Бегущая по волнам (Грин)/3
Глава 

Не знаю, что произошло с Лерхом, но я не получил от него столь быстрого
ответа,  как ожидал. Лишь к концу пребывания моего  в Лиссе Лерх ответил, по
своему обыкновению, сотней фунтов, не объяснив замедления.

Я  навещал Стерса и  находил в  этих посещениях невинное  удовольствие,
сродни прохладе компресса, приложенного на больной  глаз. Стерс любил игру в
карты, я — тоже, а так как почти каждый вечер к нему кто-нибудь приходил, то
я был от  души  рад перенести часть остроты  своего состояния на  угадывание
карт противника.

Накануне дня, с которого началось многое, ради чего сел  я написать эти
страницы, моя утренняя  прогулка по  набережным несколько затянулась, потому
что,  внезапно  проголодавшись, я  сел  у  обыкновенной  харчевни,  перед ее
дверью,  на  террасе,  обвитой  растениями  типа плюща  с белыми  и голубыми
цветами. Я ел жареного мерлана, запивая кушанье легким красным вином.

Лишь утолив голод,  я заметил, что против  харчевни швартуется пароход,
и,  обождав,  когда пассажиры его начали  сходить по  трапу, я погрузился  в
созерцание  сутолоки,  вызванной  желанием  скорее  очутиться   дома  или  в
гостинице. Я  наблюдал  смесь сцен,  подмечая  черты усталости, раздражения,
сдерживаемых или явных неистовств, какие составляют душу толпы,  когда резко
меняется характер ее  движения. Среди  экипажей, родственников, носильщиков,
негров, китайцев, пассажиров, комиссионеров и попрошаек, гор багажа и треска
колес я увидел  акт величайшей  неторопливости, верности себе  до  последней
мелочи, — так неподражаемо,  безупречно  и  картинно произошло  сошествие  по  трапу
неизвестной молодой девушки, по-видимому небогатой,  но, казалось, одаренной
тайнами подчинять себе место, людей и вещи.

Я заметил  ее лицо, когда  оно появилось  над бортом  среди саквояжей и
сбитых  на  сторону  шляп.  Она  сошла медленно,  с  задумчивым  интересом к
происходящему вокруг нее. Благодаря  гибкому сложению или иной причине, она
совершенно избежала толчков. Она ничего не несла, ни на кого не оглядывалась
и никого  не искала  в толпе глазами. Так спускаются по  лестнице роскошного
дома  к  почтительно распахнутой двери. Ее  два  чемодана плыли  за  ней  на
головах  смуглых  носильщиков.  Коротким  движением  тихо  протянутой  руки,
указывающей,  как  поступить,  чемоданы  были водружены  прямо на  мостовой,
поодаль  от парохода,  и  она села  на  них,  смотря  перед собой разумно  и
спокойно,   как  человек,   вполне   уверенный,   что  совершающееся  должно
совершаться  и  впредь  согласно  ее желанию,  но без какого бы  то ни  было
утомительного с ее стороны участия.

Эта тенденция, гибельная для многих, тотчас оправдала себя.  К  девушке
подбежали комиссионеры и несколько других личностей  как потрепанного, так и
благопристойного  вида,  создав атмосферу  нестерпимого гвалта.  Казалось, с
девушкой  произойдет то  же,  чему  подвергается платье,  если его — чистое,
отглаженное, спокойно висящее на вешалке — срывают торопливой рукой.

Отнюдь… Ничем  не изменив себе, с  достоинством  переводя  взгляд  от
одной  фигуры  к   другой,  девушка  сказала   что-то  всем  понемногу,  раз
рассмеялась, раз нахмурилась, медленно протянула руку, взяла карточку одного
из  комиссионеров, прочла,  вернула бесстрастно и,  мило  наклонив  головку,
стала  читать другую.  Ее взгляд упал на подсунутый уличным торговцем стакан
прохладительного питья; так  как  было действительно  жарко,  она,  подумав,
взяла стакан, напилась и вернула его с тем же видом присутствия у себя дома,
как  во  всем,  что  делала.  Несколько  волосатых  рук, вытянувшись над  ее
чемоданами, бродили по воздуху, ожидая  момента  схватить и помчать,  но все
это, по-видимому, мало ее касалось, раз не был еще решен вопрос о гостинице.
Вокруг нее образовалась  группа услужливых, корыстных и любопытных, которой,
как по приказу, сообщилось ленивое спокойствие девушки.

Люди  суетливо рвущего день на клочки мира стояли, ворочая  глазами,
она  же по-прежнему сидела  на чемоданах, окруженная незримой защитой, какую
дает чувство собственного достоинства, если  оно врожденное  и так слилось с
нами, что сам человек не замечает его, подобно дыханию.

Я наблюдал эту сцену не отрываясь. Вокруг  девушки постепенно утих шум;
стало  так  почтительно и  прилично, как будто на  берег сошла  дочь некоего
фантастического начальника всех  гаваней мира. Между тем на ней  были (мысль
невольно  соединяет  власть с пышностью) простая батистовая шляпа,  такая же
блузка с  матросским воротником и шелковая  синяя юбка. Ее потертые чемоданы
казались  блестящими  потому, что  она  сидела  на  них. Привлекательное,  с
твердым  выражением  лицо  девушки, длинные ресницы  спокойно-веселых темных
глаз  заставляли думать  по направлению  чувств, вызываемых  ее  внешностью.
Благосклонная  маленькая  рука,  опущенная  на голову лохматого пса, — такое
напрашивалось   сравнение  к   этой   сцене,  где  чувствовался  глухой  шум
Несбывшегося.

Едва я  понял  это,  как  она  встала;  вся  ее  свита с  возгласами  и
чемоданами кинулась  к экипажу, на задке которого была надпись «Отель Дувр».
Подойдя, девушка раздала  мелочь и уселась с улыбкой полного удовлетворения.
Казалось, ее занимает решительно все, что происходит вокруг.

Комиссионер  вскочил на  сиденье  рядом  с  возницей, экипаж  тронулся,
побежавшие сзади  оборванцы  отстали,  и,  проводив  взглядом умчавшуюся  по
мостовой пыль, я подумал,  как  думал неоднократно,  что передо  мной, может
быть, снова мелькнул конец нити, ведущей к клубку.

Не скрою, я был расстроен, и не оттого только, что в лице неизвестной
девушки увидел  привлекательную ясность  существа, отмеченного гармонической
цельностью, как вывел из впечатления.  Ее  краткое пребывание  на  чемоданах
тронуло старую тоску о венке событий, о ветре, поющем  мелодии, о прекрасном
камне,  найденном среди  гальки.  Я  думал,  что  ее существо,  может  быть,
отмечено   особым  законом,  перебирающим  жизнь  с   властью  сознательного
процесса, и  что, став в  тень подобной судьбы,  я  наконец,  мог  бы увидеть
Несбывшееся. Но печальнее  этих мыслей  —  печальных  потому, что  они  были
болезненны,  как  старая  рана  в непогоду,  — явилось  воспоминание  многих
подобных случаев, о которых следовало сказать, что их по-настоящему не было.
Да, неоднократно повторялся обман, принимая вид жеста, слова, лица, пейзажа,
и,  как  закон, оставлял  по себе  тлен. При
желании  я мог  бы разыскать девушку очень  легко. Я  сумел  бы найти  общий
интерес, естественный повод не упустить ее из поля своего зрения  и,  так или
иначе,  встретить желаемое течение неоткрытой  реки. Самым  тонким  движениям
насущного души  нашей я смог бы  придать как вразумительную, так и приличную
форму. Но я  не  доверял уже ни  себе, ни  другим,  ни  какой бы  то ни было
громкой видимости внезапного обещания.

По всем этим  основаниям я отверг действие  и  возвратился к себе,  где
провел  остаток  дня  среди книг.  Я читал  невнимательно,  испытывая смуту,
нахлынувшую  с  силой  сквозного  ветра.  Наступила ночь, когда, усталый,  я
задремал в кресле.

Меж явью и сном  встало  воспоминание  о  тех минутах в вагоне, когда я
начал уже плохо сознавать свое  положение. Я  помню, как закат махал красным
платком  в  окно, проносящееся среди  песчаных степей. Я  сидел,  полузакрыв
глаза, и видел странно меняющиеся  профили спутников, выступающие один из-за
другого, как на медали. Вдруг разговор стал громким, переходя, казалось мне,
в  крик;  после  того  губы  беседующих  стали шевелиться  беззвучно,  глаза
сверкали, но я перестал соображать. Вагон поплыл вверх и исчез.

Больше я ничего не помнил — жар помрачил мозг.

Не  знаю,  почему  в  тот  вечер так  назойливо  представилось мне  это
воспоминание,  но я готов был  признать, что его тон  необъяснимо связан  со
сценой на набережной. Дремота вила сумеречный узор. Я стал думать о девушке,
на этот раз с поздним раскаянием.

Уместны  ли  в  той  игре,  какую  я  вел  сам  с  собой,   банальная
осторожность, бесцельное самолюбие, даже  сомнение?  Не  отказался ли я от
входа в уже раскрытую дверь только потому, что слишком хорошо помнил большие
и маленькие  лжи прошлого? Был полный звук, верный тон, —  я слышал его,  но
заткнул уши, мнительно  вспоминая прежние какофонии. Что, если  мелодия была
предложена истинным на сей раз оркестром?!

Через  несколько   столетних  переходов   желания  человека   достигнут
отчетливости  художественного  синтеза. Желание  избегнет муки  смотреть  на
образы своего  мира сквозь неясное,  слабо озаренное полотно нервной  смуты.
Оно  станет  отчетливо,  как  насекомое  в  янтаре.  Я,  по  сравнению, имел
предстать таким людям, как «Дюранда» Летьерри предстоит стальному  Левиафану
Трансатлантической линии. Несбывшееся скрывалось среди  гор, и  я должен был
принять  в  расчет  все  дороги в направлении этой  стороны  горизонта.  Мне
следовало ловить все намеки, пользоваться каждым лучом среди туч и лесов. Во
многом — ради многого — я должен был действовать наудачу.

Едва я закрепил некоторое решение, вызванное таким оборотом мыслей, как
прозвонил телефон, и,  отогнав полусон, я стал слушать. Это  был Филатр.  Он
задал  мне несколько  вопросов  относительно моего  состояния.  Он приглашал
также встретиться завтра у Стерса, и я обещал.

Когда   этот   разговор   кончился,  я,  в  странной   толчее   чувств,
стеснительной, как сдержанное дыхание, позвонил в отель «Дувр». Делам такого
рода  обычна  мысль,  что  все,  даже   посторонние,  знают  секрет   вашего
настроения. Ответы, самые безучастные, звучат как улика.  Ничто не может так
внезапно  приблизить к чужой жизни, как телефон,  оставляя нас невидимыми, и
тотчас  по желанию нашему отстранить, как если бы мы не говорили совсем.
Эти  бесцельные  для  факта  соображения  отметят,  может  быть,  слегка  то
неспокойное состояние, с каким начал я разговор.

Он был краток. Я попросил  вызвать Анну Макферсон, приехавшую сегодня
с  пароходом   «Гранвиль».  После  незначительного  молчания  деловой  голос
служащего  объявил мне, что в гостинице нет упомянутой дамы, и  я, зная, что
получу такой ответ, помог  недоразумению  точным  описанием  костюма и  всей
наружности неизвестной девушки.

Мой собеседник молчаливо соображал. Наконец он сказал:

— Вы  говорите,  следовательно, о  барышне, недавно  уехавшей от нас на
вокзал. Она записалась — Биче Сениэль.

С большей, чем ожидал, досадой я послал замечание.

— Отлично. Я спутал имя, выполняя некое поручение. Меня  просили  также
узнать…

Я оборвал фразу и водрузил трубку на место. Это было внезапным мозговым
отвращением  к  бесцельным словам, какие начал я произносить по инерции. Что
переменилось  бы,  узнай я, куда уехала  Биче  Сениэль? Итак, она продолжала
свой путь — наверное, в  духе безмятежного приказания жизни, как  это было на
набережной,  — а я  опустился  в кресло, внутренне застегнувшись  и  пытаясь
увлечься книгой, по  первым строкам которой видел  уже,  что предстоит скука
счетом из пятисот страниц.

Я был один, в  тишине, отмериваемой  стуком часов. Тишина мчалась,  и я
ушел в область спутанных очертаний. Два раза  подходил сон, а затем я уже не
слышал и не помнил его приближения.

Так,  незаметно уснув, я пробудился с восходом  солнца. Первым чувством
моим  была улыбка. Я приподнялся  и уселся в  порыве глубокого восхищения —
несравненного, чистого удовольствия, вызванного эффектной неожиданностью.

Я спал в комнате, о которой упоминал, что ее стена, обращенная  к морю,
была, по  существу, огромным окном. Оно шло от потолочного карниза до рамы в
полу,  а по  сторонам  на  фут  не  достигало  стен. Его створки можно  было
раздвинуть так, что стекла  скрывались.  За окном, внизу,  был узкий выступ,
засаженный цветами.

Я  проснулся при таком положении восходящего  над  чертой моря  солнца,
когда его лучи проходили внутрь комнаты вместе с отражением волн, сыпавшихся
на экране задней стены.

На  потолке и  стенах неслись танцы солнечных привидений. Вихрь золотой
сети  сиял  таинственными  рисунками.   Лучистые  веера,  скачущие  овалы  и
кидающиеся  из  угла   в  угол   огневые  черты  были,  как  полет  в  стены
стремительной золотой стаи, видимой лишь в момент прикосновения к плоскости.
Эти пестрые  ковры  солнечных фей, мечущийся трепет которых, не прекращая ни
на мгновение ткать  ослепительный  арабеск, достиг неистовой быстроты,  были
везде  — вокруг,  под ногами, над  головой. Невидимая рука чертила  странные
письмена,  понять  значение  которых было нельзя,  как в музыке,  когда  она
говорит. Комната ожила. Казалось, не  устояв пред нашествием отскакивающего с
воды солнца, она вот-вот начнет тихо кружиться. Даже на моих руках и коленях
беспрерывно соскальзывали яркие пятна. Все это менялось неуловимо, как будто
в встряхиваемой искристой сети  бились прозрачные мотыльки. Я был очарован и
неподвижно сидел среди голубого света моря и золотого — по комнате. Мне было
отрадно.  Я  встал и, с легкой душой,  с тонкой  и безотчетной уверенностью
сказал всему: «Вам, знаки и фигуры, вбежавшие  с значением неизвестным и все
же развеселившие меня серьезным одиноким весельем — пока вы еще не скрылись,
— вверяю я ржавчину своего Несбывшегося. Озарите и сотрите ее».

Едва я окончил говорить, зная, что вспомню потом эту полусонную выходку
с улыбкой,  как золотая  сеть смеркла; лишь в нижнем углу,  у двери, дрожало
еще некоторое  время  подобие изогнутого окна, открытого  на поток искр,  но
исчезло  и  это. Исчезло также то  настроение, каким началось утро, хотя его
след не стерся до сего дня.