Пещера Лейхтвейса/Глава 37
Через несколько минут здесь же собрались все офицеры. Граф Батьяни предложил им сесть за стол, заваленный бумагами.

— Господа офицеры, — заговорил граф, — могу сообщить вам приятное известие. Мне удалось, как я того и ожидал, поймать того негодяя, который до сих пор сводил на нет все наши труды и старания тем, что снабжал разбойника Лейхтвейса и его шайку провиантом. Вон он лежит в углу, связанный по рукам и ногам. Этот мерзавец имел наглость нарядиться в форму солдата, и за это он понесет особое наказание. Я пригласил вас, господа, для того, чтобы судить этого негодяя военным судом. Вам известно, что во время войны пойманный шпион приговаривается к смерти, а в данном случае мы имеем дело именно с таким шпионом. Отнекиваться он не может, так как я сам поймал его в то время, как он прятался в кустах Нероберга с корзинкой в руке. Имени своего он назвать не захотел, но сразу же сознался, что на нем надета не его одежда. Этого одного вполне достаточно, чтобы уличить его в полной виновности. Я предлагаю поэтому произвести для формы короткий допрос, вынести приговор и привести его в исполнение сегодня же ночью. Полагаю, что его следует повесить, так как он не достоин выстрела.

Офицеры, по-видимому, были вполне согласны со своим начальником, так что приговор был, так сказать, произнесен уже заранее.

— Поручик Ремус, — сказал граф Батьяни, — будьте добры развязать этого негодяя и выньте у него изо рта платок. Ему теперь уж не уйти от нас, но я не желаю, чтобы на допросе присутствовали солдаты. Посмотрим, не удастся ли нам узнать от него, где скрывается Лейхтвейс. Несомненно, он это знает, судя по тому, что он шел туда.

Молодой поручик подошел к пленнику, разрезал шпагой веревки, которыми тот был связан, и вынул у него изо рта платок.

Таинственный солдат тотчас же вскочил на ноги, но опять закрыл платком нижнюю часть своего лица.

— По-видимому, он не желает, чтобы мы узнали его, — шепнул Батьяни сидевшему рядом с ним офицеру, — но мы постараемся все-таки установить его личность. От нас ведь ничего не скроется.

Когда Ремус развязал пленника, граф Батьяни крикнул:

— Негодяй! Подойди сюда к столу и отвечай на наши вопросы. Поручик Ремус, садитесь и пишите протокол. Вы готовы? Итак, постараемся установить личность этого человека. Как тебя зовут?

Пленник каким-то странным взглядом обвел присутствующих. До сих пор он казался растерянным и смущенным, но когда Батьяни спросил, как его зовут, он гордо выпрямился и произнес:

— Я Карл Нассауский.

Офицеры вскочили как ужаленные и растерянно уставились на говорившего, видимо, считая его помешанным. Но Батьяни снова спросил:

— Занятие?

— Занятие? Я занимаюсь тем, что управляю герцогством Нассауским.

— Нахал! — прогремел Батьяни, вскакивая с места. — Как ты смеешь шутить с нами и произносить имя нашего герцога? Долой платок, которым ты закрываешь свое лицо. Долой, говорю! Здесь нечего играть в прятки.

Пленник гордо выпрямился. Глаза его гневно засверкали. Видно было, что он весь дрожит от гнева.

— Молчать, негодяй! — крикнул он громовым голосом. — Не смей касаться меня своей рукой. Неужели ты до сих пор не узнал своего господина? Граф Батьяни, в эту ночь мне стало ясно, что вы порочный, негодный человек. Вы осмелились прикоснуться грубой рукой к вашему герцогу, вы дерзнули обходиться с ним, как с преступником. Все это я мог бы вам еще простить, так как вы не знали, кто я. Но вы осмеливаетесь приговаривать к смертной казни одного из моих подданных, не учинив даже правильного допроса. Вы собирались повесить на первом столбе человека, о котором вы знали только то, что он шел по лесу с корзиной в руке. Надеюсь, граф Батьяни, вы теперь не сомневаетесь в том, что видите перед собой вашего герцога Карла?

Нет возможности описать того, что произошло с присутствующими. Офицеры точно окаменели от ужаса и не смели даже дышать. Когда герцог Нассауский обвел их всех взором, как бы пытаясь проникнуть в душу каждого из них, эти гордые офицеры опустили глаза и производили впечатление преступников, осужденных на смерть.

Батьяни был бледен как смерть. Он смотрел на герцога в упор, как бы надеясь на то, что все это ни больше ни меньше, как только обман зрения. Но затем он, по-видимому, понял, что сделал отчаянную глупость. Он вскрикнул и бросился к ногам герцога.

— Пощадите, — проговорил он дрожащим голосом, — простите! Клянусь вам, ваше высочество, я не знал, кто скрывается под одеждой солдата. Ваше высочество! Вы знаете, как я предан вам, я это доказывал уже не раз. Я охотно отдал бы свою жизнь, лишь бы не было того, что случилось. Будьте милосердны, ваше высочество, произнесите слово прощения.

— То решение, которое я приму по поводу вас, граф Сандор Батьяни, — сурово произнес герцог, — вы узнаете позже. А теперь я арестую вас. Господа, вы ручаетесь мне за то, что этот человек будет под надежным конвоем препровожден в военную тюрьму в Висбадене еще сегодня же ночью. Вашу шпагу, граф Батьяни!

Батьяни озирался по сторонам.

«Неужели, — думал он, — никто не поможет мне, никто не осмелится замолвить за меня доброе слово?»

Но на всех лицах он прочел лишь плохо скрываемую радость по поводу постигшего его несчастья.

И действительно, все офицеры, которых Батьяни раньше изводил, были рады тому, что с ним случилась такая беда.

Батьяни обнажил шпагу и подал ее герцогу.

Герцог переломил шпагу на две части.

— Вы перестали быть моим офицером, граф Батьяни, — произнес он, — завтра к вам явится в тюрьму мой обер-гофмейстер, и вы вернете ему все знаки отличия, которыми я вас наградил.

— Вы убиваете меня, ваше высочество! — в отчаянии воскликнул Батьяни.

Он в эту минуту не притворялся, горе его было неподдельно.

— Вы сами собирались убить невинного, — ответил герцог, — слушайте меня, граф Батьяни. С моим шутом вы заключили пари, согласно которому вы обязались проехать верхом на осле по Висбадену, если вам не удастся в течение тридцати дней доставить ко мне Лейхтвейса живым или мертвым. Вы проиграли это пари. Я имею основание думать, что вы, обыкновенно, не слишком аккуратно расплачиваетесь с долгами, но на этот раз, я ручаюсь, вы аккуратно исполните ваше обязательство. Я извещу Фаризанта о том, что завтра вы будете готовы проехаться по Висбадену.

Батьяни обеими руками схватился за голову. Казалось, он лишился рассудка.

Карл Нассауский брезгливо отвернулся от своего недавнего фаворита.

— Уведите его, — приказал он, — мне противно смотреть на этого человека.

Два офицера подошли к графу и предложили ему встать на ноги. Тот медленно поднялся. Он походил на совершенно разбитого судьбой человека и постарел в эти несколько минут лет на десять. Он еще раз подошел к герцогу, собираясь снова упасть перед ним на колени. Но одного холодного взгляда герцога было достаточно, чтобы заставить его не приводить в исполнение своего намерения. Он закрыл лицо руками и вышел вслед за офицерами из палатки.

Когда он вышел наружу, низвергнутый с высоты, лишенный всех чинов и наград, то услышал рядом с собою насмешливое хихиканье. Он вздрогнул. Мысль о том, что позор его уже получил огласку, была способна свести его с ума. Он увидал рядом с собою шута Фаризанта. Хохот шута леденил ему кровь и привел его в бешенство. Неужели же он пал так низко, неужели несчастье было так непоправимо, что даже этот урод осмеливается высмеивать его? Он схватился рукою за портупею, но со стоном опустил ее. Шпаги у него ведь уж не было. У него отняли эту эмблему чести.

— Вот и вы, граф Сандор Батьяни! — воскликнул Фаризант. — Вероятно, вы явились для того, чтобы потолковать о вашей поездке на осле? Да, сиятельный граф, вы сядете на осла задом наперед. Все ослы пятятся назад, и вы, я вижу, не составляете исключения.

Батьяни схватился за грудь и разорвал ворот рубашки.

— Воздуха! — прохрипел он. — Мне нечем дышать.

— А с Лейхтвейсом вы покончили? — продолжал шут, идя рядом с пленником и ведущими его офицерами. — Покажите мне виселицу, на которой вы его повесили. Неужели вы по ошибке надели петлю на свою собственную шею? Погодите, граф, я ведь поэт и сочинил песенку, которую будут петь на берегах Рейна в честь ваших подвигов.

Фаризант плясал и подпрыгивал, сопровождая пленника, затем начал громко распевать шутовскую песенку, тут же им сочиненную:
Жил некогда Батьяни граф —
Имел он очень гордый нрав,
Казнить других любил.
Разбойником был обозлен,
Построил виселицу он
И все вокруг ходил.
Вот наступил и казни час,
Веревку даже граф припас —
Разбойника же нет.
«Беда! — Батьяни закричал. —
Куда-то вдруг бандит пропал!»
Померк надежды свет.
Но петля уж припасена…
Кому ж достанется она?
В нее пролезет кто ж?
Но граф хитер был, словно бес —
Он сам тотчас же в петлю влез.
И был он в ней хорош.
Мораль отсюда такова,
Что недостаточны слова,
Что гордость ни при чем!
И что тому, кто виноват,
Кто больше, чем бандит, проклят,
Не быть ведь палачом!
— Уберите этого человека, — простонал Батьяни, обращаясь к офицерам, — прогоните его, иначе я сойду с ума. Его насмешки доводят меня до исступления.

Но офицеры молчали и не мешали шуту.

— Хорошенький получится список, — продолжал Фаризант, — если на суде будут перечислены все ваши грехи, граф Батьяни. Еще, пожалуй, судьи пожелают покопаться в вашем прошлом. Ведь судьи, говорят, любопытны, да и немудрено, что они захотят знать, кем был раньше любимец герцога. Что-то мы узнаем тогда. Нам расскажут о венгерской пусте, о каком-то нищем цыгане, к которому по ночам крадется графиня, чтобы предаваться преступной любви в его объятиях. Нам расскажут о том, как отпрыск этой преступной любви попадет в графский замок, в то время как настоящий молодой граф оказывается в доме умалишенных. Подумаешь, чего только не бывает на белом свете.

В это мгновение Батьяни зашатался, схватился обеими руками за сердце и упал, как сраженный молнией.

— Он умер, — произнес один из офицеров, наклоняясь к нему.

— Ничего подобного, — расхохотался Фаризант, притрагиваясь к лежавшему на земле графу, — волкодавы из пусты так быстро не умирают. Он только в обмороке. Его расстроили мои причитания и песенки.

Шут наклонился совсем низко к лежавшему без движения графу.

Он весь изменился в лице, когда крикнул ему:

— До свидания, граф Батьяни. Ты очнешься в тюрьме в Висбадене и тогда узнаешь, что от всего твоего величия и дутого великолепия ничего не осталось, кроме глупого воспоминания.

Затем Фаризант выпрямился и побежал, припрыгивая, в палатку к герцогу.

Офицеры, конвоировавшие графа Батьяни, посадили своего пленника в карету и увезли его в Висбаден.

Войдя в палатку герцога, Фаризант вынул из кармана большую щетку и начал крошечными ножницами подрезать щетину.

— Что ты делаешь, — спросил герцог, весело улыбаясь, — зачем ты портишь щетку?

— Она не нужна вам более, — ответил шут, — с вас теперь спала вся грязь.

Герцог улыбнулся и сказал:

— Тебе я обязан, Фаризант, тем, что наконец узнал настоящий характер графа Батьяни. За это даю тебе право испросить какую-нибудь милость.

— Милость? — переспросил Фаризант и как-то странно покосился на герцога.

— Ну да. Говори, чего бы ты хотел?

— Я хотел бы иметь ключ.

— Какой ключ? Не понимаю. Такой, каким открывается ящик с золотом?

— Нет, не то. Просимым ключом я намерен открыть дверь в тюрьму графа Сандора Батьяни. Я прошу у вас милостивого разрешения входить беспрепятственно днем и ночью, по моему желанию, в ту камеру, в которой будет содержаться граф Батьяни.

— Однако странное у тебя желание, — сказал герцог, — я уверен, что каждый из моих офицеров попросил бы себе чего-нибудь другого, а не ключа от тюремной камеры. Но я обещал тебе исполнить твою просьбу, так оно и будет.

Шут преклонил колени и поднес руку герцога к губам.

— Теперь только я уверен в том, что Батьяни не удастся бежать, — пробормотал он.

Вдруг за стенами палатки послышались шум, беготня и суматоха. В палатку быстро вошел весь покрытый пылью и грязью человек, по-видимому, совершивший долгую поездку верхом. Это был курьер от короля прусского, судя по форме. Он подошел к герцогу, вынул из кожаной дорожной сумки письмо с сургучными печатями и передал его герцогу, отвесив низкий поклон.

— Дайте свечу, — приказал герцог.

Поручик Ремус взял со стола подсвечник с тремя свечами и, стоя в стороне, светил герцогу, пока тот открывал письмо.

Читая послание, герцог, видимо, пришел в сильное волнение. Наконец он опустил руку с письмом, глубоко вздохнул и обернулся к находившимся в палатке офицерам.

— Я получил очень важное известие, — произнес он, — в делах Европы наступает знаменательный переворот, который отразится также на моей стране. Господа, три дня тому назад начались военные действия между королем прусским Фридрихом и императрицей австрийской Марией Терезией. Упаси нас Господь от вмешательства в эту борьбу. Она будет долгая и кровопролитная. Но как бы там ни было, а мы должны быть наготове. Мы должны стянуть войска во Франкфурт, где они должны будут ожидать моих приказаний. Вместе со всей моей армией во Франкфурт отправится и этот тысячный отряд, пробывший целый месяц на Нероберге только в угоду хвастливости графа Батьяни. До поры до времени я откладываю поимку разбойника Лейхтвейса, надеясь на то, что моя полиция сумеет если не обезвредить его совершенно, то, по крайней мере, положить известные пределы его деятельности. Вернемся же во дворец в Бибрих. Еще сегодня же я соберу совет для обсуждения тех мер, которые должны быть приняты для блага страны.

Офицеры обнажили шпаги и в один голос воскликнули:

— Да здравствует Карл Нассауский, наш вождь и повелитель!

Герцог милостливо поблагодарил офицеров. Затем он накинул плащ и в сопровождении небольшой свиты уехал к себе во дворец в Бибрих.

В походном лагере на Нероберге поднялась суматоха. Весть о том, что бесцельная и бессмысленная осада Нероберга снята, распространилась с быстротой молнии. Все солдаты были чрезвычайно рады этому известию.

Спустя час по направлению к Висбадену двинулась вся осадная армия и на Нероберге не осталось никого.

На высоком выступе скалы стоял шут Фаризант и смотрел вслед удалявшимся солдатам. Но в эту минуту Фаризант уже не имел своего обыкновенного жалкого вида. Он стоял, выпрямившись во весь рост. В больших глазах его сверкал мрачный огонь, грудь подымалась.

— Итак, война, — глухо произнес он, — война непримиримого Фридриха с Марией Терезией. Не скоро будет конец этой борьбе. Я знаю заранее, я предчувствую это. После многих лет упорной борьбы мой великий король, гениальный Фридрих, будет победителем и знамена Австрии преклонятся перед его победоносным мечом. Я вижу, великий Фридрих, как твой орел парит в вышине, и ничто не остановит его гордого полета. Но ты борешься с врагом вполне достойным тебя, великий Фридрих. Мария Терезия — гениальнейшая женщина своего времени, и в груди ее пылает отвага героя. Она умеет воодушевлять свои полчища. Орел вступает в борьбу со львом, и озадаченные людишки узрят великое зрелище. Страна покроется потоками горячей, красной крови. Сотни, тысячи, десятки тысяч людей погибнут в этой борьбе, и смерть будет иметь обильную жатву. Но что это? Небо покрылось багряным заревом. Весь горизонт пылает. Комета!.. Вот он, зловещий предвестник войны, мора и глада!.. Несчастный мир, несчастная Европа!

Фаризант впился глазами в поразительное небесное явление. На небе появилась, как огненный дракон, большая комета. По верованиям того времени, это предвещало ужасное будущее.

— Я вижу, — снова заговорил Фаризант, — у кометы есть семь лучей. Неужели это указывает на то, что борьба будет длиться семь лет? Несомненно, это знамение Неба. Отныне я знаю, война будет продолжаться семь лет. В течение семи лет в Европе будут царить смерть и ужас. Сегодня у нас первое мая 1757 года. Этот день кровавыми письменами будет занесен на скрижали истории, и в самые отдаленные времена наши правнуки будут знать о том, что в этот день появилась комета, которая навела страх и трепет на всех людей.

Помолчав немного, Фаризант пробормотал:

— Однако не бывать бы счастью, да несчастье помогло. Вследствие открытия военных действий герцог Нассауский вынужден был снять осаду Нероберга. Лейхтвейс должен благодарить великого Фридриха и императрицу Марию Терезию за то, что он снова свободный человек. Как они будут рады, эти разбойники под землей, когда узнают, что войска ушли. Жаль, что я не могу присутствовать при этом торжестве. Но меня ждут более важные дела. Итак, огненная комета, вестник беды и горя, стала вестником свободы для разбойника Лейхтвейса и его близких!..

Шут Фаризант умолк. Постояв еще немного, он спустился с возвышенности и медленно пошел по направлению ко дворцу в Бибрихе.

Разбойники еще спали.

Один только Лейхтвейс рано утром вскочил на ноги, быстро оделся и поднялся на вышку. Ночью ему показалось, что он слышит звуки труб, барабанный бой и глухой топот ног, как будто удалявшихся куда-то в глубь леса. Радостное предчувствие закралось ему в сердце. Но он еще не смел надеяться на благополучный исход и раньше хотел собственными глазами убедиться в том, что произошло, прежде чем сообщить своим товарищам радостное известие. Он поднялся наверх, высунул голову из отверстия наружу и осторожно оглянулся. Он не увидел ни одного солдата. Сердце у него начало усиленно биться, он еле мог совладать со своим волнением. Неужели граф Батьяни пришел к убеждению, что осада ни к чему не приведет, и дал приказ отступить? Или, быть может, тут скрывалась какая-нибудь хитрость, новая коварная выходка?

Лейхтвейс решил удостовериться в этом. Он спустился вниз и подошел к Зигристу. Шепотом рассказал он ему о своих наблюдениях и приказал как можно скорее одеться и отправиться с ним в лес. Они зарядили ружья и вышли из пещеры. С высоты холма они осмотрели окрестности и убедились, что нигде не видно ничего подозрительного. Медленно, шаг за шагом, пошли они по лесу, держа ружья наготове и осторожно осматриваясь.

Но чем дальше они уходили от пещеры и чем ближе подходили к шоссе за лесом, тем больше убеждались, что Нероберг свободен, что они снова стали хозяевами скал и гор. Они дошли почти до самой дороги. Повсюду видны были остатки костров, везде валялись брошенные сосуды и утварь, в которых солдаты, по-видимому, варили пищу, кое-какое оружие, ремни и тому подобные вещи. Пока они рассматривали все это, со стороны дороги послышался шум колес. Разбойники увидели телегу, на которой сидел какой-то священник в черной сутане и правил лошадью.

— Это Натан Финкель! — воскликнул Лейхтвейс. — Вот это счастливое совпадение. Мы расспросим его обо всем.

Не медля ни минуты, Лейхтвейс вышел на дорогу вместе с Зигристом.

Молодой священник сразу узнал Лейхтвейса и остановил лошадь.

— Вы встретили солдат? — торопливо спросил Лейхтвейс. — Они ушли в Висбаден?

— Они прибыли туда еще сегодня на рассвете, — ответил Натан, — осада снята. Но неужели вы еще не знаете, что произошло и какое известие получено сегодня ночью в Висбадене?

— Вы знаете, где мы живем, и потому известия до нас не доходят.

— Слушайте же! Вспыхнула война между прусским королем и австрийской императрицей. Вся Европа пришла в движение.

— Война! — воскликнул Лейхтвейс. — Это нам на руку. На войне все равны, и даже разбойник становится честным человеком, если примыкает к своему королю.

— А что касается Батьяни, — продолжал Натан, с видимой брезгливостью произнеся это имя, — то вы тоже еще ничего не знаете?

— Батьяни? Что случилось с этим негодяем?

— Его успехам настал конец. Говорят, он тяжко оскорбил герцога Нассауского и за это впал в немилость. Не знаю, так ли это или нет, но я знаю хорошо, что он сидит в висбаденской тюрьме в самой надежной камере.

Лейхтвейс весело захохотал.

— Светопреставление какое-то! — воскликнул он. — Мы свободны, как ветер в поле, а Батьяни томится в тюрьме. Да, судьба изменчива. Сегодня она покровительствует одним, а завтра поворачивается к ним спиной. Спасибо вам, Натан, за ваши новости. Мы живо вернемся в свою пещеру, там нас ждут со страхом и трепетом наши друзья, от которых мы не вправе скрывать радостное известие.

Лейхтвейс и Зигрист быстро побежали через лес. Приближаясь к своему холму, они увидели, что все друзья вышли из пещеры и с озабоченными лицами ожидали их возвращения. Перейдя через лесной ручеек, Лейхтвейс и Зигрист быстро поднялись на холм.

— Мы свободны! — кричали они. — Солдаты ушли. Батьяни в тюрьме.

Громко вскрикнув от радости, Лора кинулась на грудь своего мужа, а Елизавета горячо обняла Зигриста.

Поднялось общее ликование, снова и снова раздавались радостные возгласы, покрываемые одним могучим, гордым словом:

— Свобода!

Пещера Лейхтвейса