Записки кавалерист-девицы (Дурова)/Гудишки
Гудишки
 
     Я перехожу из очарования в очарование!.. Польша!.. одно это
слово сводит меня с ума от радости!.. Итак, вот этот край...
театр стольких происшествий!.. Но где все то высказать, чем полна
душа моя!.. Это тот край, в котором любовь поставила престол
свой!.. Это тот край, в котором женщина - владычица!.. Женщина -
герой, полководец, министр!.. Это тот край, в котором женщина
управляет всем, покоряет все единственною, необоримою властию,
властию ума, красоты и любезности!.. Сколько блеска, сколько
жизни, сколько чарующей таинственности в прелестном краю этом, и
как прекрасны места здесь!..
 
     Или уже это новость причиною, что все здесь приводит меня в
восторг!.. Но мне даже эти глинистые поля, усеянные камнями,
кажутся чем-то необыкновенно хорошим; я хожу по них несравненно с
большим удовольствием, нежели дома ходила по Старцовой горе, к
Ерамаске, к Сигаевской мельнице, по дороге к Дубровке!.. У нас
эти места считаются картинными; но здешние места имеют пред ними
два великие преимущества: одно то, что я вижу их в первый раз,
что они новы для меня; а другое то, что они полны воспоминаний, и
каких воспоминаний!.. говорящих сердцу, душе, наполняющих ее
чувствами умиления, удивления, энтузиазма!.. Сколько имен
приводят на память эти безмолвные поля!.. Ян Собиесский!..
Валленрод! Альдона!.. Все, что я когда-нибудь читала о
происшествиях этого края, о войнах Литвы, все это оживляется
предо мною, все это движется на этих полях, возделываемых теперь
худыми, бедными chlopami(мужиками (польск.)), которые следят меня
бессмысленно глазами и никак не понимают, зачем молодой улан
таскается во всякую пору по их болотистым полям, останавливается,
смотрит то в ту, то в другую сторону, и лицо его делается то
печально, то радостно!.. Что может дать им понятие о том чаде,
который кружит теперь мою голову!.. Литвин мало чем разнится от
тех баранов, с которыми живет в одной избе!.. Уж нет тех
литвинок, ходивших некогда к Вилии за водою; ни об одной из них
нельзя сказать piekna litwinka со w niey czerpie wode, ma serce
czystsze, slioznicysze jagody!..(прекрасная литвинка, что черпает
в ней воду, сердцем чистая, прекраснейшая лицом (польск.)).
Теперь это просто женщины, дурные лицом, дурно одетые и которые
говорят: поручникос деньчкос праша рашке, то есть: денщик
поручика просит миску. Можно б, кажется, разочароваться! Однако
такова сила воспоминаний: я смотрю с удовольствием на бледных,
худых chlopow z koltunamu(мужиков с колтунами (польск.)) на
голове, на безобразных баб и девок с зобами на шее, потому что
это потомки тех, которые черпали воду в Вилие и которых красота
превосходила красоту струй, отражавших в себе небо голубое!.. те,
которые доблестно воевали с рыцарями храма!.. одним словом: это
литвинки! это литвины!..
 
     Пока эскадрон наш выправится, выучится и выхолится так, чтоб
можно было его представить с пользою пред лицо неприятеля,
Казимирский велит мне и Вышемирскому выполнять все обязанности
службы наравне с старыми солдатами. Товарищ мой находит это
распоряжение очень неприятным, а я напротив. Унтер-офицер мой,
видя, что я всякое поручение исполняю скоро, охотно и с
удовольственным видом, мало заботился наблюдать очередь в своих
нарядах; но как только надобно было куда послать, сейчас посылает
меня. В один вечер принесли от ротмистра записку, которую надобно
было отвезть к одному из взводных начальников, квартировавшему от
нас в пяти верстах, в селении Гудишках. Солнце уже закатилось,
когда унтер-офицер пришел ко мне на квартиру с этою запискою.
"Съезди, Дуров, с этою бумагою к поручику Б-ву; теперь еще не так
темно, солнце только что село; не тебе бы очередь, да где того
ленивца докличешься. Пожалуйста, поезжай ты". На этот раз мне
что-то не хотелось ехать; однако ж я оседлала Алкида и поехала в
раздумье: не слишком ли я уж ревностно берусь за всякое
поручение?.. Ведь этим никого не удивишь! Непросвещенный
унтер-офицер рад случаю без хлопот и без возражений посылать одну
меня, избегая чрез то ссоры с беспокойными головами!.. На беду,
весь этот полк из дворян, хотя, не во гнев им, я думаю, что
дворянство их легко, как пух; но, несмотря на это, каждый из них
не уступит ни на шаг - так они всегда выражаются, - если думают,
что ими повелевают пристрастно. Между тем что я ни думала, но все
ехала вперед, и в поле стало совсем темно; дорога, однако ж, была
видна, я ехала рысью, чтоб поскорее отделаться от своего
поручения, и вот въехала в деревню, подъехала к окну первой избы,
постучала в него поводом. "Чего тоби?" - спросил женский голос.
"Как называется эта деревня?" - "Деревня? Гудишки". - "А где
квартира поручика?" - "Якого поручика?" - "Офицер где стоит?" -
"Офицер? здесь нет офицера!" - "Это не те Гудишки, товарищ, -
отозвался голос солдата, - есть другие, в версте только отсюда".
- "Да куда ж надобно ехать?" - "Да прямо, куда ж больше? здесь
одна только улица; выедешь за деревню, так увидишь Гудишки
вплоть". Я поехала, выехала за деревню и точно увидела селение
очень близко; но прямо проехать к нему нельзя было: надобно
объезжать очень большое болото, поросшее кустарником. Нечего
делать, я поехала кругом. Наконец я и опять в селении, опять
стучу поводом в слюду окна, опять тот же вопрос: "чого тоби?", и
опять на вопрос вопрос: "как зовется деревня?", и опять ответ:
"Гудишки"; одним словом, точь-в-точь так, как было в первых
Гудишках: "где офицер?.. какой офицер?.. здесь нет офицера!"...
Даже Алкид мой выходил из терпения! Здесь тоже стояли солдаты.
"Не знаете ли вы, где здесь квартирует уланский поручик Бо-в?" -
спрашивала я двух или трех проходящих мимо меня драгун. "Как не
знать... Один уланский офицер квартирует версты две отсюда, в
Гудишках". - "Опять! да ведь это Гудишки?.." - "Конечно, Гудишки;
но здесь стоим мы, драгуны, а уланы дальше". - "Нельзя ли мне
дать проводника?" - "Только намекните им об этом, так ни одного
мужика не найдете в целой деревне, все до одного спрячутся". -
"Ну так хоть расскажи мне, как найти эту деревню, где стоят
уланы". - "Да это под боком; как за деревню, так и увидите. Зимой
полверсты только дороги, а теперь болота не допускают; кругом
будет версты две; но дорога все одна, не заплутаетесь; держитесь
только все вправо". Я поехала. За деревнею дорога круто повернула
влево; а ведь мне сказано держаться вправо; но вправо нет вовсе
дороги... Однако в той стороне отдавался собачий лай, итак, там
должна быть деревня; к тому ж и Алкид мой сам собою повернул
тотчас направо. Он хотел было галопировать, однако ж я удержала.
Кто знает, чем еще кончится и когда кончится такой несчастливый
поход.
 
     Более часу ехала я почти наудачу, потому что дорога то
появлялась под ногами коня моего, то опять исчезала. Здесь я не
могла ввериться безусловно инстинкту Алкида, потому что рисковала
попасть в болото, если б дала ему волю идти прямо в ту сторону,
где он предчувствовал жилье; итак, при малейшей топкости места я
сворачивала в сторону; но, выехав на твердую землю, опять
направляла Алкида туда, откуда от часу явственнее слышался лай
собак; наконец я вдруг увидела себя близ домов. Все уже спало в
этих низеньких, крытых соломою лачужках, огня не видно было ни
водном окне. Я проехала далее в середину деревни; но надобно же
было начать тем, чем начинала в двух первых деревнях: надобно
было спрашивать, что это за деревня? Начался приступ по-прежнему.
На стук мой в окно отвечала сперва одна только маленькая собачка
испуганным ворчаньем, а после пронзительным лаем с визгом; этот
лай и мой стук разбудили наконец все, что было усыплено в мрачной
внутренности этого обмазанного короба, в котором литвин живет и
называет своим домом. "А кто там?.. чого тоби?" - "Какая это
деревня?" - "Гудишки". Я несколько времени оставалась безмолвна;
мне что-то уже страшно было спросить: где квартира офицера? и я
решилась прежде узнать, кто стоит здесь - конница или пехота,
итак, я начала опять спрашивать: "А кто квартирует у вас?.." -
"Коннопольцы". - "Ах, слава богу! наконец я нашла, что искала. У
кого стоит офицер? Укажи мне!" - "Здесь нет офицера". - "Как?.."
- "Чого тоби?" - "Нет офицера?" - "Да нет же; офицер в другом
селе". - "Далеко отсюда?" - "Четыре версты". - "От часу не легче!
А как [называется] то село, где офицер?" - "Гудишки". - "Боже
мой! не заколдована ль я!.. Что за проклятые Гудишки обступили
меня кругом!.. Будет ли им конец!.." - это я только думала...
Наконец опять стала спрашивать: "Много уже прошло ночи?" - "А бог
знает! думаю, что уж будет за полночь."
 
     Что тут делать?.. Из Гудишек не выпутаешься!.. Дороги не
видно, а теперь ехать четыре версты!.. Не ехать нельзя!..
Проводника не дадут!.. Поеду опять наудачу. "Куда же мне ехать из
деревни?" На этот вопрос я не получила ответа. Пока я думала и
передумывала, что делать, крестьянин заснул. Снова стучу, снова
лай и визг, и снова: "чого тоби", но уже с досадою и бранью: "от
се якийсь бис наскочыв!.." - "Как проехать в те Гудишки, где
офицер?..." - "Прямо, все прямо! никуда не сворачивать!" Ну
хорошо, это, по крайности, безопасно; теперь уже не заплутаюсь,
прямо ехать немудрено!.. Алкид шел нехотя; ему, верно, казалось
очень странно, почему я ни в одной деревне не остановилась ни на
минуту, не вставала с него и почему он этой ночи не может никуда
отвезть меня!..
 
     Я продолжала ехать все прямо и думала уже, что как по шнуру
докачусь наконец к месту своего назначения. Теперь я не видела
надобности тащиться шагом, дотронулась легонько ногами к бокам
Алкида; он поднялся в галоп и после двух скачков стал, как
вкопанный... Передо мною был забор вышиною вровень с головою коня
моего и тянулся вправо и влево на такое пространство, о котором я
не могла иметь никакого соображения, потому что было темно, и я
видела только то, что было передо мною!.. Прошу теперь верить
чему-нибудь! Что могло быть определительнее этих слов: "прямо,
все прямо, никуда не сворачивая!"... Но как же не свернуть, когда
прямо забор такой вышины, которую нельзя перескочить! Как тут не
свернуть!.. Я поворотила направо и проехала вдоль забора. Я все
ехала, забор все тянулся. Наскуча видеть его неотступно с левой
стороны, я оборотила лошадь, проскакала в галоп до того места, от
которого повернула вправо, посмотрела через забор, нет ли там
дороги; но, не видя ничего, решилась ехать влево до тех пор, пока
проеду эту досадную загороду. Она, однако ж, не кончилась, но
повернулась круто вправо, туда же повернула и я, рассудя, что
благоразумнее держаться чего-нибудь солидного, нежели плутать
наудачу в поле.
 
     Мне казалось, что я проехала верст около двух все близ
забора, по крайности я так думала, бесполезно стараясь
вслушаться, не лает ли где собака. Все было тихо!.. Теплая и
прекрасная весенняя ночь была темна, земля сыра, и снег не во
всех местах еще сошел. Несмотря на темноту, я могла заметить, что
в стороне этой было много болот и что они местами поросли мелким
кустарником. Эти соображения заставили меня наблюдать большую
осторожность и держаться своего забора как такого путеводителя, с
которым я не рисковала утонуть в болоте; но вот забор опять круто
поворачивает вправо!.. Вплоть к углу его подошла дорога; но куда
и откуда?.. На эти вопросы отвечать некому. Однако ж если я все
буду поворачивать направо, то, разумеется, объеду кругом забор и
не подвинусь ни на шаг ближе к селению; итак, надобно ехать
дорогою. Не может быть, чтоб она была через болото! Разве это
зимняя!.. Надобно бы рассмотреть. Я встала с Алкида, наклонилась
к земле и рассматривала дорогу: на ней видны были недавние следы
колес и копыт конских, я опять села на седло, но Алкид, казалось,
был недоволен этим: он не трогался с места и оборотил круто свою
голову ко мне.. Я тотчас встала опять и повела его в поводу; он
пошел, наклоняя морду до земли и стараясь захватить траву,
которая только что начала показываться. Бедный конь устал и
проголодался!
 
     Наконец нетерпение кончить скорее странный и неприятный вояж
свой взяло верх над желанием дать отдых Алкиду; я села на него и,
не спуская глаз с дороги, поехала рысью. Скоро я услышала глухой
лай собаки!.. Даже Алкид мой обрадовался при этом сигнале
близкого окончания нашего ночного плутания, он вздрогнул и пошел
в галоп; я не удерживала. Чрез полчаса что-то зачернелось вдали.
как будто густая темная туча лежала на земле.
 
     Близясь с каждою минутою более к черной массе, я увидела ее
наконец обратившуюся сперва в лес, потом в стоги сена, а наконец
в ряды домов, похожих на раздавленную черепаху, маленьких,
почерневших, с оборванными соломенными крышами. "Худая стоянка
лучше доброго похода!" - пословица всех старых солдат сейчас
пришла мне на мысль, как только я почувствовала, что вид этих
закоптелых развалин обрадовал меня не меньше, как и моего Алкида.
В деревне все было погружено в глубокое усыпление, даже собаки
лаяли нехотя, изредка и каким-то сонным голосом. Туго сплетенный
конец ременного повода опять стучит в слюду окна, и я уже ожидала
обычного и неизбежного чого тоби?, однако ж на этот раз меня
спросили по-польски: "Kto taki?..."(Кто такой?.. (польск.). Я
отвечала: "Коннополец". - "A kolego!.. jak sie masz? coz to na
kresach?.."(А, коллега!.. как себя чувствуешь? ты на кресах?..
(польск.)) - "Нет, не на кресах; так вздумалось Батовскому
послать; на глаза попался!.. Скажи, пожалуйста, где квартира
поручика?" - "Какого поручика?" - "Ну, вашего, Бо-ва". - "Он
квартирует не здесь!" - "Да это настоящее заколдованье!..
Недостает только, чтоб это село было Гудишки и чтоб офицер был не
здесь, а около версты отсюда в Гудишках!" - "Да так точно и есть,
- отвечал улан, - это село называется Гудишки; в версте отсюда
другое, тоже Гудишки; и там квартирует Бо-в. Когда ты так хорошо
это знаешь, на что ж расспрашиваешь?"
 
     Голова у меня шла кругом!.. Уж не сделалось ли какое
преобразование в эту ночь во всем, что было построено на шаре
земном!.. Кто мне поручится, что к рассвету я не увижу всю
поверхность нашего полушария, усеянную Гудишками, и ничем более,
как Гудишками! Что это значит?.. Не из земли ль они возникли в
эту ночь? Алкид бил копытом в землю и оборачивал голову ко мне то
направо, то налево. Ах, бедный конь! бедный конь!.. А ведь еще
надобно ехать!.. "Ты точно уверен, товарищ, что не более версты
до квартиры Бо-ва?" - "Я думаю, и версты не будет; это тотчас за
селом, как выедешь".
 
     Я погладила моего Алкида. Нечего делать, мой добрый конь, уж
эту версту проедем, а там и на покой. Я поехала рысью и точно
увидела что-то чернеющееся недалеко от села. В полной
уверенности, что это наконец квартира офицера, к которому
записка, я поехала самою большею рысью и приехала к густому
лесу... Я встала с лошади, решась идти пешком всю дорогу, сколько
ее еще подготовит мне насмешливый случай. Мне чуть не до слез
было жаль моего Алкида!..
 
     Я вступила в темный лес; дорога шла широкая и многоезженая,
заплутаться нельзя!.. Алкид беспрестанно наклонял голову, искал
травы; но тут ее не было. Между тем начало светать; я увидела,
что лес очень редок и невелик. При выходе из него дорога
разделялась надвое и пошла в разные стороны. При помощи рассвета
можно было усмотреть впереди две деревни; я пошла наудачу
направо, в полчаса дошла до ней и в первой избе имела
удовольствие еще раз услышать, что деревня эта - Гудишки; но что
офицер квартирует не здесь, а с полверсты отсюда, в других
Гудишках!.. Очень рада! но пусть проклятие ляжет на все Гудишки,
сколько у вас их есть, а я далее не поеду!.. Я отвела моего
Алкида в корчму, расседлала, подостлала ему соломы, положила
сена, накормила хлебом с солью, укрыла своей шинелью; чрез
четверть часа напоила водою, смешанною с овсяною мукою, и, оставя
его под надзором жидовского работника; понесла записку пешком в
деревню к Бо-ву, потому что она точно была не более полуверсты от
места, где я оставила отдыхать мою лошадь.
 
     "Почему это глупец Батовский не прислал этой записки вчера?
- спрашивал меня Бо-в, проворно вскакивая с постели (он только
что проснулся). - Здесь написано, чтоб я прибыл в эскадронную
квартиру с моим взводом в четыре часа утра!.. Когда получена у
вас эта записка?" - "Вчера вечером и тотчас отправлена к вам. Тут
никто не виноват, кроме странного случая: я всю ночь ездил из
Гудишек в Гудишки!" - "Тут никто не виноват, кроме дурака твоего
унтер-офицера!.. Разве он не мог дать тебе проводника?.." Между
тем Бо-в поспешно одевался и приказал седлать лошадей. Попрося у
него позволения удалиться, я пошла скорыми шагами обратно в
деревню, где оставался мой Алкид. Он спал очень покойно на своей
соломенной постели.
 
     Оставя его покоиться, я взошла в корчму. Там, за
перегородкою, раздавалось жалобное завывание евреев, молившихся
богу; за столом сидело уже несколько потомков Валленрода; перед
ними стояла кварта водки и лежало несколько обаранок. При входе
моем они было с робостию поднялись с своих мест, говоря: "Доbry
den panu Zolnierzowi..." Но, взглянув на меня, уселись опять
очень покойно, сказав мне довольно фамильярно: "Siadyi, moskaliu
молодый, с нами !.. Chzesz wodku?"(Добрый день пану военному...
Садись, русский... Хочешь водки? (польск.)). - "Нет, друзья,
благодарю; пейте сами". Я села на стул и не знала, как сладить со
сном, который смыкал глаза мои. Один из литвинов вынул гадкую
табакерку из бересты, отворил ее и с услаждением начал нюхать
табак, который, без сомнения, был еще хуже того куска березовой
коры, в котором хранился. Я слышала, что табак прогоняет сон.
"Можно мне взять немного?" - спросила я, подойдя к столу и
протягивая руку к табакерке; но. мне не было уже надобности в
ней; довольно приблизиться к той отвратительной пыли, которою она
была наполнена, чтоб чихнуть ровно двадцать раз и чтоб прошел сон
не только от усталости, но даже если б наслан был очарованием.
 
     Набожное вытье за перегородкою утихло. Арендатор, сухой,
длинный жид с плутовскою физиономиею, но вместе умною и
насмешливою. Он спросил меня, не прикажу ли я сварить для меня
кофе?.. "Моя жена, - говорил он, - делает его превосходно!" Я
хоть не любила кофе, потому что дома никогда мне не давали его,
однако ж согласилась на предложение еврея.
 
     Пока Сора и Рифка (Сарра и Руфь) хлопотали и суетились
подкрашивать кофе, чтоб был темен (без крепости, однако ж,
приличной этому цвету), пока искусно подбалтывали муки в молоко,
чтоб дать ему вид густых сливок, еврей подсел ко мне
разговаривать: "Вы, конечно, дворянин?" - "А что?" - "Это видно
по всему". - "Можно ошибиться; но оставим это. Для тебя, я думаю,
все равно, кто б я ни был, а вот скажи мне лучше, кому
принадлежат эти деревни? - Я указала рукою в окно, из которого
видно было большое пространство плоской, болотистой земли, с
частыми низенькими перелесками и кустарниками, а между ними
множество небольших сел, или весок, как их называют в Польше. -
Одного они помещика или разных?.." - "А! это вы спрашиваете о
двенадцати Гудишках?.. Они все принадлежат одному пану Шамбеляну,
короны польской графу Торле". - "Но зачем же всем им дано одно
название?" - "Не могу вам рассказать хорошо, отчего именно,
потому что и сам худо знаю об этом. Носится какое-то предание,
что еще во время Литвы граф этот переселился к нам откуда-то,
кажется, из Польши. Он был очень богат, имел большую семью и
много людей; в числе прислуги его был мальчик лет одиннадцати,
чудесной красоты, но самого дьявольского свойства: детские
шалости его носили на себе резкий отпечаток злодеяний. Я знаю
многие из них, но не хочу оскорблять вашей чувствительности этим
рассказом; довольно вам знать, что мальчик этот имел способность
совершенно натуральную подражать крику всякого животного, всякой
птицы и всякому звуку, как-то: шелесту листьев, журчанию воды,
шуму каскада, разбитому стеклу, одним словом, всему, что только
дает голос свой в природе... Но всего лучше копировал он гул
колокола погребального!.. Настоящий звук не производил такого
замирания сердца, как гудение этого зловещего голоса!.. За это
страшное преимущество все семейство графа называло его Гудишек;
иногда присоединяли к этому название грабовый, но после отменили,
и при нем осталось только первое. Тут я уже теряю нить
происшествий. Известно только то, что у графа было одиннадцать
дочерей, что Гудишек этот вырос, был очень хорош собою и был
одним из величайших злодеев; что семейство графа погибло каким-то
сверхъестественным образом в одну ночь; что граф был свидетелем
ужасов, от которых сошел с ума, но жил, однако ж, долго и пришел
в рассудок за один час только до кончины. Говорят, будто бы он
просил наследника, племянника своего, тоже графа М-го, чтоб он
дал другое название всем Гудишкам; но, видно, воля его не была
уважена, потому что они и теперь так называются... Но какую связь
имеет это наименование деревень с тем, которое дано было злому
мальчишке, об этом нет даже ни малейшего намека в рассказах
народных, хотя очевидно, что они должны быть тесно связаны между
собою каким-нибудь необыкновенным случаем... Надобно думать, что
тайна эта слишком ужасна и мало делает чести фамилии, к которой
относится, когда употреблены такие успешные меры, чтоб скрыть ее
совершенно". - "И нет никаких догадок?" - "Никаких".
 
     Чернобровая Сора, с быстрыми глазами и алым ртом, поставила
передо мною поднос со всем, что должно быть подано к кофе, и
спросила: сам я буду наливать или прикажу ей, и с этим словом
нанесла руку на сахарницу, чтоб взять кусок. Я поспешила
остановить... Жидовки очень хороши лицом, но сахар надобно брать
самому.
 
     Смесь эта, которую Сора величала кофеем и которую по
справедливости можно было назвать сладкою микстурою, укрепила
меня и ободрила. Счастливое свойство молодости! Уж, верно,
совершеннолетнему человеку кофе этот, вместо пользы, принес бы
вред.
 
     Расплатясь с арендатором, я вышла проведать Алкида. Он уже
был неспокоен и приветствовал меня тихим, благородным ржанием.
Алкид редкий конь!.. У него есть ум и какой-то род вежливости; он
никогда не ржет глупо, во весь голос, как делают другие лошади. У
него, напротив, есть что-то мелодическое, что-то нежное в этом
единственном способе, какой дала ему природа изъявлять свою
радость.
 
     Возвращаясь на квартиру, я имела удовольствие окинуть глазом
все двенадцать Гудишек, рассеянных кругом не более как на
двадцати верстах расстоянием, и благодарила судьбу, что она не
заставила меня объехать их всех и не дозволила услышать прежде о
проклятом паже Гудишке. При всей смелости, данной мне природою,
гробовый Гудишек мерещился бы мне на каждом шагу.
 
     "Я думал, что ты утонул в болоте и с Алкидом", - сказал мне
Батовский, когда я приехала на свои квартиры. "Да ведь только
этого и недоставало". - "А что?" - "Да так! вы протурили меня без
проводника, вечером, в село Гудишки... Как бы вы думали, сколько
их здесь?.." - "Кого?" - "Гудишек". - "Не знаю! Я думаю, одни
только". - "Их ровно двенадцать, и я был под видимою защитою
неба, потому что проехал только в пять из них, а остальные увидел
уже сегодня утром, проезжая мимо".

Записки кавалерист-девицы (Дурова)