Стена глухая (Аникин)/1989 (СО)/4
Легким шагом запоздавшего человека подходил Макарушкин к острожным воротам. Ободняло. Солнышко явственно обозначилось в светлом утреннем тумане. Снова начало таять; под ногами уже хлюпало. Жаворонки, чуя ведро, звенели вовсю. В церквах благовестили к ранней. Мягкие тягучие голоса больших праздничных колоколов переплетались в общий протяжный гул, радостный и веселый.

Надзиратели утренней смены, один по одному, ныряли в низенькую калитку черных ворот. Макарушкин прибавил шагу.

— Макар Митричу! Наше вам нижайшее с кисточкой!

Веселый, прихоленный по-праздничному Ткачев протянул ему руку. И в голосе, и в том, как была подана рука, замечалось завистливое подобострастие. Оно Макарушкину нравилось, и он сердечно потряс руку Ткачева.

— Ну что, как ваш искприятель, все еще цел?

— Не дается, жид его раздери!.. Кабы мне такую вот ручку, как ваша...

Оба рассмеялись.

— Не иначе, я полагаю, с бабами много вожжаетесь! — пошутил Макарушкин, ныряя в калитку.

— Ну вы... тоже... сказали для праздника!..

Заспанный Прошкин ощупал Макарушкину карманы, обшлага, провел ладонями от подмышек  колен. Потом, ничего не найдя, поздоровался за руку.

— С праздником, Макар Митрич!

— И вас, Панфил Василич! — ответил тот. — Я вам что-то хотел попенять, — вспомнил Макарушкин жалобу сына, — да видно уж на досуге как-нибудь, после.

— А что такого?

— Насчет мальчонки вашего, Саньки. Острасточку бы дали.

— Что ж такого? — повторил Прошкин.

— Да вон, моему большаку пинка закатил!.. Твой, слышь, тятька убивец, и все такое... Конечно, не таковский я человек, чтоб докладывать... сами знаете...

— Ну, что там такого!.. — просительно развел руками Прошкин. — Известно...

— То-то... вы б его за вихры... так маленечко‚ для острастки...

Макарушкин принял свое обычное дежурство у задней стены, которая слыла за опасную, так как сюда выходили каторжные и пересыльные камеры. Бежать отсюда, конечно, немыслимо. От воли арестантов отгораживали прочная железная решетка, десятисаженная высота, седая гладкая стена и часовой. Самой верной и самой страшной для арестантов преградой был, конечно, часовой. Это была бдительная, вооруженная, глухая стена...

Начальство, беспокоясь об участи пересыльных и каторжных камер, знало это и побегов боялось.

Побеги!.. Это из новой-то тюрьмы?!

Оно старалось о том, чтобы люди, сотни людей, живших безвыходно, дни и ночи, в стенах одного и того же дома, чувствовали себя в камерах одинокими, как на необитаемых островах. Оно добивалось того, чтобы люди, сидевшие в остроге, потеряли то, что отличает человека от животных: общение путем слова.

От пересыльного арестанта всегда веет немножко волей: пересыльный любит перемахнуться сигналом, развозит по острогам новости, поклоны, записки, перестукивается, перекликается через окно, спускает «телефон». За пересыльным, как и за каторжанином‚ приходится глядеть в оба. Потому-то задняя стена и слыла опасной, потому-то Макарушкин и гордился своим постом.

Он принял дежурство обычным порядком: сосчитал патроны, осмотрел заряд и, окинув озабоченным взглядом уходивший ввысь фасад острога с сотней зарешеченных окон, замаршировал взад-вперед по обметенной панели.

В остроге было тихо и сонно, как всегда по утрам. Где-то вверху чиликали воробьи, ворковали невидимки-голуби; издали через стену плыли веселые звуки трезвона. Все было мирно, покойно.

Макарушкин маршировал, перекидывал по привычке с плеча на плечо винтовку, додумывал свой разговор с Прошкиным. Два года тому назад, еще в старом остроге, он выстрелил в окно, убил арестанта. За этот выстрел Макарушкина перевели на высший оклад. Товарищи ему завидовали. И он не слыхал каких-либо уважительных попреков: так, пересуды были. И вот до сей поры находятся люди, которые не перестают завидовать. Откуда этот Прошкин пащенок взял такие слова? От больших слыхал... И до того раза и после Макарушкину не раз доводилось стрелять по окнам. Пули попадали то в потолок, то в стену, в косяк. Трудно попасть, стреляя снизу вверх, да еще через решетку: нужна необыкновенная меткость. Над неудачными выстрелами посмеялись, да и забыли. А тот до сих пор помнится... Гм... чудно. Макарушкин вспомнил, как Яковлевна великим постом встревожилась вдруг, пристала: «Покайся да покайся отцу Ивану!..» — «В чем буду каяться? Служба!» — «Нет-таки, покайся!» Покаялся. А отец Иван строго так поглядел через очки да и говорит: «Каяться надобно во грехах. Давид принес покаянье свое перед господом не в том, что убил Голиафа, а в том, что соблазнил жену Урия...» И стал спрашивать по требнику: не ел ли он скоромного по постам, не осуждал ли в мыслях ближнего, не ленился ли ходить на должность... Поди ж ты вот...

Понемногу Макарушкин впал опять в свои утренние думы: о доме Камушкина, о душевых наделах, которые собираются продать. «А земля-то в наших местах! — думал он. — Сама — хлеб... сдобная, рассыпчатая... орешками...» И запах жирного полевого чернозема, только что поднятого сохой‚ еще парного, лоснящегося‚ как вороново крыло, — этот родной запах пахнул вдруг на Макарушкина, кружа голову, увлекая мысли далеко назад, к родной деревне, к годам юности, к крестьянской поре жизни. Мысленно пробежал он все три поля родной деревни, с овражками, перелесками, куда езживали на покосы, хаживали по ягоды. Вспомнил село с двумя кривыми соломенными порядками... свое родимое село: церковь, попов дом, своя изба... По душе разостлалось ласковое, мягкое чувство. Мать, отец, товарищи... И так вольно, широко дышалось тогда. Кругом этто... о-о!.. не обхватишь; простору-то, простору... Жаворонки поют, ястреба — камнем с неба... А рожь-то — море!.. Жалко... жалко...

Макарушкин почувствовал непривычную слабость в ногах, в теле истому. Глаза заволокло радостной горечью.

— Э-эх... было!.. То ж, мужики прозывались!

Вдруг над головой промелькнуло что-то похожее на камень. Он дрогнул, напружился всем существом, как дикий зверь, почуявший беду, и минутной слабости как не бывало.

Осмотрелся. Весь многоэтажный фасад острога был тих и безлюден по-прежнему. Низкое солнышко еще не перевысило седой стены. Косые лучи стлались по верхним этажам, подрумянили, принарядили их. Нижние этажи, вместе с узкой полоской двора, тонули в тени, казались через то особенно мрачными, по-острожному. И в верхних поблескивающих окнах, и в нижних, темных, не видно было ни души, хотя кое-где зияли открытые окна и фортки.

— Похоже — воробей, — успокоился Макарушкин. Но подобрать  настроение ему уже не удавалось. Он заставлял мозг воскрешать родные образы, хотел скользнуть мыслью по полям и перелескам... А в голове вертелись тюремная служба, поле с кизяками, дом Камушкина...

Понемногу острог просыпался и начинал глухо гудеть.

Где-то, не то в камере, не то за стеной на воле, капризничал ребенок. В городе уже звонили к «Достойной». Макарушкин прислушался, остановился, снял фуражку, перекрестился.

— «Достойно и праведно есть»...

Сверху опять пролетело что-то похожее на камень.

«Вот, дьяволы, бесятся!» — мелькнула было у Макарушкина спокойная мысль о воробьях.

Но на открытую голову посыпались хлебные крошки. Он снова встревожился, поглядел кверху, зашел сбоку.

Пересыльные камеры, мужские и женские, помещались в пятом этаже, посредине корпуса.

С шумом открылось окно, что-то мелькнуло. Макарушкин насторожился.

Во время службы сидело в нем как бы два человека, которые постоянно чередовались в господстве над его мыслями. Один — мирный, мечтательный мужик, благочестивый, много думающий о том, как бы обеспечить и прокормить семью. Другой — строгий к своему делу солдат, исправный, исполнительный, способный в любую минуту окаменеть или загореться, глядя по приказу. Но порой на Макарушкина находило нечто третье. Это третье охватывало его всякий раз, когда слишком долго приходилось тревожиться, много досадовать. Тогда в его сердце, в его мозгу загоралась страсть — страсть охотника.

Много разных страстей гнездится в человеческой душе. Они, как музыкальные струны, то спят в ожиданье, то звучат, разбуженные прикосновеньем.

Из всех человеческих страстей есть одна, перешедшая к человеку по наследству от далеких-далеких пращуров, от пещерных предков.

Это — страсть охотника. Она — самая ужасная, самая дикая из всех людских страстей. В ней нет туманящих, но скоро минующих бурь, нет порывов, нет певучего раздражения, нет даже тупого азарта. Страстный охотник — одна сплошная хитрость, беспримерная настойчивость, неутомимость, холодная жестокость. Захватив, наполнив всего человека, эта страсть, подобно всякой другой, толкает всю полноту его духовных и телесных сил на убийство... В то время как человек, одержимый какой-либо другой страстью, стремится лишь к частичному захвату чужого или даже своего блага — опьянеть‚ утишить похоть, обыграть, — у охотника одно желание: убить! Даже садист, самый гнуснейший из гнусных, и тот удовлетворяется только видом пролитой крови... Охотнику нужен вид смерти... Вот эта-то страсть охотника и захватывала иногда Макарушкина на службе. А так как он был вооружен винтовкой новейшего образца и со стороны людей, подчинивших себе его волю, встречал не противодействие, а поощрение своим порывам, то это третье состояние бывало страшно и жутко.

Прижавшись к седой стене, Макарушкин горящими от напряжения глазами оглядывал корпус. Вот в одной из форточек верхнего этажа взмахнуло что-то белое: раз, два и три. Помахало — исчезло. Макарушкин заметил окно: третье слева в пятом этаже.

С воли, из-за стены послышался глухой, напряженный голос. Он кричал что-то в острожные окна. К решетке припало бледное бородатое лицо.

— Про-очь от окна! — крикнул Макарушкин звонким, кованым голосом.

Лицо исчезло...

Прошло несколько томительных секунд, тихих, ровных, но долгих. Вдруг — Макарушкин отчетливо различил — через его голову, через стену, перелетел камень или жестяная коробка. Невидимая рука бросила его с силой и скрылась. Часовой вскинул ружье на прицел — стрелять было не в кого. Окна по-прежнему зияли темными падями... а в них поблескивали решетки.

Постоял, прислушался — тихо, никого. Пошел по панели, но уже не прежним мерным гимнастическим шагом, как ходят солдаты на часах и парадах, а крадучись, выжидая, думая лишь о том, как бы выследить, поймать, захватить. Точь-в-точь — кошка на охоте. С воли из-за стены опять закричал глухой, натужный голос, и Макарушкин различил слова. Кричали:

— Ва-арва-ара приехала!

Из острога никто не глядел и не откликался.

А между тем от третьего этажа ко второму спускалась тонкая суровая нитка, будто паутинка, будто одинокий блуждающий нерв тюрьмы. На конце — кирпичик и что-то завернутое в грязную бумажку, все под цвет стены и решеток. Тихо и мерно покачивается нитка. Легкими, еле заметными толчками опускает ее осторожная рука. Никого не видать ни вверху, откуда нитка ползет, ни внизу, где остановилась и кружится.

Но вот, наверное, сверху стукнули, дали знать, что «телефон» опустился на рассчитанную длину. Внизу, в форточке, обрисовалось молодое землисто-серое лицо... и не лицо, а одни глаза, широкие, светящиеся глаза. Глаза увидали следящего за «телефоном» Макарушкина, промолвили тихим, просящим шепотом:

— Чайку?.. Чай это...

Макарушкин молча и серьезно взял на прицел. Глаза пропали.

Нитка недоуменно повисла над пустой форткой, покружилась, поболталась и через секунду прыжками поднялась, исчезла в пятнадцатом окне.

Степан Васильевич Аникин