О духе законов (Монтескьё; Горнфельд)/Книга тридцатая
Книга тридцатая. Теория феодальных законов франков в их отношении к установлению монархии 

 Глава I. О феодальных законах 
Я счел бы свое сочинение неполным, если бы умолчал о событии, которое совершилось на свете всего раз и, быть может, никогда уж более не повторится, — если б я ничего не сказал о законах, которые внезапно появились во всей Европе, хотя и не были связаны с законами, известными до тех пор, — о законах, которые причинили бесконечно много добра и зла, которые при передаче поместий сохраняли права их прежних владельцев, которые, предоставив многим лицам различные права на одни и те же вещи и на одних и тех же людей, уменьшили тяжесть прав в их совокупности, которые провели различные ограничения в чрезмерно обширных государствах, которые создали порядок, стремящийся к анархии, и анархию, обнаруживающую склонность к порядку и гармонии.

Все это потребовало бы особого сочинения, но ввиду характера настоящей книги я изложил эти законы скорее такими, как я их увидел, чем такими, как я их истолковал.

Феодальные законы представляют прекрасное зрелище. Перед нами высится древний дуб, еще издали мы видим его листву, подойдя ближе, видим его ствол, но мы не видим его корней, чтобы найти их, нужно углубиться в землю.

 Глава II. Об источниках феодального права 
Народы, покорившие Римскую империю, вышли из Германии. Хотя из древних авторов лишь немногие оставили нам описание их нравов, мы имеем двух, значение которых очень велико. Цезарь, который вел войну с германцами, описал их нравы и на этих нравах основал некоторые из своих предприятий. Несколько страниц Цезаря по этому предмету стоят томов.

Тацит написал особое сочинение о нравах германцев. Это сочинение коротко, но оно принадлежит Тациту, который обо всем говорил коротко, потому что все видел.

Эти два писателя находятся в такой гармонии с имеющимися у нас кодексами законов варваров, что, читая Цезаря и Тацита, мы повсюду находим эти кодексы, а читая эти кодексы, повсюду находим Цезаря и Тацита.

Хотя при изучении феодальных законов я и чувствую себя как бы в темном лабиринте с бесчисленными дорогами и поворотами, мне все же кажется, что я держу в руках конец нити и могу двигаться вперед.

 Глава III. О происхождении вассальных отношений 
Цезарь говорит, что «германцы не обнаруживали привязанности к земледелию, что большая их часть питалась молоком, сыром и мясом, что никто не имел собственных земель и границ, что государи и начальники каждого племени раздавали отдельным лицам участки земли, как и где хотели, заставляя их на следующий год переходить на новые места». Тацит говорит, что «всякий вождь держал при себе отряд людей, которые были к нему привязаны и за ним следовали». Этот автор дает им на своем языке соответствующее их положению название спутников. Между ними существовало удивительное соревнование в приобретении отличий у своего вождя, и такое же соревнование существовало между вождями в отношении числа и храбрости их спутников. «Быть всегда окруженными толпой избранных молодых людей, — добавляет Тацит, — составляет их достоинство и могущество, украшение во время мира и оплот во время войны. Превосходство перед другими в числе и храбрости спутников дает славу в своем племени и у соседних народов, доставляет подарки и привлекает со всех сторон посольства. Часто известность решает вопрос о войне. Считается постыдным для вождя, если он в бою уступает своим спутникам в мужестве, точно так же считается постыдным для его спутников, если они уступают своему вождю в доблести, вечный позор тому, кто переживет его. Самая священная из всех обязанностей, это — защищать его. Если одно государство пребывает в мире, вожди идут в другие, которые ведут войну: этим они сохраняют себе большое число друзей. Последние получают от них боевого коня и грозный дротик. Не изысканная, но обильная пища служит для них как бы жалованьем. Вождь поддерживает свою щедрость только посредством войны и грабежа. Их гораздо труднее убедить обрабатывать землю и ждать жатвы, чем бросить вызов противнику и получать раны в бою. Они не станут приобретать потом того, что могут добыть кровью».

Итак, у германцев были вассалы, но не было феодов. Феодов не было потому, что у государей не было земли, которую они могли бы раздавать, или, скорее, их феодами были боевые кони, оружие и пиры. У них были вассалы, потому что были верные люди, связанные словом и обязавшиеся вести войну, они несли приблизительно ту же службу, какая впоследствии полагалась за владение феодом.

 Глава IV. Продолжение той же темы 
«Когда один из вождей, — говорит Цезарь, — объявлял народному собранию, что он задумал какое-либо военное предприятие, и требовал, чтобы за ним следовали, то те, которые одобряли вождя и предприятие, вставали и предлагали свою помощь. Толпа хвалила их за это. Но если они не исполняли своих обязанностей, они теряли общественное доверие, и на них смотрели, как на отступников и изменников».

То, что говорит здесь Цезарь, вместе с тем, что мы сказали в предыдущей главе, следуя Тациту, составляет зародыш истории первой династии.

Не следует удивляться, что короли для всякого вновь предпринимаемого похода должны были составлять новые армии, привлекать убеждением на свою службу новые дружины и вербовать новых воинов, что для того, чтобы много приобретать, им приходилось много раздавать, что они постоянно приобретали достававшиеся им при дележе земли и добычу и постоянно раздавали эти земли и эту добычу, что их владения постоянно увеличивались и вновь уменьшались, что отец, давая одному из своих детей королевство, присоединял к нему всегда сокровищницу, что королевская сокровищница всегда рассматривалась как необходимая принадлежность монархии и что король не мог без согласия других королей дать из нее что-либо постороннему человеку, даже в приданое за дочерью. Монархия приводилась в движение посредством механизма, который приходилось постоянно заводить вновь.

 Глава V. О завоеваниях франков 
Неверно, будто франки, вступив в Галлию, заняли все ее земли и обратили их в феоды. Некоторые ученые держались этого мнения потому, что к концу второй династии почти все земли сделались феодами различных степеней или стали в зависимость от феодов, но на то были особые причины, о которых я скажу ниже.

Выводимое отсюда заключение, будто и варвары издали общее постановление с целью повсеместного прикрепления населения к земле, так же ложно, как и самая посылка. Предположим, что в те времена, когда феоды подлежали отмене, все земли королевства были феодами или состояли в зависимости от феодов и все жители королевства были вассалами или крепостными вассалов, так как владеющий имуществом обладает и властью, то король, постоянно располагающий всеми феодами, т. е. единственной в то время собственностью, имел бы такую же неограниченную власть, какую имеет в настоящее время турецкий султан, что противоречит всей истории.

 Глава VI. О готах, бургундах и франках 
Галлия была занята германскими народами. Вестготы захватили Нарбоннскую область и почти весь юг, бургунды утвердились на востоке, а франки покорили приблизительно все остальное.

Нет сомнения, что эти варвары сохранили в завоеванных ими странах нравы, склонности и обычаи своей страны, потому что народ не может сразу изменить своего образа мыслей и действий. В Германии эти народы мало занимались обработкой земли. Из Цезаря и Тацита видно, что у них был очень распространен пастушеский образ жизни, поэтому и в их кодексах почти всегда идет речь о стадах. Рорикон, франкский историк, написавший историю своего народа, был пастухом.

 Глава VII. Различные способы раздела земель 
После того как готы и бургунды под разными предлогами проникли внутрь империи, римляне, чтобы остановить их грабежи, вынуждены были обеспечить им средства к существованию. Сначала они снабжали их хлебом, но потом предпочли наделить их землей. Императоры или действовавшие от их имени римские власти вступали с этими народами в соглашение касательно раздела территории, как то видно из хроник и кодексов вестготов и бургундов.

Франки действовали иначе. В законах салических и рипуарских франков мы не находим никаких следов такого раздела земель. Они завоевали страну и взяли, что хотели, но они упорядочили взаимоотношения только между собой.

Поэтому следует отличать образ действий бургундов и вестготов в Галлии, тех же вестготов в Испании, вспомогательных войск под начальством Августула и Одоакра в Италии от образа действий франков в Галлии и вандалов в Африке. Первые заключали договоры с прежними жителями и согласно этим договорам делили с ними землю, вторые же ничего подобного не делали.

 Глава VIII. Продолжение той же темы 
О том, какой широкий характер носил захват римских земель варварами, можно судить на основании законов вестготов и бургундов об уступке этим двум народам двух третей земли, но эти две трети отводились им только в определенных, предназначенных для них местностях.

В законе бургундов Гундобад говорит, что его народ при своем расселении получил две трети земель, а во втором добавлении к тому же закону сказано, что те, кто впредь будет селиться в стране, не получат более половины земли. Следовательно, не все земли были с самого начала поделены между римлянами и бургундами.

В текстах обоих постановлений мы находим одни и те же выражения, следовательно, постановления эти объясняются одно другим, и так как нельзя понимать второго в смысле общего раздела земель, то и первому нельзя приписывать этого значения.

Франки соблюдали такую же умеренность, как и бургунды: они не отняли у римлян всего, что было завоевано. Да и на что им было столько земли? Они взяли то, что им было нужно, а прочее оставили.

 Глава IX. Надлежащее применение законов бургундов и вестготов о разделе земель 
Следует иметь в виду, что разделы эти предпринимались не по произволу тирании, но с намерением прийти на помощь потребностям обоих народов, которые должны были населять одну и ту же страну.

Закон бургундов требует, чтобы всякий бургунд был принят у римлянина в качестве гостя. Это вполне соответствовало нравам германцев, которые, по свидетельству Тацита, более всех других народов любили оказывать гостеприимство.

Закон требует, чтобы бургунд получал две трети земли и одну треть крепостных людей. В этом случае закон следовал духу обоих народов и сообразовался со способом добывания средств к жизни, принятым у каждого из них. Бургунд, занимавшийся скотоводством, нуждался в большом количестве земли с малым числом крепостных людей, тогда как обширные земледельческие работы римлянина требовали меньшего количества земли, но большего числа крепостных. Леса были поделены пополам, так как потребности в этом отношении были одинаковы.

Из бургундского кодекса видно, что у каждого римлянина помещался варвар. Раздел, следовательно, не был всеобщим, но число римлян, уступавших часть земли, равнялось числу бургундов, которые ее получали. Римлянину наносился возможно малый ущерб. Бургунд, как воин, охотник и пастух, не пренебрегал невозделанными землями, римлянин же сохранял за собой земли, наиболее удобные для обработки, стада бургунда удобряли поля римлянина.

 Глава X. О крепостной зависимости 
В законе бургундов сказано, что, поселившись в Галлии, народ этот получил две трети земель и одну треть крепостных. Крепостная зависимость, следовательно, существовала в этой части Галлии прежде переселения бургундов.

Законы бургундов в своих постановлениях, относящихся к обоим народам, точным образом различают у того и у другого благородных, свободных и крепостных. Крепостная зависимость, следовательно, не была особенностью римлян, а свобода и знатность — особенностью варваров.

Те же законы говорят, что если бургундский вольноотпущенник не заплатит определенной суммы своему господину и не получит трети от римлянина, то будет всегда считаться принадлежащим к семейству своего господина. Римский собственник был, следовательно, свободен, потому что не принадлежал к чужому семейству, он был свободен, потому что треть земли была признаком свободы.

Стоит только развернуть салические и рипуарские законы, чтобы убедиться, что римляне не находились в крепостной зависимости ни у франков, ни у других завоевателей Галлии.

Система графа де Буленвилье грешит в одном существенном пункте: в ней остается недоказанным, что франки издали общее постановление, которое ставило римлян в положение, близкое к рабству.

Так как его сочинение написано безыскусственно, с простосердечием, искренностью и неопытностью, свойственными старой аристократии, из которой он вышел, то всякий может распознать прекрасные мысли, которые он высказывает, и ошибки, в которые он впадает. Поэтому я не стану разбирать это сочинение. Скажу только, что у графа де Буленвилье было больше ума, чем просвещения, и больше просвещения, чем знания, но все-таки к этому знанию не следует относиться пренебрежительно, потому что великие моменты нашей истории и нашего законодательства были ему очень хорошо известны.

Граф де Буленвилье и аббат Дюбо составили каждый свою систему, причем одна из этих систем походит на заговор против третьего сословия, а другая — па заговор против дворянства. Когда Солнце предоставило Фаэтону управлять своей колесницей, оно сказало ему, «Если подымешься слишком высоко, то сожжешь небесное жилище, если спустишься слишком низко — превратишь в пепел землю. Не слишком уклоняйся вправо, чтобы не попасть в созвездие Змея, но и не удаляйся слишком влево, а то попадешь в созвездие Жертвенника: держись между тем и другим».

 Глава XI. Продолжение той же темы 
Мнение о том, что после покорения Галлии варварами было создано одно общее постановление о крепостной зависимости, возникло в связи с существованием во Франции к началу воцарения королей третьей династии необыкновенно многочисленного сословия несвободных людей, так как ученые не заметили, что это состояние развилось постепенно, то и вообразили, что в покрытые мраком времена был создан общий закон, которого на самом деле никогда не было.

В начале царствования королей первой династии мы видим бесчисленное множество свободных людей как среди франков, так и среди римлян, но число крепостных столь быстро росло, что в начале царствования третьей династии все земледельцы и почти все горожане были закрепощены, и если в начале первой династии в городах существовало приблизительно то же управление, что и при римлянах,— сословие граждан, сенат и суды, то в начале существования третьей династии мы находим только сеньора и крепостных.

Во время своих набегов франки, бургунды и готы забирали золото, серебро, домашнюю утварь, одежду, мужчин, женщин, мальчиков — сколько могли с собой захватить. Все это свозилось в одно место и затем делилось между воинами. Вся история доказывает, что после первого водворения, т. е. после первых опустошений, победители вступили в соглашение с жителями и оставили неприкосновенными все их политические и гражданские права. Таково было международное право того времени: все отбиралось во время войны, все уступалось во время мира. Если б это было иначе, то каким образом могло попасть в салические и бургундские законы столько противоречивых постановлений относительно общего несвободного состояния людей?

Но чего не сделало завоевание, то сделало международное право, которое продолжало существовать после завоевания. Сопротивление, восстания, взятие городов влекли за собой закрепощение населения. А так как кроме войн, которые вели между собой различные народы-завоеватели, франки беспрестанно вели междоусобные войны между братьями или племянниками, порождаемые различными разделами монархии, причем применялось всегда международное право, то закрепощение приняло во Франции более общий характер, чем в какой-либо другой стране. В этом, я полагаю, и заключается одна из причин того различия, которое существует между нашими, французскими, законами и законами Италии и Испании относительно сеньориальных прав.

Завоевание совершилось очень быстро, применявшееся при этом международное право способствовало закрепощению свободных людей. Употребление этого же права на протяжении многих столетий привело к чрезвычайно широкому распространению закрепощения.

Теодорих, подозревая измену со стороны жителей Оверни, сказал франкам своего удела, «Следуйте за мной, я поведу вас в страну, где вы найдете в изобилии золото, серебро, пленников, одежду и стада, и вы переселите всех жителей этой страны в вашу страну».

После мира, заключенного между Гонтраном и Хильпериком, войско, осаждавшее Бурж, получив приказание вернуться назад, захватило с собой столько добычи, что в стране почти не осталось ни людей, ни скота.

Посылая войска в Галлию, Теодорих, король Италии, стремившийся в своей политике выделиться среди всех других варварских королей, писал военачальнику: «Я хочу, чтобы следовали римским законам и чтобы ты возвращал беглых рабов их господам: защитник свободы никогда не должен потворствовать уклонению от рабства. Пусть другие короли находят удовольствие в грабежах и в разрушении взятых ими городов: мы же хотим побеждать так, чтобы наши подданные сожалели, что не подчинились нам раньше». Очевидно, он хотел сделать ненавистными франкских и бургундских королей и намекал на их международное право.

Это право сохранилось и при второй династии. Согласно хроникам города Меца, Пипин вернулся во Францию из аквитанского похода с несметным множеством богатств и людей.

В доказательство я мог бы привести еще очень много других авторитетных источников, а так как все эти бедствия вызывали глубокое чувство сострадания, и многие благочестивые епископы, видя пленников, связанных по двое, отдавали для выкупа их церковные деньги и даже продавали священные сосуды, используя для этого благочестивых монахов, то наилучшие объяснения по этому предмету мы находим в жизнеописаниях святых. Хотя и можно иногда упрекнуть авторов этих жизнеописаний в излишнем легковерии относительно таких обстоятельств, которые были, конечно, божьим делом, если только совершались по его промыслу, тем не менее они дают много весьма поучительного относительно нравов и обычаев тех времен.

Когда смотришь на памятники нашей истории и законодательства, то кажется, что перед тобой одно море и что море это не имеет даже берегов. Все эти холодные, сухие, безвкусные и жесткие писания нужно прочесть, нужно проглотить, подобно тому как в мифе Сатурн глотал камни.

Громадное количество земель, обрабатывавшихся в прежнее время свободными людьми, обратились в неотчуждаемую собственность. После того как страна лишилась свободных людей, которые ее населяли, те, у кого было много крепостных, захватили и заставили уступить себе целые области, основав там селения, как это можно видеть из различных документов. С другой стороны, свободные ремесленники должны были продолжать свои занятия уже на положении крепостных, таким образом, рабство возвращало ремеслам и земледелию то, что у них было отнято.

Вошло в употребление, чтобы собственник отдавал свою землю церкви и получал ее обратно за оброчную плату, предполагалось, что посредством этой зависимости он делался причастным святости церкви.

 Глава XII. О том, что земли, поделенные между варварами, не облагались налогом 
Народы простые, бедные, свободные, воинственные и пастушеские, не знавшие промышленности, связанные с землей только своими тростниковыми хижинами, следовали за своими вождями ради добычи, а не для того, чтобы платить или взимать подати. Искусство вымогательства податей возникает всегда позже, после того как люди познают благословение, приносимое другими искусствами.

Временная подать по кувшину вина с арпана земли, представлявшая собой одно из насилий Хильперика и Фредегонды, падала на одних римлян, в самом деле, не франки рвали при этом податные списки, а духовенство, которое в те времена состояло из одних римлян. Этой податью облагались главным образом жители городов, города же в то время почти все были населены римлянами.

Григорий Турский рассказывает, что после смерти Хильперика один судья должен был искать спасения в церкви, потому что в царствование этого государя он облагал податями франков, которые во время Хильдеберта считались свободнорожденными: «Multos de Francis qui, tempore Childeberti regis, ingenui fuerant, publico tributo subegit». Следовательно, франки, которые не были крепостными, вовсе не платили податей.

Человек, хорошо знающий грамматику, не может не прийти в ужас при виде толкования, которое дает этим словам аббат Дюбо. Он замечает, что вольноотпущенники а те времена также назывались свободнорожденными, и латинское слово ingenui переводит affranchis de tributs (свободные от податей). Выражение это употребительно во французском языке, подобно выражениям affranchis de soins (свободные от забот), affranchis de peines (свободные от трудов), но на латинском языке выражения ingenui a tributis, libertini a tributis, manumissi tributorum звучали бы чудовищно.

Парфений, говорит Григорий Турский, думал, что франки убьют его за то, что он обложил их налогами. Аббат Дюбо, стесняемый этим свидетельством, спокойно утверждает то, что требуется доказать: это, говорит он, было произвольное увеличение налога.

Из закона вестготов видно, что, если варвар приобретал землю у римлянина, судья обязывал его продать ее, так как она должна была оставаться обложенной налогами. Варвары, следовательно, не платили земельного налога.

Аббат Дюбо, которому в соответствии с его теорией нужно было, чтобы вестготы платили налоги, оставляет в стороне буквальный и внутренний смысл закона и открывает, единственно силой собственной фантазии, что в промежуток времени между водворением готов и появлением этого закона произошло увеличение налогов, распространившееся на одних только римлян. Но столь произвольное обращение с фактами дозволяется только одному о. Гардуину.

Аббат Дюбо обращается к кодексу Юстиниана в поисках законов, доказывающих, что военные бенефиции у римлян облагались налогом, откуда заключает, что то же самое было с феодами или бенефициями у франков. Но мнение, будто наши феоды ведут свое начало от указанного учреждения римлян, в настоящее время отвергнуто, оно и могло быть принято4 только в те времена, когда знали историю Рима, но очень мало знали нашу и когда наши древние памятники были, так сказать, еще покрыты пылью веков.

Напрасно аббат Дюбо ссылается на Кассиодора и на события в Италии и в той части Галлии, которая была подчинена Теодориху, чтобы познакомить нас с тем, что было в обычае у франков. Все это вещи, которых не следует смешивать. Я покажу когда-нибудь в особом сочинении, что строй остготской монархии был совершенно иным, чем строй всех прочих монархий, основанных в те времена другими варварскими народами, что не только нельзя сказать, чтобы тот или другой порядок был в обычае у франков, потому что мы находим его у остготов, но, напротив, есть положительное основание думать, что то, что было в употреблении у остготов, не было в употреблении у франков.

Людям с обширной эрудицией труднее всего бывает отыскивать требующиеся им доказательства там, где они действительно находятся, или, говоря языком астрономов, определять истинное положение солнца.

Аббат Дюбо злоупотребляет капитуляриями, а также историей и законами варварских народов. Когда он хочет доказать, что франки платили налоги, он применяет к свободным людям то, что применимо только к крепостным, а когда он говорит об их войске, то применяет к крепостным то, что могло относиться только к свободным.

 Глава XIII. Какого рода повинности несли римляне и галлы во франкской монархии 
Я мог бы исследовать, продолжали ли побежденные римляне и галлы платить повинности, которые они несли при императорах. Но, чтобы скорее прийти к цели, скажу только, что если они их и платили сначала, то скоро были от них избавлены и что эти повинности были заменены военной службой. Признаюсь, для меня остается совсем непонятным, каким образом франки, которые были столь ревностными сторонниками чрезмерных налогов, как бы сразу отказались от них.

Один капитулярий Людовика Благочестивого превосходно объясняет нам положение свободных людей во франкской монархии. Толпы готов и иберов, бежавшие от притеснения мавров, были приняты во владениях Людовика. В договоре с ними было постановлено, что они, как и прочие свободные люди, будут выходить на войну со своим графом, будут в походе содержать караулы и делать объезды под начальством того же графа и будут давать посланным короля и посланникам, отправляющимся от королевского двора или едущим ко двору, лошадей и подводы, что затем их нельзя будет понуждать к уплате иных повинностей и с ними будут поступать, как с прочими свободными людьми.

Нельзя сказать, чтобы это были новые обычаи, введенные в начале второй династии, они относятся по крайней мере к середине или концу первой династии. Капитулярий 864 года положительно говорит, что по древнему обычаю свободные люди несли воинскую службу и, кроме того, оплачивали лошадей и повозки, о чем мы говорили выше, это составляло их специальную повинность, от которой, как я докажу это ниже, были избавлены владельцы феодов.

Мало того. Существовало постановление, воспрещавшее облагать этих свободных людей налогами. Кто из них имел четыре двора, должен был всегда выходить на войну, того, кто имел только три двора, присоединяли к свободному человеку с одним двором, последний платил первому четверть всех расходов и оставался дома. Таким же порядком соединяли двух свободных людей, из которых каждый имел два двора. Тот из них, кто оставался дома, платил половину расходов тому, который уходил в поход.

Кроме того, у нас существует бесчисленное множество грамот, которыми предоставлялись права феода землям и округам, находившимся во владении свободных людей. О них мне придется еще много говорить ниже. Эти земли были освобождены от всех повинностей, уплачиваемых графу и другим чиновникам короля, а так как в грамотах подробно перечисляются все эти повинности, но вовсе не упоминается о податях, то очевидно, что последние не взимались.

Естественно предположить, что римская система налогов сама собой исчезла в монархии франков. Это было очень запутанное искусство, не соответствовавшее ни понятиям, ни строю жизни этих бесхитростных народов. Если бы татары наводнили в настоящее время Европу, какого бы труда стоило втолковать им, что такое наш откупщик государственных налогов!

Неизвестный автор жизнеописания Людовика Благочестивого, рассказывая о графах и других франкских чиновниках, поставленных Карлом Великим в Аквитании, сообщает, что этот государь поручил им охрану границы, военную власть и управление имуществами короны. Это дает нам понятие о доходах государя во время второй династии. Государь сохранял за собою коронные владения, которые обрабатывались его рабами, но подушная подать и другие налоги, которые во времена императоров взимались с лица и имущества свободных людей, были заменены обязательством защищать границы и выходить на войну.

Мы читаем в той же истории, что, когда Людовик Благочестивый посетил своего отца в Германии и последний спросил его, как мог он, король, дойти до такой бедности, Людовик отвечал, что он король только по имени и что почти все его коронные имущества находятся в руках сеньоров, тогда Карл Великий, опасаясь, что этот молодой государь может лишиться их расположения, если станет отнимать у них то, что так легкомысленно им отдал, отрядил для восстановления порядка своих уполномоченных.

Епископы писали Людовику, брату Карла Лысого: «Имейте попечение о ваших землях, чтобы во время путешествий вам не приходилось постоянно останавливаться в домах духовенства и отягощать его крепостных подводами»,

«Делайте так, — говорили они еще, — чтобы у вас было на что жить и принимать послов». Очевидно, что источником доходов королей были их коронные имущества.

 Глава XIV. О так называемом цензе 
Когда варвары покинули свою родину, они задумали записать свои обычаи, но так как оказывалось затруднительным писать германские слова латинскими буквами, то эти законы были изложены по латыни.

При смуте, происходившей в период завоевания и распространения его, многие понятия изменились в самой своей сущности, чтобы выразить их, приходилось пользоваться древними латинскими словами, которые были ближе всего к новым обычаям. Таким образом, то, что вызывало представление о древнем римском цензе, получило наименование census, tributum, а то, что не имело никакого отношения к этим представлениям, выражали, как могли, германским словом, написанным латинскими буквами. Так образовалось слово fredum, о котором мне придется много говорить в следующих главах.

Так как слова census и tributum получили произвольное употребление, то истинное значение их за время первой и второй династий стало неясным, и новейшие авторы, имевшие свои особые системы, найдя это слово в сочинениях тех времен, решили, что то, что называли тогда census, было вполне тождественно с римским цензом. Затем они вывели заключение, что наши короли первых двух династий просто сменили римских императоров и не внесли никаких перемен в их способ управления, а так как известные пошлины, которые взимались при второй династии, вследствие каких-то случайностей и видоизменений обратились в пошлины другого рода, то они решили, что первые были римским цензом, вместе с тем, заключив на основании современных постановлений, что коронные имущества были безусловно неотчуждаемы, они сказали, что названные пошлины, образовавшиеся из римского ценза и не вошедшие в состав коронных имуществ, были просто узурпацией. Умалчиваю о прочих заключениях.

Переносить в давно минувшие века все понятия своего времени — значит обращаться к обильному источнику заблуждений. Тем, кто хочет переделать на новый лад древние времена, я повторю сказанное египетскими жрецами Солону: «О, афиняне! вы не более, как дети».

 Глава XV. О том, что так называемый ценз взимался только с крепостных, но не со свободных людей 
Король, духовенство и сеньоры взимали установленные подати с крепостных каждый на своей земле. Я доказываю это в отношении короля капитулярием de Villis, в отношении духовенства — законами варваров, в отношении сеньоров — постановлениями Карла Великого по этому предмету.

Подати эти носили название census, это были хозяйственные, а не казенные сборы, исключительно частные оброки, а не общественные повинности.

Я говорю, что так называемый census представлял собой подать, взимаемую с крепостных. Я доказываю это формулой Маркульфа, которая заключает в себе королевское разрешение вступать в число церковнослужителей всякому человеку, если только он свободнорожденный и не внесен в цензовый список. Я доказываю это также поручением, которое Карл Великий дает одному из своих графов, отправиться в страну саксов и объявить им свободу вследствие того, что они приняли христианство. Собственно говоря, это грамота дарования свободы. Этот государь возвращает саксам их первоначальную гражданскую свободу и освобождает их от уплаты ценза. Быть крепостным и платить ценз, быть свободным и не платить его означало, следовательно, одно и то же.

Своего рода жалованные грамоты того же государя в пользу испанцев, принятых в состав французской монархии, воспрещают графам требовать от них какого бы то ни было ценза и отнимать у них их земли. Известно, что с прибывавшими во Францию иностранцами обращались, как с крепостными, но Карл Великий, который хотел, чтобы на них смотрели, как на свободных людей, ибо предоставлял им право собственности на принадлежавшие им земли, запрещал требовать с них ценз.

Капитулярий Карла Лысого в пользу тех же испанцев предписывает, чтобы с ними поступали так же, как с прочими франками, и запрещает требовать с них ценз, следовательно, свободные люди его не платили.

30-я статья пистского эдикта устраняет злоупотребление, посредством которого многие королевские и церковные крестьяне продавали духовенству или другим людям своего звания принадлежащие к их дворам земли, оставляя за собой лишь малую хижину, так что не с кого было получать ценз. Было постановлено восстановить первоначальный порядок. Ценз был, следовательно, податью рабов. Отсюда же следует, что в монархии не существовало общего ценза, это доказывается мнимыми источниками. Какой иной смысл может иметь такой капитулярий: «Мы желаем, чтобы королевский ценз взыскивали везде, где его взыскивали на законном основании в прежнее время»? Что может означать другой капитулярий Карла Великого, который предписывает королевским посланным в провинциях произвести точное расследование всех цензов, исстари взимаемых в пользу короля? Что означает капитулярий, в котором Карл делает распоряжение относительно различных цензов, уплачиваемых теми, с кого их взыскивают? Как понимать следующий, в котором говорится: «Если кто приобрел податную землю, с которой мы всегда взимали ценз…», или еще другой, наконец, в котором Карл Лысый говорит о землях, облагаемых цензом, где ценз издревле принадлежал королю?

Некоторые тексты как бы противоречат мне, но при ближайшем рассмотрении оказывается, что они в действительности подтверждают мною сказанное. Мы видели выше, что свободные люди в монархии несли только повинность по поставке подвод. Последний из приведенных мною капитуляриев называет эту повинность цензом, но противопоставляет ее цензу, платимому крепостными.

Далее, пистский эдикт говорит о свободных людях, которые должны были платить королевский ценз с головы и с дома и которые продали себя в рабство во время голода. Король требовал их выкупа. Дело в том, что отпущенные на волю королевской грамотой обыкновенно еще не приобретали этим полной и совершенной свободы, они платили подушную подать, censum in capite, и вот об этих-то людях и идет здесь речь.

Итак, следует совершенно оставить мысль об общем и повсеместном цензе римского происхождения, от которого, как это предполагают, получили свое начало путем захвата и сеньориальные повинности. То, что называли во французской монархии цензом, было, независимо от злоупотребления этим словом, особой повинностью, взимаемой с крепостных их господами.

Прошу читателя простить меня за то, что я утомил его столь многочисленными цитатами. Я был бы более кратким, если бы передо мной не находилась постоянно книга аббата Дюбо Установление французской монархии в Галлии. Ничто так не препятствует развитию знаний, как дурное сочинение знаменитого автора, потому что в таком случае, прежде чем объяснить, бывает необходимо еще вывести из заблуждения.

 Глава XVI. О левдах или вассалах 
Я уже говорил о добровольцах, сопровождавших германских вождей в их предприятиях. Этот обычай сохранился и после завоевания. Тацит называет их спутниками, салический закон — людьми, связанными с государем обетом верности, формулы Маркульфа — королевскими антрустионами, наши первые историки — левдами и верными, а последующие — вассалами и сеньорами.

В салических и рипуарских законах бесчисленное множество постановлений относится к франкам и лишь немногие — к антрустионам. Постановления об этих антрустионах совершенно отличны от тех, которые относятся к остальным франкам, везде определяются имущественные отношения франков, но ничего не говорится об имуществе антрустионов. Происходило это оттого, что имущественные отношения в этом последнем случае определялись скорее государственным, чем гражданским законом, и что самое имущество было военным жребием, а не семейным наследием.

Имущества, предназначенные для левдов, носили у разных авторов и в разные времена названия фискальных имуществ, бенефициев, почетных имуществ, феодов.

Не подлежит сомнению, что вначале феоды не были неотъемлемой собственностью. У Григория Турского мы находим, что у Сунегизила и Галломана было отнято все имущество, которое они держали от казны, и оставлено только то, которое принадлежало им как собственность. Гонтран, возведя на престол племянника своего Хильдеберта, на тайном совещании указал ему на тех, кому он должен был дать феоды и у кого он должен был их отнять. В одной из формул Маркульфа король дает в обмен не только бенефиции, которыми располагает его фиск, но и такие, которые находятся в чужих руках. Закон лангобардов противопоставляет бенефиции собственности. Историки, формулы, кодексы разных варварских народов, все дошедшие до нас памятники единогласно подтверждают это. Наконец, составители книги о феодах говорят нам, что сначала сеньоры могли отбирать феоды по произволу, затем обеспечивали владение в течение одного года, а впоследствии отдавали их в пожизненное владение.

 Глава XVII. О военной службе свободных людей 
Два рода людей обязаны были нести военную службу: левды, вассалы или подвассалы, которых к этому обязывало владение феодом, и свободные люди — франки, римляне и галлы, которые служили под начальством графа и выходили на войну под предводительством его самого или подчиненных ему начальников.

Свободными людьми назывались те, которые, с одной стороны, не имели ни бенефициев, ни феодов, а с другой стороны, не находились в крепостном состоянии. Земли, которыми они владели, назывались аллодами.

Графы собирали свободных людей и вели их на войну. Под их властью состояли военачальники, которых они называли викариями. Так как все свободные люди делились на сотни, которые составляли то, что называлось бургом, то графам были подчинены еще другие начальники, которых называли сотниками и которые вели на войну свободных людей бурга, или свои сотни.

Это деление на сотни было введено после водворения франков в Галлии Хлотарем и Хильдебертом с целью обязать каждый отдельный округ нести ответственность за произведенные в нем кражи. Это видно из декретов этих государей. Сходный порядок соблюдается еще в настоящее время в Англии.

Подобно тому как графы водили на войну свободных людей, левды водили своих вассалов и подвассалов, а епископы, аббаты или их доверенные — своих.

Положение епископов было довольно затруднительным, и они сами недоумевали, как из него выйти. Они просили Карла Великого более не понуждать их ходить на войну, а когда им это было разрешено, стали жаловаться, что их лишают общественного уважения, так что этот государь вынужден был перед ними оправдываться. Как бы то ни было, я не вижу, чтобы в то время, когда они перестали ходить на войну, их вассалы выступали под предводительством графа, напротив, видно, что короли или епископы избирали одного из верных, который ими предводительствовал.

В одном капитулярии Людовика Благочестивого король различает три рода вассалов: вассалов короля, вассалов епископов и вассалов графа. Вассалы ленда или сеньора ходили на войну под предводительством графа только в том случае, если исполнение какой-либо должности при дворе короля не позволяло левду самому вести своих вассалов.

Но кто водил на войну левдов? Вне всякого сомнения — король, который всегда находился во главе своих верных. Поэтому-то мы видим, что в капитуляриях вассалы короля всегда противопоставляются вассалам епископов. Наши мужественные, гордые и великодушные короли находились в войске вовсе не для того, чтобы стоять во главе церковных отрядов, конечно, не этого рода людей предпочитали они, чтобы победить или умереть вместе.

Но эти левды также водили с собой своих вассалов и подвассалов, и это ясно видно из капитулярия Карла Великого, в котором он предписывает, чтобы всякий свободный человек, имеющий четыре двора, будет ли то собственность или бенефиций, выступал против неприятеля или следовал за своим сеньором. Очевидно, Карл Великий хочет сказать, что тот, кто имел только собственную землю, вступал в войско графа, а кто держал бенефиций от сеньора, шел с этим последним.

Между тем аббат Дюбо утверждает, будто во всех тех случаях, когда в капитуляриях говорится о людях, зависевших от какого-либо отдельного сеньора, имеются в виду крепостные, и он основывает это на законе вестготов и на их обычаях. Было бы лучше взять за основание самые капитулярии. Только что приведенный мною утверждает как раз противное. В договоре Карла Лысого с братьями также говорится о свободных людях, которые могут по желанию избрать сеньора или короля, и это распоряжение находится в согласии с многими другими.

Итак, можно сказать, что существовало три рода войск: войска левдов, или верных людей короля, которые имели у себя других, зависимых от них верных людей, войска епископов, или других представителей церкви и их вассалов, и, наконец, войска графа, который вел свободных людей.

Я не говорю, чтобы вассалы не могли быть подчинены графу как частные начальники, находящиеся в зависимости от общего начальника.

Мы видим даже, что граф и королевские посланные могли взыскивать с них штраф за неисполнение связанных с их феодами обязательств.

Точно так же в тех случаях, когда королевские вассалы совершали грабежи, они подлежали наказанию, налагаемому графом, если только не предпочитали наказания от короля.

 Глава XVIII. О двойной службе 
Один из основных принципов монархии состоит в том, что подчинение военной власти лица должно соединяться с подчинением и его гражданской юрисдикции. Поэтому и капитулярий Людовика Благочестивого от 815 года ставит рядом военную власть графа и его гражданскую юрисдикцию по отношению к свободным людям, поэтому и суды графа, водившего на войну свободных людей, носили название судов свободных людей, отсюда, несомненно, ведет свое начало то правило, что только на суде самого графа, а не его чиновников могли разбираться вопросы о свободе. Точно так же графы не водили на войну вассалов епископов и аббатов, потому что они не подлежали его гражданской юрисдикции, не водили они на войну и подвассалов левдов, поэтому в глоссарии английских законов значится, что те, кого саксы называли copies, у норманнов назывались графами и товарищами (comptes, compagnons), так как они делились с королем судебными штрафами, поэтому мы видим во все времена, что обязанность всякого вассала в отношении его сеньора состояла в том, чтобы ходить с ним на войну и судить своих пэров в его суде.

Одна из причин, почему право чинить суд соединялось с правом водить на войну, заключалась в том, что тот, кто водил на войну, взыскивал в то же время казенные пошлины, состоявшие в некоторых повинностях по поставке подвод свободными людьми и в известных судебных пошлинах, о которых я скажу ниже.

Сеньоры имели право суда в своем феоде на том же самом основании, на котором графы имели его в своем графстве, говоря точнее, в своих изменениях, происходивших в разные времена, графства следовали изменениям, которые происходили в феодах: графства и феоды управлялись по одному общему плану и на основании одних и тех же понятий. Одним словом, графы в своих графствах были левдами, а левды в своих владениях были графами.

Мнение, что графы — это судебные чины, а герцоги — чины военные, было ошибочным, и те и другие были одинаково и военными и гражданскими чинами. Вся разница состояла в том, что герцогу было подчинено несколько графов, хотя некоторые графы не подчинялись никакому герцогу, как мы узнаем из хроники Фредегара.

Могут подумать, что правление у франков было в то время крайне суровым, так как в одних и тех же руках соединялась власть военная, гражданская и даже фискальная, что составляет, как я уже говорил в предыдущих книгах, один из отличительных признаков деспотизма.

Но не следует думать, что графы решали дела одни и чинили суд, подобно турецким пашам, они разбирали дела в своего рода судебных заседаниях, ассизах, на которые призывались нотабли.

Чтобы дать ясное представление о том, что говорится о суде в формулах, законах варваров и капитуляриях, я скажу, что обязанности графа, гравиона и сотника были одни и те же, что судьями, рахимбургами и эшевенами Боши под разными именами одни и те же лица, это были помощники графа, обыкновенно в числе семи. Но так как требовалось не менее двенадцати человек для вынесения приговора, граф пополнял недостающее число нотаблями.

Кому бы ни принадлежало право суда — королю, графу, гравиону, сотнику, сеньорам или духовенству,— они никогда не судили одни. Обычай этот, вышедший из германских лесов, удержался и после того, как феоды приняли новую форму.

Что касается фискальной власти, то она была такого рода, что граф не мог ею злоупотреблять. Повинности, уплачиваемые государю свободными людьми, были чрезвычайно просты и, как я уже сказал, состояли только в поставке некоторых подвод для определенных общественных нужд, относительно же судебных пошлин существовали законы, предупреждавшие злоупотребления.

 Глава XIX. О композициях у варварских народов 
Так как более или менее углубленное понимание нашего государственного права невозможно без основательного знания законов и нравов германских народов, то я несколько остановлюсь на исследовании этих нравов и законов.

Судя по Тациту, германцы знали только два преступления, каравшиеся смертной казнью, они вешали изменников и топили трусов, это считалось у них единственными преступлениями общественного характера. Если человек причинял вред другому, то за обиженного или понесшего ущерб вступались его родственники, и вражда прекращалась удовлетворением. Удовлетворение это принадлежало обиженному, если он мог получить его, а также его родственникам, если оскорбление или обида были нанесены всем им вообще или когда вследствие смерти обиженного или понесшего ущерб удовлетворение переходило к ним по праву.

Судя по тому, что говорит Тацит, удовлетворение это совершалось по обоюдному соглашению между сторонами. Поэтому в законах варваров оно и носит название композиции, т. е. соглашения, сделки.

Только у одних фризов, насколько мне известно, закон предоставлял враждующим семьям полную свободу в удовлетворении их природных страстей, не стесняемые никаким политическим или гражданским законом, они могли по произволу предаваться мести до получения полного удовлетворения. Но и этот закон был смягчен: было постановлено, что тот, смерти которого добивались, может иметь мир в своем доме, на пути в церковь и из церкви, а равно по дороге от места суда.

Компиляторы салических законов приводят древний обычай франков, по которому человек, вырывший мертвое тело с целью ограбления, изгонялся из общества, пока родственники умершего не давали согласия на его возвращение, а так как до получения этого согласия воспрещалось всем и каждому и даже жене виновного давать ему хлеба и пускать его в дом, то такой изгнанник находился в отношении к другим и другие люди находились в отношении к нему в первобытном состоянии, пока таковое не прекращалось посредством композиции.

Вместе с тем мы видим, что мудрые люди у различных варварских народов пришли к мысли о том, чтобы самим совершать то, что так медленно и с такими опасностями досталось путем взаимного соглашения сторон. Они обратили внимание на установление справедливой композиции в пользу потерпевшего вред или оскорбление. Все законы варваров представляют в этом отношении удивительную точность, в них проводится тонкое различие между отдельными случаями и тщательно взвешиваются все обстоятельства. Закон ставит себя в положение обиженного и требует для него такого удовлетворения, какого он сам потребовал бы по зрелом размышлении,

Благодаря введению этих законов германские народы вышли из того первобытного состояния, в котором они, повидимому, находились еще во время Тацита.

Ротарь в законе лангобардов объявляет, что он увеличил размер штрафов, налагаемых древним обычаем за нанесение ран, чтобы раненый получил удовлетворение и могла прекратиться неприязнь. Действительно, после того как этот первоначально бедный народ обогатился при покорении Италии, прежние размеры штрафов оказались ничтожными и примирения прекратились. Я не сомневаюсь в том, что то же соображение побудило предводителей и других победоносных народов к. составлению различных законодательных кодексов, сохранившихся по настоящее время.

Основной композицией был штраф, который убийца уплачивал родственникам убитого. Различие в сословном положении соответствующим образом отражалось на размерах штрафа. Так, например, по закону англов за смерть эделинга полагалось шестьсот солидов композиции, за свободного человека— двести, а за крепостного — тридцать. Таким образом, высокая композиция, которой оплачивалась жизнь человека, составляла одно из важнейших его преимуществ, потому что у народов, склонных к насилиям, она возвышала его личность и обеспечивала большую безопасность.

В этом убеждает нас закон баварцев: он перечисляет имена баварских семейств, получавших двойную композицию, потому что они были первыми после Агилольфингов. Агилольфинги были герцогского рода, и из них избирались герцоги, они получали композицию, вчетверо превышавшую обычную. Композиция за жизнь герцога превосходила на одну треть ту, которая полагалась Агилольфингам. «Так как он герцог, — говорит закон,— ему воздается большая честь, чем его родственникам».

Все эти композиции были установлены в денежной форме. Но так как народы эти имели мало денег — в особенности пока они жили в Германии,— то можно было уплачивать штраф скотом, хлебом, домашней утварью, оружием, собаками, ловчими птицами, землями и пр. Часто закон определял даже цену этим вещам, и это объясняет, каким образом при столь малом количестве денег у них могло быть так много денежных штрафов.

Итак, эти законы старались со всей точностью разграничить различные роды вины, оскорблений и преступлений, чтобы всякий мог точным образом определить меру понесенного им убытка или оскорбления и следуемого ему вознаграждения, главное же, чтобы никто не рассчитывал на получение большего.

С этой точки зрения понятно, что тот, кто мстил, после того как получил удовлетворение, совершал большое преступление. Преступление это носило не только частный, но и общественный характер: это было пренебрежение самим законом, и законодатели не оставили его без наказания.

Было еще другое преступление, которое считалось особенно опасным в то время, когда эти народы, получив гражданское управление, отчасти утратили дух независимости, а короли стремились дать государству лучший порядок управления. Преступление это заключалось в нежелании давать удовлетворение и в нежелании получать его. Мы находим в разных кодексах варваров/что законодатели обязывали к тому и Другому. Действительно, кто отказывался от получения удовлетворения, тот хотел тем самым сохранить за собой право мести, а кто отказывался дать его, тот оставлял обиженному его право мести. В этом отношении мудрые люди исправили германские установления, которые призывали, но не обязывали к уплате композиции.

Я только что упомянул о тексте салического закона, которым законодатель предоставлял на усмотрение обиженного принимать или не принимать удовлетворение, это тот самый закон, который воспрещал человеку, ограбившему труп, всякие сношения с людьми, пока родственники умершего, получив композицию, не испросят провинившемуся разрешения снова жить среди людей. Почтение к священным предметам сделало то, что составители салических законов в этом случае не коснулись древнего обычая.

Было бы несправедливо определять композицию в пользу родственников вора, убитого в момент совершения кражи, или родственников жены, отосланной мужем после развода по причине нарушения ею супружеской верности. Закон баварцев не устанавливал композиции в подобных случаях и наказывал родственников, если они пытались мстить за обиду.

В кодексах варваров нередко приходится встречать композиции за действия непроизвольные. Закон лангобардов почти всегда носил разумный характер: он требовал в таком случае, чтобы размер композиции предоставлялся великодушию платящего и чтобы родственники после этого не смели мстить ему.

Хлотарь II издал очень мудрый закон, воспрещавший обокраденному получать композицию втайне и без постановления судьи. Мы сейчас увидим мотивы этого закона.

 Глава XX. О том, что впоследствии называли судом сеньора 
Кроме композиции, которую проходилось платить родственникам за убийство, убытки и оскорбления, нужно было еще платить известную пошлину, которая в кодексах варваров носит название fredum. Мне придется много говорить о ней, чтобы дать о ней некоторое понятие, я скажу, что она была вознаграждением за покровительство, оказываемое против права мести. И в настоящее время на шведском языке слово fred означает мир.

У этих буйных народов чинить суд — значило не более как оказывать защиту обидчику против мести со стороны обиженного, чтобы заставить этого последнего принять следуемое ему удовлетворение, таким образом, у германцев в противоположность всем другим народам суд существовал для ограждения преступника со стороны лица, от него пострадавшего.

Законы варваров представляют случаи, когда требование этого fredum было обязательно. В тех же случаях, когда родственники не могли мстить, fredum не взималось. И действительно, где не было мести, там не могло быть и права на покровительство против мести. Так, по закону лангобардов тот, кто случайно убивал свободного человека, уплачивал соответствующую композицию, но не платил fredum: невольное убийство исключало право родственников на мщение. Так, по закону рипуариев, если человек был убит куском дерева или каким-либо предметом, сделанным руками человека, этот предмет или этот кусок дерева рассматривались как виновники смерти, и родственники убитого брали их для своего употребления, но не могли требовать fredum.

Точно так же, если человека убивало животное, тот же закон определял композицию без fredum, потому что родственники убитого не несли обиды.

Наконец, по салическому закону, если совершал проступок ребенок, не достигший двенадцатилетнего возраста, то с него взималась композиция без fredum, так как он не мог еще носить оружия и, следовательно, не отвечал условию, при котором потерпевшая сторона или родственники могли требовать мести.

Виновный платил fredum за свое спокойствие и безопасность, которых он лишился по собственной вине и которые мог вернуть через покровительство закона, но ребенок не лишался безопасности: он не был взрослым человеком и потому не мог быть исключен из человеческого общества.

Fredum было местной пошлиной в пользу судьи данного округа. Но закон рипуариев запрещал ему взыскивать fredum самому, он требовал, чтобы сторона, в пользу которой решено было дело, получила эту пошлину и представила в казну, чтобы мир, как говорит закон, оставался вечным среди рипуариев.

Размер fredum соответствовал значению оказываемого покровительства, так, fredum за покровительство, оказываемое королю, было выше fredum за покровительство, оказываемое графу и другим судьям.

Я уже вижу начатки суда сеньоров. Феоды, как видно из бесчисленного множества памятников, составляли обширные территории. Я уже доказал, что короли не брали ничего с земель, доставшихся по разделу франкам, еще менее притязаний могли они предъявлять на какие-либо сборы с феодов. Те, кто их получил, имели самые широкие права пользования ими и извлекали из них все плоды и все доходы, а так как один из наиболее значительных доходов составляли судебные пошлины (freda), взимаемые по обычаям франков, то и выходило, что тот, кто имел феод, имел также право суда в нем, право это проявлялось в получении композиции в пользу родственников и пошлин в пользу сеньора. Оно было не чем иным, как правом взыскивать законные композиции и требовать законные пошлины.

О том, что феоды действительно пользовались этим правом, свидетельствуют формулы, заключающие в себе закрепление или передачу феода в вечное владение левду или верному, или же предоставление привилегий церквам, владеющим феодами. То же доказывается бесчисленным множеством грамот, в которых судьям или чиновникам короля запрещается въезжать на чужие территории для совершения каких бы то ни было судебных действий и для взыскания каких бы то ни было судебных доходов. Когда королевские судьи уже не могли более ничего взыскивать в каком-либо округе, они в него не въезжали, отправление их обязанностей переходило к тем, под чьей властью оставался этот округ.

Королевским судьям воспрещается обязывать стороны представлять поручительство в том, что они явятся на суд, следовательно, делать это мог тот, кто владел территорией. Посланные короля не могли требовать постоя, оно и понятно, так как на них не лежало более никаких обязанностей.

Итак, суд в старых и новых феодах составлял право, неотделимое от самого феода, право на доход, составлявшее часть самого феода. Во все времена на него так и смотрели, откуда произошло правило, что право суда во Франции есть право вотчинное.

Некоторые полагали, что право суда возникло в результате освобождения королями и сеньорами своих крепостных. Но не одни германские народы и те, которые от них произошли, освободили своих рабов, и в то же время только они одни учредили вотчинный суд. Кроме того, мы видим из формул Маркульфа, что и свободные люди первое время зависели от этих судов. Следовательно, крепостные были подведомственны этим судам, потому что находились на данной территории, но они не могли дать начало феодам, потому что сами были частью феода.

Другие избрали еще более краткий путь: сеньоры насильственно присвоили себе право суда, сказали они,— и этим все было сказано. Но разве одни только народы германского происхождения захватили права государей? История достаточно убедительно доказывает нам, что и другие народы посягали на своих государей, но мы еще не видим, чтобы это служило поводом к возникновению так называемого суда сеньора. Происхождение его следует поэтому искать в обычаях германцев.

Здесь я предлагаю познакомиться с мнением Луазо о том, какими способами сеньоры постепенно развили и захватили в свои руки различные судебные права. Из того, что он говорит, следовало бы заключить, что это был самый хитрый на свете народ, что они крали не так, как грабят воины, но так, как обкрадывают друг друга сельские судьи и прокуроры, можно подумать, что эти воины во всех отдельных провинциях королевства и в столь многих королевствах выработали одну общую систему политики. Луазо заставляет их рассуждать подобно тому, как он сам рассуждает у себя в кабинете.

Повторяю: если суд не был принадлежностью феода, то почему мы видим повсюду, что обязанности, соединенные с владением феодом, состояли в службе королю или сеньору в их судах и в их войнах?

 Глава XXI. О территориальном церковном суде 
Церкви приобрели весьма значительное имущество. Мы знаем, что короли давали им обширные поместья, т.е. обширные феоды, и находим с самого начала в этих владениях особые суды. Откуда могла получить свое начало столь необычайная привилегия? Она была в природе самого предмета. Церковное имущество имело эту привилегию, потому что оно не было лишено ее. Церкви давали недвижимое имущество, оставляя за ним те же права, которые оно имело бы, если бы досталось левду. Поэтому владение им обязывало к той же службе, на которую государство получило бы право, если бы отдало его мирянину.

Таким образом, церкви имели право на своей территории требовать уплаты композиций и взыскивать fredum, а так как неизбежным последствием этих прав было еще другое право, по которому королевским чиновникам запрещалось въезжать на чужую территорию для взыскания этих freda и совершать на ней какие бы то ни было судебные действия, то право духовенства на производство суда в пределах его территории получило на языке формул, грамот и капитуляриев наименование иммунитета.

Закон рипуариев запрещает церковным вольноотпущенным собираться для производства суда где-либо, кроме церкви, в которой они получали свободу. Следовательно, церкви имели право суда даже над свободными людьми и созывали свои судебные заседания с первых времен монархии.

Я нахожу в жизнеописаниях святых, что Хлодвиг дал одному благочестивому человеку власть над территорией площадью в шесть лье, причем освободил ее от чьей бы то ни было юрисдикции. Я думаю, что это вымысел, но вымысел очень древний. В данном случае как действительность, так и вымыслы отражают нравы и законы того времени, нас же интересуют здесь именно эти нравы и законы.

Хлотарь II приказал епископам и крупным сеньорам, имевшим земли в отдаленных странах, избрать на местах лиц, которые должны чинить суд и получать доходы от этого.

Тот же государь разграничивает компетенцию своих чиновников и церковных судей. Капитулярий Карла Великого от 802 года указывает епископам и аббатам, какие именно качества должны иметь назначаемые ими судебные чиновники. Другой капитулярий того же государя запрещает королевским чиновникам вмешиваться в суд над людьми, обрабатывающими земли духовенства, если только эти люди не укрылись в церковных владениях обманным образом с целью уклониться от общественных повинностей. Собравшиеся в Реймсе епископы объявили, что иммунитет церквей распространяется на их вассалов. Капитулярий Карла Великого от 806 года предоставляет церквам право уголовного и гражданского суда над всеми обитателями их территории. Наконец, капитулярий Карла Лысого разграничивает судебные права короля, сеньоров и церквей. На этом я и покончу с вопросом о церковном суде.

 Глава XXII. О том, что порядок судебной юрисдикции установился еще до конца второй династии 
Утверждали, будто в период смут при второй династии вассалы могли присвоить себе право суда в своих феодах. Те, кто так говорил, предпочли обобщение исследованию, конечно, легче было сказать, что вассалы вовсе не владели, чем установить, каким образом они владели. Но право суда не было результатом захвата: оно ведет свое начало от древнейших установлений, а не от их распада.

«Кто убьет свободного человека,— говорится в законе баварцев,— тот уплатит композицию его родственникам, если таковые окажутся, если же их не будет, то — герцогу или тому, кому убитый препоручил себя во время своей жизни». Известно, что значило препоручать себя за получение бенефиция.

«Тот, у кого похитили раба,— говорит закон аллеманов, — отправится к государю, которому подчинен похититель, чтобы получить следуемую композицию».

«Если сотник,— говорится в декрете Хильдеберта, — найдет вора не в своей, а в чужой сотне или в области наших верных, и не изгонит его оттуда, то он будет считаться виновным вместо вора или же должен будет очистить себя присягой». Из этого следует, что существовала разница между областью сотников и областью верных.

Этот декрет Хильдеберта служит объяснением постановления Хлотаря от того же года, вынесенного по такому же случаю и при тех же обстоятельствах, и отличается от первого только способом выражения. Постановление называет in truste то, что в декрете носит наименование in terminis fidelium nostrorum. Биньон и Дюканж, полагавшие, что in truste означало владение другого короля, впали в этом случае в заблуждение.

В одном постановлении короля Италии Пипина, которое предназначалось столько же для франков, сколько для лангобардов, государь этот, определив наказание графам и другим королевским чиновникам за нарушение обязанностей при отправлении правосудия или за проволочку в решении дел, предписывает, чтобы в тех случаях, когда франк или лангобард, имея феод, не станет чинить суда, судья того округа, к которому он принадлежит, временно отстранял его от распоряжения феодом и на этот срок отправлял в нем суд сам или через поверенного.

Один из капитуляриев Карла Великого доказывает нам, что короли не повсеместно взимали fredum. Из другого капитулярия того же государя видно, что в то время уже существовали правила феодальных отношений и феодальные суды. Далее, капитулярий Людовика Благочестивого постановляет, что в тех случаях, когда владелец феода сам не чинит суда или препятствует в том другим, обращающиеся к нему за правосудием могут жить постоем в его доме, пока не последует решение их дела. Укажу еще на два капитулярия Карла Лысого: один от 861 года, в котором мы находим установление частных юрисдикции с их судьями и чиновниками, другой от 864 года, в котором государь этот различает собственные владения от владений частных лиц.

Мы вовсе не знаем первоначальной уступки феодов, потому что феоды произошли от известного нам раздела земель между победителями. Поэтому нельзя доказать на основании первоначальных договоров, что право суда было с самого начала соединено с феодом. Но если в формулах, подтверждающих право на эти феоды или закрепляющих их за владельцами на вечные времена, мы находим, как было сказано, что они уже имели право суда, то необходимо признать, что это право суда принадлежало феоду по самой его природе и было одной из важнейших его прерогатив.

Мы имеем больше памятников, указывающих на введение вотчинного церковного суда на церковной территории, чем памятников, свидетельствующих о действии того же вотчинного суда в бенефициях или феодах левдов или верных. Это объясняется двумя причинами: во-первых, большая часть дошедших до нас памятников была собрана и сохранена монахами в интересах их монастырей, во-вторых, церковные владения, образовавшиеся путем особых уступок и, так сказать, наперекор установленному порядку, предполагали существование соответствующих документов, тогда как уступка земель левдам, как следствие общего политического строя, делала ненужным получение, а тем более сохранение специальных документов. Часто даже случалось, что короли довольствовались при этом простой формой передачи посредством скипетра, как это можно видеть в жизнеописании св. Мавра.

Но третья формула Маркульфа служит для нас достаточным доказательством того, что привилегия иммунитета, а следовательно, и суда была общей для представителей церкви и мирян, так как она была установлена для тех и других. То же следует сказать и об узаконении Хлотаря II.

 Глава XXIII. Общее понятие о книге аббата Дюбо «Установление французской монархии в Галлии» 
Прежде чем закончить эту книгу, я считаю полезным подвергнуть некоторому исследованию произведение аббата Дюбо, потому что мои понятия постоянно противоречат тем, которые он высказывает, так что если он нашел истину, то я ее не нашел.

Это произведение ввело многих в заблуждение, потому что написано с большим искусством, потому что в нем постоянно предполагается то, что следует доказать, потому что, чем менее оно представляет доказательств, тем более дает вероятностей, потому что бесчисленное множество предположений выдается в нем за принципы и из них в виде заключения выводятся другие предположения. Читатель забывает о своих сомнениях и начинает верить. А так как колоссальная эрудиция автора выразилась не в его системе, а лишь в ряде подробностей, то ум отвлекается этими подробностями и не занимается более главным. К тому же такое множество исследований не позволяет думать, чтобы ничего не было найдено. Продолжительность путешествия заставляет думать, что цель его, наконец, достигнута.

Но, присмотревшись внимательно, находишь перед собой невероятных размеров колосса на глиняных ногах, и именно потому он так безмерно велик, что у него глиняные ноги. Если бы система аббата Дюбо была построена на прочной основе, ему незачем было бы доказывать ее на протяжении трех скучных томов, он нашел бы все, что ему было нужно, в самом предмете, не вдаваясь в беспрестанные поиски того, что лежит от него очень далеко,— сам разум включил бы эту истину в цепь других истин. История и наши законы сказали бы ему: «Не берите на себя так много труда: мы будем свидетельствовать за вас».

 Глава XXIV. Продолжение той же темы. Размышление по поводу основы системы 
Аббат Дюбо хочет устранить всякое представление о том, что франки вошли в Галлию как победители. По его мнению, наши короли, призванные народами, просто заняли место римских императоров и получили их права.

Утверждение это неприменимо ни к тому времени, когда Хлодвиг, войдя в Галлию, грабил и захватывал ее города, ни к тому, когда он, разбив римского наместника Сиагрия, покорил страну, которой тот управлял, оно может, следовательно, относиться только к тому времени, когда Хлодвиг уже завладел с помощью оружия значительной частью Галлии, после чего народ с любовью избрал его и призвал к владычеству над остальной страной. Недостаточно, чтобы он был принят, необходимо, чтобы он был призван: аббату Дюбо необходимо доказать, что народы предпочли власть Хлодвига власти римлян или власти своих собственных законов. Между тем римляне в той части Галлии, которая еще не была покорена варварами, делились, по мнению аббата Дюбо, на две группы: одни повиновались римским начальникам, другие же, принадлежавшие к арморийскому союзу, прогнали их, чтобы защищаться против варварских народов собственными силами и управляться собственными законами. Доказывает ли аббат Дюбо, что римляне, которые оставались еще подчиненными Риму, призвали Хлодвига? Нисколько. Доказывает ли он, что арморийская республика призвала Хлодвига или хотя бы заключила какой-либо договор с ним? И этого нет. Он не только ничего не может сказать нам о судьбе этой республики, но не может даже доказать ее существование, и хотя он прослеживает ее со времени Гонория до завоеваний Хлодвига и с удивительным искусством относит к ней все события того времени, ее совсем не видно у древних авторов. И действительно, одно дело доказать, опираясь на цитату из Зосима, что при Гонории арморийская страна и другие галльские провинции восстали и образовали нечто вроде республики, а другое — обнаружить, что, несмотря на неоднократно производившееся умиротворение Галлии, арморийцы продолжали составлять отдельную республику, существовавшую до завоеваний Хлодвига. Между тем, чтобы установить свою систему, аббат Дюбо нуждался в очень сильных и очень точных доказательствах: когда мы видим, что завоеватель входит в государство и подчиняет себе значительную его часть благодаря своему могуществу и насилиям, что по прошествии некоторого времени вся страна оказывается в его руках и история не говорит, как это случилось, — есть сильное основание думать, что дело кончилось так же, как и началось.

Если это положение остается недоказанным, очевидно, что вся система аббата Дюбо разрушается до самого основания, и каждый раз, как он будет делать какой-либо вывод, исходя из положения, что Галлия не была покорена франками, но что франки были призваны римлянами, положение это можно будет отвергнуть.

Аббат Дюбо хочет доказать свое основное положение ссылкой на римские звания, которые были присвоены Хлодвигу, он утверждает, будто Хлодвиг наследовал своему отцу Хильд ерику в должности начальника войск. Но эта должность составляет его собственное изобретение. Письмо св. Ремигия к Хлодвигу, на которое ссылается автор, содержит в себе лишь поздравление короля со вступлением его на престол. Когда цель документа известна, зачем приписывать ему другую, которой он не имеет?

К концу своего правления Хлодвиг получил от императора Анастасия звание консула. Но какие права приобретал он этим званием, которое давалось всего на один год? Есть основание думать, говорит аббат Дюбо, что император Анастасий в том же дипломе сделал Хлодвига проконсулом. А я скажу, что есть основание думать, что он этого не сделал. По отношению к ни на чем не основанному положению авторитет отрицающего равносилен авторитету утверждающего. Кроме того, у меня есть и основание для отрицания: Григорий Турский, который говорит о консульстве, ничего не сообщает о проконсульстве, если бы предположение аббата Дюбо было справедливо, Хлодвиг не мог бы занимать эту должность более шести месяцев, так как он умер полтора года спустя после того, как был назначен консулом, а проконсульская должность не была наследственным званием. Наконец, когда Хлодвиг был назначен консулом и, если угодно, проконсулом, он был уже властелином монархии и все его права были прочно установлены.

Другое доказательство, приводимое аббатом Дюбо, — это осуществленная императором Юстинианом передача всех имперских прав на Галлию детям и внукам Хлодвига. Я мог бы многое сказать по поводу этой передачи. О значении, которое придавали ей франкские короли, можно судить на основании того, как они исполнили ее условия. К тому же они были господами Галлии, ее признанными государями. Юстиниан не владел в ней ни пядью земли. Западная империя была уже давно уничтожена, а восточный император не имел на Галлию никаких прав, кроме прав представителя западного императора, это были права на права. Монархия франков была уже основана, новые порядки уже вступили в силу, взаимные отношения лиц и населявших монархию народов были приведены к соглашению, каждому народу были даны свои законы, получившие даже письменную редакцию. Какое значение могла иметь эта посторонняя уступка прав уже установившемуся учреждению?

Для чего понадобились аббату Дюбо разглагольствования всех этих епископов, которые среди беспорядка и смятения, среди полного разрушения государства и опустошений завоевания стараются льстить победителю? Что доказывает лесть, кроме слабости того, кто вынужден льстить? О чем свидетельствуют красноречие и поэзия, кроме умения применять эти искусства?

Кого не удивит Григорий Турский, когда после рассказа об убийствах, совершенных Хлодвигом, он говорит, что бог тем не менее ежедневно поражал его врагов, потому что он ходил по путям божьим? Кто сомневается в том, что духовенство было очень радо обращению Хлодвига и что оно извлекло из этого большие выгоды? Но кто может, с другой стороны, сомневаться и в том, что народы подверглись всем бедствиям завоевания и что римское правительство уступило место правительству германцев? Франки не хотели, да и не могли все изменить, вообще говоря, редко кто из завоевателей был одержим этой манией. Но для того, чтобы все выводы аббата Дюбо были верны, необходимо, чтобы франки не только ничего не изменили у римлян, но еще и изменились сами.

Следуя методу аббата Дюбо, я мог бы доказать, что греки вовсе не покорили Персии. Сначала я стал бы говорить о договорах, которые некоторые из их городов заключили с персами, я сказал бы о греках, которые были на жалованье у персов, подобно тому как франки были на жалованье у римлян, что если Александр вошел в страну персов, если он осадил, взял и разрушил город Тир, то это было частное дело, подобно победе над Сиагрием. Взгляните, как еврейский первосвященник выходит к нему навстречу, прислушайтесь к оракулу Юпитера Аммона, вспомните, что было предсказано о нем в Гордии, посмотрите, как все города выбегают, так сказать, к нему навстречу, как являются к нему толпою сатрапы и знать. Он одевается по-персидски, это — консульское одеяние Хлодвига. Разве Дарий не предлагал ему половину своего государства? Разве Дарий не был убит как тиран? Не оплакивают ли мать и жена Дария смерть Александра? Разве Квинт Курций, Арриан и Плутарх были современниками Александра? Не наградило ли нас книгопечатание познаниями, которых не доставало этим авторам? Такова история Установления французской монархии в Галлии.

 Глава XXV. О французском дворянстве 
Аббат Дюбо утверждает, что в первое время существования нашей монархии у франков было только одно сословие граждан. Это утверждение одинаково оскорбительно и для наших знатнейших родов, и для трех великих династий, последовательно одна за другой царствовавших над нами. Итак, начало их величия не теряется во мраке времен? Итак, история может осветить столетия, в продолжение которых они принадлежали к простым родам? Итак, Хильперик, Пипин и Гуго Капет могли быть дворянами только в том случае, если они происходили от римлян и саксов, т. е. от народов порабощенных?

Аббат Дюбо основывает свое мнение на салических законах. Из этих законов, говорит он, ясно, что у франков вовсе не было двух сословий граждан. Они назначали композиции в двести солидов за смерть всякого франка без различия, но между римлянами различали королевского сотрапезника, римлянина-собственника и податного римлянина: за первого назначалась композиция в триста солидов, за второго — в сто, за третьего — только в сорок пять солидов. А так как в размерах композиций состоял главный признак различия сословий, то аббат Дюбо и заключил, что у франков было только одно сословие граждан, а у римлян — три.

Удивительно, как эта самая ошибка аббата Дюбо не открыла ему его заблуждения. В самом деле, было бы очень странно, если бы сословие благородных у римлян, жившее под владычеством франков, получало более высокую композицию и пользовалось большим значением, чем славнейшие из франков и величайшие из их предводителей.

Можно ли поверить, чтобы народ-победитель проявлял так мало уважения к самому себе и так много — к народу, им побежденному? Кроме того, аббат Дюбо ссылается на законы других варваров, доказывающие, что у них имелись различные сословия граждан. Было бы очень странно, если бы франки составляли исключение из этого общего правила. Уж это одно должно было навести его на мысль, что он неверно понял или неверно применил тексты салического закона, что в действительности и было.

Из этого закона мы узнаем, что композиция за смерть антрустиона, т. е. верного или вассала короля, составляла шестьсот солидов, а за римлянина, сотрапезника короля, — только триста солидов. Там же находим, что композиция за смерть простого франка составляла двести солидов, а за простого римлянина — только сто. Кроме того, за податного римлянина, нечто вроде крепостного или вольноотпущенного, уплачивалась композиция в сорок пять солидов, но я не буду говорить о ней, как и о композиции за франка-крепостного или вольноотпущенного, так как здесь нет речи об этом третьем разряде.

Что же делает аббат Дюбо? Он умалчивает о высшем общественном сословии у франков, т. е. о статье закона, относящейся к антрустионам, и затем, сравнивая простого франка, за смерть которого полагалась композиция в двести солидов, с римлянами так называемых им трех сословий, за которых платились композиции различных размеров, он делает заключение, что у франков было только одно сословие граждан, а у римлян — три.

Если у франков был только один класс граждан, то, казалось бы, и у бургундов не должно было быть иначе, так как их королевство составило одну из главнейших частей нашей монархии, между тем в их кодексах существуют три композиции, одна для бургундов и римлян из сословия благородных, другая для бургундов и римлян среднего состояния и третья для людей низшего состояния из обоих народов. Аббат Дюбо совсем не упомянул об этом законе.

Нельзя не удивляться, когда видишь, как он уклоняется от наступающих на него со всех сторон противоречий. Заговорят ли о знати, сеньорах и дворянах, он отвечает, что то были частные, а не сословные различия, формы вежливости, а не юридические преимущества, что люди, о которых говорят, принадлежали к совету короля, что это даже могли быть римляне, но что во всяком случае у франков было только одно сословие граждан.

С другой стороны, если говорится где-нибудь о франке низшего сословия, то он утверждает, что это крепостной. Так он толкует и декрет Хильдеберта. Считаю нужным дать некоторые пояснения по поводу этого декрета. Аббат Дюбо сделал его знаменитым, потому что воспользовался им с целью доказать два положения: во-первых, что все композиции, какие только мы находим в законах варваров, были лишь гражданскими возмещениями, дополнительными к телесным наказаниям,— положение, ниспровергающее все наши древние памятники, во-вторых, что все свободные люди подлежали прямому и непосредственному суду короля, чему опять-таки противоречит бесчисленное множество сочинений и авторитетов, которые знакомят нас с судебными порядками тех времен. В этом декрете, вынесенном в народном собрании, говорится, что если судья найдет заведомого вора, то, в случае если это будет франк (Francus), его следует отослать к королю, если же это будет лицо меньшего достоинства (debilior persona), то — тут же повесить. Аббат Дюбо слово Francus переводит — свободный человек, a debilior persona — крепостной. Оставим на время в стороне слово Francus и начнем с рассмотрения, как следует понимать слова debiliorpersona, в буквальном Переводе — более слабое лицо, Я утверждаю, что на каждом языке всякое сравнение необходимо предполагает три степени: высшую, среднюю и меньшую. Если бы здесь речь шла только о свободных людях и крепостных, то сказали бы крепостной, а не более слабый человек. Таким образом, debilior persona вовсе не означает здесь крепостного человека, но человека, ниже которого должен стоять крепостной. Если так, то Francus будет означать не свободною, а могущественного человека. И слово Francus имеет здесь действительно этот смысл, потому что среди франков всегда находились люди, которые пользовались в государстве большим могуществом и с которыми судье или графу трудно было справиться. Объяснение это находится в согласии с большим числом капитуляриев, в которых приводятся случаи, когда преступников можно было отсылать на суд короля и когда этого нельзя было делать.

В жизнеописании Людовика Благочестивого, написанном Теганом, говорится, что епископы были главными виновниками унижения этого государя — в особенности те из них, которые раньше были крепостными, и те, которые родились среди варваров. Теган обращается к Гебону, которого этот государь вывел из рабства и сделал реймским архиепископом, с такими словами: «Какую награду получил император за столько благодеяний! Он сделал тебя свободным, но не благородным, благородным он не мог тебя сделать, даровав тебе свободу».

Эта речь, столь ясно доказывающая существование двух разрядов граждан, нисколько не затрудняет аббата Дюбо. Он отвечает так: «Это вовсе не значит, что Людовик Благочестивый не мог возвести Гебона в звание благородного. Гебон, как реймский архиепископ, принадлежал к высшему классу, стоявшему над благородными». Предоставляю читателю решить, сказано ли это в приведенном месте, пусть он сам судит, идет ли здесь речь о первенствующем значении духовенства сравнительно с дворянством. «Это место доказывает только, — продолжает аббат Дюбо,— что свободнорожденные граждане назывались людьми благородными, согласно общепринятым обычаям благородный и свободнорожденный человек долгое время означали одно и то же». Как! Только потому, что в новейшие времена некоторые буржуа получили звание благородных, цитата из жизнеописания Людовика Благочестивого становится применимой к этим людям? «Может быть также, — добавляет он, — Гебон был рабом вовсе не у франков, а у саксов или у какого-либо другого германского народа, где граждане делились на несколько разрядов». Итак, по причине может быть аббата Дюбо следует считать, что у франков не было дворянства. Но он никогда еще не употреблял так некстати слово может быть. Мы сейчас видели, что Теган, говоря о епископах, которые противодействовали Людовику Благочестивому, различает тех, которые вышли из крепостных, и тех, которые происходили от варваров. Гебон принадлежал к первым, а не к последним. К тому же я не понимаю, как можно говорить, что крепостной, как Гебон, мог быть саксом или германцем: крепостной не имеет семейства, а следовательно, и народности. Людовик Благочестивый отпустил Гебона на волю, а так как вольноотпущенники принимали закон своего господина, то и Гебон стал франком, а не саксом или германцем.

Я нападал, теперь же стану защищаться. Мне скажут: сословие антрустионов, конечно, составляло особый разряд граждан, отличный от простых свободных, но так как феоды сначала были временными, а затем пожизненными, то и не могло образоваться наследственного дворянства за невозможностью присвоить прерогативы наследственному владению. Это самое возражение, несомненно, и внушило де Валуа мысль, что у франков был один разряд граждан,— мысль, которую заимствовал у него аббат Дюбо, чтобы затем исказить ее плохими доказательствами. Как бы то ни было, не аббат Дюбо мог сделать это возражение, иначе, признав существование трех разрядов римского дворянства и звание королевского сотрапезника для первого из них, он не сказал бы, что звание это означало родовое дворянство более, чем означало его звание антрустиона. Но я должен дать прямой ответ. Антрустионы, или верные, были таковыми не потому, что имели феод, наоборот — им давали феод потому, что они были антрустионами, или верными. Следует вспомнить, что я говорил в первых главах этой книги: они еще не владели в то время постоянно одним и тем же феодом, как это было впоследствии, но если они лишались одного феода, то взамен его им давали другой, так как феоды давались в зависимости от происхождения человека, так как они давались часто и в народных собраниях и, наконец, так как было столько же в интересах дворян получать их, как в интересах короля их давать. Эти роды отличались своим званием верных и преимущественным правом компенсации за феод. Я укажу в следующей книге, каким образом благодаря обстоятельствам того времени свободные люди могли иногда пользоваться этим великим преимуществом и, следовательно, вступать в сословие дворян. Этого не было во время Гонтрана и его племянника Хильдеберта, но это было при Карле Великом. Тем не менее, хотя со времен этого государя свободные люди не считались неспособными к владению феодом, отпущенные на волю крепостные, как это, повидимому, следует из приведенной выше цитаты из Тегана, были совершенно лишены этого права. Аббат Дюбо, ссылающийся даже на Турцию с целью дать нам понятие о том, чем была древняя французская знать, быть может, заметит на это, что в Турции никогда не жаловались на предоставление почестей и дарование высоких званий людям низкого происхождения, как жаловались на это в царствование

Людовика Благочестивого и Карла Лысого. Но на это не жаловались в эпоху Карла Великого, потому что этот государь всегда отличал старые роды от новых, чего не делали Людовик Благочестивый и Карл Лысый.

Общество не должно забывать, что обязано аббату Дюбо многими превосходными сочинениями, и должно судить о нем по этим прекрасным его произведениям, а не по книге, о которой мы здесь говорим. В ней аббат Дюбо допустил большие ошибки, потому что больше имел в виду графа де Буленвилье, чем разрабатываемый предмет. Из всей моей критики я выведу одно размышление: если этот великий человек заблуждался, то чего только не могу опасаться я?

 Примечания