Бегущая по волнам (Грин)/34
Глава 

Я проснулся один, в десять часов утра. Кука не было. Его постель стояла
нетронутой.  Следовательно,  он  не  ночевал,  и,  так  как  был только  рад
случайному одиночеству, я более не тревожил себя мыслями о его судьбе.

Когда  я  оделся и освежил голову потоками ледяной воды, слуга доложил,
что меня внизу ожидает дама. Он также передал карточку, на которой я прочел:
«Густав  Бреннер, корреспондент  «Рифа». Догадываясь, что могу видеть  Биче
Сениэль, я  поспешно  сошел вниз. Довольно мне  было  увидеть  вуаль,  чтобы
нравственная   и  нервная   ломота,   благодаря   которой   я  проснулся   с
неопределенной тревогой, исчезла, сменяясь мгновенно  чувством  такой сильной
радости, что я подошел к Биче с искренним, невольным возгласом:

— Слава богу, что это вы, Биче, а не другой кто-нибудь, кого я не знаю.

Она, внимательно всматриваясь, улыбнулась и подняла вуаль.

— Как вы бледны! — сказала, помолчав, девушка. — Да,  я уезжаю; сегодня
или завтра, еще неизвестно. Я пришла так рано потому, что... это необходимо.

Мы разговаривали,  стоя в  небольшой гостиной,  где была  дверь  в сад,
обнесенный  глухой  стеной.  Кроме  Биче, с кресла  поднялся,  едва я вошел,
длинный молодой человек  с  красным тощим лицом, в пенсне и с портфелем. Мне
было тяжело говорить с ним, так как, не глядя на Биче, я видел лишь ее одну,
и даже  одна потерянная минута была страданием. Но Густав Бреннер имел право
надоесть, раскланяться  и уйти. Извиняясь перед девушкой,  которая отошла  к
двери и стала смотреть в сад, я спросил Бреннера, чем могу быть ему полезен.

Он посвятил меня в столь мне хорошо известное дело смерти капитана Геза
и  выразил  желание  получить для газеты интересующие  его  сведения  о моем
сложном участии.

Не было другого выхода отделаться от него. Я сказал:

— К сожалению, я не тот,  которого вы ищете.  Вы  —  жертва  случайного
совпадения имен: тот Томас Гарвей, который вам нужен, сегодня не ночевал. Он
записан  здесь под  фамилией Ариногел Кук, и, так  как  он  мне  сам  в том
признался, я не вижу надобности скрывать это.

Благодаря тяжести, лежавшей у меня  на сердце, потому что слова Биче об
ее  отъезде были только что произнесены, я сохранил совершенное спокойствие.
Бреннер насторожился; даже его уши шевельнулись от неожиданности.

— Одно слово... прошу вас... очень вас прошу, — поспешно проговорил он,
видя,  что  я  намереваюсь  уйти.  —  Ариногел  Кук?..  Томас  Гарвей... его
рассказ... может быть вам известно...

—  Вы  должны  меня извинить,  —  сказал  я твердо, — но я очень занят.
Единственное,  что я могу указать, — это место,  где вы должны найти мнимого
Кука. Он  — у стола, который  занимает добровольная стража «Бегущей». На нем
розовая маска и желтое домино.

Биче  слушала  разговор.  Она,  повернув  голову,  смотрела  на меня  с
изумлением  и  одобрением.  Бреннер  схватил  мою  руку,  отвесил  глубокий,
сломавший его  длинное тело поклон и, поворотясь, кинулся  аршинными  шагами
уловлять Кука.

Я подошел к Биче.

— Не будет ли вам лучше в саду? — сказал я. — Я вижу в том углу тень.

Мы прошли и сели; от входа нас заслоняли розовые кусты.

— Биче, —  сказал  я,  — вы  очень, очень серьезны. Что произошло?  Что
мучает вас?

Она  взглянула  застенчиво,  как  бы  издалека,  закусив губу, и тотчас
перевела  застенчивость  в   так  хорошо  знакомое  мне,  открытое   упорное
выражение.

— Простите мое  неумение дипломатически окружать вопрос,  —  произнесла
девушка. — Вчера... — Гарвей! Скажите мне, что вы пошутили!

— Как бы я мог? И как бы я смел?

—  Не  оскорбляйтесь.  Я  буду откровенна,  Гарвей,  так  же, как  были
откровенны вы в театре. Вы сказали тогда не много и... много. Я  — женщина, и
я вас очень хорошо  понимаю. Но оставим  пока это. Вы мне рассказали о Фрези
Грант,  и  я бы вам  поверила,  но  не так,  как, может быть, хотели  бы вы.  Я
поверила в  это,  как  в  недействительность,  выраженную вашей душой, как
верят  в  рисунок  Калло, Фрагонара,  Бердслэя;  я не была  с  вами тогда.
Клянусь, никогда так много не говорила  я о себе и с таким чувством странной
досады! Но если бы я поверила, я была бы, вероятно, очень несчастна.

— Биче, вы не правы.

— Непоправимо права.  Гарвей, мне девятнадцать лет. Вся жизнь для  меня
чудесна.  Я  даже  еще не знаю ее  как  следует.  Уже  начал  двоиться  мир
благодаря вам: два желтых платья, две «Бегущие по волнам» и... два человека в
одном!  —  Она  рассмеялась,  но  неспокоен  был  ее смех.  —  Да,  я  очень
рассудительна, — прибавила Биче задумавшись, — а это, должно быть, нехорошо.
Я в отчаянии от этого!

—  Биче, — сказал я, ничуть не  обманываясь блеском ее  глаз, но говоря
только  слова, так  как ничем не  мог  передать ей самого себя. —  Биче, все
открыто для всех.

— Для меня  — закрыто. Я слепая. Я вижу тень на песке,  розы и вас, но я
слепа в том смысле, какой вас делает для  меня почти неживым. Но я шутила. У
каждого человека свой мир. Гарвей, этого не было?!

—  Биче, это  было, —  сказал  я.  — Простите меня.

Она взглянула  с легким, задумчивым утомлением, затем, вздохнув, встала.

—  Когда-нибудь мы  встретимся, быть может, и поговорим еще раз. Не так
это просто. Вы слышали, что произошло ночью?

Я  не  сразу  понял,  о  чем  спрашивает она.  Встав сам,  я  знал  без
дальнейших объяснений, что  вижу Биче последний раз, последний раз говорю  с
нею, — моя тревога вчера и  сегодня была верным предчувствием. Я вспомнил, что
надо ответить.

—  Да, я  был  там,  —  сказал я,  уже готовясь  рассказать  ей о своем
поступке, но испытал такое же мозговое отвращение к бесцельным словам, какое
было в Лиссе, при разговоре  со служащим гостиницы «Дувр», тем более что  я
поставил бы  и  Биче в необходимость затянуть  конченный разговор. Следовало
сохранить внешность недоразумения, зашедшего дальше, чем полагали. — Итак, вы едете?

—  Я еду  сегодня. —  Она протянула руку. — Прощайте, Гарвей, — сказала
Биче, пристально смотря мне в глаза. —  Благодарю вас от всей души. Не надо,
я выйду одна.

—  Как все распалось, — сказал я. — Вы напрасно  провели столько дней в
пути. Достигнуть  цели  и отказаться от  нее, — не  всякая женщина  могла бы
поступить так.  Прощайте, Биче! Я буду говорить с вами еще долго после того,
как вы уйдете.

В ее лице тронулись какие-то оставшиеся непроизнесенными слова, и она
вышла. Некоторое время я стоял, бесчувственный к  окружающему, затем увидел,
что стою так же неподвижно — не имея сил, ни желания снова начать жить — у
себя в  номере.  Я  не помнил, как  поднялся сюда. Постояв, я лег,  стараясь
победить  страдание  какой-нибудь  отвлекающей  мыслью,  но  мог  только  до
бесконечности представлять исчезнувшее лицо Биче.

—  Если так,  —  сказал я в отчаянии,  —  если,  сам не  зная  того,  я
стремился к  одному горю  —  о  Фрези Грант, нет человеческих сил  терпеть!
Избавь меня от страдания!

Надеясь, что мне будет легче, если я уеду из  Гель-Гью, я сел вечером в
шестичасовой поезд,  так и не увидев более Кука, который, как стало известно
впоследствии  из газет, был  при нападении на дом Граса Парана. Его двойственность, его мрачный сарказм и смерть за статую Фрези Грант, за некий
свой, тщательно  охраняемый угол души, —  долго волновали  меня как  пример
малого знания нашего о людях.

Я приехал в Лисс в десять часов вечера, тотчас  направясь к Филатру. Но
мне не удалось поговорить с ним. Хотя  все окна его дома были ярко освещены,
а дверь открыта, как будто здесь что-то произошло, меня никто не встретил
при  входе. Изумленный, я дошел до приемной, наткнувшись на слугу,  имевшего
растерянный и праздничный вид.

— Ах, — шепотом сказал он, — едва ли доктор может... Я даже не знаю, где
он.  Они бродят по всему дому — он и его  жена.  Тут  у нас такое произошло!
Только что перед вашим приходом...

Поняв,  что  произошло,  я  запретил  докладывать  о  себе  и, повернув
обратно,  увидел через  раскрытую  дверь молодую  женщину, сидевшую довольно
далеко от  меня на  низеньком кресле. Доктор стоял,  держа ее руки в  своих,
спиной ко мне. Виноватая и простивший были совершенно поглощены друг другом.
Я и слуга тихо, как воры, прошли один за  другим на носках к выходу, который
теперь был тщательно заперт. Едва ступив на тротуар, я с стеснением подумал,
что  Филатру  все  эти  дни будет  не  до друзей.  К тому  же его  положение
требовало, чтобы он первый захотел теперь видеть меня у себя.

Я удалился с особым настроением,  вызванным случайно замеченной сценой,
которая,  среди  вечерней  тишины,  напоминала  мне  внезапный  порыв  Дэзи:
единственное,  чем  я  был  равен  в  эту   ночь   Фалатру,  нашедшему  свое
несбывшееся. Я услышал, как она  говорит, шепча: «Да, что  же мне  теперь
делать?»

Другой  голос,  звонкий  и  ясный,  сказал  мягко,  подсказывая  ответ:
«Гарвей, — этого не было?»

— Было, — ответил я опять, как тогда. — Это было, Биче, простите меня.