Кровавая шутка (Шолом-Алейхем)/Часть первая. Глава 23. Рабинович пляшет
Глава 23. Рабинович пляшет 
Впечатлений от вечера, проведенного у Фамилиантов, хватило Рабиновичу надолго.

Когда наступил день праздника пурим и Шапиро приглашали квартиранта на трапезу к своим богатым родственникам, Рабинович не переставал допытываться:

— Что там, собственно, будет?

— А чего бы вы хотели? — раздраженно спросил хозяин. — Ничего особенного. Да что вы, никогда не бывали на трапезе в пурим? Или у вас пурим — не праздник?

— Не в том дело! — пытался поправиться Рабинович. — Я только потому интересуюсь, что знаю, что ваши родственники хасиды…

— Хасиды? — передразнил Шапиро. — Ну, а если хасиды, так что?

— Хасиды — ведь то такая секта…

Кончить свою реплику Рабиновичу не пришлось. Шапиро, разъяренный, прервал его:

— Какая такая секта? Что еще за секта? Откуда у нас взялись секты? Где вы выросли? Где воспитывались? Среди евреев? Или в лесу?..

Сарра Шапиро была снисходительнее и подошла к вопросу с другой стороны.

— Там будет весело, — говорила она, — будут пировать, петь, танцевать, как это вообще водится у хасидов. Уверяю вас, вы не пожалеете о вечере. К тому же вы познакомитесь с семьей Фамилиант. И особенно — с моим зятем! Умнейший человек! Голова! К его словам стоит прислушаться… Он, знаете, в простоте слова не скажет!.. В каждой фразе глубокая мудрость.

У Сарры, разумеется, были иные виды. И ждала она этого праздника с особенным нетерпением.

В самый день пурим Сарра Шапиро так принарядилась, так помолодела и похорошела, что заткнула за пояс свою дочь и вылядела не как мать, а как сестра Бетти.

Давид Шапиро оделся по-праздничному, скинул с себя обычное будничное настроение и, призвав Сёмку, затянутого в гимназический мундир, строго-настрого приказал ему, чтобы он у дяди в доме не вздумал снимать шапку хотя бы на одну минуту! Потому что там будут набожные люди, хасиды, которые не любят видеть еврея с непокрытой головой. Это — большой грех!

— Ты понимаешь, клоп, о чем с тобой говорят? — Слова эти были сказаны «клопу», но относились главным образом к Рабиновичу…

К моменту прихода семьи Шапиро у Фамилиантов уже собралась вся обильная семья. Все восседали за большим, уже накрытым столом. На хозяйском месте в широком кресле сидел сам Шлёма Фамилиант, рослый еврей с окладистой огненно-рыжей бородой и густыми бровями над близорукими глазами. Рыжие пейсы были подобраны под шляпу, белоснежный воротник подвязан шелковым галстуком, ниспадавшим на бархатный жилет. По животу змеилась толстая золотая цепь. Бархатный длиннополый сюртук, перехваченный широким вязаным поясом, дополнял великолепный костюм Фамилианта. Большой орлиный нос и белые холеные руки придавали хозяину вид патриарxа. По крайней мере, так показалось Рабиновичу, которого привел в восторг внешний облик нового знакомого.

Вообще в этом доме Рабиновичу понравилось решительно все. От хозяйских дочерей, смазливых девиц, за внешней скромностью которых чувствовался скрытый огонек, и вплоть до величественного праздничного пирога, занимавшего центр богато сервированного стола.

«Патриарх» приподнялся, взрезал своими аристократическими руками пирог и, поднося ко рту кусок, произнес несколько слов, прозвучавших для уха Рабиновича так же, как турецкие или арабские…

Затем хозяин засучил рукава сюртука и подмигнул гостям. Гости запели какую-то странную заунывную мелодию. Пели они какими-то кудрявыми голосами. Мелодия будто кувыркалась, и Рабиновичу почудилось, что исходит она не из глоток, а из-под бороды, из воротников… Во время пения гости сосредоточенно закрывали глаза. В таком же состоянии пребывал и сам Фамилиант. Мужчины хлопали под такт в ладоши, и на всех лицах было столько радости, столько праздничного веселья, что Рабинович поневоле поддался общему настроению.

Подали фаршированную, густопроперченную рыбу. После рыбы наполнили бокалы, и гости стали друг другу говорить до того непривычные для слуха Рабиновича слова, что он не утерпел и обратился к своему квартирохозяину:

— Что они говорят?

— Что им говорить? — отвечает нервно Шапиро. — Пьют, говорят «лехаим», выражают друг другу пожелание дожить до будущего года и остаться честными евреями.

— И это все? — спросил Рабинович, совершенно не понимая смысла такого нелепого пожелания. Подумаешь, какое счастье, дожить до будущего года и оставаться евреями!

Гости, едва пригубив бокалы, притворялись подвыпившими…

Стало еще оживленнее.

Пение и рукоплескания становились громче. Мужчины встали из-за стола, взялись за руки пустились в пляс.

Такой пляски Рабинович отроду не видел. Танцоры подымали ногу, опускали голову, закрывали глаза и выкликали нараспев хвалу Господу Богу.

Шлёма Фамилиант вошел в круг, стал посредине и, прихлопывая в ладоши, поддавал жару:

— Живо, живо, евреи! Нам хорошо: мы — евреи! Велик наш Бог!

Рабинович должен был снова обратиться к своему хозяину, и Давид Шапиро перевёл ему все дословно. И снова Рабинович ничего не понял.

— Чему тут радоваться?..

Он думал: «Вот это и есть те самые хасиды, та самая „секта изуверов“, о которых он читал в свое время в правых газетах? Удивительный народ! Даже пьют они смешно! Выпьют на грош и притворяются пьяными. А веселье, веселье-то какое! Их веселит не столько вино, сколько сознание что они — евреи!..»

Вдруг Рабинович увидел, что Давид Шапиро попал в круг и отплясывает со всеми. Он тут же подумал: «Неужели они и меня втянут?» И не успел опомниться, как несколько рук схватили его и втащили в круг.

— Молодой человек, вы такой же еврей, как все! Не ломайтесь!

Круг расширялся. Веселье росло. Всё радовалось, двигалось, ноги ходили сами по себе, подымались и танцевали, танцевали, танцевали…

Григорий Иванович Попов, нежданно-негаданно отплясывая заодно с хасидами, выделывал ногами замысловатые па, выкидывал эксцентричные антраша, не чувствуя земли под собой от охватившого его веселья. И так как подпевать хасидским мелодиям, при всем своем желании, никак не мог, он вдруг грянул русскую песню:

Пропадай моя телега,

Все четыре колеса!..

Кровавая шутка (Шолом-Алейхем)