Стена глухая (Аникин)/1989 (СО)/2
За два дня до благовещения пригнали в острог этап новых арестантов, с каторжанами в кандалах и наручниках.

И в то же время закапризничала весна.

До тех пор все таяло, шло к теплу и радости. По дороге бежали ручьи, темные, как баварское пиво, говорливые, шустрые. Луговина вокруг кизяков сделалась было пегой, и по ней ходили строгие грачи. Ветлы и березы на огородах стали заметными, так и лезут в глаза: побурели, обозначили тонкие веточки. И тучи в небе из жидких, сплошных подобрались было в свежие сочные клубы, будто с весны стали пахтать небесный туман, и он из серой молочной жижи спахтался в рыхлые свежие комки, как сливочное масло.

Но за два дня до благовещения снова затуманило, закружило. Повалил липкий снег, хлопьями. Опять все забелело, опустошилось: умолкли жаворонки, пропали грачи, спрятались скворцы.

В это время серые, облепленные погодой арестанты сгурьбились около черных ворот острога.

Конвойные брякнули ружья к ноге. Стали ждать, перетаптываясь прозябшими ногами, оставляя на снегу скользкие рыжие следы.

Арестанты разглядывали седую стену, унылое поле, оставались недовольны.

— Ишь, наворочено! — кивал унылый каторжник на стену.

— Чтоб ее землетрясеньем...

А этапный весельчак Дюбукин подбежал к ней и лягнул, игриво бренча кандалами.

— Э-эх, ты-ы!.. Равнодушная!..

Другие набожно крестились на Христа Спасителя в терновом венце, со связанными руками, благодарили его за милость:

— Слава тебе, господи, создателю!.. Дошли до тепла...

— Хуже не будет...

Третьи грубыми и гнусными словами ругали новый острог, ворота, образ, лампадку... и все, что подвертывалось их озлобленному взору. Это была «вечная шпана», всеми презираемая, умевшая разговаривать только языком ругательств, видавшая «волю» лишь из острожного окна и приспособленная к острожной жизни, как тюлень к воде.

Поодаль от других стояла кучка политических, скромная, молчаливая и так... ненужная здесь, на общем сером фоне. Неопытному глазу могло показаться, что кучка политических — самая бросовая часть этапа. Что могло быть страшного или важного в этих двух-трех нервных лицах, задерганных страданьями мысли? Какое преступление кроется в трех парах скорбно светящихся молодых женских глаз? Что могли они «совершить»? Обронить пару дерзких слов — не больше... Но около этой-то маленькой кучки политических и вертелось внимание конвойных. На них-то и насупилась так мертвенно и мрачно глухая стена...

И любопытные, веселые глаза Ткачева глядели на них же, словно пытали: уж не вы ли те «самые главные», «самые секретные», ради которых идут упражненья с кизяками?

Подъехала и этапная подвода, отставшая по случаю бездорожья. Тощая серая лошаденка круто поводила запаленными боками. Мужик-подводчик, задерганный, пугливый, вечно готовый оробеть, откликнуться жалобным «ась» на грозный окрик, заботливо оправлял шлею, снимал мыло с потного, острого крупа лошади.

На возу, поверх грязной арестантской рухляди, сидел круглолицый, розовый мальчик в дубленом деревенском полушубочке, в нахлобученной на глаза заячьей шапке. Рядом с мальчиком — старуха в арестантском халате и в белом казенном же платке.

Старуха разговаривала с мальчиком тем притворно-гневным тоном, каким обыкновенно простолюдинки шутят с детьми:

— Слазь, Петька, из саней! Слазь, тебе говорят, пострелу!

Мальчик весело щурил лучистые темные глаза, смеялся. Видимо, за дорогу он привык к старухе, не боялся ее грозного тона, знал, что шутит она.

— Слазь! Видишь, приехали к тятьке?

— Ты молви, сынок, до тятька, мол, далече... — наставляла мальчика молодая баба, стоявшая рядом. — Тятька, мол, в Цильме.

— Тят-цка в Сильме... — повторил мальчик слова матери, а сам взвизгнул веселым, переливчатым смехом, увидав направленные к нему два корявых пальца старухи.

И этот захватывающий своей беззаботностью смех ребенка был так чист, так не к месту здесь, что становилось неловко и стыдно даже шпане.

— Идишь ты, шустрый мальчуган! — говорит Ткачев, подвигаясь к подводе.

На сытом лице блуждала доброжелательная улыбка.

— Ах ты... чтоб тебя... шустер!

Старуха продолжала забавляться с ребенком:

— Слазь, слазь! К тятьке приехали. Вон он, тятька-то, вон он идет насустречу! Во-он, с красной оборкой на шее!

Старуха показала пальцем на Ткачева

— Тять-ка-а! Петька приехал... возьми Петьку. Купи Петьке гостинчика-а.

Петька стрельнул в постового быстрым озорным взглядом, хотел опять засмеяться, взвизгнул даже раз, но, вместо смеха, сразу зарыдал. Мать кинулась к нему.

— Что ты?.. Что с тобой, родненький?..

— Б...бб...оюсь! — дрожал Петька губами.

Серая, нахальная шпана засмеялась злым, обидным хохотом:

— Ай-да селедка!.. Ох-охо! Признал ведь! За тятьку признал.

Мать застыдилась чужой грубости, покраснела.

— Ну-ну... перестань, соколик, перестань... Это — дядя... Дядя это... Вон он смеется тебе, погляди на него, родненький, молви: дядя-а! А бабушку мы: ишь она, бабушка!.. Вот мы ее, вот, вот, вот...

Женщина помахала на старуху рукой, будто била. Ребенок не унимался. Он рыдал затяжным, горьким плачем.

— Какой милый мальчик у этой Авдотьи! — говорили в ряду политических.

— Да. И чуткий какой... Знаете, мне тоже показалось что-то ужасное в этом человеке, когда он смотрел в нашу сторону.

— У вас, Верочка, вечные страхи в глазах, — заметил, улыбаясь, один из молодых мужчин. — Что в нем особенного? Заурядный городовой — и больше ничего.

— Желала бы я, чтобы у вас этих страхов не было! — ответила Верочка, и голос ее задрожал накопленной внутренней болью.

Черные ворота распахнулись. Этап вздрогнул, подтянулся. Конвой громыхнул ружьями, каторжане звякнули кандалами. Мужик, все с тем же видом готовности на волосатом лице, подстегнул серого.

Снег хрустел под мерным шагом солдат, покрывшим глухой топот неумелой ходьбой.

Кандалы пели. Этап подходил к главному крыльцу острога, где стоял с папироской в зубах дежурный помощник, всегда готовый к бранчливой строгости.

Худенький строгий старшой, прижав к бедру шашку, забежал вокруг этапа вперед и еще на бегу, почти задыхаясь, крикнул звонким, натужным голосом:

— Сми-ирно! Шапки д-лой!..

Крикнул, с бега перешел на торопливый шаг, а сам все оглядывался, тревожился, в последний раз убеждал себя, что на этот раз все — «слава богу»...

Такой именно последней тревогой бывают охвачены гуртовщики, когда после больших и трудных перегонов загоняют в ворота городских боен гурт степных баранов.

Степан Васильевич Аникин