Пещера Лейхтвейса/Глава 13
— Становись на колени! — злобно крикнул лесничий. — Нам надо с тобой посчитаться. Ты теперь не только для меня браконьер Лейхтвейс, убивший у герцога несколько оленей. Ты для меня не только разбойник Лейхтвейс, грабивший мирных поселян. Нет, ты соблазнил мою единственную дочь. За это ты поплатишься своей кровью.

— Молчи, старик, — громовым голосом крикнул Лейхтвейс, — молчи и выслушай меня. Клянусь твоими сединами, твоя дочь невинна. Ни я, ни кто-либо другой не может похвастаться расположением Елизаветы. Я лично, несмотря на всю красоту твоей дочери, несмотря на все счастье, которым она способна подарить избранника своего сердца, заранее отказался бы от этого, так как я люблю другую женщину и поклялся ей в верности до гроба. В ночную пору в твой дом ворвался лютый зверь и, если бы я случайно не обезвредил этого негодяя, то теперь ты был бы несчастным отцом и должен был бы стыдится позора своей дочери.

— Я не верю тебе. Ты лжешь! — вне себя от злобы крикнул Рорбек. — В последнее время я не раз замечал, что Елизавета краснела, когда при ней называли твое имя, что глаза ее блестели, когда шел разговор о твоих разбойничих подвигах. Я нашел тебя в спальне своей дочери, и за это, Лейхтвейс, ты поплатишься своей жизнью.

Раздался выстрел. Пороховой дым наполнил всю комнату. Раздался ужасный крик Елизаветы.

Когда дым рассеялся, глазам лесничего и его помощников представилась ужасная картина. Лейхтвейс исчез: воспользовавшись моментом, он выскочил в окно и благополучно скрылся. Но вместо него на полу лежала другая жертва — Елизавета…

Пуля попала несчастной девушке прямо в грудь, так как она в момент выстрела бросилась вперед и заслонила собой Лейхтвейса. Она металась на полу в ужасных муках, и кровь ручьем струилась из ее раны.

Призрачным светом озаряла луна эту ужасную картину. Где-то в лесу слышалось жалобное пение соловья. Рука лесничего беспомощно опустилась. Но в то же мгновение он разразился рыданиями и упал на колени рядом со своей дочерью.

— Что я сделал! — рыдал он. — Боже милосердный, что я натворил. Елизавета, дитя мое! Счастье мое, радость моя! Я убил тебя!

Страшным отзвуком пронеслись его слова по всему дому. Чья-то рука прикоснулась к плечу обезумевшего от ужаса старика, и раздался страшный крик:

— Злодей! Ты убил нашу дочь!

То была Кристина, преданная жена Рорбека.

Старик Готхольд рыдал, как ребенок: когда-то он носил Елизавету на руках, и сердце его разрывалось от горя и сострадания теперь, когда она, обливаясь кровью, боролась со смертью.

Один только рыжий Иост насмешливо глядел на эту картину.

Лесничий положил голову своей дочери к себе на колени, а жена его, опустившись около нее, рвала на себе волосы и оглашала весь дом отчаянными криками. В одну ночь, в один час, мирный дом лесничего наполнился ужасом и отчаянием.

— Она еще жива. Она еще дышит, — хрипло проговорил Рорбек. — Готхольд, садись скорей на коня. Привези врача из Висбадена. Не жалей коня.

Старик Готхольд выбежал из комнаты, и спустя несколько минут послышался топот быстро скакавшей лошади, на которой он помчался в город.

Тем временем Рорбек и Кристина подняли Елизавету и положили ее на постель. Она лежала с закрытыми глазами и не шевелилась. Лишь только когда мать ее кое-как перевязала рану, она вздрогнула несколько раз и слабо застонала.

Рорбек избегал взгляда жены. Они делали все, что могли, для спасения Елизаветы, но делали это как-то механически, не как живые, разумные люди, а как манекены.

— Принеси лампу, — приказал лесничий рыжему Иосту.

Тот ушел. Спускаясь вниз по лестнице, чтобы достать лампу, он пробормотал:

— Она не должна приходить в себя, иначе она выдаст Риго и, пожалуй, меня. Черт возьми. Зачем старик послал за доктором Готхольда, а не меня! Я затянул бы его приезд, а тем временем она истекла бы кровью.

Рыжий Иост был типичный негодяй, которого не тронула даже эта потрясающая семейная драма, одним ударом разбившая жизнь трех человек.

Иост принес лампу и поставил ее в комнате Елизаветы на стол. Лесничий сделал ему знак удалиться.

— Что ты намерен предпринять? — глухим голосом спросила Кристина.

— Я исполню свой долг, — ответил лесничий и в первый раз после катастрофы взглянул на жену. — Когда солнце взойдет, я пойду в Висбаден и отдам себя в руки правосудия. Пусть запрут меня на всю жизнь в тюрьму, пусть поведут меня на эшафот, здесь, — он ударил себя кулаком в грудь, — здесь вечно будет точить червь, и до гробовой доски меня будет терзать мысль, что я убил свою дочь.

Он опустился на колени и зарыдал, как ребенок.

— Расскажи мне все, как было, — беззвучным голосом сказала Кристина. — Я все еще не понимаю, как все это произошло. Ты внезапно ворвался в дом, и, прежде чем я успела спросить, в чем дело, ты вместе со своими помощниками побежал наверх.

— Мы напали на след Лейхтвейса в лесу, — отрывисто говорил Рорбек. — След этот шел к моему дому. Я с Готхольдом прибежал сюда. На дворе мы застали рыжего Иоста, он крикнул нам: «Хозяин! Лейхтвейс находится в спальне вашей дочери. Скорей, ловите его, накажите за то, что он соблазнил ваше дитя». У меня в глазах появились красные круги, я ничего больше не слышал и не видел. Я помчался наверх по лестнице, все еще надеясь, что рыжий Иост солгал. Но когда я открыл дверь, то увидел этого дьявола Лейхтвейса, а Елизавета в ночном одеянии лежала на постели. Суди меня, проклинай меня, после того как мы всю жизнь прожили с тобой мирно и счастливо. Но я не мог поступить иначе — я выстрелил в Лейхтвейса. А тут Елизавета заслонила его собой. Он бежал, а она упала, обливаясь кровью.

Старик снова зарыдал. Он взял руку дочери, целовал ее, обливал слезами и наконец воскликнул:

— Елизавета! Дочь моя! Если я не прав, если ты осталась чиста и непорочна, то прости меня, твоего несчастного отца, который в твоем лице лишается счастья всей своей жизни, которому остается только одно — умереть в горе и отчаянии.

Вдруг Елизавета подняла свою бледную руку и положила ее на седую голову старика.

— Я невинна, отец мой, — чуть слышно прошептала она, — я прощаю тебя от всей души. Отец! Мать моя… Бог свидетель… Я умираю невинной!

Она потеряла сознание. А старики родители сидели крепко обнявшись. Кристина утешала как могла мужа, прося у него прощения за свои резкие слова.

— Что бы ни случилось, — говорила она, — мы с тобой не расстанемся, а если тебя посадят в тюрьму, то я где-нибудь вблизи найму маленькую комнатку и буду ждать того времени, пока ты снова выйдешь на свободу.

— Дорогая моя! — воскликнул Рорбек. — Ради тебя Господь пощадит и нашу дочь. Елизавета будет жить, а меня, быть может, герцог помилует. Ведь я хотел убить не ее, а разбойника, которого застал в своем доме.

Несчастным родителям, ожидавшим прибытия врача, часы казались вечностью. Наконец раздался скрип колес, и вскоре после этого в комнату вместе с Готхольдом вошел молодой человек.

— Старик доктор захворал, — доложил Готхольд, — и не может приехать, так что я привез молодого доктора Зигриста. Он спасет Елизавету, если только ее еще можно спасти.

Молодой врач, судя по наружности, человек очень интеллигентный и добрый, не стал тратить время на расспросы, а быстро подошел к постели и исследовал рану.

Елизавета застонала от боли. Рорбек с женой в ужасе и страхе внимали этим звукам, а старик Готхольд, державший лампу и светивший доктору, заплакал.

Наконец Зигрист обернулся и произнес дрожащим от волнения голосом:

— Ваша дочь, господин лесничий, тяжело ранена, но есть надежда, что ее можно будет спасти.

Рорбек схватил руку врача и хотел ее поцеловать. Но Зигрист вырвал руку и торопливо проговорил:

— Времени терять нельзя. Прежде всего надо остановить кровь. Я наложу повязку, а вы, госпожа Рорбек, должны следить за тем, чтобы ваша дочь в бреду не сорвала ее, иначе она погибнет.

Кристина принесла полотно, и доктор Зигрист искусной рукой перевязал рану Елизаветы. После этого он хотел было уехать, но Рорбек стал умолять его остаться еще на несколько часов. После некоторого колебания доктор Зигрист согласился, и Рорбек проводил его вниз, где приказал Готхольду принести вино и закуску.

Молодой врач знал уже со слов Готхольда, каким образом Елизавета была ранена, и тактично избегал расспрашивать об этом Рорбека. Молча сидели они друг против друга.

Первые лучи восходящего солнца осветили комнату, в которой сидела Кристина у постели своей дочери, следя за каждым ее движением.

У Елизаветы началась лихорадка. Она начала бредить.

— Нет, Лейхтвейс, — стонала она, — я не могу быть твоей женой… ты любишь другую… я знаю… я боюсь священника… берегись, Натан… беги… твой отец… еврей из Гетто… спой мне песню, мама… знаешь… ту песню… иначе я умру… если не споешь…

— Какую песню, дитя мое? — спросила несчастная. — Скажи мне, какую? Я спою ее тебе.

— Песню… песню, которую пела мне в детстве… — прошептала Елизавета, блуждающим взором оглядывая комнату, слабо освещенную маленькой лампочкой.

Несчастная мать сложила руки на груди, слезы катились у нее из глаз, и она дрожащим голосом запела:
На дворе метель и вьюга,
Окна снегом занесло;
Здесь же, в комнате уютной,
Так спокойно и тепло.
Когда Елизавета услышала эту песню, она медленно приподнялась на постели. Лицо ее просветлело, и слабым голосом она повторила последние слова песни. Потом она снова опустилась на подушки.

Вдруг внизу раздались громкие голоса, и Кристина в ужасе расслышала гневный голос своего мужа.

— Вы хотите оклеветать меня, граф Батьяни? Не доводите меня до крайности. Вы затеяли опасную игру, которая вам может стоить жизни.

Кристина неподвижно сидела и прислушивалась. Но вдруг она встрепенулась, взглянула на Елизавету, которая лежала в полузабытьи, и выбежала из комнаты.

Когда она спустилась вниз, то увидела, что Рорбек стоит у письменного стола бледный как смерть. Ящик был открыт, тот самый ящик, в который Рорбек накануне положил деньги, полученные от Финкеля.

В комнате, кроме лесничего, находились граф Батьяни, лакей его Риго и доктор Зигрист, стоявший рядом с Рорбеком, как бы желая его защитить.

— Хорошо, что ты пришла, Кристина! — воскликнул Рорбек. — Ты знаешь меня много лет и все-таки еще не слишком хорошо знаешь меня. Взгляни на меня — так выглядит вор. Человек, который украл тысячу двести талеров.

В голосе старика звучала горькая обида и бессильная злоба. Кристина вскрикнула и обняла своего мужа.

— Смотрите, граф Батьяни, есть еще человек, который любит меня. Есть еще люди, не допускающие мысли, что старший лесничий Рорбек, прослуживший своему господину верой и правдой двадцать пять лет, может превратиться в вора и преступника.

— Мне нет дела до того, что думают и говорят другие, — резко ответил граф Батьяни. — Герцог узнал, что в последнее время ваши отчеты не совсем в порядке. Он уполномочил меня проверить вашу кассу, и вот я сразу же наталкиваюсь на пропажу крупной суммы. Если ваша совесть чиста, то покажите мне те деньги, которые вчера внес вам Илиас Финкель за купленный им лес.

Рорбек начал рыться обеими руками в ящике письменного стола. Пот катился градом с его лица, он то бледнел, то краснел.

— Деньги похищены! — в ужасе воскликнул он. — Их здесь нет. Но я знаю, кто их украл, я знаю, кто сегодня ночью тайком входил в мой дом, я знаю, только он и мог похитить эти деньги.

— Кого же вы обвиняете в этом? — спросил граф Батьяни.

— Генриха Антона Лейхтвейса, браконьера и разбойника! — решительно заявил Рорбек. — Сегодня ночью он был в моем доме, он и похитил деньги.

Граф Батьяни разразился насмешливым хохотом.

— Конечно! — воскликнул он. — Во всех кражах, грабежах и убийствах теперь всегда виноват один только Лейхтвейс. Его обвинять ведь не трудно. Но я не верю вашей уловке. Ваше объяснение уже потому неправдоподобно, что ни на ящике, ни на замке нет никаких признаков взлома.

Со сжатыми кулаками Рорбек подошел вплотную к графу. Он тяжело дышал, казалось, сердце его готово было выскочить из груди.

— Граф Батьяни, — глухим голосом проговорил он. — Вы оскорбляете меня. Неужели вы, назвав меня вором, назовете меня еще и лжецом? Я ясно вижу все злые козни, которыми вы опутали меня и мою семью. За то, что я прогнал вашего лакея, который, по-видимому, вам ближе и дороже обыкновенного слуги, за то, что я не выдал за него мою дочь Елизавету, вы мстите мне самым подлым и гнусным образом. Вы втерлись в милость нашего герцога, вы злоупотребляете его доверием для того только, чтобы лишать места его верных слуг. Вы делаете это потому, что они следят за вами. Теперь я и моя семья тоже должны пасть жертвами ваших происков.

— Молчите! Вы рискуете головой, — злобно прошипел Батьяни. — Я нахожусь в качестве представителя его высочества и должен говорить и делать только то, что он мне приказал.

— А что он вам приказал? — спросил Рорбек, глядя в упор на графа.

— Его высочество милостиво приказал мне, — произнес граф Батьяни, — в случае, если я обнаружу малейший беспорядок в вашей отчетности, не предавать вас суду, а потребовать, чтобы в течение трех часов вы покинули этот дом.

Рорбек пошатнулся, схватил жену за руку и проговорил надломленным голосом:

— Ты слышала, Кристина? В течение трех часов мы должны покинуть дом, под кровлей которого счастливо прожили четверть века. Обесчещенными и нищими мы будем скитаться и питаться подаянием. А там наверху лежит при смерти наша дочь, и мы не сможем даже приютить ее где-нибудь.

Рыдания заглушили его голос. Вдруг к нему подошел доктор Зигрист, взял его за руку и сказал:

— Позвольте мне пожать вам руку как честному человеку перед лицом всех здесь присутствующих. Будьте уверены, что в Висбадене и Бибрихе найдется много людей, которые, подобно мне, твердо убеждены в вашей невиновности. Вы не останетесь без крова и приюта. Я живу один с матерью в Висбадене, в маленьком домике, но в нем найдется достаточно места, чтобы до поры до времени приютить вас и вашу семью.

— Не забудьте захватить с собой вашу дочь! — насмешливо воскликнул Батьяни. — Ею вы заплатите за наем помещения.

— Вы ответите мне за эти слова, граф Батьяни! — гневно крикнул Зигрист. — Впрочем, вам, кажется, здесь больше делать нечего. Семья Рорбека покинет этот дом еще до истечения назначенных вами трех часов.

— Я должен убедиться лично в том, что они уйдут отсюда. Поэтому я пока останусь здесь.

В этот момент сверху раздался страшный крик.

— Это Елизавета! — вскрикнула Кристина. — Боже милосердный, что случилось?

Рорбек, Кристина и Зигрист бросились наверх. «Она сорвала повязку!» — в один голос крикнули Рорбек и Кристина, когда увидели, что Елизавета лежит на постели вся в крови.

Доктор Зигрист быстро подошел к постели. Едва он взглянул на Елизавету, как в ужасе воскликнул:

— Здесь кто-то совершил ужасное преступление. Не она сама сорвала повязку, это сделал кто-то другой, кто хотел убить ее.

— А я оставила ее без присмотра! — пронзительно вскрикнула Кристина и зашаталась.

Рорбек подхватил ее. Но он держал в руках только труп… Кристина умерла от разрыва сердца.

— Она умерла, — пробормотал Рорбек, блуждающими глазами глядя то на труп жены, то на умирающую дочь, — одна умерла, другая вот-вот умрет. Меня оставляют все, кого я любил, кто украшал мою жизнь. Земля для меня теперь — сущий ад. Хорошо, я буду достоин этого ада, я превращусь в дьявола. Вы изгнали меня из моего дома, презренные люди. Вы разбили сердце моей жены, вы хотите отнять у меня моего ребенка. Но я знаю приют, где меня приветливо встретят, я знаю человека, который не оттолкнет меня. Доктор, вы благородный, хороший человек. Возьмите на себя заботу о моей дочери. Спасите ее, если ее еще можно спасти. А я… я погибший человек, я изгнанник, и место мне у других изгнанников. Я пойду к Лейхтвейсу. Я со слезами буду молить у него прощения за принесенную ему беду. Деньги из моего письменного стола украл, очевидно, не он… Это дело других рук. Теперь я вижу, что он, этот браконьер и разбойник, в сотни раз благороднее и лучше гордых придворных, лучше даже самого герцога, который попал под влияние авантюриста и негодяя. Я иду к Лейхтвейсу и буду его товарищем.

Прежде чем Зигрист успел удержать несчастного, принявшего в пылу гнева и обиды такое роковое решение, старший лесничий Эдуард Рорбек скрылся уже в мрачном лесу.
Пещера Лейхтвейса