Кровавая шутка (Шолом-Алейхем)/Часть вторая. Глава 3. Попов устраивается
Глава 3. Попов устраивается 
Не в пример злополучному «Рабиновичу» дела его двойника пошли прекрасно. О том, что его без замедления зачислили в студенты университета, разумеется, и упоминать нечего. Имя отца, Ивана Ивановича Попова, было хорошо известно в этом городе. И даже то обстоятельство, что фотография, прикрепленная к аттестату, была, по выражению секретаря университетской канцелярии, «немножко не того…», не помешало зачислению Попова. Секретарь, присмотревшись к имени, готов был вырвать свой язык за высказанное подозрение и поспешил прикрыть аттестат Попова другими бумагами. Это был первый благополучно обойденный подводный камень на пути «Попова».

Второй «камень» был несколько опаснее.

Привыкший с малолетства к самостоятельному заработку и не рассчитывавший на помощь отца, «Попов» решил поискать уроков…

Но вместо обычной публикации в газетах Попов надумал обратиться к ректору университета с просьбой рекомендовать его при случае как хорошего репетитора.

Старик ректор принял Попова очень любезно. Но, узнав о характере его просьбы, ректор сделал удивленное лицо и стал даже пристально приглядываться к просителю.

Попов сообразил, что просьба «сына Ивана Ивановича» об уроках должна звучать дико для уха ректора, и стал выпутываться из неловкого положения.

Дело в том, что никто, даже отец, не должен знать, на какие средства он будет жить этот год! Это, если хотите, пари, нечто, вроде спора. Во всяком случае, секрет, который он доверяет только ректору…

Хотя все это было более чем странно, ректор не мог не поверить: симпатичное лицо, прекрасные манеры и имя отца внушали полнейшее доверие…

Ректор весело рассмеялся, давая понять, что затея барчука ему понравилась.

Не прошло и недели, как ректор вызвал Попова и сообщил ему следующее.

К нему, ректору, обратился живущий в этом городе богатый помещик, некто Феоктист Федосеич Бардо-Брадовский. Ему нужен репетитор-студент, непременно дворянин, из хорошей семьи, безусловно благонадежный, которому можно было бы доверить воспитание детей… Ректор предлагает Попову принять это место.

— Вот вам моя карточка, молодой человек! В добрый час! Надеюсь, мне не придется пожалеть о своей рекомендации! А что касается вашей просьбы о том, чтобы все осталось между нами, то я еще раз подтверждаю свое обещание!

---

Не без дрожи в руке тронул Попов-Рабинович звонок у подъезда великолепного особняка на одной из лучших улиц города.

Что за дом такой? Какие люди живут в нем? Как себя держать с ними? Как он себя будет чувствовать там? Не играет ли он с огнем? Не выдадут ли глаза, нос, акцент? По «Сеньке ли шапка»? Так высоко он и не метил! «Подумай, Гершка: может быть, еще не поздно убраться восвояси!..»

Но было уже поздно. На звонок явился бритый джентльмен в ливрее, смерил студента взглядом с головы до ног, взял карточку и впустил в шикарный вестибюль.

«Джентльмен» взбежал по лестнице и исчез, а Попов стал оглядываться. Здесь все подавляло великолепием, начиная от мраморных колонн и до книг и журналов в кожаных переплетах. Но больше всего поражало царящее здесь чувство спокойной уверенности и привычного уюта…

— Феоктист Федосеич просят вас к себе, — прервал лакей наблюдения Попова и провел его через анфиладу прекрасных комнат в просторный и уютный кабинет Бардо-Брадовского. Попов увидел прежде всего огромного, гладкого, стального цвета пса, едва удостоившего гостя взглядом.

Попов-Рабинович, унаследовавший от своих пращуров необъяснимый страх перед собакой, с тревогой глядел на пса, еще не решившего, как ему встретить нового человека.

Но в это время раздался голос хозяина:

— Gluk ruhig! (Глюк, спокойно.)

Почему с псом необходимо говорить по-немецки, Попов так-таки не понял, но Глюк немедленно притих.

Хозяин поднялся с кресла, протянул вошедшему широкую холеную руку, притянул его чуть к себе и усадил рядом в кресло.

Попов разглядывал Бардо-Брадовского с нескрываемым любопытством. То был мужчина неестественно большого роста с чрезвычайно некрасивым лицом. Однако оно не производило отталкивающего впечатления. Наоборот, Феоктист Федосеич при всей несуразности своей фигуры внушал симпатию с первого взгляда и располагал к себе какой-то особой мягкостью манер. Чувствовалась широкая натура и почти детская простота души.

Студент, очевидно, тоже произвел благоприятное впечатление, и хозяин без лишних рассуждений заявил, что с него совершенно достаточно рекомендации Михаил Михалыча (ректора), а о деталях сейчас говорить не стоит, тем более что время чай пить и надо идти к столу.

Бардо-Брадовский поднялся с места, взял репетитора под руку, и оба, сопровождаемые неизменным Глюком, двинулись в столовую.

Вся семья была в сборе. У нового репетитора закружилась голова: так много лиц сразу охватил его взгляд. Но только одно лицо запечатлелось в его мозгу с первого взгляда: хозяйка дома, женщина изумительной красоты, с необыкновенными глазами — Надежда Федоровна Бардо-Брадовская.

Очарованный Попов не расслышал других имен, названных ему хозяином, кроме имен: «Петя» и «Сережа» — то были его новые ученики, гимназисты первого и третьего класса. Ещё запомнились три нерусских имени: мосье Дюбуа, француза с лихо закрученными усами на бледном лице, немца Фриша, с невероятным румянцем во всю щеку, и четырехугольной англичанки мисс Токтон…

---

Вечером того же дня Попов-Рабинович в отведенной ему уютной комнате писал письма.

В письме к отцу «Попов» вдохновенно сочинял историю о двух уроках, полученных им в богатых еврейских домах. Он надеется в скором времени послать домой немного денег. Вопрос об университете выяснится через несколько дней, когда станет известно, как обстоит дело с процентной нормой… Второе письмо было приложено к первому и адресовано настоящему Попову.

Ему настоящий Рабинович написал, что чувствует себя так, точно обокрал товарища, пользуясь его привилегиями. Но теперь уж поздно думать! Надо играть роль до конца… Заканчивалось письмо так:

«Что у тебя? Поступил ли ты в университет? Мне это необходимо знать, чтобы сообщить наконец отцу о „своей“ судьбе и перестать лгать по вдохновению! Уж я и то вязну! Однако не жалуюсь. Желаю и тебе от всей души не раскаяться в начатой игре! O себе могу сказать, что вряд ли пожалею о том, что именуюсь в данное время не Гершка, а Гриша».

---

В первое время новый репетитор чувствовал себя в фешенебельном доме Бардо-Брадовских точно в дремучем лесу или незнакомом шумном городе среди чужих людей, еще больше подчеркивающих одиночество пришельца. Временами он попросту тосковал — тосковал по евреям… С другой стороны, бывали минуты, когда лже-Попов пьянел: ему казалось, что сбылась детская сказка о заколдованном замке, что он прекрасный принц, окружен вельможами, готовыми исполнить малейшую его прихоть! Не хватало только красавицы принцессы, которую нужно освободить из рук злого волшебника. Однако это настроение скоро прошло. Попов акклиматизировался, освоился с обстановкой и даже запомнил имена всех членов этой огромной и будто случайно сколоченной семьи. Сжились и с ним: из «репетитора» он превратился просто в «Григория Ивановича» и стал своим человеком.

Отношения между населявшими этот огромный дом людьми были Попову непонятны и странны: казалось, все близки друг другу, а в действительности — чужие!.. Все так дружески беседовали за столом, но стоит окончиться трапезе, все разбегаются по своим углам, и единство улетучивается как дым. Попов ставил мысленно на их место своих братьев евреев и невольно думал о том, что евреи на другой же день по его прибытии знали бы, кто он, откуда родом, какая у него семья… А эти не обнаруживают ни малейшего любопытства. Оно, пожалуй, и лучше! Вообще, не так уж плохо уйти хотя бы на время от чисто еврейских забот и страданий и почувствовать себя равноправным членом в кругу свободных, довольных и уверенных людей.

Новый репетитор освоился не только с домом, но даже и с Глюком, который теперь бросался навстречу Попову с живейшей радостью.

Прислуга также была довольна «репетитором». Он был непривередлив, не гонял зря людей и не приказывал.

— Странный барич!..

Но больше всех полюбили учителя Петя и Сережа. Они с удовольствием расставались с мосье Дюбуа, с Фришем и мисс Токтон, с нетерпением ждали уроков русского языка, на которых иногда присутствовала Надежда Федоровна, а изредка и сам Феоктист Федосеич. Он был рад, что сыновья хорошо понимают своего педагога, оправдавшего надежды и ректорскую рекомендацию.

— Григорий Иванович, пойдемте играть в теннис! — пригласили однажды ученики после урока.

— Идем! — ответил Григорий Иванович, но тут же вспомнил, что Гершель Рабинович смыслит в лаун-теннисе столько же, сколько в китайской грамоте.

— Знаете, ребята… — сказал учитель, — играйте на сей раз без меня. Голова побаливает.

— А вы верхом ездите?

— А что?

— Так! У нас есть лошади! Летом вы с нами поедете в деревню, и мы будем ездить!

И опять Гершка Рабинович вспомнил, что он не только не ездит, но и побаивается лошадей.

— Саша хорошо ездит! — не унимались ученики. Григорию Ивановичу, чтобы поддержать свой престиж, пришлось сказать, что он — первоклассный наездник.

— Ну, в таком случае вы будете целыми днями кататься с Сашей! Она очень любит верховую езду.

Григорий Иванович уже знает, что Саша — старшая сестра учеников. Она учится в столице, в пансионе. Весь дом ждет не дождется её к рождеству.

Григорий Иванович даже видел её портрет: она поразительно похожа на свою мать, и Попову все время кажется, что он её где-то видел. Может быть, во сне или в юношеских мечтах?..

Невольно приходит в голову зачарованная принцесса, владычица юных грез…

«Когда у нас рождество?» — думал Попов, ловя себя на словах «у нас».

Своему товарищу, подлинному Попову, он в это время писал откровенно:

«Брани меня, дорогой Гриша, сколько хочешь! Я заслужил, потому что я дрянненький человечишка! Представь себе, у меня бывают минуты, когда я совершенно забываю, кто я, и больше того — радуюсь, что забываю, хочу забыть…»

В другом письме он между прочим писал:

«Не глуп ли ты, Гриша! На кой черт ты возишься с еврейскими невзгодами, пытаешься разрешить национальные проблемы? А в это время к нам приезжает „принцесса“, которой мы все тут бредим… Однако не беспокойся обо мне! Я — не ты: я не стану шутить с огнем… Прости, не могу сегодня больше писать тороплюсь на почту и домой: едем встречать гостью! На огненно-быстрых тройках! Прожигаем жизнь!»

Кровавая шутка (Шолом-Алейхем)