешь ты, то умру и я. Ты последовала за мной сюда в пещеру и отказалась от всего, так и я последую за тобой в могилу. Меня будет утешать при этом мысль, что даже в могиле мы будем вместе, как всегда.

— Господь не пожелает моей смерти, — снова заговорила Лора, — но каждая женщина, когда приближается этот роковой час, обязана думать о том, что ей, быть может, придется умереть. От всего этого, чем я когда-то обладала, у меня осталась одна только твоя любовь. Поэтому я в нескольких словах могу изложить свое завещание: откажись от разбойничьей жизни, Гейнц. Когда твоей жены Лоры не будет более в живых, сделайся честным человеком и дай нашему ребенку высоконравственное воспитание.

— Последнее так или иначе будет исполнено, — ответил Лейхтвейс, — я уже обещал тебе это и сдержу свое слово. Когда родится наш ребенок, мы расстанемся с ним и я передам его на воспитание хорошим людям. А теперь, Лора, поцелуй меня, обними меня еще раз, я должен уйти. Но, с Божьей помощью, я через час вернусь и приведу с собой женщину, которая окажет необходимую помощь.

Лора на это ничего не ответила, так как новые приступы боли довели ее до потери сознания. Но она ни разу не вскрикнула. Стиснув зубы, она героически переносила боль, так как не хотела пугать и расстраивать мужа.

Когда боль немного утихла, Лора пожала Лейхтвейсу руку и сказала:

— Иди, и да хранит тебя Господь. Но я прошу тебя, не оставляй меня надолго. Если мне придется умереть, то я в свой последний час хотела бы видеть тебя около себя. Дорогой мой Гейнц, возвращайся скорей.

Лейхтвейс взял ружье, надел шляпу и вышел из пещеры. Окольными путями он, как только мог быстро, направился к Висбадену.

Стояла дивная лунная ночь, настолько светлая, что появление Лейхтвейса на улицах города было сопряжено с большим риском для него.

Вскоре он дошел до Висбадена и направился в один из глухих переулков. Тут он остановился перед одноэтажным домиком, дверь которого была наглухо заперта. Оглянувшись еще раз по сторонам, он открыл дверь при помощи отмычки и вошел в дом. Неслышными шагами поднялся он по маленькой лестнице и в верхнем этаже открыл дверь одной из комнат.

В этой комнате спала на постели какая-то женщина, уже немолодая, по-видимому, высокого роста. Лицо ее носило отпечаток былой красоты. Это была самая опытная повивальная бабка во всем Висбадене. В случае надобности Наталию Высоцкую — так звали эту женщину — приглашали в лучшие дома города.

При всем этом Высоцкая, в сущности, не возбуждала к себе доверия. Она жила одна-одинешенька в своем маленьком домике, купленном ею за наличные деньги за несколько лет до того, когда она впервые появилась в Висбадене. Знакомства она ни с кем не поддерживала, говорила очень мало и относилась одинаково недружелюбно ко всем людям. К этой-то таинственной женщине и пришел Лейхтвейс, хорошо знавший, что она отлично понимает свое дело и никогда не теряется в самых трудных случаях своей профессии. Он решил привести к Лоре именно эту женщину.

Неслышными шагами подошел он к постели. Но едва только он наклонился к спящей и прикоснулся рукой к ее плечу, как та встрепенулась и хрипло вскрикнула:

— Не убивай меня!

Глаза ее еще были закрыты, так что Лейхтвейс понял, что она еще находится под влиянием какого-то ужасного сновидения.

— Отраву приготовила не я, — хрипела Высоцкая. — Я сделала это по его приказанию.

«Какой ужасный сон, — подумал Лейхтвейс, — но, быть может, это не сон, а терзания преступной совести, которая не может отделаться от былых воспоминаний».

Тут Высоцкая открыла глаза. Увидев Лейхтвейса, она вздрогнула, но вздохнула с облегчением. Казалось, она была более рада видеть перед собой знаменитого разбойника, чем того, кто ей снился.

— Не бойтесь, — произнес Лейхтвейс, — я явился к вам не с целью обидеть или ограбить вас, напротив, вы можете заработать хорошие деньги, если исполните то, о чем я вас буду просить. Знаете ли вы, кто я такой?

— Вы разбойник Лейхтвейс, — ответила Высоцкая. — Я видела ваш портрет. Что вам нужно от меня?

— Ничего такого, что противоречило бы закону и чести. Вставайте и одевайтесь — каждая минута дорога.

Он отошел к окну и отвернулся. Высоцкая встала и наскоро оделась.

— Я готова, — сказала она наконец.

— Возьмите вашу сумку, — сказал Лейхтвейс, — и захватите с собой все необходимые инструменты. Я поведу вас к женщине, которая нуждается в вашей помощи.

Высоцкая ничего не ответила, а собрала все необходимые ей принадлежности и вместе с Лейхтвейсом вышла из дома, дверь которого тщательно заперла за собой.

Быстро прошли они по улицам и лишь за пределами города пошли немного тише. Они не говорили ни слова, так как каждый из них был слишком занят своими мыслями. Лейхтвейс все время сильно волновался, думая о Лоре и о муках, которые ей приходилось испытывать. Он надеялся, что с Божьей помощью придет еще вовремя. Ему все казалось, что он слышит, как она жалобно зовет его, и сердце его тоскливо сжималось от страха.

— Скорей! — кричал он своей спутнице. — Я вознагражу вас по-королевски, если мы придем еще вовремя.

Они дошли до Нероберга. Перед ними расстилался лес. Буря срывала последние листья с деревьев. Лейхтвейс остановился и вынул из кармана черный платок.

— Я должен завязать вам глаза, — обратился он к Высоцкой, — так как вы не должны видеть, куда я вас веду. Бояться вам нечего, никто вас не тронет, скорей я пожертвую своей жизнью, чем дам обидеть вас.

Высоцкая взяла у него платок из рук и сама завязала себе глаза так крепко, что ничего не могла видеть. Лейхтвейс взял ее за руку и повел дальше, но не обычным, а окольным путем.

Наконец они добрались до входа в пещеру. Из глубины не было слышно ни малейшего звука. Он прислушался, но ничего не услышал.

— Лора! — крикнул он дрожащим голосом. — Я здесь, моя Лора! Я привел к тебе женщину, которая окажет тебе помощь.

Ответа не было. Лейхтвейс глухо застонал и поспешно спустился вниз. Потом он помог сойти и Высоцкой. Когда они добрались до низа, Лейхтвейс снял повязку с глаз Высоцкой. Потом он схватил ее за руку и потащил к ложу Лоры. Здесь он услышал нежный писк, такой странный и своеобразный, что невольно отшатнулся и задрожал всем телом.

— Ребенок! — воскликнул он. — Клянусь Богом, это ребенок — мой ребенок!

Он выпустил руку Высоцкой и подскочил к ложу Лоры. Да, он не ошибся — там лежал крошечный ребенок, голенький, беспомощный. Он лежал в мягком мху, куда, правда, не доходили лучи солнца, но где ему не могли повредить никакие бури и непогоды. Это была девочка.

Лейхтвейс остановился как вкопанный. Но вдруг слезы брызнули у него из глаз, и, вне себя от волнения, он наклонился к крошечному созданьицу.

— Мой ребенок! — воскликнул он. — Боже! Ты не совсем еще отверг меня. Ты не слишком строго взыскиваешь с меня за мои грехи, если даровал мне такое счастье, если Ты удостоил меня принять из рук Твоих самый драгоценный дар, которым удостаиваешь смертных людей. — И он снова зарыдал.

Теперь только он увидел ту, которая доставила ему столь великую радость. Он страшно испугался, когда заметил, что она лежит с закрытыми глазами, бледная как смерть. По-видимому, страдания и беспомощное состояние, в котором она находилась во время родов, обессилили ее, и она лишилась чувств в ту самую минуту, когда даровала жизнь ребенку.

— Здесь времени терять нельзя, — сказала Высоцкая. — Приготовьте скорей теплой воды, чтобы выкупать ребенка, а я тем временем приведу в чувство вашу жену.

— Лора, ненаглядная моя Лора, проснись! — в страшном возбуждении кричал Лейхтвейс. — Я здесь, и ребенок твой жив. Он жив, проснись и ты, моя Лора, чтобы вместе со мной порадоваться нашему счастью.

Но Высоцкая еще раз приказала ему отправиться за водой.

Он отошел к очагу, развел огонь и начал кипятить воду. Он вел себя при этом как неразумное дитя: то он изо всех сил раздувал пламя, то подбегал к Лоре, чтобы посмотреть, не открыла ли она уже глаза, то засыпал Высоцкую вопросами, пока та наконец не вышла из себя и крикнула:

— Поразительно, как в такие минуты все вы мужчины одинаковы! Даже такого человека, как вы, может заставить потерять самообладание такое слабое, крошечное создание.

Наконец Лора пришла в себя. Она открыла глаза и в изумлении осмотрелась кругом.

— Где я? — спросила она слабым голосом.

Едва только Лейхтвейс услышал ее голос, как бросился к ней с распростертыми объятиями.

— Дорогая, милая, ненаглядная моя Лора! — воскликнул он. — Наконец-то ты открыла глаза. Ты слышишь меня? Скажи мне что-нибудь, моя Лора. Ведь у нас с тобою теперь ребенок.

Лора протянула к нему руки и обняла его.

— Ты очень сильно страдала, милая? — спросил Лейхтвейс. — А меня и не было с тобой. Но теперь все устроилось. Вот эта женщина уйдет отсюда лишь только тогда, когда ты уже сможешь встать. Разве это крошечное создание явилось на свет так внезапно? И ты, бедняжка, была одна в нашей пещере, под землей, без помощи, без утешения.

Но тут Лора вздрогнула и побледнела еще больше.

— Я не была одна, — прошептала она, — здесь находился еще кто-то. Какая-то черная фигура склонилась ко мне и стояла возле моего ложа, я ясно видела ее. Я не могла разобрать ее лица и не знаю, мужчина ли это или женщина. Я не могла также отстранить ее, так как была слишком слаба и измучена. Но я хорошо помню, что здесь был кто-то, несколько минут спустя после того, как родился ребенок.

— Дорогая моя! — торопливо воскликнул Лейхтвейс. — Все это тебе, вероятно, лишь пригрезилось. Кто мог прийти сюда в нашу пещеру?

— Нет, это не был сон, — решительно заявила Лора. — Я отчетливо видела эту фигуру, пока не лишилась чувств. Да, теперь я припоминаю, что слышала какие-то слова, но не могла тогда понять их, так как слишком ослабела.

— Как? Это странное видение сказало тебе что-то?

— Только оно и могло произнести те слова, которые я слышала. Оно наклонилось ко мне и к лежащему тут же ребенку и глухо проговорило: «Я явился вовремя. Вот ребенок, который мне нужен. Надо действовать решительно, и я буду спасен».

— Что же было дальше? — в лихорадочном волнении спросил Лейхтвейс.

— Не знаю, — ответила Лора, — мне только помнится, что я боялась, чтобы с ребенком не случилось какой-либо беды, и хотела защитить его, но тут я лишилась чувств.

— Что ж, как видишь, с ребенком ничего не случилось, — вон он лежит, рядом с тобой, цел и невредим.

Счастливая улыбка пробежала по бледному лицу Лоры.

— Благодарю Тебя, Создатель, — слабым голосом произнесла она. — Мои опасения были напрасны. Подай мне, Гейнц, сюда ребенка, я хочу прижать его к груди и покрыть поцелуями нашего сына.

— Сына? — рассмеялся Лейхтвейс. — Сына у нас пока нет, а есть только дочь.

Но тут Лора через силу приподнялась и, глядя в упор на Лейхтвейса, удивленно переспросила:

— Как так — дочь? Это неправда. Клянусь тебе, Гейнц, у нас родился сын. Я сама видела его… я знаю это… я произвела на свет мальчика.

Лейхтвейс стоял, как громом пораженный. Он смотрел на Лору, которая в отчаянии ломала руки, и на невинного младенца, и тысячи разнообразных мыслей проносились в его голове. Но он все еще не мог отдать себе отчета в том, что произошло.

Он взял ребенка и бережно положил его Лоре на колени.

— Вот дочь твоя. Этого младенца мы нашли рядом с тобой, когда пришли сюда.

Но Лора дрожащими руками отстранила от себя ребенка.

— Нам подменили сына! — громко вскрикнула она. — То мрачное видение, которое неожиданно появилось здесь, похитило нашего ребенка и положило вместо него другого. Горе мне! Я напрасно страдала, я напрасно переносила мучения. У меня похитили моего ребенка!

В безумных рыданиях опустилась Лора на свое ложе. Лейхтвейс провел рукой по глазам. Неужели все это правда и перед ним лежит не его ребенок? Неужели здесь было совершено ужаснейшее, гнусное преступление. Похищен ребенок. У матери отняли ребенка в то время, когда она лишилась чувств вследствие страданий и не могла защитить невинного младенца.

Лора оглашала пещеру душераздирающими воплями. Прибежала Высоцкая и в испуге воскликнула:

— Если ваша бедная жена будет так волноваться, то я не ручаюсь за ее жизнь.

— Прошу тебя, Гейнц, — обратилась Лора к своему мужу, — отпусти эту женщину, мне нужно поговорить с тобой. Кроме тебя мне никого не нужно. Вознагради ее за напрасный труд и отпусти с миром.

Лейхтвейс отвел Высоцкую в сторону, дал ей кошелек с деньгами и сказал:

— К сожалению, вы лишь немногим могли помочь, но все-таки возьмите эти деньги и идите домой. Но предупреждаю вас, если вы кому-нибудь скажете, где вы провели сегодня ночь, то вас настигнет моя месть и вы нигде не скроетесь от нее. Если же вы будете молчать, то в моем лице вы приобретете друга, который во всякое время будет готов оказать вам услугу.

— Я буду молчать, — пообещала Высоцкая. — Будьте совершенно спокойны.

Лейхтвейс снова завязал ей глаза и вывел ее из пещеры. Он проводил ее через лес, пока вдали не показалась дорога, озаренная луной.

— Отсюда вы и сами найдете дорогу в Висбаден, — сказал Лейхтвейс, — а потому возвращайтесь домой и не забывайте о своей клятве.

Высоцкая ушла, а Лейхтвейс поспешно вернулся в пещеру к своей Лоре. Она сидела на своем ложе и держала ребенка на руках. Жгучие слезы струились из ее глаз и падали на невинного младенца.

Не замечая, что Лейхтвейс стоит за ее спиной, Лора шептала:

— Я знаю, ты не мой ребенок, тобою воспользовались для совершения ужасного преступления, тебя подменили. И все же мне от всей души жаль тебя, ни в чем не повинную крошку. Мне кажется даже, будто я держу на руках своего собственного ребенка. Боже, что сталось с моим мальчиком?

— Лора, — в сильном волнении прошептал Лейхтвейс, — если у нас похитили нашего ребенка и оставили нам вот этого несчастного младенца, то ведь мы не вправе вымещать наше горе на нем, не правда ли? Нет, эта девочка тоже обманута, ее постигла еще более худшая участь, чем нас. Она лишилась своих родителей. Заменим же ей отца и мать и оставим ее у себя. Будем думать, что это наш собственный ребенок, а все, что ты сегодня ночью видела и слышала, один только сон.

— Благодарю тебя, мой добрый Гейнц! — воскликнула Лора. — Я вполне согласна с тобой. Когда я осталась одна с ребенком и всмотрелась в это беспомощное создание, невинное и беззащитное, то в мое сердце закралась глубокая жалость. Чем виновен этот ребенок, что нас обманули? Да, ты прав, этот ребенок более обездолен, чем мы с тобой, а если бы еще и мы отказались от него, то он погиб бы, едва успев появиться на свет. Но мы этого не допустим, Гейнц, мы оставим его у себя. Мы будем воспитывать его как своего, и мы посвятим ему всю нашу родительскую любовь и заботу. Милая девочка моя, хотя я не родила тебя, я все же буду твоей любящей, заботливой матерью.

— А я буду ей добрым, хорошим отцом! — воскликнул Лейхтвейс.

Он взял младенца на руки и поцеловал. Ребенок начал громко кричать, видимо, испугавшись Лейхтвейса. Разбойник засмеялся.

— Ты слышишь, Лора, — сказал он, — наша дочь благодарит нас за то, что мы хотим заменить ей родителей. И она не ошибается в нас. Глубоко под землей, в скалистой пещере, у разбойника Лейхтвейса и жены его, у изгнанников и опальных, она вырастет и сделается хорошим человеком.

Лейхтвейс положил ребенка обратно на мшистое ложе, а Лора проговорила сквозь слезы:

— Не правда ли, мой Гейнц, Господь благословит нас за то, что мы приняли к себе это несчастное создание? За это Он будет беречь и хранить нашего сына и защитит его от искушений и греха.

Она молитвенно сложила руки и громко произнесла:

— Боже Правый, — молила она, — сохрани моего ребенка. Тебя молит об этом мать, которая не может быть подле своего детища. Спаси моего сына. Господи. Помоги ему вырасти честным человеком, чтобы мы, если нам суждено встретиться с нашим ребенком, увидели его честным и полезным членом человеческого общества. Я знаю, что ты оторвал от моей груди сына для того, чтобы не повести его по той стезе преступления, на которой стоим мы. И я из глубины благодарной души взываю к тебе, Господи: Ты дал — Ты и взял. Да святится имя Твое!

— Аминь, — заключил разбойник.

Он обнял свою жену, страстно прижал ее к своей груди — и слезы двух любящих существ смешались.

Оправившись несколько от волнения, Лейхтвейс заметил:

— Как мы назовем нашу дочь, дорогая Лора? Не дать ли ей твое имя?

— Нет, — покачала головою Лора. — Я уже обдумала этот вопрос. Помнишь ты, милый, мою горничную, которая доказала всю силу своей ко мне любви и дружбы в ужасную ночь моей свадьбы с графом Батьяни и пожертвовала собою для меня? В честь ее пусть нашу дочь зовут Гильдой.

— Пусть будет по-твоему! — воскликнул Лейхтвейс. — Приветствую тебя, малютка Гильда. Озари нашу пещеру счастьем и посели в нее любовь, радость и благоденствие.

Минуту спустя Лора уже находилась в глубоком сне… Утомление взяло свое — и прекрасная женщина отдыхала теперь от пережитых волнений… Спала и маленькая Гильда, прижавшись к груди своей названой матери. Не спал один отважный разбойник. С просветленным лицом сидел он у изголовья ложа, на котором покоились два существа, которые были ему дороже всего на свете, дороже даже самой жизни.

Пещера Лейхтвейса