Кровавая шутка (Шолом-Алейхем)/Часть вторая. Глава 8. Удар за ударом
Глава 8. Удар за ударом 
Где был его рассудок? Где были глаза?

Он понял, что все это был сон, греза о зачарованной принцессе… Он заглянул случайно сквозь густую изгородь в чужой сад, разглядел в глубине только контуры великолепного замка, а все остальное дорисовала его фантазия.

И если бы не счастливая случайность, благодаря которой он увидел подлинный облик окружавшей его среды, а главное — её сущность, её духовный образ, он мог бы зайти слишком далеко… Да, да! Он сам виноват во всем! Он не мог простить себе мальчишеской шутки, легкомыслия, с которым он вступил в этот дом, в чужой для него мир. Он не только не использовал своего положения для того, чтобы открыть глаза людям, ничего не знающим о его братьях, он все еще делал вид, что не имеет со своими братьями евреями ничего общего! Он жил в этом доме как гость; не зажег никого огненным словом, не отравил ничьего покоя ядом окровавленного сердца!

Он не мог простить себе того, что обманывал столько времени наивного старика отца, сочиняя в письмах небылицы. Просил не ждать его на пасху, так как, мол, в зубоврачебной школе именно в это время идет самая горячая работа. Уверял отца, что он столуется в праздники у очень религиозных евреев и, конечно, в рот не возьмет ничего из «хомец»…

Если бы старик реб Мойше Рабинович мог знать, чем питался его сын в эту пасху, где он провел ночь под «светлое воскресенье», как он христосовался со всем домом Бардо-Брадовских, начиная с хозяина и кончая джентльменом в ливрее… И все это — ради чего? Ради мальчишеской глупой затеи, ради несбыточной мечты о принцессе… Теперь Попов расплачивается за все. Судьба как будто заботилась о том, чтобы ежедневно дарить его все новыми и новыми сюрпризами.

Сначала газеты преподносили что ни день, то новые толкования ритуальных убийств вообще и убийства Чигиринского в частности. Эти сообщения можно было бы кое-как проглотить молча. Но добрый приятель, коллега Фриш, не унимался. Питая вообще склонность ко всякой сенсации, к приключениям и уголовным романам, немец ежедневно возобновлял разговор об убийстве, обращаясь преимущественно к хозяину.

Феоктист Федосеич предпочитал лучшие темы и обыкновенно отмалчивался. Но Пьер энергично поддерживал немца и говорил, что уверен в самом близком разгроме всей «жидовской организации», распространявшей свою деятельность во всей стране.

«Ах, как хорошо бы, — думал Попов, слушая Пьера, — взять за горлышко вот эту пузатую бутылку и швырнуть её в поганую физиономию офицеришки! Расквасить бы ему нос, посадить несколько основательных фонарей, да, пожалуй, и по черепу с пробором треснуть!»

— Григорий Иванович! — звенит волшебной музыкой голосок Саши. — Чего вы нос на квинту повесили? Какая муха вас укусила? У вас такой вид, точно вы не можете вспомнить сон, который видали ночью…

Все смеются. Скрепя сердце смеется и Григорий Иванович.

Однажды газеты принесли новую весть: в городе, где произошло убийство, ожидаются «веселые празднички»; евреи бегут тысячами из города, спасаясь от погрома.

Это было в шикарном вестибюле особняка Бардо-Брадовских, где на круглых столах лежали ежедневно получаемые русские и заграничные газеты и журналы.

Саша, собиравшаяся на прогулку, перелистывала мимоходом какое-то иллюстрированное издание, а Попов наткнулся на вышеприведенное сообщение в газете…

В одно мгновение перед его глазами промелькнуло местечко, в котором он провел раннее детство. В местечке тревожно. Евреи шепчутся о погроме. Авраам-Лейб уже принес известие, что на некоторых улицах «началось»… Надо бежать! Но куда? В свое время им обещали защиту местный пристав, поп и начальник станции. Семья Рабиновичей обсуждала вопрос: как разместиться всей семьей у трех защитников?.. Кое-как распределили. Но едва сунулись к «спасителям», как оказалось, что они не желают связываться с евреями… Пришлось провести долгую ночь в свином хлеву, отведенном из милости русским соседом…

— Пойдемте гулять! — раздался голос Саши.

— Простите! Я увлекся политикой! — ответил, вздрогнув, Попов.

Кровавая шутка (Шолом-Алейхем)