Бегущая по волнам (Грин)/12
Глава 

Я узнал ее  сразу благодаря искусству фотографа и особенности некоторых
лиц быть узнанными без колебания на любом,  даже плохом изображении, так как
их черты вырезаны твердой  рукой сильного впечатления, возникшего при особых
условиях. Но это было  не плохое изображение. Неизвестная сидела, облокотясь
правой  рукой;  левая рука лежала  на  сдвинутых  коленях. Особый,  интимный
наклон головы к плечу смягчал чинность позы. На девушке было темное платье с
кружевным вырезом. Снимаясь,  она улыбнулась, и след  улыбки  остался на  ее
светлом лице.

Главной моей  заботой  было теперь, чтобы Синкрайт не  заметил, куда  я
смотрю.  Узнав  девушку,  я тотчас опустил взгляд, продолжая  видеть портрет
среди меридианов и параллелей, и перестал понимать слова штурмана. Соединить
мысли с мыслями Синкрайта хотя бы мгновением на этом портрете казалось мне
нестерпимо.

Хотя я видел девушку всего  раз — на расстоянии и  не говорил с ней, это воспоминание стояло  в особом  порядке. Увидеть ее  портрет среди  вещей
Геза  было  для  меня  словно живая  встреча.  Впечатление  повторилось,  но
теперь — резко и тяжело; оно неестественно соединялось с личностью Геза. В
это время Синкрайт сказал:

— Отсюда идет течение. Даже при слабом ветре можно сделать...

— От десяти до двенадцати миль, — сказал  Гез позади меня. (Я не слышал,
как он  вошел.) — Синкрайт, — продолжал  Гез,  —  ваша вахта  началась четыре
минуты назад. Ступайте, я покажу карту.

Синкрайт, спохватясь, ринулся и исчез.

Обветренное лицо Геза носило следы  плохо  проведенной  ночи. Он  курил
сигару. Не  снимая дождевого плаща и сдвинув на затылок  фуражку, Гез оперся
рукой  о карту, водя  по ней  дымящимся концом  сигары  и  говоря о значении
пунктиров, красных линий, сигналов. Я понял лишь, что он рассчитывает быть в
Гель-Гью дней через пять-шесть. Затем он скинул кожаный плащ, фуражку и сел,
вытянув  ноги.  Я  сел  к  портрету  затылком,  чтобы  избежать  случайного,
щекотливого для меня разговора. Я чувствовал, что мой интерес к Биче Сениэль
еще слишком  живо всколыхнут, чтобы пройти незамеченным для такого пройдохи, как
Гез,  —  навязчивое самовнушение, обычно приводящее к  результату,  которого
стремишься избежать.

Взгляд  Геза  был  устремлен  на  пуговицы моего  жилета.  Он  медленно
поднимал голову; встретясь, наконец, с моим взглядом, капитан,  прокашлявшись,
стал протирать глаза, отгоняя рукой дым сигары.

— Как вам нравится  Синкрайт? — сказал он,  протягивая руку  к столу  — стряхнуть пепел.

При этом, не поворачиваясь, я  знал, что, взглянув мельком
на стол,  он  посмотрел на  портрет. Этот рассеянный взгляд ничего не сказал
мне. Я рассматривал Геза по-новому. Он предстал  теперь на  фоне потаенного,
внезапно  установленного  мной отношения к    девушке,  и  от  сильного
желания понять суть  отношения  —  но понять без расспросов  —  я придал его
взгляду  на  портрет разнообразное  значение.  Как бы там  ни  было,  Филатр
оказался прав, когда заметил, что «обозначается  действие», — а он сказал это.
Я сам,  открыв портрет, был  уже твердо,  окончательно  убежден, что события
приведут к действию.

Итак, я ответил на вопрос о Синкрайте:

— Синкрайт, как всякий  человек первого дня пути, — человек, похожий на
всех: с руками и головой.

— Дрянь человек, — сказал Гез. Его несколько злобное утомление исчезло;
он погасил окурок, стал вдруг улыбаться и  тщательно  расспросил меня, как я
себя чувствую —  во всех отношениях жизни на  корабле.

Ответив, как надо, то
есть бессмысленно по существу и прилично-разумно по форме, я встал, полагая,
что Гез отправится завтракать.  Но на мое о  том замечание Гез  отрицательно
покачал головой, выпрямился, хлопнул  руками по  коленям  и вынул из нижнего
ящика стола скрипку.

Увидев  это,  я поддался соблазну  сесть  снова. Задумчиво рассматривая
меня,  как если бы я был  нотный лист, капитан Гез тронул струны,  подвинтил
колки и наладил смычок, говоря:

— Если будет очень противно, скажите немедленно.

Я молча  ждал. Зрелище
человека с желтым лицом, с опухшими глазами,  сунувшего скрипку под бороду и
делающего головой  движения, чтобы удобнее пристроить инструмент,  вызвало у
меня улыбку, которую Гез заметил, немедленно улыбнувшись сам, снисходительно
и застенчиво. Я не  ожидал  хорошей игры от его  больших рук  и был удивлен,
когда первый  же такт показал значительное искусство. Это был  этюд  Шопена.
Играя,  Гез встал, смотря в угол, за  мою  спину; затем его взгляд, блуждая,
остановился  на портрете. Он снова перевел его на меня и, доигрывая, опустил
глаза.

Спенсер  советует  устраивать скрипичные концерты  в помещениях, обитых
тонкими  сосновыми  досками  на  полфута от  основной стены,  чтобы  извлечь
резонанс, необходимый, по его мнению, для  ограниченной  силы звука скрипки.
Но не для всякой композиции хорош этот  рецепт, и  есть вещи, сила которых в
их  содержании.  Шепот на  ухо может  иногда  потрясти,  как гром, а  гром — вызвать взрыв смеха.  Этот  страстный этюд и порывистая манера Геза  вызвали
все  напряжение, какое  мы  отдаем  оркестру.  Два  раза  Гез покачнулся при
колебании  судна,  но с нетерпением возобновлял  прерванную игру. Я  услышал
резкие и гордые  стоны,  жалобу  и призывы; затем несколько ворчаний, улыбок,
смолкающий напев о былом... Гез, отняв скрипку, стал сумрачно ее настраивать,
причем сел, вопросительно взглядывая на меня.

Я  похвалил его игру. Он, если и  был  польщен, ничем не показал этого.
Снова взяв  инструмент,  Гез принялся выводить дикие фиоритуры,  томительные
скрипучие  диссонансы  и  так  притворно  увлекся  этим,  что  я  понял
необходимость уйти. Он меня выпроваживал.

Видя, что  я  решительно встал,  Гез  опустил смычок  и пожелал приятно
провести день  несколько  насмешливым тоном, на который теперь я  уже  не
обращал внимания. И я сам хотел быть один, чтобы подумать о происшедшем.