Пещера Лейхтвейса/Глава 21
Как только Аделина Барберини вышла из комнаты курьера, захватив с собой никому не нужный пустой лист бумаги, Адельгейда отправилась в конюшню, поспешно вывела во двор рыжего коня и вскочила в седло.

«Что за прелесть конь, — подумала она, любуясь красивым животным. — Он силен и строен на редкость. Что ж, вперед, на таком коне я быстро доберусь до Эрфурта».

Конь как стрела помчался по дороге.

Близился рассвет. Первые лучи солнца золотили верхушки деревьев, и над полями клубился сырой туман.

«Кто такая эта красавица, которая хотела похитить письмо короля? — подумала Адельгейда. — Жаль, что я не могла открыть глаза и рассмотреть ее как следует. Но все-таки я успела заметить, что она очень хороша собою, эта воровка. Во всяком случае я расскажу обо всем Зонненкампу. Пусть остерегается, а то враги его, которые пытаются захватить письмо короля, примут все меры к тому, чтобы добиться своей цели какою бы то ни было ценою».

Дорога тянулась вдоль берега горной речки, мутные волны которой омывали скалистые берега. Вдруг Адельгейда, к удивлению своему, заметила, что конь дрожит всем телом и, видимо, сильно волнуется. Он то останавливался, вдыхая в себя свежий утренний воздух, то мчался вперед с невероятной быстротой.

«Что это с ним? — недоумевала Адельгейда. — Неужели подпруга слишком туго затянута? Посмотрим, в чем дело».

Она соскочила на землю и осмотрела седло и уздечку. Все оказалось в полном порядке. Тем не менее конь был весь в поту, ноздри его широко раздувались, и глаза его были мутны.

— Что с тобой, мой красавец, — проговорила Адельгейда, гладя коня, — неужели ты болен? Но нет, ты помчишь меня дальше. Выдержи только до Эрфурта. Ведь каждая минута дорога. Всякое промедление не только погубит меня, но будет иметь страшные последствия для целого государства.

Снова она села на коня. Животное как будто понимало свой долг и попыталось нестись вперед с прежней быстротой, но вскоре снова начало дрожать и шататься из стороны в сторону.

Тут Адельгейда пришла в ярость.

— Вот оно в чем дело! — крикнула она. — У тебя, оказывается, есть капризы. Погоди, я тебя научу дурачиться. Не забывай, что ты должен мчаться как стрела.

Она сильно стегнула коня хлыстом. В то же мгновение конь встал на дыбы и внезапно упал назад, как пораженный молнией, придавив к земле своим туловищем рыжую Адельгейду.

С большим трудом выбралась она из-под коня и схватила его за уздечку, пытаясь поднять на ноги. Но конь уже не шевелился. Адельгейда в ужасе всплеснула руками.

— Он пал! — вскрикнула она. — Что мне теперь делать? Я погибла.

Это происшествие так ошеломило Адельгейду, что она зарыдала и упала на колени около трупа лошади. Она закрыла лицо руками и плакала навзрыд. В этом отчаянном положении она совершенно растерялась, хотя обыкновенно отличалась отвагой и решительностью. Но тут в ней снова сказалась женщина, и она совершенно не знала, как ей быть.

Да и что было делать? Кругом не было видно ни малейшего следа жилища, она была одна в поле, у трупа своего коня. К тому же письмо короля находилось при ней. Как могла она хранить это письмо теперь, не имея ни лошади, ни кареты, чтобы уйти от надвигавшейся на нее беды? И действительно, вдали уже слышался шум колес. Адельгейда растерянно оглянулась, не зная, что предпринять — бежать ли или спрятаться куда-нибудь. Но было уже поздно. Оставалось только пустить в ход пистолеты.

Карета приблизилась на двадцать шагов и остановилась. С козел соскочила какая-то дама под густой вуалью и быстро направилась к Адельгейде.

— Что вам нужно от меня? — крикнула ей Адельгейда. — Зачем вы меня преследуете? Поезжайте своей дорогой, не то я выстрелю.

Вместо ответа раздался выстрел. Адельгейда, тяжело раненная, упала на землю. В то же мгновение Аделина опустилась на колени рядом с ней.

— Где ты спрятала письмо? — спросила она, приставив дуло пистолета ко лбу несчастной. — Ты пока еще только ранена, но я добью тебя, если ты не выдашь мне письмо.

— Убивайте, но тайны своей я не выдам, — проговорила раненая и лишилась чувств.

Аделина пришла в неописуемую ярость и начала срывать с Адельгейды одежду. Дрожащими руками она обшарила все карманы, но письма не нашла.

— Доктор Лазар, — крикнула она, — идите сюда. Помогите мне хоть теперь. Я требую, чтобы вы помогли мне.

Лазар вышел из кареты, неся в руке маленькую шкатулку. Взглянув на Адельгейду, из раны которой сочилась кровь, переодетая девушка произнесла:

— Синьора, это зрелище навсегда разлучает меня с вами. Я служила вам и служила с радостью, так как меня привлекала ваша красота, ваша приветливость, ваш выдающийся ум. Но теперь я ближе узнала вас. Женщина, способная совершить убийство, хотя бы даже во имя великой цели, в моих глазах достойна презрения. Я окажу помощь этой несчастной, но с вами, синьора, мы расстанемся навсегда.

— Ты предаешь меня! — воскликнула Аделина. — Ты скажешь королю, что я убила и ограбила его посланца?

Но Илька, отрицательно качая головой, громко воскликнула в ответ:

— Нет, синьора! Клянусь Господом Богом, что никому об этом не скажу! Прусский король от меня не узнает, что вы, которую он осыпал благодеяниями и знаками своей милости, предали его и что именно вы его самый лютый и неутомимый враг.

Илька отвернулась, опустилась на колени рядом с лишившейся чувств Адельгейдой и вынула из шкатулки необходимый материал для перевязки. Вскоре ей удалось остановить кровь.

Чтобы облегчить мучения раненой и привести ее в более удобное положение, Лазар снял с нее тяжелые сапоги. Аделина тотчас же взяла их и внимательно осмотрела, предполагая, что в них находится разыскиваемое ею письмо. И действительно, письмо оказалось спрятанным в подошве правого сапога.

Аделина вскрикнула от радости, когда узнала почерк и печать короля. Доктор Лазар слышал этот возглас. Он едва заметно улыбнулся.

«Недолго ты будешь обладать этим письмом, — подумал он. — Если мне не удалось спасти его, то Генрих Антон Лейхтвейс поможет мне вернуть его».

Он встал и подошел к Аделине.

— Что вы думаете предпринять с этой раненой женщиной? — спокойно спросил он. — Возьмете ли вы ее к себе в карету или оставите здесь среди поля?

Аделина, в сущности, не была жестока: напротив, она было довольно добра и умела сочувствовать чужому горю и нужде. Она бывала жестока только тогда, когда надо было защитить интересы императрицы Марии Терезии. Так как она уже добилась своей цели, захватив письмо, то ей не хотелось бросить раненую на произвол судьбы.

— Перенесем ее в карету, — сказала она. — Мы отвезем ее в Эрфурт и там поместим у надежных людей, я даже заплачу за ее лечение. Надеюсь, она не слишком скоро очнется и не будет знать, кто подстрелил ее.

— Что касается этого, то можете быть вполне спокойны, синьора, — ответил Лазар, — она потеряла столько крови, что слабость ее продлится несколько дней, в течение которых она не в состоянии будет мыслить и говорить.

С этими словами Илька приподняла раненую Адельгейду и, с помощью Аделины, перенесла в карету, где ее уложили на мягком сиденье. Карета снова тронулась в путь по направлению к Эрфурту.

По пути в Эрфурт Аделина с Илькой почти совершенно не разговаривали. Между бывшими подругами открылась глубокая, ничем не заполнимая пропасть. Аделина чувствовала, что Илька презирает ее, но она была слишком горда для того, чтобы сделать попытку к примирению. Она начала испытывать недоверие к Ильке, так как не сомневалась в том, что именно та предупредила Адельгейду о грозившейся ей опасности.

Сама же Илька все время только и была занята уходом за раненой. Адельгейда все еще не приходила в чувство. Пуля застряла в ране и, по-видимому, причиняла ей нестерпимую боль, судя по тому, что она часто жалобно стонала.

Когда карета приехала в Эрфурт, Аделина немедленно приняла меры к тому, чтобы пристроить свою жертву. Для этого ей показалась подходящей семья ремесленника, часовщика, тихого, болезненного человека, который все время сидел дома за работой. Жена его была женщина высокая, здоровая и энергичная, и, по-видимому, домом и хозяйством управляла только она. Аделина наняла для Адельгейды у этих людей хорошенькую светлую комнатку с окнами во двор и внесла вперед несколько золотых за уход и лечение, которые таким образом были обеспечены сразу на несколько месяцев.

Доктор Лазар немедленно сделал необходимую операцию и извлек пулю из раны. Затем он отдал все распоряжения относительно дальнейшего ухода за раненой.

Ни он, ни Аделина не сообщили хозяевам никаких подробностей и даже не назвали себя. Имени же Адельгейды они тоже не сообщили по той простой причине, что сами не знали его.

Сама Аделина Барберини заняла комнату в одной из лучших гостиниц Эрфурта. Она не вскрыла похищенного ею письма короля, считая удобным передать его своей государыне нераспечатанным. Но она лелеяла другую мысль, исполнением которой достойным образом увенчалось бы ее предательское дело.

Она намеревалась лично познакомиться с таинственным агентом короля Пруссии; она хотела узнать, кто такой этот Зонненкамп и что побуждает его оказывать прусскому королю столь ценные услуги. Она даже мечтала о том, чтобы убедить этого человека перейти на сторону Австрии.

С этой целью Аделина решила пустить в ход все свои чары, зная, что таким путем она не раз уже заставляла мужчин делать то, что она пожелает. Она была уверена, что если этот Зонненкамп не старик, то она сделает его своим рабом и тем самым лишит прусского короля одного из его преданнейших слуг.

— Вы поедете со мной во Франкфурт? — спросила Аделина мнимого доктора Лазара, когда тот начал укладываться. — Вы, я вижу, собираете свои пожитки и, кажется, намерены расстаться со мной?

— Несомненно, — холодно ответил Лазар, — я вам от души желаю счастья и благополучия, я не хочу больше иметь ничего общего с вами.

Он поклонился и направился к двери. Аделина подняла руку и воскликнула:

— Помни свою клятву, Илька. Ты поклялась не выдавать меня прусскому королю, не сообщать ему, кто я такая и какие я испытываю к нему чувства. Если ты нарушишь свою клятву, то в моем лице ты приобретешь врага, непримиримая ненависть которого безжалостно будет преследовать тебя всюду до конца твоих дней.

— Не беспокойтесь, синьора, — ответил мнимый доктор Лазар, — я своей клятвы не нарушу. — Он еще раз поклонился и вышел из комнаты Аделины.

Выйдя из гостиницы, Лазар направился не на улицу, а во двор, где были расположены конюшни. Там кучер возился около кареты. Лазар подошел к нему, дал серебряную монету и спросил:

— Вероятно, вы поедете с той дамой, которая завтра уезжает из Эрфурта?

Кучер ответил утвердительно.

— Куда же вы поедете?

— Во Франкфурт-на-Майне.

— В таком случае вы можете сделать для меня большое одолжение, за которое я охотно вознагражу вас золотой монетой.

— Если это будет не против чести и совести, то отчего же не сделать.

— Ничего подобного. Я скорей дал бы свою руку на отсечение, чем причинил бы той даме какую-нибудь неприятность.

— Понимаю, — рассмеялся кучер. — Вы, вероятно, влюблены в эту красавицу? Оно и немудрено. Такой красоты я отроду не видал.

— Да, вы правы, — согласился Лазар, — но я прошу вас, не болтайте об этом. Дело в том, что мне хотелось бы, прежде чем она доедет до Франкфурта, побеседовать с ней наедине в карете. Поэтому я прошу вас, когда вы доедете до Нероберга, близ Висбадена, сверните с дороги в горы. Там вы найдете дорогу поменьше, где может проехать карета. Да поезжайте там медленнее, а если она вам прикажет ехать быстрей, то не слушайте ее, а помните о моем золотом.

С этими словами Лазар дал кучеру золотой. Тот, ухмыляясь, взглянул на него, положил его в карман и сказал:

— Охотно сделаю вам это одолжение. Не из-за денег, которые вы мне дали, а потому, что я сам был когда-то молод и знаю, что значит влюбиться. Что ж, я доставлю вам возможность поухаживать за вашей возлюбленной вблизи Нероберга.

— Благодарю вас. Если я останусь доволен вами, то не пожалею и другого золотого.

Затем Илька поспешно ушла и отправилась в квартиру часовщика, где лежала раненая Адельгейда. Она взяла одежду, которую Адельгейда носила в качестве курьера, и переоделась в нее. Затем она купила хорошую лошадь и, не отдохнув ни одного часа, быстро уехала из города.

«Ты своей цели еще не достигла, предательница, — думала она, несясь вперед по шоссе, — и если я ничего не могла сделать, то с тобой справится разбойник Лейхтвейс».

Медленно двигалась неуклюжая карета, в которой сидела Аделина Барберини. Еле сдерживая свое нетерпение, певица сидела в карете и выглядывала в окно на ночной мрак, окутавший горы Таунаса. Наконец она постучала кучеру. Тот обернулся и вежливо спросил, что угодно.

— Вы едете очень медленно, — сказала Аделина, — ведь вы обещали еще до полуночи довезти меня до Франкфурта, но если ваши лошади не пойдут быстрее, то мы никогда не доберемся до цели.

— Я сделаю все, что могу, сударыня, — ответил кучер, — но вы сами видите, что мне приходится ехать по горам, так как герцог Нассауский недавно приказал перестроить шоссе и теперь там проехать совершенно невозможно.

— Только этого еще не хватало, — досадливо отозвалась Аделина. — Скорей бы выехать из этих гор. Здесь опасно. На последней остановке мне рассказывали о каком-то разбойнике, который будто бы скрывается в здешней местности. Скажите, кучер, слышали ли вы об этом разбойнике?

Кучер расхохотался.

— Не беспокойтесь, сударыня. Здесь разбойников нет, разве только такие, которые рады похитить поцелуй у проезжающих красавиц. Денег ваших никто не тронет.

Слова кучера успокоили Аделину.

Горы сходились все ближе и ближе, путь становился все неудобнее и мрачнее, и лошади с трудом тащили карету по ухабистой дороге. Вдруг пристяжная лошадь споткнулась упала и потянула за собой другую лошадь. Аделина вскочила.

— Что случилось? — крикнула она. — Несчастье?

Она хотела открыть дверцу кареты, чтобы посмотреть в чем дело. Но в ту же секунду кто-то снаружи разбил стекло и Аделина увидела перед собой высокого красивого мужчину.

Он направил на певицу пистолет и произнес:

— Сударыня! Ни одного звука, или я буду стрелять.

С глухим стоном Аделина отшатнулась и упала на сиденье. Она сразу поняла, в чем дело, она попала в руки разбойника Лейхтвейса, о котором ей рассказывали.

Перепуганный насмерть кучер слез с козел. Он увидел перед собой второго разбойника, который прицеливался в него из ружья.

— Ничего дурного я вам не сделаю, — произнес этот разбойник, — если вы исполните то, что вам будет приказано. Карета и лошади пока останутся здесь, вам завяжут глаза, и вы пойдете туда, куда мы вас поведем. Вероятно, потом вам придется отвезти письмо во Франкфурт.

— А лошади? А карета?

— Никто не отнимает у вас вашей собственности, — ответил второй разбойник — это был товарищ Лейхтвейса, прежний лесничий Рорбек, — мой атаман не грабит бедняков.

Кучер, видимо, успокоился. Он сел на пень вблизи кареты и стал ждать, что будет дальше. А Лейхтвейс, все время наблюдавший с пистолетом в руке за Аделиной, открыл дверцы кареты, отвесил низкий поклон и сказал:

— Сударыня, потрудитесь выйти из кареты.

Аделина вышла. Она успела немного успокоиться, и это неожиданное приключение как будто даже потешало ее.

Она попала в руки красавца разбойника, по-видимому, весьма вежливого, а в этом опасности большой не было. Она не сомневалась, что разбойника интересуют только ее деньги. Правда, кошелек ее был туго набит золотыми монетами, но в общем эта потеря была не существенна, так как она везла с собою несравненно более крупную сумму переводами на одного из франкфуртских банкиров. Переводы эти она спрятала на груди вместе с письмом короля. Они не представляли собой никакой ценности для разбойника, который не мог бы получить по ним деньги. А что касается письма короля — так думала Аделина, — то откуда же разбойник может знать, какое значение имеет это письмо. Поэтому она спокойно вышла из кареты и даже оперлась на руку Лейхтвейса, которую он учтиво предложил ей.

Он проводил ее в чащу и там попросил сесть на высокий пень, покрытый мхом. Затем он стал перед ней, скрестил руки на груди и произнес:

— Прежде всего, сударыня, я прошу у вас извинения, что позволил себе остановить вас. Но я не сомневаюсь, что мы с вами быстро сговоримся, после чего я вас немедленно отпущу.

Аделина с нескрываемым любопытством посмотрела на красивого и статного разбойника.

— Вы Генрих Антон Лейхтвейс? — спросила она. — Но вы, господин разбойник, и понятия не имеете, какую крупную неприятность причиняете мне, прервав мою поездку. Говорите же скорей, что вам нужно от меня. Впрочем, я и сама догадываюсь и не буду мешать вам. Вот мой кошелек, берите все, что в нем есть. В нем имеется около ста золотых, и я полагаю, что эта сумма вознаградит вас за ваш труд.

Она вынула из кармана кошелек зеленого шелка и протянула его разбойнику. Но Лейхтвейс гордым движением руки отстранил его.

— Как? — в изумлении воскликнула Аделина. — Вы не хотите брать моего кошелька? По-видимому, вам этого мало и вы заметили мои бриллиантовые кольца. Извольте, берите их. Все эти перстни с бриллиантами я снимаю с пальцев и отдаю их вам вместе с кошельком, прошу оставить мне только одно это кольцо: вы видите, оно не имеет почти никакой цены, но я ни за что не хочу расстаться с ним, так как оно подарено мне на память одной очень высокопоставленной особой.

Аделина протянула разбойнику кольца. Но Лейхтвейс только улыбнулся.

— Сударыня, — произнес он, — я не считаю возможным лишить ваши прелестные ручки этих украшений. Что касается кошелька с золотом, то отдайте его моему седовласому товарищу, он ему пригодится. Мне лично нужны не деньги и не бриллианты.

Аделина сверкнула глазами. Она встала и подошла вплотную к Лейхтвейсу.

— Лейхтвейс, — прошептала она, обдавая его лицо своим горячим дыханием, — я знаю, что тебе нужно. Ты знаешь, что я хороша собой, и воображаешь, что можешь овладеть мною. Но ты жестоко ошибаешься, так как, клянусь тебе, скорее я сама нанесу себе смертельный удар кинжалом в сердце, чем предоставлю тебе то, в чем отказывала сильным мира сего.

Лейхтвейс опять улыбнулся.

— Да, вы очень красивы, сударыня, — сказал он. — Сознаюсь, ваши прелести могут свести с ума кого угодно, но только не меня. В моем убогом жилище меня ждет моя жена, которая во сто раз красивей вас. Я люблю свою жену, сударыня, всем пылом моего сердца, и если бы сама богиня Венера пришла ко мне и открыла мне свои объятия, то и тогда я не принял бы ее дара, а ушел бы к своей любимой Лоре. Вы видите, сударыня, что не из-за красоты вашей я причинил вам эту маленькую неприятность.

Аделина сердито топнула ногой.

— Если тебе не нужны ни золото, ни ласки, — воскликнула она, — чего тебе нужно? Чего ты ждешь от меня?

— Пустяк, — учтиво произнес Лейхтвейс. — Мне нужна некая бумага, которую вы везете с собой и которую вы выдадите мне, прежде чем расстаться со мной.

— Бумага! Что это значит? Что ты хочешь сказать? Бога ради, неужели ты намерен…

— Отобрать у вас письмо короля, — докончил Лейхтвейс.

В то же мгновение он сильными руками обхватил Аделину. В лесной чаще началась отчаянная борьба.

Аделина отбивалась изо всех сил и звала на помощь. Но крики ее не долетали до людей, так как давно уже никто не осмеливался приближаться ночью к Неробергу из страха встретиться там с Лейхтвейсом. Исход борьбы, разумеется, был предрешен. Лейхтвейс без труда заставил Аделину сесть снова на пень и поспешно разорвал платье на ее груди.

— Разбойник! Негодяй! Оставь мне письмо! — в бессильной злобе кричала Аделина. — Ты не сознаешь того, что делаешь. Ты оскорбляешь могущественную императрицу!

— И вместе с тем я защищаю великого короля от предательства! — воскликнул Лейхтвейс со зловещим взором. — Неужели ты думаешь, Аделина Барберини, что только красивые и богатые женщины могут похищать письма? Нет, такие вещи более пристойны разбойнику, и я, делая это, по крайней мере не отказываюсь от имени разбойника.

Он опустил руку в складки платья Аделины, которая извивалась, как раненый зверь. Когда он вынул руку, в ней оказалось письмо короля. Лейхтвейс отступил и насмешливо произнес:

— Вот все, что мне нужно, сударыня. А теперь приведите в порядок ваш туалет.

Аделина вся кипела от злобы.

— Лейхтвейс, — прошипела она, — ты разбойник, ты грабитель, ты обкрадываешь богатых людей. Ты не делал бы этого, если бы тебе не нужно было золото. Тебе представляется случай, единственный во всю твою жизнь. Я вижу, ты знаешь всю важность этого письма. Требуй сколько хочешь, назначай сумму вдвое больше той, которую дали тебе те, по поручению которых ты ограбил меня. Требуй тысячи, они будут уплачены тебе. Клянусь тебе всем, что свято для меня, назначенная тобою сумма будет в твоих руках не более как через три дня.

Лейхтвейс молча слушал ее. По-видимому, он боролся с собою. Она заметила, что он колеблется, и сочла своевременным открыть свой главный козырь.

— Ты говоришь, — продолжала она, — что живешь со своей возлюбленной в убогом жилище. Подумай сам, что ты имеешь возможность устроиться гораздо лучше, если ты сразу получишь пять тысяч талеров.

Лейхтвейс закрыл глаза, но ничего не ответил. Рука, в которой он держал письмо, задрожала.

— Тебе мало пяти тысяч? — воскликнула искусительница. — Изволь, я обещаю тебе десять тысяч. Лейхтвейс, я по твоему лицу вижу, что ты не обычный грабитель и вор. Быть может, некогда ты вел более благородную жизнь и не по своей вине сбился с честного пути. А честный человек может любить только хорошую женщину. Подумай о том, что твоя Лора будет счастлива, если ей представится возможность вести честную жизнь вместе с тобой. Подумай, Лейхтвейс, я предлагаю тебе десять тысяч талеров за это письмо. Ты можешь устроить при помощи этих денег счастье не только свое, но и своей Лоры.

Но тут Лейхтвейс отшатнулся.

— Уйди от меня, искусительница! — воскликнул он. — Твои речи не соблазнят меня. Лейхтвейс дал слово, что передаст это письмо тому, кому оно принадлежит, а слову своему я не изменю, хотя бы от этого зависела жизнь моя и жены моей. Да, смейтесь, потешайтесь. Я знаю, вы, богачи и знатные люди, не цените преданности и честности, вы даете слово и сейчас же изменяете ему. Я испытал это на себе, и я презираю вас, хотя я только разбойник и грабитель. Моя Лора возненавидела и презирала бы меня, если бы я принес ей деньги, полученные за измену. Любовь ее ко мне рушилась бы, и я стал бы беднее, чем последний нищий. Нет, сударыня, письмо в моих руках, и я передам его по назначению. Если бы вы предложили мне все сокровища мира вместе с вашей красотой, то и тогда вы не заставили бы меня сделаться подлецом.

С этими словами он положил письмо в маленькую кожаную сумку, которая висела у него на поясе.

Но внезапно Аделина замахнулась правой рукой. Она выхватила кинжал из-за пояса Лейхтвейса и громко крикнула:

— Ты не уступил моим просьбам, так умри же, презренный разбойник.

Но Лейхтвейс был настороже. Он быстро отскочил в сторону. Блестящее лезвие кинжала мелькнуло около его левой руки. Удар был так силен, что кинжал глубоко вонзился в ствол дерева. В это же время Лейхтвейс схватил Аделину. Он сжал обе руки ее, как в железных тисках, и сурово произнес:

— Я мог бы убить тебя — долг платежом красен, — но твоя жизнь мне не нужна. Знай, в этом нет крайней необходимости. Даю тебе три минуты времени: если ты до этого не сядешь в свою карету, то я убью тебя тем же кинжалом, которым ты намеревалась пронзить мою грудь. Ступай, убирайся скорей. Если когда-нибудь ты захочешь убить человека, верящего в твое благородство и не ожидающего коварного удара — а я вижу, ты кровожадна, — то вспомни о Лейхтвейсе, который нынче дарит тебе жизнь, — быть может, ты сжалишься тогда над своей жертвой.

Аделина опустила голову на грудь.

Она поняла, что против этого человека она бессильна бороться. Это был первый человек, которого она не сумела победить и который унизил ее. В душе ее зашевелилось нечто похожее на зависть. Да, она завидовала Лоре, которая делила жизнь с таким человеком. Она завидовала жене разбойника, так как Лора могла искренне уважать и любить своего мужа. А Аделина лучше всех знала, что на свете мало людей, достойных уважения.

Быстро направилась она к карете и села в нее.

— Поезжай скорей, — приказала она кучеру. — Мы должны как можно скорей приехать во Франкфурт. Быть может, нам еще удастся помешать разбойнику и отомстить ему.

Она откинулась на подушки, надеясь на то, что успеет добраться до Франкфурта раньше Лейхтвейса. Она рассчитывала на то, что ей удастся поставить на ноги всю полицию, чтобы арестовать разбойника, когда он явится к Зонненкампу, и отобрать у него письмо.

— Скорей, скорей! — торопила она кучера, когда оба разбойника скрылись в чаще.

— Постараюсь, сударыня, постараюсь, — ответил кучер и стегнул лошадей.

Но лошади почему-то не могли быстро двигаться вперед, а лишь медленно переступали с ноги на ногу, еле волоча за собой громадную карету.

— Что случилось с ними? — проговорил кучер. — Почему они так медленно плетутся? Не устроил ли нам Лейхтвейс какой-нибудь каверзы?

Кучер слез с козел, взял фонарь и осмотрел лошадей. Он сразу увидел, в чем дело. У обеих лошадей были перерезаны сухожилия левых задних ног, так что они хотя и могли подвигаться вперед, но только шагом.

— Негодяи! — воскликнул кучер. — Они испортили мне лошадей. Мне остается только продать их живодеру, на дело они уж не годятся.

Он даже заплакал от злости. Однако, вынимая из кармана платок, чтобы вытереть слезы, он нащупал рукой туго набитый кошелек. Поверх денег лежала записка, гласившая: «Вознаграждение за лошадей. Лейхтвейс».

Кучер так и вскрикнул от изумления.

— Вот это благородный разбойник, — проговорил он. — Он не солгал, сказав, что бедняков не обижает.

Ни слезы, ни брань, ни проклятия Аделины — ничего не помогло: лошади шагом плелись по направлению к Франкфурту.

Аделина приехала во Франкфурт только в полдень, и прохожие в недоумении оглядывались на тяжелую карету, которую с трудом волокли никуда не годные лошади.

Аделина остановилась в лучшей гостинице и заняла целый ряд комнат. Еще не переодевшись, она вызвала к себе владельца гостиницы.

— Знаете ли вы, — спросила она, — купца Андреаса Зонненкампа?

— Как не знать, — ответил владелец гостиницы, — это один из самых крупных коммерсантов нашего города, покровитель бедняков, славный, хороший человек, которому нет равного во всей Германии.

— Он очень богат?

— Да, он миллионер.

Аделина была неприятно поражена этим ответом, так как знала теперь, что деньгами нельзя было купить Зонненкампа.

— Сколько ему лет? — спросила она.

— Он человек средних лет.

— У него, вероятно, красивая жена?

— Нет, он не женат.

— Неужели? Но, вероятно, у него есть возлюбленная. Ведь богатый человек всегда готов жертвовать своим состоянием для какой-нибудь красавицы.

Но владелец гостиницы покачал головой.

— Наш Зонненкамп не такой человек, — сказал он. — Правда, он не женоненавистник, но я ни разу не слышал, чтобы он серьезно ухаживал за какой-нибудь женщиной, как бы она ни была красива.

Значит, на Зонненкампа не действовали и женские чары.

— Стало быть, он какой-то отшельник? — продолжала Аделина свои расспросы. — И наверное, он не любит даже науку и искусство?

— Вот этого никак нельзя сказать, сударыня. Зонненкамп большой любитель искусства и науки, и в его роскошном доме на главной улице всегда бывают все выдающиеся художники, которые заезжают во Франкфурт.

Аделина вздохнула с облегчением. Наконец-то нашлась возможность проникнуть к Зонненкампу.

Она вынула из сумочки карточку, передала ее владельцу гостиницы и сказала:

— Будьте добры, пошлите эту карточку Андреасу Зонненкампу от моего имени и велите спросить, могу ли я доставить ему удовольствие представиться ему. Я Аделина Барберини, певица и танцовщица при дворе Фридриха, короля Прусского.

Владелец гостиницы низко поклонился, взял карточку и пробормотал нечто такое, из чего можно было понять, что он уже слышал о певице Барберини. Затем он вышел, чтобы исполнить приказание своей знаменитой гостьи.

Аделина была страшно утомлена и потому легла. Но прежде чем заснуть, она пробормотала:

— Погодите, господин Зонненкамп, вы еще не выиграли игру. Лейхтвейс, несомненно, уже успел доставить вам письмо короля, но вы не успели отправить его дальше в Англию. Письмо никогда не дойдет по назначению. Я отберу его у вас, господин Зонненкамп, хотя бы мне пришлось прибегнуть для этого к убийству. Цель оправдывает средство.

Голова Аделины склонилась на подушки, и вскоре прелестная авантюристка уснула.

В этот самый час в роскошный дом купца Зонненкампа явился какой-то нищий старик. Он отказался от милостыни, предложенной ему одним из служащих, и попросил доложить о нем Зонненкампу. Старому нищему не было отказано в его просьбе, так как Зонненкамп раз и навсегда строго приказал приводить к нему всякого, кто изъявит желание видеть его лично.

Старик вошел в кабинет Андреаса Зонненкампа. Тот сидел за своим письменным столом и пытливо взглянул на вошедшего. Затем он встал и подошел к старику вплотную.

— Вы не тот, за кого себя выдаете, мой друг, — вполголоса произнес он, — на вас фальшивая борода и парик.

— Если бы я появился во Франкфурте в настоящем своем виде, — ответил старик, — то, несомненно, был бы немедленно арестован и заключен под стражу.

— Ваш голос мне знаком! — воскликнул Зонненкамп, отступая на шаг. — Вы Генрих Антон Лейхтвейс, разбойник из Нероберга.

— Да, я Лейхтвейс, — коротко ответил разбойник.

— По какому делу пришли вы ко мне?

— Я принес вам вот это письмо, — ответил Лейхтвейс и вынул из кармана запечатанный конверт, отобранный им у Аделины.

Едва только Зонненкамп взглянул на это письмо, как воскликнул в волнении:

— Лейхтвейс, вы оказали мне огромную услугу, всю важность которой вы, вероятно, и сами не можете оценить. Да благословит вас Господь за то, что вы принесли мне это письмо.

Зонненкамп взял послание короля, отошел к окну, вскрыл конверт и начал читать. Затем он сложил письмо, положил его в боковой карман и снова подошел к Лейхтвейсу.

— Расскажите мне, — заговорил он, — каким образом это письмо попало к вам в руки. Вот вам кресло, садитесь и отдохните. Я думаю, дорога сюда была весьма утомительна.

— В течение последних суток, — ответил Лейхтвейс, — я не сомкнул глаз. Я охотно расскажу вам, как это письмо попало в мои руки. Это прелюбопытная история. Я знаю, что скрывать мне от вас нечего: вы знаете, кто я и где я живу. Так вот как было дело. Вчера вечером, во время захода солнца, я с женой своей сидел под большой ветвистой липой в лесу. Вдруг мы услышали топот копыт. Я тотчас же схватился за ружье, ведь меня постоянно преследуют, и я постоянно должен быть настороже. Вижу, из кустов выходит к нам какой-то прехорошенький юноша. Он был одет в костюм курьера, в красном мундире, в белых лосинах в обтяжку и высоких сапогах. В руке у него был хлыст. Глядя на него, можно было подумать, что он мчался по дороге, как бешеный, так как весь был в пыли, волосы были растрепаны, и он сам с трудом двигался. Я сразу понял, что бояться мне его нечего. «Слава Богу, — воскликнул он, — что мне не приходится долго искать вас, Лейхтвейс! Мне нужно поговорить с вами по спешному делу». Я встал и предложил ему сесть рядом со мной. В изнеможении опустился он на пень, покрытый мхом, и заговорил усталым голосом: «Времени терять нельзя, Лейхтвейс, надо действовать решительно. У меня для вас есть дело, но я должен заявить вам, что денег у меня нет, чтобы вознаградить вас за ваш труд. Вы должны совершить доброе дело не для меня, а для другого человека, которого вы, по всей вероятности, уважаете не меньше моего». «О ком идет речь?» — спросил я, так как меня заинтересовало все это дело. «Слыхали ли вы о прусском короле? — продолжал незнакомец, — о Великом Фридрихе, который прославился на весь мир, который отнял у гордой австрийской императрицы Силезию, который уничтожил в своей стране пытки и созвал в Берлине суд из выборных людей?» «Конечно, я слыхал о великом Фридрихе. — ответил я, — я люблю и уважаю его, и если я могу оказать ему услугу, то сделаю это от всей души». Незнакомец радостно улыбнулся, протянул руки к небу и воскликнул: «Благодарю тебя, Господи, что Ты направил меня к Лейхтвейсу. Он один только и может защитить короля от страшной опасности». «Какая же опасность угрожает королю?» — спросил я. — «Король отправил к франкфуртскому коммерсанту Андреасу Зонненкампу курьера с важным письмом, — торопливо проговорил юноша. — Но враги короля нагнали курьера, напали на него, тяжело ранили и отняли письмо». «Гром и молния! — воскликнул я. — Как досадно, что меня не было там, чтобы наказать дерзкого грабителя». «Еще не поздно наказать его, — радостно ответил незнакомец. — Вслед за мной из Эрфурта едет дорожная карета, в которой сидит красавица. Она смертельный враг прусского короля, и именно она похитила письмо у курьера. Она спрятала это письмо у себя на груди, а если вы его не отнимете сегодня же, то завтра оно будет отправлено дальше в Вену». «До Вены оно не дойдет, — решительно заявил я. — Я отниму его у этой дамы. Даже если бы пришлось убить ее для этого». «Нет, Бога ради, не проливайте крови, — возразил незнакомец. — Она женщина страстная и хитрая, но она далеко не порочна. Она враг прусского короля потому, что обожает Марию Терезию. Кроме того, искусство понесло бы слишком крупную потерю, так как она одна из лучших певиц и танцовщиц нашего времени. Словом, это Аделина Барберини». «Я заставлю ее плясать под мою дудку, — ответил я. — Но предупреждаю, что за исход моего столкновения с нею я ручаться не могу: если она не отдаст мне письмо добровольно, то я отниму его силой, и жизни ее не пожалею. Будете ли вы сопутствовать мне?» Но незнакомец покачал головой и сказал: «Нет, этого я не могу сделать, и мое участие в этом деле должно остаться неизвестным. Но когда вы отнимете у синьоры письмо, спрячьте его и доставьте франкфуртскому купцу Андреасу Зонненкампу, причем посоветуйте ему быть настороже: весьма возможно, что Аделина Барберини сделает попытку захватить письмо снова в свои руки».

— Пусть явится, — спокойно произнес Зонненкамп. — Я не боюсь ее. А вас, Лейхтвейс, я вознагражу по-королевски за ваше благородство и бескорыстие.

С этими словами Зонненкамп встал, открыл железную кассу и вынул из нее несколько банковских билетов очень крупного достоинства.

Но Лейхтвейс отказался принять деньги.

— То, что я сделал, — сказал он, — я сделал для того, чтобы охранять и защищать короля, которого я люблю и уважаю. Деньгами за это не платят.

— В таком случае я благодарю вас пока только на словах и с удовольствием протягиваю вам руку как честному и достойному уважения человеку! — воскликнул Зонненкамп, крепко пожимая руку разбойника. — И если когда-нибудь я буду иметь возможность оказать вам услугу, то явитесь ко мне в любое время дня или ночи — вы всегда найдете меня готовым помочь вам.

Лейхтвейс поклонился и ушел. Сходя вниз по лестнице, он встретился с необыкновенно красивой дамой, одетой в шелк и бархат. Он пропустил ее, протягивая ей свою дырявую шляпу.

Аделина Барберини — это была она — вынула кошелек и кинула нищему серебряную монету. Она и не подозревала, что нищий этот — тот самый человек, с которым она в минувшую ночь боролась в лесу и который отнял у нее письмо короля.

Пещера Лейхтвейса