Записки кавалерист-девицы (Дурова)/Отпуск
Три года с половиною отец не видал меня; я много
переменилась - выросла, пополнела; лицо мое из белого и
продолговатого сделалось смуглым и круглым; волосы, прежде
светло-русые, теперь потемнели; думаю, что батюшка не вдруг
узнает меня. Я поехала одна на перекладных, взяв с собою в
товарищи одну только саблю свою и более ничего.
 
     Станционные смотрители, считая меня незрелым юношею, делали
много затруднений в пути моем: не давали мне лошадей часов по
шести для того, чтобы я что-нибудь потребовала - обед, чай или
кофе; тогда являлись и лошади. Счет подавался, сопровождаемый
этими словами: "С прогонами вот столько-то следует получить с
вас!" Обыкновенно это бывала сумма довольно значительная, которую
я и платила, не говоря ни слова. Иногда не давали мне лошадей и
для того, чтоб заставить нанять вольных за двойные прогоны. О,
эта дорога вселила в меня и страх и отвращение к почтовым
станциям!
 
     Я приехала домой точно в ту пору ночи, в которую оставила
кров отеческий, - в час пополуночи. Ворота были заперты. Я взяла
из саней саблю и маленький чемодан и отпустила своего ямщика в
обратный путь. Оставшись одна перед запертыми воротами дома, в
котором прошло мое младенчество, угнетенное, безрадостное, я не
испытывала тех ощущений, о которых так много пишут! Напротив, с
чувством печали пошла я вдоль палисада к тому месту, где знала,
что вынимались четыре тычины; этим отверстием я часто уходила
ночью, бывши ребенком, чтоб побегать на площадке перед церковью.
Теперь я вошла через него! Думала ли я, когда вылезала из этой
лазейки в беленьком канифасном платьице, робко оглядываясь и
прислушиваясь, дрожа от страха и холодной ночи, что войду некогда
в это же отверстие и тоже ночью гусаром!! Окна целого дома были
заперты; я подошла к тем из них, которые были детской горницы,
взяла было за ставень, чтобы отворить, но он как-то был
прикреплен изнутра, и мне не хотелось стучать, чтоб не испугать
маленьких брата и сестру; я пошла к строению, в котором жили
матушкины женщины; проходя двором, я была услышана двумя нашими
собаками Марсом и Мустафою; они кинулись ко мне с громким лаем, в
ту ж минуту превратившимся в радостный визг; верные, добрые
животные то вились вокруг ног моих, то прыгали на грудь, то от
восхищения бегали во весь дух по двору и опять прибегали ко мне.
Погладив и поласкав их, я взошла на лестницу и пошла ходить от
двери к двери, стучась у каждой потихоньку; с четверть часа это
было безуспешно; обе собаки ходили за мною, и обе царапали ту
дверь, в которую я стучалась. Наконец я услышала, что отворяется
дверь в сени, и вскоре женский голос спросил: "Кто там?" Я тотчас
узнала, что это спрашивала Наталья, матушкина горничная. "Это я,
отопри, Наталья!" - "Ах, боже мой, барышня!" - вскрикнула
радостно Наталья, спеша отворять двери; с минуту гремела она
засовами и запорами, пока наконец дверь отворилась, и я вошла,
держа под рукою свою саблю и сопровождаемая Марсом и Мустафою!
Наталья отступила в изумлении: "Ах, господь с нами! да вы ли
это!" Она стала перед дверью неподвижна и не давала мне войти.
"Да пусти, Наталья, что с тобою? Ужели ты не узнала меня?" - "Ах,
матушка барышня! да как вас и узнать? кабы не по голосу, и в
жизнь бы не узнала!" Наталья отворила мне дверь в горницу, сняла
с меня шинель и опять ахнула от удивления, увидя золотые шнуры
моего мундира: "Какое на вас богатое платье, матушка барышня! вы
генерал, что ли?" Наталья еще с четверть часа молола вздор и
притрагивалась руками то к золотым шнурам, то к меховому
воротнику моей ментии, пока я наконец напомнила ей, что надобно
приготовить мне постель. "Сейчас, сейчас! матушка... - Потом
прибавила, говоря сама с собою: - Может быть, теперь нельзя уже
звать барышнею! Ну, да где ты скоро привыкнешь... - Она было
пошла, но опять воротилась: - Не прикажете ли сделать чаю? в две
минуты будет готов!" - "Сделай, милая Наталья". - "Ах, матушка
барышня! вы все такие же добрые, как и прежде! - Наталья опять
начала разговаривать: - Я сию минуту сделаю чай! да как же вас
теперь зовут, барышня? вы, вот я слышу, говорите не так уже, как
прежде". - "Зови так, Наталья, как будут звать другие". - "А как
будут звать другие, матушка?.. батюшка! извините..." - "Полно,
Наталья! поди принеси чаю!" Болтунья пошла, но опять воротилась
звать с собою Марса и Мустафу; они оба лежали у ног моих и
ворчали на Наталью, когда она вызывала их. "Прогоните их,
барышня, им надо быть на дворе". - "После, после, Наталья! Сделай
милость, ступай за чаем, мне смерть холодно". Наталья побежала
бегом, а я осталась размышлять о том, что подобные сцены
повторятся не только всеми дворовыми людьми, но и всеми знакомыми
отца моего. Воображая все это, я почти сожалела, что приехала.
Через четверть часа явилась Наталья с чаем и подушками. "В
котором часу встает батюшка?" - спросила я Наталью. "Как и
прежде, матушка барышня, в девятом часу... - После этого ответа
она опять стала ворчать про себя: - Никак не привыкну... что ты
будешь делать..." Я дала по кренделю Марсу и Мустафе и велела им
идти; они в ту ж минуту повиновались.
 
     Поутру в семь часов я оделась в свой белый дулам; хотя давно
уже были переменены мундиры нашему полку и вместо белых назначены
синие, но эскадрон Станковича, не знаю почему-то, должен был
целый год еще носить белые. Не желая пестрить фронт, Станкович
просил нас быть тоже в белых мундирах, на что я всех охотнее
согласилась, потому что очень любила это соединение белого цвета
с золотом. Когда я оделась, Наталья с новым удивлением смотрела
на меня: "Вы много переменились, барышня! Батюшка вас не узнает".
Я пошла к сестрам, они уже встали и ожидали меня; в ту ж минуту
пришел к нам и батюшка! Я обняла колена его и целовала руки, не
имея силы выговорить ни одного слова. Отец плакал, прижимал меня
к груди своей и говорил, улыбаясь сквозь слезы, что в лице моем
не осталось ни одной черты прежней, что я стала похожа на
калмычку. Наконец пришел и маленький брат мой в горном мундире;
он долго совещался с нянькою, как ему обойтиться со мною:
поклониться только или поцеловать у меня руку; и когда нянька
сказала, чтоб он сделал так, как ему самому хочется, то он в ту ж
минуту побежал броситься в мои объятия. Целуя его, я говорила
батюшке, что жаль было бы оставить такого прекрасного мальчика в
горной службе и что года через три батюшка позволит мне взять его
с собою в гусарский полк. "Нет, нет. Боже сохрани! - сказал
батюшка. - Сама будь, чем хочешь, когда уже вышла на эту дорогу,
но утеха старости моей, мой Васенька, останется со мною". Я
замолчала и душевно сожалела, что имела неосторожность огорчить
отца предложением, и неуместным и слишком преждевременным. Между
тем брат, ласкаясь ко мне, шептал на ухо: "Я поеду с вами".
 
     Хотя я от всей души люблю отца моего, однако ж
бездейственная жизнь, недостаток общества, холодный климат и
беспрерывные расспросы наших провинциалов навели на меня такую
грусть, что я почти с радостью увидела рассвет того дня, в
который должна была ехать обратно в полк. Теперешний путь мой был
гораздо затруднительнее первого, но только не в лошадях; в них не
делали уже мне прижимок, потому что я говорила смотрителям,
каждому, который начинал: "Нет лошадей". - "Я запишу в твою
книгу, сколько часов пробуду здесь, и с тебя спросят, если я
просрочу". Итак, лошадей везде давали мне очень скоро; но дорога
зимняя начинала портиться; а перекладная повозка моя была теперь
несравненно полнее, нежели прежде, и мне страшные хлопоты были
перетаскивать все это самой. Я не взяла с собой человека, да и не
могла взять.
 
     Возвратясь к моим товарищам и к моим любимым занятиям, я
чувствую себя счастливейшим существом в мире! Дни мои проходят
весело и безмятежно. Встаю всегда с рассветом и тотчас иду гулять
в поле; возвращаюсь перед окончанием уборки лошадей, то есть к
восьми часам утра; в квартире готова уже моя лошадь под седлом: я
сажусь на нее и еду опять в поле, где учу взвод свои часа с
полтора; после этого уезжаю в штаб или к эскадронному командиру,
где и остаюсь до вечера.
 
     За уроки верховой езды я подарила Вихману свою негодную
лошадь; он велел заложить ее в дрожки, и, к удивлению нашему, она
сделалась прекрасным конем: итак, оглобли были та сфера, которую
назначила ей природа. Так, я думаю, и с человеком бывает! Он
будет хорош, если встанет точно на свое место. Еще отдала я
Вихману охотничий рог из слонового клыка с прекрасною резьбою;
эту редкую вещь батюшка дал мне для графа Суворова; но мне что-то
казалось стыдно дарить графа, и я отдала рог Вихману и в ту ж
минуту была наказана за неисполнение воли батюшкиной: Вихман взял
эту редкость точно так холодно и невнимательно, как будто бы это
был коровий рог с табаком.
 
     Баталион наш ушел в Галицию с Миллером-Закомельским.
Эскадрон Станковича со всеми его офицерами остается здесь под
названием резервного и вместе с запасным будет находиться под
начальством Павлищева; я также, будучи офицером эскадрона
Станковича, остаюсь здесь; хотя мне и очень хотелось быть опять
за границею и в действии, но Станкович говорит: "Куда не
посылают, не напрашивайся; куда посылают, не отказывайся! Этим
правилом руководствуются люди испытанной храбрости". Совет его и
отличное общество офицеров, вместе со мною остающихся, помогли
мне видеть с меньшим сожалением отъезд наших храбрых гусар за
границу; случай сделал, что и любезнейшая из полковых дам
осталась здесь же. Я хотя и убегаю женщин, но только не жен и
дочерей моих однополчан; их я очень люблю; это прекраснейшие
существа в мире! Всегда добры, всегда обязательны, живы, смелы,
веселы, любят ездить верхом, гулять, смеяться, танцевать! Нет
причуд, нет капризов. О, женщины полковые совсем не то, что
женщины всех других состояний! С теми я добровольно и четверти
часа не пробыла бы вместе. Правда, что и мои однополчанки не
пропускают случая приводить меня в краску, называя в шутку:
гусар-девка! Но, будучи всегда с ними, привыкаю к этому названию
и иногда столько осмеливаюсь, что спрашиваю у них: "Что вы
находите во мне сходного с девкою?" - "Тонкий стан, - отвечают
они, - маленькие ноги и румянец, какой каждая из нас охотно
желала бы иметь; поэтому мы и называем вас гусаром-девицею и - с
позволения вашего - несколько и подозреваем, не по справедливости
ли даем вам это название!" Слыша почти каждый день подобные
шутки, я так привыкла к ним, что никогда уже почти не прихожу в
замешательство.
 
     Мы стоим на границах Галиции в местечке Колодно; здесь сухая
граница, и обязанность наша делать разъезды и иметь надзор над
исправностью казачьего кордона. Колодно принадлежит Швейковскому;
у него красавица жена, воспитанная в Париже. Большая каштановая
аллея, темная как ночь, ведет от крыльца помещичьего дома к
нс-большому беленькому домику, обсаженному кругом липами. В этом
домике живет эконом с доброю женою и двумя веселыми, резвыми,
милыми дочерьми; в этом домике все мы бываем каждый день. Я
замечаю, что товарищи мои сидят здесь долее, нежели у гордой и
прекрасной Швейковской.
 
     Офицер Вонтробка рассказывал, что в одну из своих прогулок
верхом за границу встретился он и познакомился с бароном Чехович,
и говорил, что баронесса имеет такую восхитительную красоту,
какой никогда еще не представляло ему и самое воображение; но,
что, к счастью всех знакомых ей мужчин, ограниченный ум и
недостаток скромности служат сильным противоядием гибельному
действию зараз ее и что, при всей очаровательности ее неописанной
красоты, никто не влюблен в нее, потому что слова и поступки ее
уничтожают в одну минуту впечатление, произведенное ее небесною
наружностью.
 
     Близ границ наших завелась проклятая рухавка; так называют
поляки свое ополчение, или, лучше сказать, толпу всякого сброду:
все это оборванное, босое, голодное скопище вздумало еще
прославлять свой подвиг, довольство и свободу! К стыду бравых
мариупольцев, некоторые из них обольстились этим враньем и
убежали, чтоб вступить в отвратительную рухавку. Станкович очень
оскорбился таким неслыханным поступком гусар и послал Вонтробку и
меня с целым взводом отыскать, если можно, наших беглецов, взять
их силою и привесть обратно в эскадрон. Вонтробка принялся за
выполнение этого поручения, так что выезд наш для поисков походил
более на вылазку против неприятеля, нежели на простой розыск. Мы
переехали границу и в полуверсте от местечка *** остановились,
сошли с лошадей и чего-то дожидались - я не знаю. Вонтробка
старший; он командует и распоряжает, а для чего я тут же, право,
не понимаю! Станкович все делает с каким-то излишним триумфом. Мы
стояли безмолвно! Я легла на траву и смотрела на блестящее
созвездие Большой Медведицы. Она припомнила мне веселое время
ночных прогулок моих в детских летах. Как часто, дав волю моему
Алкиду и не заботясь о его дороге, я, опершись обеими руками на
холку его и закинув голову вверх, по целой четверти часа
рассматривала эти прекрасные семь звезд! Погрузись всей душою в
воспоминания, я была попеременно то двенадцатилетним ребенком на
хребте своего Алкида, то коннопольцем, то середи густых лесов
Сибири, то на полях Гейльзберга, то на могиле твоей, о конь мой
незабвенный!.. Сколько времени! сколько происшествий! сколько
перемен с того времени! Но вот я опять вижу тебя, мое любимое
Созвездие! Оно все то же, так же блистательно, те же семь звезд;
на том же месте! Одним словом: оно все то же... а я!.. Пройдут
годы, пройдут десятки годов, оно будет все то же; но я!.. Мысль
моя перенеслась в будущность через шестьдесят лет вперед, и я с
испугом встала... Кивер! сабля! рьяный конь!.. восемьдесят лет!!
"Аргентий, едем, ради бога едем! Чего мы тут стоим?.." Я села на
лошадь и стала делать вольты в галоп. Неприятные мысли кружились
вместе со мною. "Что тебе за охота мучить лошадь?" - спросил
Вонтробка. "Для чего ж мы тут стоим по-пустому!" - "Как
по-пустому! Я знаю время, когда надобно въехать в местечко... Ну,
вот теперь пора... Садись!.. справа по три! марш!.." Мечты
исчезли, я возвратилась к существенности; мы сели на лошадей и
отправились к местечку; въехали таинственно, без шуму, с
предосторожностями вытянули фронт против стен какого-то кляштора,
и Вонтробка послал унтер-офицера и четырех гусар в этот кляштор
искать беглецов наших. Разумеется, посланные возвратились ни с
чем, потому что кляштор был кругом заперт. На рассвете Вонтробка,
оставив людей, поехал вместе со мною к коменданту этого местечка
полковнику N***, который был также и командир рухавки. Полковник
этот был уже знаком Вонтробке прежде, но я видела его в первый
раз. Он принял нас смущенно и торопливо; просил садиться;
извинялся, что не одет, и тотчас ушел в другую горницу, говоря,
что сию минуту воротится. Вонтробке показался такой прием
подозрительным, и он сказал мне, что надобно тотчас уехать; и
так, не дождавшись хозяина, мы вышли из комнаты, присоединились к
своим людям и уехали! Я находила поступок Вонтробки странным и
спрашивала его, для чего он это сделал? Он сказав, что заметил в
коменданте враждебные намерения. "Да что ж он мог нам сделать?
ведь у нас целый взвод гусар". - "Вот прекрасно! целый взвод! а
зачем мы здесь? Мы не могли бы сказать в оправдание, что ездили
отыскивать бежавших гусар и хотели взять их, если найдем,
вооруженною рукою; это делалось секретно; это хозяйственное
распоряжение эскадронного командира, извинительное в таких
случаях. Ведь неприятно рапортовать, что столько-то гусар бежало
за границу".
 
     Неудачность покушений наших не остановила Станковича. Он
послал меня в Тарнополь к князю Вадбольскому с письмом и
поручением привесть беглых гусар, если мне их отдадут. Мне
надобно было проезжать через это самое местечко, где мы делали
наш ночной обыск; у заставы спросили, есть ли у меня билет от их
полковника? "Нет!" - "Вас нельзя пропустить; достаньте билет..."
Я послала гусара к полковнику просить билета; полковник велел
просить меня, чтобы я пришла за билетом сама. Я пошла. "Вы должны
б были лучше знать свою обязанность, господин офицер, - сказал
поляк, нахмурясь. - К начальнику надобно являться самому, а не
посылать рядового... - Говоря это, он наскоро подписывал билет. -
Приехали с вооруженными людьми, обыскивали кляштор, пришли ко
мне, и, когда я вышел на одну минуту, только приказать подать
кофе, вы уехали, как будто из разбойничьего вертепа! Как странно
так поступать русскому офицеру!.." И все это я должна была
слушать. Минуты с две я думала предложить ему стреляться со мною;
но опасение подвергнуть Станковича ответственности удержало меня.
Я отложила сделать этот вызов, как возвращусь из Тарнополя; тогда
мы съедемся на границе. Между тем я сказала, что теперь он волен
говорить, что хочет, потому что я один здесь, окружен поляками и
за границею своего государства. Пока я говорила, он подал мне
билет с вежливою уклонкою и, протянув ко мне руку, сказал, что
просит моей дружбы; но я отвела его руку своею, отвечая, что
после всего услышанного от него я не имею желания быть его
другом. Он поклонился, проводил до дверей, и мы расстались.
 
     Я отправилась далее. Станкович приказал мне, что если не
отыщу бежавших гусар наших в Тарнополе, то должна буду проехать в
Броды.
 
     В Тарнополе стоит Литовский уланский полк. Командир его
князь Вадбольский послал вместе со мною в Броды одного из своих
офицеров. Приехав в это местечко, мы тотчас пошли к польскому
полковнику, где нашли многочисленное общество и гремящую музыку.
Полковник принял нас очень вежливо, просил остаться у него
обедать и взять участие в их удовольствиях. Страхов, товарищ мой,
согласился, а я и подавно рада была слушать прекрасную музыку и
веселый разговор остроумных молодых поляков. Мы сказали, однако
ж, полковнику, зачем приехали, и просили, чтоб он приказал выдать
нам наших беглецов. "Со всею готовностью", - отвечал вежливый
хозяин наш и в ту ж минуту послал пана подхоронжего привесть
наших гусар, а нас просил, в ожидании, послушать его музыки и
выпить по бокалу шампанского. Через полчаса возвратился пан
подхоронжий и, приложа руку к меховому киверу, начал говорить
почтительно своему полковнику, что гусар, за которыми он посылал
его, нет на гауптвахте! "Где ж они?" - спросил полковник.
"Убежали!" - отвечал подхоронжий все тем же почтительным тоном.
Полковник оборотился ко мне, говоря: "Я очень жалею, что не могу
в этом случае оказать вам моих услуг; гусары ваши ушли из-под
стражи!" Я хотела было сказать, что это не делает чести их
караулу, и не сказала, однако ж; да и к чему бы это было? Не было
сомнения, что гусары находились у них и что полковник не имел и в
помышлении отдать их. Польские офицеры не могли налюбоваться моим
мундиром, превосходно сшитым: они говорили, что их портные не в
состоянии дать такую прекрасную форму мундиру. За столом я сидела
подле какого-то усача, старинного наездника, служившего еще в
Народовой кавалерии; он, выпив несколько бокалов шампанского,
привязался ко мне с вопросом, зачем я снял с Лемберга
французского орла и привесил австрийского? Я не понимала, что он
хочет сказать. Страхов, видя мое недоумение, сказал запальчивому
народовцу, что меня не было в Львове во время этого происшествия.
"Как не было? - восклицал старый улан, - я хорошо помню этот
мундир! - и продолжал укорять меня, говоря: - Хорошо ли было так
сделать?" Полковник просил его перестать; но просил тем
начальническим тоном, которому даже и пьяные уланы повинуются.
Ротмистр замолчал. Тогда Страхов объяснил мне вполголоса, что наш
полк, находящийся с Миллером-Закомельским в Лемберге или Львове,
снял откуда-то французского орла и заместил его гербом
австрийским; ротмистр-народовец, бывший свидетелем этого
происшествия, увидя меня в таком же точно мундире, счел, что и я
из числа тех, как он говорил, буйных головорезов. После обеда я
простилась с польским полковником и, оставя ему в добычу беглых
гусар наших, возвратилась в Колодно.
 
     Вонтробка пригласил меня ехать к баронессе Чехович. "Надобно
тебе, - говорил он, - иметь понятие о ее красоте; мое описание
недостаточно!" Мы поехали и, к большому счастию моему, не застали
ее дома; нас принял один барон. В саду видела я различные роды
увеселений, о которых Вонтробка говорит, что все они имеют целию
сломить голову занимающимся ими. "Баронесса, - прибавил он, -
всеми способами добирается до головы своих посетителей, или
посредством красоты своей, или увеселений". Не дождавшись
прибытия хозяйки, мы уехали обратно. Вонтробка признался мне в
умысле, с каким хотел познакомить меня с баронессою. "Крайняя
наглость ее, - говорил он, - встретясь с твоею необыкновенною
застенчивостью, обещала мне тьму забавных сцен". Я была очень
недовольна его сатанинским планом и сказала ему, что он дурной
товарищ и что с этого времени я буду его остерегаться. "Как
хочешь, - отвечал он, - но ты несносен и смешон с твоей девичьею
скромностью. Знаешь ли, что я скажу тебе? Если бы у меня была
жена такая скромная и стыдливая, как ты, я целовал бы ноги ее; но
если б с такими же качествами был сын мой, я высек бы его
розгами. Теперь посуди сам, не надобно ли тебя отучать всеми
способами от твоей смешной стыдливости? Она совсем нейдет гусару
и ни на что ему не пригодна".
 
     Станкович делаетнам не очень-то приятные сюрпризы: в самое
то время, когда мы, как небо от земли, далеки от всякого помысла
о каком бы то ни было беспокойстве, он велит играть тревогу, и
вмиг все взволнуется: гусары бегут опрометью, выводят бегом
лошадей, седлают их как попало, садятся, скачут во весь дух и на
скаку поправляют на себе, что нельзя было сделать на месте.
Поспевшему в две минуты дается от ротмистра награждение, а
приехавшему после всех - тоже награждение, но только совсем
другого рода. Одна из этих тревог пришлась мне дорого. У меня
болело колено, и именно в том месте, которым надобно прижаться к
седлу; я не могла сидеть на лошади и даже испугалась, когда
услышала проклятую тревогу; но нечего было делать: выправя
поспешно взвод свой, села и сама на лошадь с осторожностию, чтобы
не придавить больного колена. Но ведь надобно было скакать:
лошадь моя задрала вверх голову и полетела. Все еще, однако ж,
сохраняла я необходимое положение на седле; на беду, на пути моем
была яма, в которую лошадь моя со всего размаха прыгнула, и тут
все пропало; колено мое облилось кровью, я затрепетала от боли,
которой никакими словами не могу выразить; довольно, что
невольные слезы градом покатились из глаз моих.
 
     Через несколько дней Станкович пригласил меня ехать с ним в
Кременец к Павлищеву; я всегда с удовольствием бываю в этом
городке; его прекрасное романическое положение у подошвы
утесистой горы, на которой красуется развалившаяся каменная
ограда замка королевы Боны, доставляет мне очаровательную и
разнообразную прогулку. Полагаю, что Кременец получил свое
название от кремнистых гор, его окружающих.
 
     Я очень приятно провожу время в доме Павлищева с его дочерью
и юнкером Древичем, отлично воспитанным молодым человеком. Как
странна судьба этого несчастного юнкера. При всех его блестящих
дарованиях, благородных поступках, недурной наружности и знатном
происхождении, он никем не любим и девять лет уже служит
портупей-юнкером. За год до знакомства моего с ним случилось
ужасное происшествие, в котором он играл главную роль и которое
отняло у него чин, свободу и спокойствие совести, а вместе совсем
этим и охоту жить: он заколол по неосторожности гусара: за смерть
его был судим, содержан целый год на гауптвахте и после
разжалован до выслуги в солдаты. Я узнала его несчастия по
случаю. Еще Миллер-Закомельский не уходил с баталионом в Галицию,
и полк стоял в Кременце; по обязанности дежурного, я должна была
знать и рапортовать об арестантах. Вошед в маленькую каморку, где
сидел бедный Древич, я спросила его, не имеет ли он в чем
надобности? что теперешняя моя должность дает мне возможность
облегчить несколько суровость его положения. "Ах, если вы не
гнушаетесь просьбою убийцы, - сказал он горестно, - то я просил
бы вас позволить мне подышать воздухом на этих горах, на которых
я прежде проводил столько счастливых часов!" Я сказала, что сама
собою не могу этого сделать, но попрошу Горича и думаю, через
него успею получить от шефа позволение на эту прогулку. Горич
очень вежливо выслушал мою просьбу и тотчас пошел к Миллеру;
через минуту он возвратился ко мне, говоря, что генерал дает вам
волю поступать как угодно в рассуждении облегчения участи
арестанта; но просит вас соблюсти должный порядок. Я пошла к
Древичу и была свидетельницей радостных и вместе горестных
ощущений его при виде красот природы. За нами пошли было два
гусара с обнаженными саблями, но я сказала им, что буду сама его
стражем и чтобы они следовали за нами издали. Древич несколько
раз едва не упал в обморок: столько сидячая жизнь ослабила силы
его!
 
     Обоим нашим эскадронам велено идти в поход. Древич отдан под
надзор полковнику Павлищеву; достойный офицер этот не имел нужды
в образовании, чтобы поступить с арестантом самым благородным и
деликатным образом; он просто последовал внушению высокой
добродетели: "Вы отданы, - сказал он Древичу, - в мой эскадрон
под присмотр до решения вашего дела; но я не могу, я не имею духа
видеть вас арестантом на гауптвахте; взамен ее предлагаю вам дом
мой, стол и попечение друга. Если б вы решились уйти от меня,
разумеется, тогда я заступлю ваше место, то есть буду солдат!"
Нет пера, нет слов, беден язык человеческий для выражения того,
что чувствовал Древич; я не берусь этого описать. Но вот
последствия: Древич жил в доме благодетеля своего, любил его, как
отца, и помирился было с своею участью; но пришло решение: Древич
- солдат до выслуги. Павлищев обязан был употреблять его в этом
качестве на службу, и, видно, продолжительные несчастия, укоры
совести в убийстве, хотя и не умышленном, но все убийстве, и -
как я имела случай догадываться - безнадежная любовь к дочери
Павлищева сделали несчастному Древичу жизнь его ненавистною!
Недели через две после сентенции он застрелился; его нашли в саду
на плаще с разлетевшеюся на части головою: близ него лежал
карабин. Мы пришли в Черниговскую губернию и стали квартирами в
обширном селении, называющемся Новая Басань; здесь живет помещик
Чеадаев, старый, уединенный, скучный человек, с такою ж точно
сестрою. Мы никогда у него не бываем.
 
     В соседстве у нас свадьба. Помещик М*** отдает дочь свою за
ротмистра И*** Александрийского гусарского полка; мы все
приглашены и завтра поедем. В доме М*** всем мужчинам отвели одну
комнату; в ней поместились военные и штатские, молодые и старые,
женатые и холостые. Я, в качестве гусара, должна была быть с ними
же; в числе гостей был один комиссионер Плахута, трехаршинного
роста, весельчак, остряк и большой охотник рассказывать анекдоты.
В множестве рассказываемых им любопытных происшествий я имела
удовольствие слышать и собственную свою историю: "Вообразите, -
говорил Плахута всем нам, - вообразите, господа, мое удивление,
когда я, обедая в Витебске, в трактире, вместе с одним молодым
уланом, слышу после, что этот улан Амазонка, что она была во всех
сражениях в Прусскую кампанию и что теперь едет в Петербург с
флигель-адъютантом, которого царь наш нарочно послал за нею! Не
обращая прежде никакого внимания на юношу-улана, после этого
известия я не мог уже перестать смотреть на героиню!" - "Какова
она собою?" - закричали со всех сторон молодые люди. "Очень
смугла, - отвечал Плахута, - но имеет свежий цвет и кроткий
взгляд, впрочем, для человека непредупрежденного в ней не заметно
ничего, что бы обличало пол ее; она кажется чрезвычайно еще
молодым мальчиком". Хотя я очень покраснела, слушая этот рассказ,
но как в комнате было уже темно, то я имела шалость спросить
Плахуту: узнал ли бы он эту Амазонку, если б теперь увидел ее?
"О, непременно, - отвечал комиссионер, - мне очень памятно лицо
ее; как теперь гляжу на нее; и где б ни встретил, тотчас бы
узнал". - "Видно, память ваша очень хороша", - сказала я,
завертываясь в свою шинель, Плахута начал еще что-то
рассказывать, но я не слушала более и тотчас заснула.
 
     На другой день все мы уехали в Басань свою. Девицу А***
рассказала мне о смешной ошибке, которая, однако ж, может иметь
важные последствия. На третий день возвращения нашего со
свадебного пира пошла я к подполковнику; видя его занятого делом,
я прошла в комнату девицы А*** и нашла ее погруженную в глубокую
задумчивость. На вопрос мой, отчего она так пасмурна и не
усталость ли от танцев этому причиною? - отвечала она, вздыхая:
"Нет, не усталость от танцев, а происшествие в танцах тяготит
душу мою! Я одержала победу, без воли, без намерения, не только
не желая, но и не подозревая даже, что такая напасть может со
мной случиться!" Я смеялась ее печали и спросила, как же
сделалось с нею такое чрезвычайное несчастие? и кто этот богом
отверженный, над которым победа причиняет ей такую горькую
печаль? "Хорошо вам шутить, - сказала А***, - я готова плакать.
Вот послушайте, как это было: вы знаете, что я очень дружна с
Катенькой Александровичевой; мы обе, когда нам случается в танцах
подавать друг другу руку, всегда уже пожимаем ее; забывшись, я не
видала, что надобно было подать руку Ч***, этому молодому
гусарскому офицеру Александрийского полка; чувствую, что руку мою
взяли, я тотчас пожала, воображая, что рука Катеньки; но, не
слыша ответа на мое пожимание, оглядываюсь и, к неизъяснимому
замешательству моему, вижу, что это Ч*** держит мою руку и
смотрит на меня с видом радости и изумления! Я покраснела и не
знала, куда девать глаза свои. Вчера Ч*** сделал мне предложение
о супружестве через жену Станковича, желая, как он говорит,
увериться в моих чувствованиях и тогда уже просить меня у моих
родителей! Но я не имею к нему ни малейшей склонности и совсем не
хочу идти так рано замуж. Беда моя, если он отказ этот припишет
стыдливости и будет свататься открыто; батюшка отдаст меня! Ч***
богат!" - "Да, наделали вы себе хлопот с этим безвременным
пожиманием рук; нельзя, однако ж, не удивляться благородству
чувствования Ч***; одно пожатие руки девицы заставило его
предложить о супружестве, тогда как другой, повеса, пожал бы вашу
руку тридцать раз и не дал бы уже нигде покоя, не заботясь
предлагать о неразрывном союзе..." Разговор наш был прерван
приходом отца девицы А***, Станковича и жены его; опасения А***
были основательны. Ч*** сделал предложение отцу, который принял
его с радостию и, полагая наверное, что дочь его согласится,
пришел сказать ей об этом предложении. Много было удивления,
слез, брани, хлопот, пока наконец девица А*** избавилась
нежеланной партии.
 
     Прогуливаясь вечером около мельниц, увидела я, что гусары
наши расстанавливают за рвом соломенное чучело. На вопрос мой,
для чего это? - отвечали, что завтра ученье конное с стрельбой из
пистолетов.
 
     В шесть часов утра мы были уже на поле; Станкович командовал
эскадроном; Павлищев был инспектором этого смотра. Действие
открыл первый взвод под начальством Т***, которому надобно было
первому перескочить ров, выстрелить из пистолета в соломенное
чучело и тотчас рубить его саблею; люди последуют за ним, делая
то же. Т*** тотчас отрекся прыгать через ров, представляя, к
общему смеху нашему, причину своего отказа ту, что он упадет с
лошади. "Как вы смеете сказать это, - вскричал инспектор, - вы
кавалерист! гусар! Вы не стыдитесь говорить в глаза вашему
начальнику, что боитесь упасть с лошади. Сломите себе голову,
сударь, но скачите! делайте то, что должно делать в конной
службе, или не служите". Т*** выслушал все, но никак не смел
пуститься на подвиг и был просто только зрителем отличавшихся его
гусар. За ним П*** плавно поскакал, флегматически перескочил ров,
равнодушно выстрелил в чучело и, мазнув его саблею по голове,
стал покойно к стороне, не заботясь, хорошо или дурно делает
эволюции взвод его. За ним была очередь моя; у меня на этот раз
не было своей лошади, и я сидела на одной из фронтовых; это был
конь пылкий, красивый собою, но до крайности пугливый. Он вихрем
понесся к рву, перелетел его со мною, как птица; но выстрел из
пистолета заставил его прыгнуть в сторону; с четверть часа
мыкался он то туда, то сюда, становился на дыбы и относил быстро
от чучела, которого мне надобно было рубить. Я совсем потеряла
терпение и, желая скорее кончить эту возню, ударила саблею своего
капризного коня, как мне казалось, плашмя; конь бросился со всех
ног на чучело и даже повалил его. Не заботясь о причине такого
скорого повиновения, я оборотила лошадь, перескочила обратно ров
и стала смотреть, как мои гусары делали ту же самую эволюцию;
наконец она кончилась. Выступил на сцену четвертый взвод; им
командовал Вонтробка - отличный стрелок и наездник. Я сделалась в
свою очередь простым зрителем и подъехала к Станковичу и
Павлищеву, чтоб вместе с ними смотреть на молодецкие выходки
последнего взвода. "Что это за кровь на ноге вашей лошади,
Александров?" - спросил Станкович. Я оглянулась: по копыту задней
ноги моего коня струилась кровь и обагряла зеленый дерн.
Удивляясь, осматриваю с беспокойством, откуда б это могло быть,
и, к прискорбию моему, вижу на клубе широкую рану, которую,
вероятно, я нанесла, ударив так неосторожно саблею. На
повторенные вопросы Станковича: "Отчего это?" - я должна была
сказать, отчего. Станкович переменился в лице от досады:
"Поезжайте за фронт, сударь! Поезжайте на квартиру! вам не на чем
быть на ученье и незачем; вы мне перераните всех лошадей!"
Оглушенная этим залпом выговоров, я поехала на квартиру, не
столько раздосадованная журьбою ротмистра, как опечаленная
жестоким поступком моим с бедною лошадью. Приехав на квартиру, я
приказала при себе вымыть рану вином и заложить корпией. По
окончании ученья все поехали к Павлищеву, в том числе и господин
Т***. На вопрос Павлищева, а где ж Александров? - трус Т***
поспешил сказать: "Он теперь омывает горячими слезами рану лошади
своей". - "Как это! какой лошади?" - "Той, на которой он сидел и
которой разрубил клуб за то, что не пошла было на чучело". - "С
вами этого не случится, Григорий Иванович! скорее чучело пойдет
на вас, нежели вы на него". - Насмешник замолчал с
неудовольствием.

Записки кавалерист-девицы (Дурова)