Бегущая по волнам (Грин)/5
Глава 

Я вздрогнул — так стукнула в виски кровь. Вздох — не одного изумления,
— большего,  сложнейшего  чувства —  задержал  во мне  биение громко  затем
заговорившего сердца.  Два раза я перевел  дыхание, прежде чем смог еще  раз
прочесть и понять эти удивительные слова,  бросившиеся  в мой мозг,  как залп
стрел.  Этот внезапный удар действительности по  возникшим за игрой странным
словам был так  внезапен, как если  человек схвачен сзади. Я  был закружен в
мгновенно  обессилевших  мыслях.  Так  кружится  на  затерянном  следу  пес,
обнюхивая последний отпечаток ноги.

Наконец,  настойчиво отведя  эти чувства, как  отводят  рукой  упругую,
мешающую смотреть листву,  я стал одной ногой на кормовой канат, чтобы ближе
нагнуться  к  надписи. Она  притягивала меня. Я свесился над водой, тронутой
отдаленным  светом. Надпись  находилась от  меня  на  расстоянии  шести-семи
футов. Прекрасно была озарена она скользившим лучом. Слово  «Бегущая» лежало
в тени, «по» было на  границе тени и света, и заключительное — «волнами» — сияло
так ярко, что заметны были трещины в позолоте.

Убедившись, что  имею  дело  с действительностью,  я  отошел и  сел  на
чугунный столб, чтобы собрать мысли. Они развертывались в такой связи между  собой,
что требовался более мощный пресс воли, чем тогда мой, чтобы охватить их все
одной,  главной мыслью; ее  не было. Я  смотрел  в тьму, в ее глубокие синие
пятна, где  мерцали отражения огней рейда. Я  ничего не  решал, но знал, что
сделаю,  и  мне  это  казалось  совершенно  естественным.  Я  был  уверен  в
неопределенном и точен среди неизвестности.

Встав, я подошел к трапу и громко сказал:

— Эй, на корабле!

Вахтенный матрос спал или, быть может, слышал мое обращение, но оставил
его без ответа.

Я не повторил окрика. В  этот момент я не чувствовал запрета, обычного,
хотя и  незримого,  перед самовольным  входом  в  чужое  владение. Видя, что
часовой неподвижен, я ступил на трап и очутился на палубе.

Часовой в самом деле спал,  опустив  голову  на  руки, протянутые по
крышке бортового ящика.  Я никогда не видел, чтобы  простой  матрос был одет
так, как этот  неизвестный человек. Его дорогой  костюм  из  тонкого  серого
шелка,  воротник  безукоризненно  белой рубашки с  синим галстуком и крупным
бриллиантом  булавки, шелковое белое кепи, щегольские  ботинки  и  кольца на
смуглой руке,  изобличающие возможность платить большие деньги за украшения,
— все эти  вещи  были несвойственны простой  службе  матроса.  Кроме  того,
смуглые, чистые руки, без шершавости и мозолей, и  упрямое,  дергающееся  во
сне, худое лицо  с  черной, заботливо расчесанной бородой  являли без других
доказательств, что этот человек  не из низшей команды
судна. Колеблясь разбудить его, я  медленно прошел к трапу  кормовой  рубки,
так как из ее приподнятых люков шел свет. Я надеялся застать там людей.  Уже
я занес  ногу, как меня  удержало и остановило легкое  невидимое движение. Я
повернулся и очутился лицом к лицу с вахтенным.

Он  только  что  кончил  зевать. Его левая рука была засунута в  карман
брюк,  а  правая, отгоняя  сон,  прошлась  по  глазам  и опустилась, потирая
большим пальцем концы других. Это был высокий, плечистый человек, выше меня,
с наклоном вперед. Хотя его опущенные веки играли в невозмутимость, под ними
светилось плохо скрытое  удовольствие — ожидание моего смущения. Но я не был
ни смущен, ни сбит с толку и взглянул ему прямо в глаза. Я поклонился.

— Что  вы здесь делаете?  — строго спросил он,  медленно  произнося эти
слова и как бы рассматривая их перед собой. — Как вы попали на палубу?

— Я взошел по  трапу, — ответил я дружелюбно, без внимания к  возможным
недоразумениям с его стороны, так как полагал,  что моя внешность достаточно
красноречива  в  любой час  и в любом месте. — Я  вас  окликнул, вы спали. Я
поднялся и, почему-то не решившись разбудить вас, хотел пойти вниз.

— Зачем?

—  Я  рассчитывал найти  там кого-нибудь. Как  я  вижу, — прибавил я  с
ударением, — мне следует назвать себя: Томас Гарвей.

Вахтенный  вытащил  руку  из  кармана.  Его  тяжелые  глаза  совершенно
проснулись, и в  них  отметилась нерешительность  чувств  —  помесь флегмы и
бешенства.  Должно быть, первая взяла верх, так как,  сжав губы, он неохотно
наклонил голову и сухо ответил:

— Очень хорошо.  Я — капитан Вильям Гез. Какому обстоятельству обязан я
таким ранним визитом?

Но и более неприветливый тон не мог бы обескуражить меня  теперь. Я был
на линии быстро восходящего  равновесия,  под защитой всего этого случая, во
всем объеме его еще не установленного значения.

—  Капитан Гез, — сказал  я с улыбкой, — если считать  третий  час ночи
началом дня, — я, конечно,  явился безумно рано. Боюсь, что вы сочтете повод
неуважительным.  Однако  необходимо  объяснить, почему я  взошел на  палубу.
Некоторое время я был болен, и  мое состояние, по мнению врачей,  станет еще
лучше, чем теперь, если я немного попутешествую. Было признано, что плавание
на парусном судне, несложное существование, лишенное даже некоторых удобств,
явится, так сказать, грубой физиологической правдой, необходимой телу иногда
точно так,  как  грубая  правда подчас  излечивает недуг моральный. Сегодня,
прогуливаясь, я увидел этот корабль. Он, сознаюсь,  меня пленил. Откладывать
свое дело  я не  решился,  так как  не знаю,  когда вы  поднимете  якорь,  и
подумал, что  завтра могу уже  не застать вас. Во всяком случае, прошу меня
извинить. Я в состоянии заплатить сколько надо, и  с  этой стороны у вас не
было бы причины остаться недовольным. Мне также совершенно безразлично, куда
вы направитесь. Затем,  надеюсь, что вы меня поняли, — я думаю, что устранил
досадное недоразумение. Остальное зависит теперь от вас.

Пока  я говорил  это, Гез  уже  мне ответил.  Ответ заключался в  смене
выражений его лица, значение которой я мог  определить как сопротивление. Но
разговор только что начался, и я не терял надежды.

— Я почти уверен, что откажу вам, —  сказал Гез,  — тем более,  что это
судно не принадлежит мне. Его  владелец — Браун, компания «Арматор и  Груз».
Прошу вас сойти вниз, где нам будет удобнее говорить.

Он произнес  это вежливым ледяным тоном вынужденного  усилия. Его  жест
рукой по направлению к трапу был точен и сух.

Я спустился в ярко озаренное помещение, где,  кроме нас двоих, никого не
было.  Беглый  взгляд,  брошенный  мной  на обстановку, не дал  впечатления,
противоречащего  моему  настроению, но и не разъяснил ничего, хотя  казалось
мне, когда я  спускался, что будет иначе. Я увидел  комфорт  и беспорядок. Я
шел  по  замечательному  ковру.  Отделка  помещения  обнаруживала  богатство
строителя  корабля. Мы  сели  на небольшой  диван,  и  в  полном  свете  я
окончательно рассмотрел Геза.

Его  внешность  можно было изучать  долго  и  остаться  при  запутанном
результате.  При  передаче лица авторы, как правило, бывают поглощены фасом,
но никто не  хочет признать значения профиля.  Между тем профиль замечателен
потому, что  он есть основа силуэта — одного из наиболее  резких графических
решений целого. Не  раз профиль указывал мне второго человека в одном — как
бы два входа с  разных сторон  в  одно помещение.  Я отвожу профилю значение
комментария и только в том случае не вспоминаю о нем, если профиль и фас, со
всеми  промежуточными   сечениями,  уравнены  духовным  балансом.   Но   это
встречается  так  редко,  что  является   исключением.   Равно  нельзя  было
присоединить  к исключениям  лицо  Геза.  Его профиль шел  от  корней  волос
откинутым, нервным  лбом  —  почти отвесной линией длинного  носа, тоскливой
верхней и упрямо выдающейся  нижней  губой — к тяжелому,  круто  завернутому
подбородку.  Линия  обрюзгшей щеки,  подпирая глаз,  внизу  была соединена с
мрачным усом. Согласно языку лица, оно выказывалось в подавленно-настойчивом
выражении.  Но  этому  лицу,  когда  оно было  обращено  прямо  —  широкое,
насупленное, с нервной игрой складок широкого лба, —  нельзя было  отказать в
привлекательной  и  оригинальной  сложности.  Его   черные  красивые   глаза
внушительно двигались под изломом низких  бровей.  Я  не понимал,  как могло
согласоваться  это  сильное и страстное лицо с флегматическим тоном  Геза,
настолько, что даже ощущаемый в его словах ход  мыслей казался невозмутимым.
Не  без  основания ожидал я, в  силу противоречия этого неприятного по его
смыслу эффекта, что подтвердилось немедленно.

— Итак, —  сказал Гез, когда  мы уселись, —  я мог  бы  взять пассажира
только  с разрешения Брауна. Но,  признаюсь, я против пассажира  на грузовом
судне. С этим всегда  выходят  какие-нибудь неприятности или хлопоты.  Кроме
того, моя команда получила вчера расчет, и  я не знаю, скоро ли соберу новый
комплект.  Возможно,  что  «Бегущая»  простоит  месяц,  прежде  чем  удастся
наладить рейс. Советую вам обратиться к другому капитану.

Он умолк  и ничем не  выразил желания продолжать разговор. Я обдумывал,
что  сказать,   как  на   палубе  раздались   шаги   и  возглас:   «Ха-ха!»,
сопровождаемый, должно быть, пьяным широким жестом.

Видя, что я не встаю, Гез пошевелил бровью, пристально  осмотрел меня с
головы до ног и сказал:

— Это вернулся, наконец, Бутлер. Прошу вас не беспокоиться. Я  немедленно
возвращусь.

Он  вышел, шагая тяжело  и широко, наклонив голову, как  если бы боялся
стукнуться  лбом. Оставшись один,  я осмотрелся  внимательно.  Я  плавал  на
различных судах, а потому был убежден, что этот корабль, по крайней мере при
его постройке, не предназначался перевозить кофе или  хлопок. О том говорили
как  его внешний  вид, так  и внутренность салона.  Большие  круглые окна-иллюминаторы, диаметром  более  двух футов,  какие  никогда не делаются на
грузовых кораблях, должны были  ясно  и  элегантно  озарять днем.  Их винты,
рамы,  весь  медный   прибор  отличался   тонкой   художественной   работой.
Венецианское зеркало в  массивной раме из  серебра; небольшие диваны, обитые
дорогим серо-зеленым шелком;  палисандровая отделка  стен; карнизы,  штофные
портьеры,  индийский ковер и три электрических лампы  с матовыми колпаками в
фигурной бронзовой сетке были предметами подлинной роскоши — в том виде, как
это технически  уместно  на корабле.  На  хорошо  отполированном, отражающем
лампы столе — дымчатая хрустальная ваза со свежими розами. Вокруг нее, среди
смятых салфеток  и стаканов с недопитым  вином,  стояли  грязные тарелки. На
ковре валялись  окурки.  Из приоткрытых  дверец  буфета свешивалась  грязная
тряпка.

Услышав шаги, я встал и, не желая затягивать разговор, спросил Геза по
его возвращении, будет ли он против, если Браун даст мне согласие плыть на
«Бегущей» в отдельной каюте и за приличную плату.

— Вы считаете, что бесполезно говорить об этом со мной?

—  Мне показалось, — заметил я,  — что ваше  мнение  связано  не  в мою
пользу такими соображениями, которые являются уважительными для вас.

Гез медлил. Я видел, что мое намерение снестись с Брауном задело его. Я
проявил вежливую настойчивость и изъявил желание поступить наперекор Гезу.

—  Как вам будет угодно, — сказал Гез. — Я  остаюсь  при  своем, о  чем
говорил.

—  Не  спорю.  — Мое дружелюбное оживление прошло,  сменясь  досадой. — Проиграв дело в одной инстанции, следует обратиться к другой.

Сознаюсь, я сказал лишнее, но не  раскаялся в том: поведение  Геза  мне
очень не нравилось.

— Проиграв дело в низшей инстанции! — ответил он, вдруг вспыхнув. Его
флегма исчезла, как взвившаяся  от ветра занавеска; лицо неприятно и  дерзко
оживилось. — Кой черт все эти разговоры? Я капитан, а потому пока что хозяин
этого судна. Вы можете поступать как хотите.

Это была уже  непростительная резкость, и в  другое  время я, вероятно,
успокоил бы его одним внимательным взглядом, но почему-то я был уверен, что,
минуя  всё,  мне  предстоит в скором времени плыть  с Гезом на  его  корабле
«Бегущая по  волнам», а потому  решил  не давать более  повода для  обиды. Я
приподнял шляпу и покачал головой.

— Надеюсь, мы уладим как-нибудь этот вопрос, — сказал я, протягивая ему
руку, которую он  пожал весьма сухо. — Самые невинные обстоятельства толкают
меня сломать лед. Может быть, вы  не будете сердиться впоследствии, если  мы
встретимся.

«Разговор кончен,  и  я хочу, чтобы  ты убрался отсюда», — сказали  его
глаза. Я вышел  на  палубу,  где увидел  пожилого, рябого от оспы человека с
трубкой  в  зубах.  Он  стоял, прислонясь  к мачте. Осмотрев меня  замкнутым
взглядом, этот человек сказал вышедшему со мной Гезу:

—  Все-таки  мне надо  пойти. Я, может быть,  отыграюсь. Что вы  на это
скажете?

— Я не дам денег, — сказал Гез круто и зло.

— Вы отдадите мне мое жалованье, — мрачно продолжал человек с  трубкой,
— иначе мы расстанемся.

— Бутлер, вы получите  жалованье завтра, когда  протрезвитесь, иначе  у
вас не останется ни гроша.

—  Хорошо! — вскричал Бутлер, бывший, как я угадал,  старшим помощником
Геза.  — Прекрасные вы  говорите слова! Вам ли выступать  в  роли опекуна,
когда даже околевшая кошка знает, что вы представляете собой по всем кабакам
— настоящим, прошлым и будущим?! Могу тратить свои деньги, как я желаю.

Гез не ответил, но проклятия, которые он  сдержал,  отпечатались на его
лице. Энергия этого заряда вылилась  в его обращении ко мне.  Неприязненный,
но хладнокровный джентльмен исчез. Тон обращения Геза напоминал брань.

—  Ну  как, — сказал он, стоя у трапа, когда  я  начал идти  по нему, —
правда,  «Бегущая по  волнам» красива, как «Гентская кружевница»? («Гентская
кружевница» было судно, потопленное  лет сто назад пиратом  Киддом Вторым за
его удивительную красоту, которой все восхищались.) Да, это многие признают.
Если  бы я рассказал вам его  историю, его стоимость, если бы вы увидели его
на ходу и побыли на нем один день, — вы еще не так просили бы меня взять вас
в плавание. У вас губа не дура.

—  Капитан  Гез!  — вскричал  я,  разгневанный  тем более,  что Бутлер,
подойдя, усмехнулся. — Если мне действительно придется плыть на корабле этом
и  вы зайдете в мою каюту,  я  постараюсь загладить вашу грубость, во всяком
случае, более ровным обращением с вами.

Он взглянул на меня насмешливо,  но тотчас его лицо приняло растерянный
вид. Страшно удивив меня, Гез поспешно и взволнованно произнес:

— Да, я  виноват, простите! Я расстроен! Я взбешен! Вы не  пожалеете  в
случае неудачи у Брауна. Впрочем, обстоятельства складываются так, что нам с
вами не по пути. Желаю вам всего лучшего!

Не  знаю, что  подействовало  неприятнее — грубость Геза или  этот его
странный порыв. Пожав  плечами,  я спустился на берег и, значительно отойдя,
обернулся, еще раз увидев высокие мачты «Бегущей по волнам», с уверенностью,
что Гез или  Браун или оба они вместе должны будут отнестись к моему намерению
самым положительным образом.

Я направился домой,  не  замечая,  где иду,  потеряв  чувство  места  и
времени. Потрясение  еще  не  улеглось. Ход  предчувствий,  неуловимых,  как
только  я  начинал  подробно разбирать их, был слышен в глубине  сердца,  не
даваясь сознанию.  Ряд никогда  не испытанных  состояний,  из  которых  я не
выбрал бы  ни одного, отмечался  в мыслях  моих  редкими  сочетаниями  слов,
подобных  разговору во  сне,  и я был  не властен прогнать их. Одно, против
рассудка,  я  чувствовал без всяких  объяснений и доказательств — это что
корабль Геза и  неизвестная девушка Биче Сениэль  должны иметь связь. Будь я
спокоен, я отнесся бы  к своей  идее о сближении  корабля  с девушкой как  к
дикому суеверию,  но  теперь  было иначе,  —  представления  возникли с той
убедительностью, как бывает при горе или испуге.

Ночь прошла скверно.  Я видел сны — много тяжелых  и  затейливых снов.
Меня  мучила жажда.  Я  просыпался,  пил  воду и засыпал снова, преследуемый
нашествием мыслей, утомительных,  как  неправильная  задача с  ускользнувшей
ошибкой. Это были расчеты чувств между собой после события, расстроившего их
естественное течение.

В  девять часов  утра  я  был на  ногах  и  поехал к  Филатру в наемном
автомобиле. Только  с  ним  мог  я  говорить о делах  этой  ночи, и мне было
необходимо, существенно важно знать, что он думает о таком повороте «трещины
на стекле».