Пещера Лейхтвейса/Глава 34
Прошло уже две недели с тех пор, как граф Сандор Батьяни обложил железным кольцом весь Нероберг своей тысячной армией. Осада велась настолько тщательно и внимательно, что из леса не мог бы проскользнуть, оставаясь незамеченным, даже заяц, а тем более человек, не говоря уже о целой шайке разбойников. Батьяни не преминул возбудить рвение своих солдат обещаниями крупных наград и объявил, что тот, кто выдаст ему разбойника Лейхтвейса живым или мертвым, сразу получит повышение в чине. Солдаты, конечно, напрягали все усилия, чтобы заслужить обещанную награду.

Но граф Батьяни мог бы спокойно обещать целый миллион за поимку разбойников, ему все равно не пришлось бы платить его, так как Лейхтвейс точно сквозь землю провалился. В сущности, так оно и было. Он со своими товарищами находился под землей.

Батьяни, однако, не унывал. Он не удовлетворился осадой Нероберга, а предпринимал днем и ночью еще маленькие экспедиции с отборными отрядами и обходил все окрестности. Он обыскивал каждое ущелье, осматривал все скалы, даже приказывал взрывать порохом узкие проходы, чтобы убедиться, не ведут ли они в убежище разбойника. Но эти экспедиции тоже ни к чему не привели. Нигде не было ни малейшего следа ни Лейхтвейса, ни его товарищей. Они, по-видимому, старательно избегали столкновения с врагами и не рисковали встречаться с солдатами. Это было самое благоразумное, что они только могли сделать, так как вступать в открытый бой с тысячным отрядом не имело никакого смысла.

Батьяни со дня на день все больше и больше злился. Он воображал сначала, что стоит ему явиться с такой армией — и Лейхтвейс будет пойман не далее как через три дня. Между тем прошло уже полмесяца, ровно половина назначенного герцогом Нассауским срока, а Батьяни еще не добился никакого успеха. Ему также пришлось разочароваться и в том, что ему удастся взять разбойников измором. Ведь он напал на них совершенно неожиданно, так что они никак не могли заблаговременно запастись припасами. Почему же голод не заставлял их выйти и сдаться? Почему этот могущественный союзник всех осаждающих на этот раз не действовал? Чем питались разбойники? Что они ели в течение этих двух недель? Как могли оставаться в своем убежище, не запасаясь пищей? Для этого они должны были бы сделать вылазку и тогда неминуемо попали бы в руки солдат.

На всякий случай Батьяни распорядился не пропускать решительно никого за черту осады без пропускного свидетельства за его личной подписью; все, кто проходил за эту черту в ту или другую сторону, подвергались строжайшему допросу. Батьяни распространил эту меру предосторожности даже на лиц, хорошо ему известных. На пятый день осады горбатый шут Фаризант хотел прогуляться в лесу вблизи Нероберга; солдаты схватили его и привели к Батьяни.

— Могу же я гулять, где мне вздумается, — злился Фаризант. — Неужели вы вообразили, что я товарищ Лейхтвейса? Таких красавцев, как я, Лейхтвейсу не нужно.

Но Батьяни пригрозил ему, что велит его высечь, если он еще раз покажется вблизи Нероберга во время осады.

Фаризант сверкнул глазами и крепко стиснул зубы, как бы стараясь подавить невыразимую злобу против того, кто осмелился высказать такую угрозу.

Таким образом, Лейхтвейс со своими товарищами был совершенно отрезан от внешнего мира. Приходилось сознаться, что обстоятельства принимали весьма дурной оборот для обитателей пещеры. Правда, соглядатаи графа Батьяни не находили их убежища, но к ним являлся весьма нежелательный гость — голод.

Осада была начата на сутки раньше, чем предполагалось. Заблаговременно предупрежденный Лейхтвейс отдал все необходимые распоряжения, и товарищи его были заняты тем, что собирали крупные партии муки и мяса по соседним селам. Но прежде чем они успели доставить эти запасы в пещеру, в ту ночь, когда к ним, волею судеб, примкнул Отто Резике, осада уже началась, так что они были вынуждены бежать и скрыться в пещере, предоставив события своему течению.

Положение осажденных представлялось в следующем виде: Лейхтвейс владел неприступной крепостью, обладавшей еще тем преимуществом, что она была совершенно скрыта от всех взоров; совершенно невозможно было догадаться, что в скалистой горе находится огромная пещера, состоящая из нескольких гротов. Свежей воды у осажденных было вдоволь. Протекавший мимо Нероберга ручей был совершенно чист; Лейхтвейсу за день до осады, к счастью, удалось прорубить щель в скалистой стене пещеры и провести воду внутрь. Разбойники проложили в это отверстие железную трубу, и вода свободно текла в пещеру, когда из трубы вынималась специально приспособленная для этого затычка. Таким образом, жажды опасаться было нечего.

Зато с самого начала запас провианта был весьма ограничен. Когда трубные звуки возвестили о начале осады, в пещере находились следующие запасы пищи: задняя часть оленя, семь жестянок с солониной, около пуда муки и фунтов десять стручковых овощей. Кроме того, в запасе имелся бочонок рома и другой с красным вином. Этими запасами должны были прокормиться пятеро мужчин, две женщины и ребенок, всего восемь человек.

Даже при строжайшей экономии такими запасами разбойники могли питаться не более двух недель; после этого надо было достать пищу во что бы то ни стало или умереть с голоду.

Кроме того, ощущался недостаток в топливе. Обыкновенно дрова и хворост приносили из лесу, и на Рорбеке лежала обязанность следить за тем, чтобы топлива всегда было достаточно. К несчастью, старик как раз в последнее время почему-то халатно относился к своему делу, и когда началась осада, в пещере имелся запас топлива всего дней на пять. В пещере всегда бывало так холодно, что даже летом приходилось топить, а тем более это было необходимо теперь, ранней весной, когда так часто дул резкий северный ветер. Со стен пещеры постоянно капала вода, и влияние вредной сырости смягчалось лишь беспрерывной топкой очага.

Обыкновенно Лора всегда следила за тем, чтобы огонь в очаге никогда не потухал. На вечер шестого дня осажденные израсходовали свое последнее полено и явилась необходимость запастись новым топливом.

В ту же ночь Лейхтвейс вместе с Рорбеком, в первый раз после начала осады, вышли из пещеры. Лейхтвейс взял с собой ружье. В десяти шагах от него пробежал олень, и он несомненно мог бы убить его. Но он боялся стрелять, так как звук выстрела мог привлечь внимание врагов и обнаружить тайную пещеру. Он ограничился тем, что при помощи Рорбека наскоро срубил молодую ель, распилил ее на три части, а затем сбросил отдельные куски вниз, в пещеру, где они тотчас же были расколоты на дрова.

Но вскоре появилась новая забота, гораздо серьезнее. На утро пятнадцатого дня Лора шепнула на ухо Лейхтвейсу несколько слов, которые даже на этого смелого человека произвели удручающее впечатление. Он побледнел и пробормотал:

— Уже? Остается только надежда на Бога.

Запасы пищи пришли к концу. Никакая бережливость не помогла, и половинные порции, которыми пробавлялись разбойники, не изменили того жестокого факта, что в пещере не осталось больше ни одного куска мяса и все запасы ограничивались двумя фунтами муки.

Лейхтвейс созвал своих товарищей и произнес:

— Друзья мои! Теперь наступает самое тяжкое испытание, которое обнаружит истинный характер каждого из нас. Наши запасы пришли к концу. Приближается голод. Можно, пожалуй, надеяться на то, что нам и без применения огнестрельного оружия удастся поймать какого-либо лесного зверя, но надежда эта, боюсь, слишком обманчива. С появлением войска вся дичь в первые же дни ушла дальше в горы, и теперь нам не достать ее. Придется рано или поздно попытаться сделать вылазку, причем мы изберем кого-нибудь из нашей среды, кому и поручим прорваться и достать провиант из какого-нибудь села. Это, конечно, будет сопряжено с величайшей опасностью для того, на кого падет выбор. Но я заранее изъявляю готовность взять эту задачу на себя.

— Мы тоже! — воскликнули Рорбек, Бруно, Зигрист и Отто.

— Тем не менее, — продолжал Лейхтвейс, — мы постараемся как-нибудь отдалить эту отчаянную попытку, так как никто из нас не должен жертвовать собой напрасно. А теперь, друзья мои, примемся спокойно за обычные занятия. Будем настороже и будем надеяться, что все окончится благополучно благодаря какому-нибудь счастливому случаю, который положит конец осаде.

Разбойники разошлись.

Рорбек по веревочной лестнице поднялся к выходу из пещеры, где постоянно дежурил кто-нибудь из разбойников. Сидя за густым кустарником, отсюда можно было спокойно наблюдать за всем, что делается кругом, и вовремя заметить каждого приближающегося солдата, Зигрист и Бруно, по указанию Лейхтвейса, занимались прорытием подземного выхода из пещеры в лес. Работа эта, однако, должна была продлиться не менее полугода, и рассчитывать в данное время на ее результаты нельзя было. Тем не менее Лейхтвейс настаивал на том, чтобы работа производилась с неослабленным старанием. Он хорошо знал, что на осажденных пагубнее всего действует безделье. Только работа была способна поддержать бодрость и рассеять уныние и сомнения. Елизавета стояла за очагом и пекла хлеб из оставшихся двух фунтов муки.

Лейхтвейс и Лора были в столовой одни. Лора обняла мужа и с тайным страхом посмотрела ему в глаза.

— Что-то будет дальше? — прошептала она. — Я вижу, ты сильно озабочен, Гейнц. Скажи мне, жене твоей, всю правду, поделись со мной, тебе самому будет тогда легче.

— Я опасаюсь, — глухо произнес Лейхтвейс, — что нас ожидают тяжкие испытания, которые мы, быть может, не в силах будем перенести.

— Неужели ты думаешь, что этот негодяй Батьяни еще долго не снимет осады?

— Я боюсь, он не сделает этого до тех пор, пока не добьется своей цели.

— Как так? Неужели ты опасаешься, что настанет час, когда мы, мучимые голодом и движимые отчаянием, сдадимся ему?

— Нет, этого не будет, — решительно заявил Лейхтвейс, — скорее, чем я выдам графу Батьяни тебя и тех, кто доверился мне, я взорву наш подземный проход, над которым работают теперь наши друзья, и похороню всех нас под развалинами пещеры.

— Лучше смерть, чем плен во власти Батьяни! — воскликнула Лора. — Обещай мне, Гейнц, что ты не допустишь, чтобы я попала живой в руки Батьяни.

Лейхтвейс вынул кинжал с крестообразной рукояткой и торжественно произнес:

— Клянусь тебе этим крестом, дорогая жена моя, что я сам убью тебя этим кинжалом, если не останется надежды на спасение. Граф Батьяни никогда не прикоснется к тебе, пока я нахожусь вблизи тебя.

— Благодарю тебя, мой Гейнц.

Глаза Лоры блестели, она тяжело дышала и крепко обняла своего мужа.

В этот момент раздался свисток.

— Что это? — воскликнул Лейхтвейс. — Рорбек дает сигнал. Вероятно, он заметил что-нибудь подозрительное.

Разбойники устремились к выходу.

— Ну что? — торопливо спросил Лейхтвейс. — Ты заметил что-нибудь особенное?

— Сейчас, — послышался голос Рорбека, спускавшегося вниз в пещеру, — сейчас приду к вам. У меня важное известие.

Прошло несколько мучительных минут, и разбойники молча ждали, что скажет Рорбек.

Едва только Рорбек спустился вниз, как воскликнул:

— Мы погибли, друзья мои! Наша участь решена. Несколько минут тому назад отряд солдат окружил наш холм. Они привезли с собой палатки и, по-видимому, собираются надолго расположиться здесь.

— Да, это очень скверно, — проговорил Лейхтвейс, — но не унывайте, друзья мои. Быть может, Рорбек смотрит слишком мрачно на вещи. Быть может, солдаты явились сюда только на время и скоро опять уйдут. Я сейчас сам посмотрю, в чем дело.

Он поднялся к выходу и пробрался в лес. Его наихудшие опасения оправдались. Батьяни, по-видимому, решил установить надзор за некоторыми наиболее подозрительными пунктами. Он разбил свое войско на несколько отрядов, из которых один окружил тесным кольцом тот холм, под которым находилась пещера. Пока солдаты расположились только по другую сторону лесного ручья и потому не могли еще отрезать приток воды в пещеру.

Вечером Бруно, находившийся на дежурстве, заметил, что Батьяни лично явился сделать обход передовой позиции. Он слышал, как граф громким голосом приказывал солдатам быть все время настороже.

— Пусть осада продлится еще месяц, — произнес Батьяни, — но вы не сойдете с этого холма. Где-нибудь под таким холмом скрывается этот проклятый разбойник. Я возьму его измором и выкурю из его логова, если только нужно будет.

Это был тяжкий удар для осажденных.

Теперь уж нельзя было надеяться, что как-нибудь удастся раздобыть провиант; никто уже не мог рисковать выйти из пещеры хотя бы на одну минуту, даже дров нельзя было достать из леса.

Вскоре голод принял самую ужасную форму. Несчастные уже три дня ровно ничего не ели; они пили воду, чтобы не прекращалась деятельность желудка. Но вскоре у некоторых из них появились признаки страшной слабости.

Первым поддался старик Рорбек. На утро восемнадцатого дня он был так слаб, что не мог уже встать на ноги. Из найденных где-то в пещере сухих кореньев Елизавета приготовила ему настойку, благодаря которой он немного оправился и приободрился. Кроме того, благотворное влияние оказала рюмка рома.

— Не будем отчаиваться, — все снова и снова повторял Лейхтвейс, — вспомните о том, что бывали случаи, когда потерпевшие крушение по целым неделям носились в открытом море и даже не имели в своем распоряжении свежей воды. Когда к голоду присоединится и жажда, тогда только опасность дойдет до крайней точки.

Но и это испытание не миновало разбойников.

Для маленькой Гильды Лора держала в пещере кошку. Ребенок охотно забавлялся с ней, да и все любили ее. Кошке тоже пришлось голодать. Лора давала ей по утрам свежую воду, которую та жадно выпивала. На утро девятнадцатого дня Лора по обыкновению налила в блюдце воды и поставила его кошке. Та набросилась на воду и быстро выпила все блюдце. Но вдруг она упала, начала валяться по полу, мяукать и хрипеть, а спустя несколько минут издохла.

— Бедная кошка издохла! — жалобно воскликнула Лора. — Она не вынесла голода.

Но Лейхтвейс, наблюдавший все время за животным, покачал головой.

— Она издохла не от голода, — сказал он, — она как-то странно корчилась, и надо посмотреть, в чем тут дело. А пока, друзья мои, не пейте воды. Там в бочонке есть еще вчерашняя вода, ее и пейте, чтобы утолить жажду.

Лейхтвейс вместе с Зигристом отошел в угол пещеры, где молодой врач вскрыл труп кошки по всем правилам искусства. Едва только он осмотрел желудок и кишечник трупа, как в ужасе воскликнул:

— Кошка отравлена. Я вижу в желудке признаки синильной кислоты.

— Мы погибли, — в отчаянии воскликнул Лейхтвейс, — эти негодяи отравили ручей и таким образом отняли у нас последнюю возможность существовать.

Пещера Лейхтвейса