Кровавая шутка (Шолом-Алейхем)/Часть первая. Глава 29. Люди-мухи
Глава 29. Люди-мухи 
Вырвавшись из домашней предпраздничной толчеи, Рабинович кликнул извозчика, назвал улицу и номер дома и поехал, напевая:

Вдоль по улице широкой

Молодой кузнец идет,

Он идет, он идет,

Песню с присвистом поет.

Рабинович был прекрасно настроен: все больше и больше росла в нем уверенность, что Бетти любит его. Об этом говорили не «конкретные факты», а те мелкие, отдельные, едва уловимые движения, из которых складываются отношения и которые свидетельствуют о серьезном чувстве лучше и вернее, нежели многословные, тяжелые и почти всегда глупые объяснения в любви…

Молодых людей безотчетно влекло друг к другу, и казалось, что для завершения круга остается сделать один короткий шаг: поговорить с отцом или, еще вернее, с матерью. Рабинович уже много раз собирался начать этот разговор, но всякий раз вспоминал о разделяющей его и Бетти преграде, вспоминал отношение Бетти к этому вопросу, встречу с Лапидусом в театре и разговор после встречи. Этого было достаточно, чтобы отложить объяснение до другого раза и искать какого-нибудь выхода из создавшегося положения.

Что же все-таки предпринять? После долгих размышлений Рабинович решил обратиться за советом к еврейскому раввину.

Осторожно стал расспрашивать хозяина, кто исполняет в этом городе обязанности раввина и что он за человек.

Давид Шапиро сообщил ему, что в городе имеется несколько раввинов, но особенно расхвалил одного, пользующегося исключительным авторитетом во всех слоях местного еврейского населения. Это человек чрезвычайно сведущий не только в вопросах еврейской веры, но светски образованный. К нему приходят за советом, за разъяснениями спорных вопросов и даже с тяжбами.

К нему-то Рабинович и направлялся в это прекрасное утро.

Просторная комната, в которую попал Рабинович, была полна людей и очень напоминала бы приемную врача, если бы в ней не было так шумно. Все говорили одновременно, волновались, жестикулировали.

Запаса еврейских слов, приобретенного Рабиновичем за зиму в семье Шапиро, было достаточно для того, чтобы понять, что речь идет все о том же убитом Володьке…

— Несчастье, навет, погром!

Эти слова чаще всего повторялись в разговоре.

Рабинович понял их волнение. Еще только накануне он прочел несколько статей в черносотенных газетах, почти открыто призывавших к расправе с евреями, к мести за пролитую ими невинную кровь несчастного Володи… Об этом шла речь в приемной раввина. Рабинович удивлялся тому, что все эти люди говорят так быстро — «тысяча слов в минуту» — и все же понимают друг друга…

«Люди-мухи, — подумал он. — Жужжат, как мухи, слабы, как мухи, и, словно мух, их можно, кажется, разогнать одним зычным окриком, одним движением руки…»

Вдруг все смолкли и, как один, встали, глядя с исключительным уважением на человека, появившегося в дверях.

То был человек невысокого роста, средних лет, с моложавым лицом и очень большими черными глазами. Одетый по-светски, если не считать длиннополого сюртука, он производил очень внушительное впечатление.

Это был раввин.

Рабинович пришел к раввину с заранее выработанным планом действий. Он решил было рассказать историю «своего близкого товарища» — христианина, влюбившегося в еврейскую девушку. Девушка не может и не хочет креститься, и влюбленному «товарищу» остается только один путь: перейти в иудейство. И вот он, Рабинович, как поверенный этого самого «товарища», пришел узнать кое-какие подробности, познакомиться поближе с догматами иудейской веры, так как «товарищ» плоховато осведомлен обо всем этом и вообще не принадлежит к числу горячо верующих…

Так приготовился действовать Рабинович. Но, переступив порог кабинета и оставшись с глазу на глаз с раввином, он почувствовал, что имеет дело с человеком, которому можно доверять, с которым вся эта сомнительная дипломатия бессмысленна. И Рабинович рассказал напрямик всю правду о себе, не упомянув только о том, что живет под еврейской фамилией. Раввин спокойно слушал, дал Рабиновичу высказаться и, когда тот кончил, сказал со вздохом:

— Я не стану спрашивать у вас, кто вы и кто эта девушка. Поскольку вы сами этого не говорите, постольку это, очевидно, тайна… Должен вам сказать, что я, к глубокому сожалению, ничем не могу помочь вам и совета для вас у меня нет. Я очень сочувствую вам, молодой человек! Мне вас глубоко жаль!

Рабинович насторожился: «Жаль?»

— Мне очень жаль вас! — повторил раввин. — В этом государстве мытарствуют шесть миллионов евреев. Вся страна ломает себе голову над вопросом: как от них избавиться? А вы хотите стать одним из этих несчастных, загнанных и презираемыx… Вы хотите положить начало седьмому миллиону мучеников?

Рабинович был ошеломлен: и самые слова, и спокойный тон, и великолепный русский язык, на котором было сказано все это, произвели на него совершенно неожиданное впечатление…

Раввин как бы угадал мысли своего собеседника.

— Вы удивлены, что я, раввин, говорю вам такие вещи? Но я думаю, что это долг каждого духовного лица. Мы обязаны предупреждать всех, кто приходит к нам с намерением подобного рода…

— Но ведь я говорил вам о том, что побудило меня обратиться к вам! сказал Рабинович, покраснев. — Я… люблю и любим! Другого пути для меня нет…

— Основание слишком слабое для такого шага! Мы, например, относимся одинаково к ренегату, перешедшему в другую веру ради диплома, «правожительства» или женщины… Разумеется, последний стимул кажется нам более уважительным, психологический момент здесь глубже, но… компромисс остается компромиссом…

После короткой паузы раввин продолжал:

— Я не говорю о вере как о таковой. Вера по нынешним временам вообще слабовата… И у ваших, и у наших! Я говорю о народе: можете ли вы, положа руку на сердце, сказать себе самому, что вы не делаете никакой разницы между русским и евреем?

— Для меня это все равно! — горячо перебил Рабинович. — Девушку, о которой я вам говорил, я люблю настолько сильно, что для меня не может существовать такого препятствия! Ничего другого я и знать не хочу!..

— Охотно верю и сочувствую! Любовь, конечно, чувство, не знающее преград и расовых различий. Но я вам, молодой человек, должен все же сказать, что, согласно нашей поговорке, «нельзя любить жену, если не любишь всей ее семьи»… А у нас, знаете, «семья» не из тех, что пользуется любовью, и особенно в последнее время! Вот взгляните, до чего мы дожили! — с горькой усмешкой сказал раввин и протянул Рабиновичу погромный листок, в котором на видном месте красовалась статья под энергичным заголовком:

«Кровь за кровь!..»

Рабинович взглянул на листок и заметил:

— Это я читал еще вчера… Не подлежит никакому сомнению, что статья эта принадлежит перу человека, утратившего все остатки совести и порядочности! И я не верю, чтобы нашелся хоть один приличный христианин, которого не стошнило бы от подобных писаний, который не понял бы, что все это отвратительная ложь…

— И все же можно найти не одну тысячу русских, которые верят в эту галиматью. Скажите: вы, как честный человек, можете ли утверждать, что у вас у самого ни разу не мелькнула такая мысль: а может быть, это и правда?..

Глядевшие на Рабиновича глаза говорили, что ему незачем скрывать. И Рабинович не скрыл своих сомнений, прибавив, что в данном случае он как раз нисколько не сомневался, так как никто, может быть, не знает об убийстве Володи так хорошо, как именно он, знавший мальчика и условия, в которых он жил… Больше того: он убежден и даже имеет прямые доказательства тому, что убийство это — дело рук отчима Володи, единственного человека, в интересах которого было убрать ненавистного ему мальчика…

— Вы знали мальчика? — спросил раввин с изменившимся лицом. — И отчима и мать? У вас имеются доказательства? Но какое отношение вы могли иметь ко всей этой компании?

— О, я их всех знаю хорошо! — уклончиво отвечал Рабинович, боясь проговориться, чтобы не впутать в это дело своих квартирохозяев и тем самым не выдать, что он живет там под чужим именем. Желая замять вопрос, Рабинович перевел разговор на другую тему: — Скажите, уважаемый раввин, откуда, собственно, берется эта нелепая легенда о христианской крови? И почему эту гнусность приписывают именно евреям, а не какой-дибо другой народности?

Раввин разглядывал своего гостя и думал: «Что за странный человек! Влюблен в еврейскую девушку, готов ради нее принять иудейство; говорит, что убежден в нелепости „легенды“, и все же задает такие вопросы? И к тому еще лично знаком с семейкой убитого Володи Чигиринского…»

В голове раввина мелькнула мысль: «Уж не провокатор ли?» Но нет! Слишком честное лицо, слишком правдивые глаза.

— Видите, молодой человек, как не нужно спешить с серьезным решением? — сказал раввин. — Вашим последним вопросом вы лишний раз доказали, что ваша готовность к серьезному шагу весьма проблематична. Что «семьи» своей возлюбленной вы не знаете! И от твердого убеждения в том, что легенда о крови нелепа, вы еще, в сущности, очень далеки! Да это и понятно! Вы нас попросту не знаете! Или знаете так же, как китайцев… Вы слыхали об евреях, вам наговорили, что вот, мол, они такие-то и такие-то, что у них имеются тайные секты; а у сект — тайные обычаи… Проштудировать вопрос от начала до конца, добраться до первоисточников — на это у нас охотников мало; а между тем только таким путем и можно убедиться, что все эти бредни до такой степени чужды еврейскому народу, что тут и опровергать смешно!.. Если бы вы захотели поинтересоваться этим вопросом, я мог бы вам предложить кое-какую литературу.

Раввин отобрал увесистую пачку книг по вопросу о «ритуальных убийствах» и кровавых наветах и передал ее Рабиновичу. В это время в дверях показалась женская фигура, очевидно жена раввина, и что-то сказала. Рабинович понял, что слишком задержал раввина своей беседой, и начал прощаться. К основному вопросу беседы он уже не возвращался. Понял, что это не так просто, как казалось. Понял, что Лапидусу, очевидно, было гораздо легче уйти от еврейства, чем ему войти: слишком горд этот народ, слишком самоуверен, несмотря на то что все его презирают… К тому же Рабиновичу стало ясно, что он действительно поторопился… Оставалось только уйти…

Но раввин несколько задержал своего гостя…

— Однако, — сказал он, — вернемся к прерванному разговору. Насколько я мог понять, вы близко знаете семью убитого Чигиринского и убеждены в том, что убийца — отчим? Мы все так думаем, даже убеждены в этом. Но что делать, когда столько людей жаждут еврейского погрома!.. Вы видите, какая бешеная агитация ведется: «ритуал, ритуал!» И как раз, на наше несчастье, это должно было случиться перед пасхой!.. О, если бы вы согласились выступить! Вы давно знаете этих людей?

Рабинович-Попов снова побоялся проговориться и вместо ответа на вопрос спросил:

— Еще одно: скажите, почему эта пресловутая легенда оживает каждый раз именно перед пасхой?

— Это очень просто, — сказал раввин, уже стоя вместе с гостем у выхода. Я вам поясню это примером. Рассказывают, что жил некогда стрелок, который ни разу в жизни не промахнулся. Так как такой феномен реально немыслим, окружающие стали внимательно приглядываться к нему и очень скоро выяснили секрет его неизменного успеxа. Оказалось, что он раньше стреляет, а круг на мишени чертит вокруг того места, куда он попал!.. Это, конечно, притча, а объяснение вы найдете в книгах, которые я предложил вашему вниманию. Я надеюсь, что вы ко мне наведаетесь сейчас же после праздника. То, что вы сообщили о Чигиринском, очень важно! Вы могли бы помочь торжеству правды при расследовании. Это было бы, конечно, актом высшей справедливости, и я думаю, что ваш долг, долг порядочного человека и честного xристианина…

— О, будьте уверены! Пусть только начнется расследование. Даю вам честное слово! Вот вам моя рука!

И раввин, пожимая с благодарностью протянутую руку, ответил:

— Я верю вам! Ваши глаза говорят мне, что я не ошибаюсь! Остается только пожалеть, что на свете так мало людей, желающих узнать нас поближе.

С особенно теплым чувством распрощался Рабинович с раввином. Он вышел на улицу в повышенном настроении и с пачкой книг под мышкой.

Кровавая шутка (Шолом-Алейхем)