Форма, цвет и ощущение (Малевич)
При исследовании художественной культуры вообще и в  частности новых видов живописного искусства можно установить отличительные признаки нового искусства и искусства изобразительного. Эти признаки выражаются в разных отношениях и восприятиях художника к живописным явлениям.

В силу этих отношений в произведениях нового искусства начали исчезать образы, исчез признак изображения предметов, иллюстрация идеологий, отражение быта, — словом, изображения „как таковости“ явлений жизни, и выдвинулась новая задача — выражения ощущения сил, развивающихся в психо-физиологических областях человеческого существования.

Таким образом, новое искусство художника не является однометодным, изобразительным, выражающим только через образ человека или предмета свои ощущения, но еще выражающим ощущения через беспредметные элементы форм. Следовательно, проблема форм выражения нигде не могла выдвинуться с такой силой, как в 
новом искусстве. Тогда как изобразительные искусства выражали то или другое неизменное ощущение, всегда связанное с одной и той же формой иллюзорного порядка, новый художник выражает не иллюзию, а новую реальную действительность.

Так, например, футуристы не изображали движущиеся предметы, а выражали только ощущение движения последних. 

Существует в новом искусстве, в каждой живописной системе, особо формирующий элемент, посредством которого художник выражает или формирует то или иное ощущение.

Такие формирующие элементы мы называем прибавочными или деформирующими в том случае, если они являются  
изменяющими саму систему в другую, — скажем, кубизма в супрематизм.

Производя анализы исследования по линии формы, мы обращаем внимание на то, что все системы нового искусства, его мироощущения, имеют свою отличительную от других систем структуру, фактурные отношения, формовые и цветовые, разный принцип, метод и даже мировоззрение. 

Отсюда у нас возникает мысль, что не имеет ли форма собственного цвета, ибо всякое изменение формы влечет за собою изменение оцвечивания. Это изменение направляет нашу мысль на то, что не является 
ли форма диктующей живописные отношения для живописца, вызывая у него разные ассоциации цветных сочетаний, соответствующих данной форме, или совокупность цветовых ассоциаций вызывает ту или другую форму. 

Делая опыты над художниками, мы показывали каждому из них рисунок упрощенного геометрического вида на предмет вызова у них цветных ассоциаций.

У целого ряда художников опыты дали приблизительно одинаковую 
ассоциацию оцвечивания. 

Таким образом, мы получили некоторую основу того, что форма имеет свойственную только ей окраску. Но эти опыты только приблизили нас к нашей догадке, ибо, рассматривая незначительное несовпадение ассоциаций при одном и том же рисунке формы, мы заметили, что они расходились лишь в перемещении тонов и их сочетании и интенсивности, но в основном были сходны.
 
После этого мы сделали целый ряд индивидуальных спектров с произведений одной живописной системы, которые дали нам ту же основную протекающую оцветку и небольшое различие в остальных цветах. Дальше мы сделали выборку из всех спектров и получили вывод, что форма имеет свою оцветку, все же приблизительную, ибо каждый спектр одной системы различался с другими системами резко. Индивидуальные спектры всегда состояли в одной гамме, с небольшими различиями. 

Эти различия для нас должны играть важную роль, ибо неточность ассоциаций будет нам говорить о том, что форма не является законом для цвета и что зависимость формы от цвета, обратно, свободна. 

Поэтому мы должны твердо установить то, что между творческой работой художника и физико-оптической работой глаза есть различие и большое противоречие. Эти два действия настолько различны, что их нельзя  
примирить художнику в его творческих ассоциациях, у которого палитра цветов имеет свой строй отношений, связанный с тем или другим образом.
 
Мы приходим к тому выводу, что изменение формы и цвета происходит в художественном творчестве не на основе оптических восприятий, но в силу изменения психической стороны, т. е. творческих представлений. 

Мои выводы расходятся с точкой зрения, которая утверждает, что каждая форма имеет свой индивидуальный цвет, — следовательно, и цвет имеет присущую себе форму, — которая и устанавливает этот закон для  
произведений живописи. 

Отсюда может вытекать следующее: то, что мы называем „вкусом“, есть качество, вызванное индивидуальной стороной формы человека, или каждая цветоформа вызывает у субъекта тот или другой „вкус“, но вкус есть 
качество эстетическое, а эстетическое качество вырабатывается тогда, когда в творческом представлении субъекта устанавливается известное отношение к миру.

Таким образом, все законы, установленные оптикой, основанной на физическом восприятии глазной системой явлений, могут, конечно, быть введены в знание художника, но пользоваться этими знаниями в своих  
творческих работах ему не придется, эти знания для него будут абстрактны. Но если художник захочет использовать их, то можно смело поручиться, что его картины будут похожи на ничего не стоящие в художественном отношении произведения великого ученого по цвету Освальда.

Таким образом, пути науки одни, а пути искусства другие. То, что для науки есть счастье, становится несчастьем для искусства. Наука ищет разрешения вопросов в центре осведомительном. Искусство или художник ищет разрешения вне центра осведомления.

Процесс творчества возникает в осведомленности сознания. Это — первая стадия, вторая стадия — это момент, когда процесс переходит в стадию представления, когда психический статив напряжения начинает  
выделять образ, и этот момент является чрезвычайно ответственным, ибо в нем 
художнику предстоит разрешить вопрос, в каком из центров своего  
организма оформить вырисовывающийся образ. От этого решения и будет зависеть 
структура, фактура, живопись, форма образа, от этого вопроса будет  
зависеть приложение к образу тех или других наук. 

Проведем наблюдение над изменением у человека впечатлений от 
целого ряда одного размера комнат, выкрашенных в разные тона:  
коричневый, красный, малиновый, охристый. Мы увидим, что впечатление от их  
размера будет разное. При перекраске их в белый цвет мы будем иметь одно 
ощущение. Мы будем их ощущать по размеру гораздо большими, а при  
других оцветках эти размеры уменьшатся. Следовательно, в этом случае цвет 
влияет на форму и изменения пространства. Отсюда возникает задача того, 
что при оцветке комнат или домов необходимо устанавливать такую оцветку, 
которая бы дала правильное ощущение пространства ее размеру. 

Точно так же взятые в отдельности разные геометрические формы многоугольника, круга, треугольника дадут изменение их пространств при условии разных их оцветок и, обратно, будут вызывать известный цвет. 

Возьмем и целый ряд форм или линий, которые дадут изменения 
своих величин при известном сопоставлении масштабов и направлений  
линий. Например, две одинаковые линии дадут разные впечатления в своей  
величине, если к концам их протянуть в правую и в левую стороны две  
наклонные линии (небольшие линии вроде вилок), в одном случае — вовнутрь, в 
другом — вперед. 

Следовательно, в этом случае меняется их пространственная  
протяженность (размер) и форма не от цвета, а от других условий. Черный  
треугольник будет нам казаться по масштабу другим, если его на белом  
квадрате поместить не в центре, а в углу. 

Но приведенные два последних примера мы не можем брать в  
подтверждение того, что у каждой формы есть свойственный ей цвет. Ибо все 
подобные примеры будут принадлежать чисто физическому строю  
восприятия нашего глаза, будут давать нам чистый оптический обман, но не  
восприятие действительности по той самой причине, что ни форма комнаты, ни 
форма палочек не изменились в своем пространстве. Но оба эти примера 
нельзя сравнивать с произведениями, ибо они вытекают из разных истоков. 

Одни примеры являются результатом восприятия физического  
устройства глаз. Их мы относим к оптическим изменениям формы и цвета.  
Другие, т. е. художественные произведения и их изменения, отнесем к душевным 
или психическим изменениям, в силу чего восприятия явлений мира  
преломляются в эстетический или мистический вид. 

Из сопоставления спектров систем импрессионизма, сезаннизма, 
кубизма, футуризма, супрематизма и др. мы видим их различные оцвечивания и различные формы. Могут ли эти доказательства служить фактом того, 
что каждой форме произведения именно соответствует та или другая гамма? 
Кто может утвердить или опровергнуть это соответствие?

Можем ли мы сказать, что импрессионистическому произведению не 
соответствует данная гамма, если она выражает основную задачу  
импрессионизма, т. е. дает ощущение света. Если мы этого не можем сказать, то  
каким образом удалось это соответствие найти художнику, какая научная  
лаборатория ему помогла сделать эту законную оцветку? 

В таких случаях принято обычно говорить, что такие решения  
устанавливаются интуицией художника, подсознательным решением души. 

Следовательно, организм каждого художника обладает внутри себя 
довольно тонкой по работе лабораторией, которая даст сто очков любой  
оптической лаборатории, ибо разрешить такую проблему как отношение цвета 
к форме является немаловажным делом. 

Но в действительности эти две лаборатории расходятся или одна 
другую исключает, и достижения второй для художника могут иметь такое 
значение, как наука об анатомии для искусства, т. е. никакого значения. 

Восприятия физической стороны мира через интуицию, преломляясь 
в представлениях, не будут совпадать с решением оптической лаборатории. 
Оптическое восприятие есть рассмотрение явлений, а интуитивное есть  
ощущение их. Поэтому, если для первого важна форма „как таковая“ и цвет „как 
таковой“, для второго ни форма, ни цвет не играют никакой роли, ибо на 
первый план ставится художником ощущение явлений, а не изображение как 
зрительное восприятие оптического порядка. 

Следовательно, художник, чтобы выразить все мироощущение, не 
вырабатывает цвет и форму, а формирует ощущение, ибо ощущение  
определяет цвет и форму, так что приходится говорить о соответствии цвета  
ощущению. Цвет и форма в физике могут рассматриваться как отдельные  
элементы, но не могут рассматриваться как два разных элемента, посредством 
которых выражается ощущение, ибо цвет и форма являются результатом 
того или иного ощущения, которое при цветоформальном анализе мы можем 
разделить на форму и цвет. 

Иногда импрессионистов упрекают в том, что форма у них слаба или 
отсутствует совсем, что в погоне за выражение цветового ощущения 
художник-импрессионист утеривает форму… Этот упрек уже является  
характернейшим подтверждением только что сказанного. Но если бы  
импрессионисты обратили больше внимания на форму, нежели на ощущение цвета, они 
потеряли бы последнее. Это и будет доказательством того, что в данном 
импрессионистическом ощущении мира специальной формы нет, как нет и 
цвета „как такового“. Ибо если бы цвет и форма были выражены „как  
таковые“, то ощущение мира как света исчезло бы. Люди, упрекающие импрессионистов в отсутствии у них формы, усматривали, конечно, форму явлений, 
лежащих в воздушном световом пространстве. 

На световую сторону, т. е. на то главное, что являлось сущностью 
импрессионизма, не обратили никакого внимания. Между тем свет для  
импрессионистов был одним из элементов мироощущения, но позволим себе 
усомниться и в этом и примем это только условно. Все предметы, лежащие в пространстве, для импрессионистов являются  случайным явлением; формой и содержанием их пользуется  
художник-импрессионист лишь постольку, поскольку это способствует выражению световибраций.
 
Таким образом, в этом случае мы убеждаемся, что все предметы в 
световом пространстве как форма ничего общего не имеют ни со светом, ни с 
цветом. Свет и тень бесконечно изменяются, но предмет как форма  
остается неизменным. Поэтому не форма предмета важна для импрессиониста, а 
только все изменения светового спектра лучей, его потемнения и  
осветления. 

Сезанну, одному из самых сильных и тонко чувствующих элемент 
живописи художников, посылаются замечания в той же форме, как и  
импрессионистам. Говорят, что Сезанн не обладает формой рисунков. И в сезаннизме, и в импрессионизме мы встречаемся с одним и тем же вопросом, — 
вопросом несоответствия формы и цвета натуры и воспроизведением их в 
живописном ощущении. 

Произведение живописное показывает нам только признаки  
предмета, которые сильно деформированы. Неопытной частью критики эта  
деформация рассматривается как недостаток, явившийся от неумения 
рисовать и писать. При этом всей критикой упускается главная 
точка зрения, а именно то ощущение, которое явилось причиной 
того или другого отношения к предмету. 

В действительности все происходит наоборот, и в этом случае  
Сезанн является великолепным мастером, выражающим живописные элементы, 
формирующим их через свое ощущение. Сезаннизм является одним из  
больших достижений в истории живописи именно по своему чистому выражению 
живописного мироощущения. 

В истории живописи в лице Сезанна мы имеем апогей ее развития. 

Есть великолепный по выражению живописного ощущения  
автопортрет Сезанна. В анатомическом смысле автопортрет не совпадает с  
действительностью ни по линии формы, т. е. анатомии, ни по оцветке лица.  
Следовательно, его автопортретом и нельзя назвать. Форма натуры и  
воспроизведение различны, остается только характер или признаки некоторых черт лица. 
Точно так же еще в большей степени будет расхождение с цветовой  
стороной. В данном случае лицо покрыто такой цветной маской, что вряд ли она 
могла соответствовать действительности и дать ощущение тела. 

Таким образом, мы имеем перед собою такое произведение,  
которое не является похожим на форму и цвет натуры. 

Отсюда нельзя делать вывод, что Сезанн не умеет ни рисовать, ни писать, ибо в данном случае идет речь о выражении живописного ощущения „как такового“, более важного и высшего порядка, нежели воспроизведение натуры.

Рассматривая этот факт, можно говорить о чувствительности к работе сезанновского организма, фильтрующего живопись от всех других элементов натуры… Благодаря этому мы получили его высокую живописную культуру, наивысшую чистоту живописного ощущения в предметной линии  
искусства. 

Итак, действительность служила Сезанну формой для выражения его 
живописных ощущений, в то же время не являясь формой ощущения. 

Лицо Сезанна было случайной формой, которой он не придал  
важности академического значения „как таковости“, он взял как случай для  
выражения живописного ощущения. Мало того: лицо его не служило ему даже 
как явление живописное в смысле академической стороны живописи, ибо: если бы форма и цвет явились для него академически важными, то  
воспроизведение было бы тождественно действительности. 

Все же изменения натуры, происшедшие в произведении,  
указывают, что они не соответствуют яркости выражения живописного ощущения ни 
по форме, ни по живописи по той самой причине, что ощущение живописи 
уже явилось как совокупность целого ряда живописных элементов, не только 
принадлежавших лицу Сезанна. В силу этого в автопортрете получились те 
изменения, которые не были присущи натуре. 

Сезаннисты встречают те же условия, что импрессионисты при  
выражении света. Также и сезаннизм, рассматривая предметы как условия 
(но не формы) выражения живописного ощущения. Отсюда ни в первом, ни 
во втором случае нельзя рассматривать предметы как формы выражения. 
Отсюда же и получаем вывод, что все те формы, сюжет, предмет,  
натюрморты, которые мы считаем формами, не являются формами выражения, как в 
музыке форма музыкального инструмента не является формой музыки, как и 
форма букв не является формами самого поэтического произведения. 

Дальше за сезаннизмом выступает по линии живописного  
выражения полная деформация предмета, т. е. формы, в которой все элементы  
живописи переформировываются согласно углублению живописного ощущения. 

Следовательно, то, что мы принимали за форму, исчезло совсем. 

Что же осталось для восприятия? Для Сезанна остался бы  
живописный элемент, для Матисса — цветовой, цветописный. 

Когда появились течения кубизма и футуризма, так и говорили  
зрители и критика, что в картинах ничего нет, и это означало, что нет признаков 
предмета, т. е. нет формы, а живописные отношения, создавшие новые формы, ничего не говорили обществу, ибо вне форм натуры большинство не 
могло воспринять живопись. 
И когда в первых стадиях кубизма улавливался какой-либо признак 
предмета, то, обрадовавшись, говорили: вот-вот, в этом месте картины есть 
часть предмета. Но в свою очередь возмущались тем, что эти формы были 
оцвечены в несоответственный цвет. Эти факты тоже говорят за то, что в  
живописном произведении всегда воспринимали форму предмета и 
его цвет как за истину, за единственное содержание искусства, по которому 
можно было определить качество, мастерство и т.д. Но никогда почти не 
воспринимали произведение как выражение живописного ощущения  
сущности предмета. Из целого ряда примеров нового искусства можно сделать  
вывод, что чем дальше живописное искусство отступает от изобразительности, 
чем дальше оно отступает от иллюзорности, тем ближе оно становится к  
выражению новой реальности или новой действительности как единственной 
своей самоцели, а это будет означать, что между произведением и натурой  
будут и формовые, и цветовые расхождения, следовательно, натура не  
является законом для нового художника, наоборот, законы натуры он растворяет в 
своей системе, создавая свою действительность. 

Воспроизведение живописного ощущения мы не можем разделить 
на форму и цвет и рассуждать о соответствии цвета и формы, ибо речь идет 
об ощущениях живописных. При таком разделении произведение теряет силу 
живописного ощущения, т. е. просто оно исчезает. Религиозные люди прежде 
всего воспринимают лики, но не живопись, а художник воспринимает 
живопись. 

Кубистическое течение искусства не является исключительно  
выражением живописных ощущений. Живописные ощущения в кубизме имеются 
только в его первых двух стадиях, но в третьей и пятой выступают ощущения 
не только живописного тона и цвета, но ощущение контрастов последних, 
когда сами ощущения начинают быть элементами контраста. 

Это настолько сильно выражено, что о форме, цвете и фактуре как 
таковых речь отпадает. Они остаются отношениями контрастов и,  
следовательно, существуют как контрастные элементы. Не существует в этом случае 
ни желтого, ни белого, ни синего, — все цвета рассматриваются или  
воспринимаются как контрасты. 

Здесь нет уже того, что мы можем назвать цветом, живописью, ибо 
такое определение было бы неверно, ибо на первом плане здесь было 
ощущение контраста.

Футуризм — это есть ощущение динамики, 
следовательно, футуризм не есть искусство изображения движения вещей, а 
также футуризм не есть живописное ощущение, хотя пишутся  
футуристические произведения цветными материалами. Формы предметов, моторов, 
аэропланов, бегущих лошадей и идущих людей не являются формами  
выражения, а, наоборот, они растворяются в ощущении движения или динамики 
футуристом на отдельные элементы, отношение которых выражает степень 
ощущаемого движения. Поэтому нет ничего удивительного, что от  
мчавшегося мотора остался только один его элемент — часть колеса, часть лица  
моториста, а все остальное исчезло совсем. 

Цвет и форма для футуриста есть разные элементы. 

Из этого видно, что ни цвет, ни форма для футуриста не играют роли 
академического изображения, а только являются передачей динамической 
своей сущности, ощущаемой футуристом. Причем форма выражения этой 
сущности ничего не имеет общего с действительностью, ибо  
действительность уже отстала по своей силе, футурист уже ощущает эту силу большей. 
И в этом случае мы видим, что произведение футуристическое нельзя  
рассматривать, а можно ощущать только выраженное в нем движение. Ни цвет, 
ни форма тут не играют роли для восприятия. Такое отношение ко всему  
новому искусству будет по существу. 

До сих пор казалось, что жизнь как совокупность разных явлений 
природы и человеческих вещей и самых отношений людей друг к другу  
является единственной формой для выражения или 
изображения их в художественном воспроизведении на холсте в виде произведений, и в этом 
заключается все искусство. Таковая точка зрения насмерть может 
уничтожить искусство ощущений. Но из целого ряда приведенных мною  
примеров видно, что постоянной формы вообще не существует, как не  
существует постоянного соответствия формы и цвета. 

Живописные ощущения Рембрандта, Греко, Сезанна остаются  
равными по ощущению, но по своей форме совершенно разные. Ибо то, что мы 
называем формой, у всех трех художников будет не формой, а теми или  
другими условиями, в которых выражали они неизменное  
живописное ощущение.
 
За футуризмом следует еще одно движение искусства —  супрематизм, которое не является результатом одного какого-либо ощущения, а представляет собою целый ряд выраженных ощущений в своей системе. 

Наибольшее место в супрематическом искусстве занимает  
динамическое ощущение, потом идет супрематический контраст, статический,  
пространственный, архитектонный и другие. 

Рассматривая динамическое ощущение, мы видим, что в данном 
ощущении цвет как таковой не имеет никакого значения. Плоскость или  
линия может быть выражена черным или белым. И это только потому, что чем- 
то нужно показать ее динамическое напряжение. В другом случае —  
супрематическом контрасте — больше всего имеет значение форма как элемент 
контрастный, т. е. величины супрематических элементов во взаимных  
соотношениях. Цвет никак не соотносится к форме, как форма к цвету. Цветовые 
пятна являются как цветные контрасты. Так что в этом случае цвет и то, что 
мы называем формой, не являются обязательными. Поэтому супрематизм мы 
должны не рассматривать, а только ощущать выраженные в нем ощущения: динамики, статики и т.д. 

Выражение этих ощущений может быть действительным выражением 
сущности явлений беспредметных функций мира (например, движение воды, 
движение ветра, туч). Эта сущность явления ощущается нами, но никогда не 
будет понята сознанием художника. 

Слитность мира с художником совершается не в форме, но в  
ощущении. Я ощущаю мир как неизменность во всех его изменениях цвета и  
формы. От ощущения мира у художника возникает образ; когда ощущение  
переходит в область представлений, в психическое действие, т. е. видимость,  
начинается первая ступень формулирования ощущения, желание из ощущения 
сделать реальное, видимое, осязаемое. Но формы этого образа меняются. 
Это же изменение не значит, что ощущение меняется, в нем остается та  
таинственность, которую человек хочет преодолеть. Паровоз, мотор, аэроплан, 
броненосец, снаряд, винтовка, пушка, образы динамических ощущений  
передают сознанию представление, которое приспособляется к тем или иным 
нуждам человека. Их формы разные, но ощущение одно. 

Цвет и форма не оформляют ничего, а только стремятся выразить 
тайную силу ощущений. 

Люди, будучи во власти этих ощущений, устанавливают или  
изменяют свое поведение. 

Постижение мира недоступно художнику, — доступно только  
ощущение его. 

Итак, мы бегло просмотрели целый ряд живописных ощущений и хотели установить зависимость формы от цвета, и обратно. Но точной  
зависимости во всех живописных течениях не установили, а, наоборот, увидели, что 
не в цвете и форме дело и не в их зависимости, а скорее всего сущность 
живописного искусства есть связь художника с миром через его ощущения. 
Мы видим,что во всех предметных выражениях живописи живопись формы 
не имеет, ибо воспроизведенная форма — не форма, а выражение  
живописного ощущения. 

Статьи в журнале «Современная архитектура»
Литература 1928 года
Казимир Северинович Малевич
Журнальные статьи 1928 года