Пещера Лейхтвейса/Глава 17
Осенняя буря бушевала в горах Таунаса, и в селе Доцгейм крестьяне готовились уже к зиме.

На пороге дома священника сидела худенькая девушка, в сущности еще ребенок, с бледным, грустным лицом, красными от слез глазами, в убогом одеянии нищенки. Дверь отворилась, и на порог вышла Гунда, служанка священника. Она участливо наклонилась к плачущей девушке.

— Ганнеле, — сказала она, — отчего ты плачешь? Разве он опять побил тебя?

Бедная девушка закрыла лицо руками, и слезы полились еще сильнее из ее глаз. По-видимому, ей было стыдно отвечать. Но Гунда обняла ее за талию и провела в теплую столовую.

— Скажи же мне, Ганнеле, — снова заговорила она, — разве тебя опять побил твой дедушка? Или, быть может, тебе, бедняжке, есть хочется? Говори же. Патер Бруно теперь в церкви, и ты можешь мне сказать откровенно, в чем дело.

Девушка, громко рыдая, обняла молодую служанку.

— Он избил меня своим костылем, — жаловалась она. — Потом повалил меня на пол и за косы таскал по всей комнате, приговаривая, что убьет меня, если я не буду исполнять его приказания.

— Чего же ему нужно от тебя? Неужели так трудно исполнить его желание?

— Он требует, чтобы я поступила в услужение к рыжему Иосту! — воскликнула пятнадцатилетняя Ганнеле. — А я к нему ни за что не пойду. Лучше утоплюсь.

— Почему же так? Разве рыжий Иост такой дурной человек?

— Не знаю, но думаю, что он очень нехороший человек. Он так же жесток и суров, как и мой дедушка, доцгеймский старшина. Бедных людей, взявших самую малость хворосту на топливо в герцогском лесу, он сажает в тюрьму, налагает на них денежные штрафы и отбирает у них последнее. А на меня он смотрит так странно, что мне становится жутко. Вчера, когда он заходил к дедушке, чтобы нанять меня в служанки, он обнял меня за талию и шепнул мне на ухо: «Мы с тобой споемся!»

Снова Ганнеле зарыдала и в конце концов бросилась на колени перед Гундой.

— Если бы только патер Бруно хоть раз пришел к дедушке! — воскликнула она. — Он так хорошо умеет говорить, что растрогает даже отъявленного злодея. Дорогая, милая Гунда! Попросите патера Бруно за меня, уговорите его устроить так, чтобы я не попала в дом к рыжему Иосту.

— Патер Бруно уже давно оставил всякую надежду воздействовать на твоего дедушку, который, к сожалению, занимает должность старшины в селе. Но если я ему расскажу, в чем дело, то я уверена, он превозможет свое отвращение и пойдет еще раз к старому Михаилу Кольману, чтобы усовестить его. А теперь пойдем в кухню, там я тебе дам хлеба с маслом и кружку молока. Я ведь вижу, бедненькая ты моя Ганнеле, что ты сегодня целый день ничего не ела.

Обе девушки пошли в кухню, и там Ганнеле, видно, сильно проголодавшаяся, съела большой кусок хлеба с маслом и выпила большую кружку молока.

— Знаешь что, Гунда, — вдруг сказала она, — я знаю, как мне спастись, но только мне страшно.

— Если для этого не нужно согрешить, — ответила Гунда, — так чего же тебе бояться?

Ганнеле наклонилась к уху своей подруги и прошептала:

— В деревне говорят, что разбойник Лейхтвейс берет под свою защиту всех бедных и сирот, и вообще всех тех, кого несправедливо обижают. Его будто бы можно застать каждую ночь где-то у горы Нероберг. Как ты думаешь, не просить ли мне защиты у него против дедушки?

— Несчастная! — в ужасе воскликнула Гунда. — Неужели ты хочешь сделаться сообщницей разбойника? Брось и думать об этом и никогда не говори больше со мной об этом Лейхтвейсе. Ведь он сущее наказание для всей округи и многие его боятся так, что каждый вечер перед сном молятся: «Боже, сохрани нас от Лейхтвейса!»

Вдруг кто-то постучал в окно кухни и послышался сердитый голос:

— Ганнеле! А, Ганнеле! Куда ты пропала? Разве ты сегодня не пойдешь спать?

— Дедушка! — в испуге вскрикнула девушка и чуть не подавилась куском хлеба.

Действительно, за окном стоял грязный старик с худощавым лицом, окаймленным щетинистой седой бородой. Редкие седые волосы свешивались на лоб, и беззубый рот с тонкими высохшими губами придавал ему вид бездушного скряги, который не любит никого и ничего, кроме своих денег.

Ганнеле молча вышла из кухни, наскоро обменявшись с Гундой поцелуем. Она пошла рядом со стариком, который, тяжело опираясь на свой костыль, по дороге злобно и грубо делал ей выговор.

Они вместе вошли в дом доцгеймского старшины: кроме этого дома Михаилу Кольману принадлежали еще обширные луга и поля — он всегда умел как-то преумножить свое состояние и считался местным богачом. Едва только Ганнеле вошла в переднюю, как злой старик толкнул ее в спину своей костлявой рукой с такой силой, что несчастная девушка так и влетела в комнату.

— Негодница! — прошипел старик. — Я тебя научу засиживаться днем и ночью в доме этого противного попа. Наверное, тебя там опять науськивали на твоего дедушку? Хорош священник, который так и сыплет елейными словами, вместе с тем учит тебя не повиноваться мне. Но я тебе покажу, что я — твой дедушка и властен над тобой. Я могу сделать с тобой все что хочу. Если я тебя даже убью, то это никого не должно касаться.

— Убейте меня, дедушка! — злобно воскликнула Ганнеле, скрестив худые ручонки на груди. — Это будет лучше, так как в могиле я найду наконец себе покой, а на том свете я увижу свою бедную матушку. Она возьмет меня на колени, будет ласкать и целовать. Довольно ты страдала на земле, здесь на Небе ты, вместе с другими ангелами, будешь отдыхать, сидя у подножия престола Спасителя.

— Чепуха! — крикнул старик, замахиваясь костылем. — Я выбью из твоей головы все эти глупые бредни. А теперь готовься. Рыжий Иост ожидает тебя на дворе с телегой, ты поедешь с ним.

— Дедушка! — воскликнула Ганнеле в страшном испуге. — Теперь я все поняла. Вы продали меня рыжему Иосту за деньги.

— А если бы даже и так! — воскликнул Кольман. — Это не твое дело. Я много лет кормил тебя, а теперь хочу получить свою пользу. Если рыжий Иост влюбился в тебя, то ты должна быть рада и счастлива. Не такие, как ты, были бы польщены этим.

Жестокий старик схватил Ганнеле за руку и насильно потащил ее во двор, где на телеге сидел рыжий Иост, спокойно покуривая трубку.

— Берите ее, — крикнул Кольман. — Справляйтесь с ней как знаете. Она ядовита, как змея, но работать умеет хорошо, этому я ее научил.

Старик толкнул свою внучку к Иосту, который соскочил с козел, быстро усадил дрожавшую всем телом девушку в телегу, снова вскочил на козлы и погнал лошадей. Не успела Ганнеле опомниться, как уже выехала вместе со своим новым хозяином из деревни и никто уже не слышал ее стонов и рыданий. Время от времени рыжий Иост пытался утешить несчастную девушку, но его слова вселяли только ужас в душу Ганнеле; в них было что-то такое, чего она не понимала, но что, тем не менее, заставляло ее краснеть от стыда.

Взошла луна и залила всю окружающую местность своим серебристым светом.

В стороне от дороги находился большой Жабий пруд, глубокий и опасный, в котором жители окрестных деревень боялись даже купаться.

Лошади пошли шагом. Рыжий Иост говорил Ганнеле, что купит ей в Висбадене шелковое платье, если она позволит ему целовать ее, сколько ему будет угодно и если будет угождать ему во всем. Он притянул ее к себе и хотел посадить на колени.

— Господи, спаси мою грешную душу! — вдруг громко вскрикнула она и выскочила из телеги. — Ты сам виноват, дедушка. Тебе придется отвечать перед вечным Судьей за то, что заставил меня, свою внучку, наложить на себя руки. Я иду к своей матери.

— Ганнеле! — в испуге вскрикнул рыжий Иост. — Не делай глупостей. Обещаю тебе…

Но было уже поздно. Ганнеле прыгнула в воду. Там, где она скрылась под водой, на поверхности образовалось два-три больших круга — а потом Жабий пруд опять успокоился.

Рыжему Иосту стало страшно. Он хлестнул лошадей и быстро помчался прочь. Он утешал себя тем, что в смерти молодой девушки виновен не он, а старик Кольман, который продал ему свою внучку за триста талеров.

Негодяй не мог уже видеть, как Ганнеле вынырнула из воды и всеми силами пыталась добраться до берега. Молодая жизнь вступала в свои права, а холодная вода значительно охладила пыл несчастной.

Среди ночной тишины раздался протяжный крик. Ганнеле запуталась ногами в водорослях. Казалось, она погибла бесповоротно.

Она силилась держаться на поверхности, отчаянно ударяя руками по воде, но водоросли тянули ее вниз. Вода уже доходила ей до подбородка; длинные косы ее расплелись, и русые волосы разметались по поверхности воды.

Вдруг на берегу появилась фигура высокого мужчины. Это был Лейхтвейс. Он сразу увидел несчастную тонущую девушку. Недолго думая он сбросил с себя верхнюю одежду и прыгнул в воду. Спустя несколько секунд он уже схватил Ганнеле за волосы и вытащил на берег. Там он, снова одевшись, взял ее на руки, подхватил свое ружье и скрылся в чаще.

Лора ждала его у входа в пещеру.

— Гейнц! — в ужасе воскликнула она. — Кого ты принес? Неужели ты обидел чем-нибудь эту девушку?

— Я вытащил ее из Жабьего пруда, — ответил Лейхтвейс. — Скорее, окажи ей помощь. Быть может, нам удастся еще спасти ее.

Они не внесли Ганнеле в пещеру, так как не хотели выдавать своей тайны, но Рорбек, явившийся на зов Лейхтвейса из подземного жилища, быстро собрал хворост и зажег костер.

У огня Ганнеле согрелась, а Лора терла ее окоченевшие руки до тех пор, пока не восстановилось кровообращение.

— Где я?.. — спросила девушка, открывая глаза. — Здесь ли ты, милая мама?.. Вижу ли я Спасителя?..

— Нет, дитя мое, — ласково ответила Лора, — ты еще находишься на земле, под защитой добрых людей. Скажи, что заставило тебя наложить на себя руки? Кто виноват в этом, ты ли сама или кто-нибудь другой?

Ганнеле рассказала всю свою жизнь, полную лишений, слез и горя.

Несмотря на то, что она, с детским добродушием, пыталась оправдать своего дедушку, Лейхтвейс пришел в сильное негодование. Лицо его омрачилось, и он со злобой проговорил:

— О, я его знаю, этого Михаила Кольмана, доцгеймского старшину. Он отъявленный негодяй, выжимающий последние соки из бедняков и злоупотребляющий своим положением для того только, чтобы обогащаться. Очевидно, он продал рыжему Иосту свою собственную внучку. Чаша переполнилась, и я теперь с ним посчитаюсь.

Когда Ганнеле оправилась настолько, что уже могла ходить одна, без посторонней помощи, Лейхтвейс дал ей золото и сказал:

— Вернись спокойно в дом своего дедушки, а я уж позабочусь о том, чтобы он обращался с тобой лучше прежнего.

— Кто вы такой? — в смущении спросила Ганнеле. — Неужели я не ошибаюсь? Неужели вы и есть разбойник Лейхтвейс, о котором я так много слышала?

— Да, это я, дитя мое. Но я тебе друг и тебе меня бояться нечего. Иди с миром, но обещай мне, что ты никогда больше не будешь пытаться покончить с собой. Жизнь — неоценимое благо, и в молодости отказываться от нее не следует, так как впереди, может быть, еще и счастье и радость. Иди и никому не говори, что ты виделась с разбойником Лейхтвейсом.

Со слезами на глазах Ганнеле поблагодарила разбойника за то, что он спас ее от смерти, поцеловала Лоре руку и отправилась домой.

Дойдя почти до дому, она рассудила, что дедушка снова будет мучить ее, если она скажет, что не последовала за рыжим Иостом, и потому она решила провести ночь в коровнике в надворном флигеле. Она бесшумно открыла ворота, прокралась в коровник и легла под ясли, перед которыми стояли две коровы. Она так устала от пережитых волнений, что почти тотчас же уснула. Так лежала она чуть не под ногами коров, которые, однако, не тронули ее. Часто бывает, что неразумное животное милосерднее человека и не причинит никому зла, тогда как люди терзают порою и тело, и душу беззащитного существа.

Старый доцгеймский старшина Михаил Кольман сидел за своим письменным столом, а перед ним на столе лежала груда золотых монет, которые он все снова и снова пересчитывал, глядя на них жадными глазами скряги. Приближалась полночь, а скупой старик все еще считал, лишь изредка он бормотал что-то себе под нос и хихикал.

Вдруг кто-то постучал в окно. Кольман вздрогнул, моментально обеими руками загреб деньги и бросил их в открытый ящик стола. Затем он взял костыль и заковылял к окну.

— Кто там? — спросил он.

— Михаил Кольман, — отозвался голос какой-то женщины, закутанной в большой платок. — Я пришла спросить вас, не хотите ли вы сделать хорошее дело. Можно очень хорошо заработать: недалеко отсюда скрывается богатый человек, который хочет бежать в Голландию, но не может, так как у него нет паспорта. Согласны ли вы за пятьдесят золотых выдать ему паспорт с казенным штемпелем?

— Пятьдесят золотых! — прошептал старик, и глаза его оживились. — Где этот человек? Почему он сам не пришел ко мне?

— Он боится показаться и выйти из того дома, где его скрывает его родственница. Если хотите заработать эти деньги, то возьмите с собой паспортный бланк, перо, чернила, сургуч, печать и вообще все что нужно, и следуйте за мной.

— Теперь… ночью?.. Это очень подозрительно.

— Не хотите, так сидите дома. Мы найдем другого старшину, который не упустит случая хорошо заработать.

Незнакомка повернулась, как бы собираясь уходить. Но Кольман растворил обе половинки окна и крикнул:

— Погодите минутку. Я сейчас выйду, только дайте мне одеть теплую одежду. На это ведь, я думаю, хватит времени?

— Скорей пошевеливайтесь, — отозвалась незнакомка. — Дело не терпит. Тот, кто послал меня к вам, сегодня ночью должен ехать дальше.

Через несколько минут доцгеймский старшина вышел из дома. Он был в длинной шерстяной куртке, на уши он надвинул меховую шапку; опираясь одной рукой на костыль, он держал правую руку в кармане, где кроме принадлежностей для выдачи паспорта находился заряженный пистолет.

Незнакомка закрыла голову платком, так что Кольман никак не мог разглядеть ее лица. Быстро вышли они из деревни и направились к лесу.

— Куда вы меня ведете? — спросил Кольман спустя несколько времени.

— Скоро увидите, — ответила она, — я могу указать вам место только тогда, когда мы подойдем к нему уже совсем близко.

Старик, сильно волновавшийся при заманчивой мысли заработать за одну ночь пятьдесят золотых, в конце концов увидел перед собою освещенную луной реку Рейн. Когда они обогнали выступ мыса, показались призрачные очертания какого-то замка.

— Вот куда мы идем, — проговорила незнакомка, указывая на здание.

— Боже! — воскликнул Кольман. — Да ведь это Кровавый замок.

— Да, в нем беглец и скрывается, — ответила она. — Если вам страшно, то можете вернуться, но тогда вы, конечно, лишитесь заработка в пятьдесят золотых.

— Иду, — дрожащим голосом отозвался старик. — Неужели вы думаете, что я, подобно глупой толпе, верю, будто в Кровавом замке есть привидения? Привидений не существует, а что касается живых людей, то, насколько мне известно, в замке живут какие-то две женщины, с которыми я, в случае надобности, сумею справиться.

Они приблизились к заднему фасаду замка и вошли в маленькую комнатку, которая почему-то была открыта. Затем они прошли через двор.

Кругом было тихо, лишь на стенах мерцали призрачные тени. Вдруг кто-то сильной рукой схватил Кольмана за горло и повалил его на землю. Какой-то высокого роста мужчина прижал ему грудь коленом и громко спросил:

— Знаешь ли ты меня, Михаил Кольман?

У старика глаза вылезли из орбит и лицо перекосилось от смертельного ужаса.

— Да, я знаю тебя, — с трудом проговорил тот, — и знаю также, что теперь я погиб. Ты разбойник Лейхтвейс. Негодяй! Ты заманил меня в ловушку, чтобы убить.

— Убить? — насмешливо произнес Лейхтвейс. — Это было бы слишком легким наказанием для тебя. Нет, ты останешься жив, но я сделаю тебя нищим. Ты мучил свою внучку, бедную Ганнеле, ты заставлял ее голодать, ты продал ее рыжему Иосту и чуть не загнал ее в могилу. Слушай же, какого рода наказание я придумал для тебя.

Лейхтвейс связал старика по рукам и ногам и произнес:

— Я сейчас повешу тебя вон на том крюке на стене, но я не задушу тебя, а именно только повешу для того, чтобы ты висел между небом и землей. А пока ты будешь здесь висеть, я пойду в твой дом и заберу все твои деньги. Затем ты больше никогда не увидишь своего дома, своих амбаров и всего того, что ты нагреб, будучи в Доцгейме старшиной. Я подожгу твой дом, и когда ты отсюда увидишь зарево, то так и знай, что разбойник Лейхтвейс поджег твой дом со всех четырех сторон с тем, чтобы ты завтра вернулся к развалинам — нищим. Вот твое наказание за скупость и бессердечное отношение к бедным, а также и за муки, перенесенные от тебя твоей внучкой Ганнеле. Живей, старый грешник. Вот на этом ржавом крюке в стене я тебя повешу, как узелок с одеждой.

Исполнив свою угрозу, Лейхтвейс собрался уходить. Но тут старый ростовщик хриплым голосом крикнул ему:

— Сжалься надо мной! Отпусти! Я заплачу тебе большой выкуп и клянусь, что никто не узнает о том, что сегодня ночью произошло между нами. Но не разоряй моего дома, не поджигай его. Я ведь копил свое имущество в течение целой жизни, отказывал себе во всем. Сжалься, Лейхтвейс! Сжалься!

— А разве ты сам знал, что такое жалость? — в негодовании воскликнул Лейхтвейс. — Разве ты жалел бедняков и несчастных, которых грабил, последнее имущество которых безжалостно описывал и продавал? Нет, Михаил Кольман, я не могу сжалиться над тобой. Виси и умирай с голоду. А зарево на небе покажет тебе, что все твое состояние погибло в огне.

Старик стонал, метался и рвался, чтобы как-нибудь освободиться от веревок. Но Лейхтвейс не удостоил его больше ни одним взглядом, а вышел из ворот, где у калитки его уже ждала Лора. Это она заманила Михаила Кольмана в Кровавый замок.

Приблизился и Рорбек, который стоял на часах вблизи замка.

— Теперь пойдем в дом старшины, — сказал Лейхтвейс. — Мы должны торопиться, чтобы никто не застал нас за работой врасплох.

Разбойники со своей прелестной спутницей прошли через лес и приблизились к ограде усадьбы Кольмана. В селе все спали. Они перелезли через ограду, выломали заднюю дверь и вошли в ту комнату, где незадолго до этого старый скряга сидел за столом и считал деньги.

— Ганнеле должна находиться где-нибудь в доме, — шепнула Лора Лейхтвейсу. — Не разбудить ли ее и не сказать ли ей, чтобы она покинула дом?

— Да, пожалуй, — согласился Лейхтвейс, — но только смотри не разбуди рабочих. Насколько я знаю, они спят в заднем флигеле, а потому сумеют спастись, когда начнется пожар.

Лора вышла из комнаты, а Лейхтвейс с Рорбеком открыли при помощи отмычек ящики письменного стола и вынули все, что там лежало.

— Мы возьмем с собой только наличные деньги, — приказал Лейхтвейс. — Все остальное пусть погибает.

Рорбек открыл мешок, который он принес с собой, а Лейхтвейс высыпал туда все деньги, которые он нашел в ящиках. Когда Рорбек уже завязывал мешок, в комнату вбежала Лора.

— Ганнеле нигде нет, — сообщила она. — Вероятно, она из страха перед своим дедушкой куда-нибудь убежала.

— Тем лучше, — отозвался Лейхтвейс. — Она не будет подвержена опасности, когда запылает этот дом. Посмотри-ка в кухне, Рорбек, нет ли там масла. Оно бы нам очень пригодилось.

Рорбек вышел из комнаты. Тут Лора обняла своего возлюбленного и сквозь слезы спросила:

— Гейнц, разве ты не совершаешь страшного преступления, поджигая добро другого человека? Разве за это мы сумеем дать ответ Богу?

— Дорогая моя! — воскликнул Лейхтвейс, нежно прижимая к себе Лору. — Добро это добыто ценой тысячи грехов, и каждая монета, которую мы берем с собой, орошена потом и кровью несчастных бедняков. В этой комнате раздавалось столько проклятий и пролилось столько слез, что мы имеем полное право сровнять этот дом с землей. Это будет равносильно тому, как если бы мы в лесу раздавили гадюку.

Тут вернулся Рорбек с большой жестянкой, доверху наполненной маслом.

— Хорошо, что этот старый скряга выписывал все свои запасы из города оптом, — сказал он, — а делал он это для того, чтобы не дать заработать сельскому лавочнику. Благодаря этому у него на кухне имеется масло в таком изобилии, что можно поджечь хоть всю деревню.

— Лора, — приказал Лейхтвейс, — облей маслом мебель, пол и стены. Да торопись, слышишь, в коровнике громко мычат коровы, как будто там находятся люди.

Разбойники облили все, что можно было, маслом, а потом Лейхтвейс собрал охапку соломы и тряпок и зажег их.

— Готово! — воскликнул он, и глаза его засверкали зловещим блеском. — Так разбойник Лейхтвейс карает угнетателей бедняков.

Он бросил горящую солому на постель старика, на | пропитанные маслом подушки. Почти сразу поднялось к потолку зеленовато-желтое пламя. Деревянная кровать затрещала, и полминуты спустя вся комната наполнилась удушливым дымом.

Лейхтвейс взял за руку дрожавшую всем телом Лору и вместе с ней выбежал из дома.

— Мы будем наслаждаться этим зрелищем с высоты Нероберга, — сказал он. — Как я рад, что мне удалось наказать еще одного негодяя. Гори, огонь, трещи, пожирай все, выбивайся наружу через крышу. Возвести жителям окрестностей, что они должны склониться перед карающей рукой разбойника Генриха Антона Лейхтвейса.

Вместе со своими спутниками Лейхтвейс быстро направился к лесу. Они успели скрыться, пока никто из жителей деревни еще не обратил внимания на начавшийся пожар.

Молодая служанка патера Бруно Гунда в бессоннице металась на своей постели. Ей не спалось, и не только потому, что ей не давала покоя судьба бедной Ганнеле, но и потому, что ее мысли были лихорадочно возбуждены ее собственной участью.

В ее юном сердце зародилась любовь, которая на первых же порах, казалось, была осуждена на смерть. Она все время видела перед собою образ патера Бруно, жившего с нею под одной крышей. Ничего удивительного не было в том, что молодые люди, которых железная воля другого человека заставила жить в одном и том же доме, полюбили друг друга.

Ту же борьбу, те же сладостные и вместе с тем горестные ощущения, которыми терзалась Гунда, переживал и молодой священник. Правда, патер Бруно долго боролся с этой любовью со всей решительностью человека, сознающего свой долг. Но что значит долг, чего стоят строжайшие запрещения и ужаснейшая угроза там, где творит свое дело богиня любви, запутавшая в свои сети два молодых сердца.

Патер Бруно хранил в глубокой тайне свое влечение к Гунде, и даже взгляды его не выдавали чувств его, которые он питал к своей красавице служанке. Гунда тоже старалась скрыть свои чувства, но она не умела так хорошо владеть собою, как молодой священник, и часто, когда она бывала в одной комнате с ним, в глазах ее загорался страстный огонь.

Томясь в бессоннице на своей постели, она сложила руки и молила Бога дать ей силу побороть свое чувство, если оно действительно греховно; она просила, чтобы Дева Мария сотворила чудо и спасла ее от тоски по любимому человеку.

В конце концов она не выдержала и встала с постели. Набросив короткую юбку, она подошла к окну и открыла его. Высунувшись далеко вперед, она жадно вдыхала холодный осенний воздух.

Над селом стояла луна. Ночь была дивно хороша. Но вдруг на лице Гунды появилось выражение испуга.

— Боже милосердный! — вскрикнула она и отшатнулась от окна. — Дом старшины горит! Пожар! Пожар!
Пещера Лейхтвейса