Пещера Лейхтвейса/Глава 44
После того как распространился слух, что дочь графа фон Бергена покончила с собой в свадебную ночь, престарелый граф поселился в своем охотничьем замке, в дебрях густых лесов Таунаса. Здесь редко бывали проезжие или прохожие, но старик предпочитал именно это уединение после того, как к нему точно чудом вернулся дар слова. Он мог в любое время вернуться в свет и лично управлять своими поместьями, но всему этому он предпочел уединенную жизнь отшельника в маленьком замке, предоставив своим управляющим заниматься делами.

Старый граф держал при себе для услуг лишь одного пожилого, преданного камердинера, который во время болезни возил его в передвижном кресле и знал все привычки своего господина. Этот камердинер смотрел на графа, как на существо высшего порядка. В одном только вопросе он не соглашался с ним. Но именно этого вопроса он никогда не касался, так как граф строжайшим образом приказал ему молчать об этом.

Дело в том, что старый Христиан носил на руках Лору, дочь своего господина, когда она еще была совсем маленькой девочкой. На его глазах прошли ее детство и юность, и потому он не переставал любить и уважать ее, хотя знал, что она стала женой разбойника Лейхтвейса. Старик Христиан был человек простой: он не понимал, почему его господин ни за что не хочет простить свою дочь, которую он прежде так боготворил. Христиан не отрицал того, что быть женой разбойника и принимать участие в злодеяниях — грешно, но, с другой стороны, он спрашивал себя: могла ли графиня Лора поступить иначе, раз она полюбила Лейхтвейса? Все чаще и чаще просматривал он старую Библию и искал в ней ответа на волнующие его вопросы. Он находил там много изречений, казавшихся ему подходящими, но все они противоречили взгляду старого графа.

Прежде всего сам Господь ясно повелел: «Оставь отца своего и матерь свою и прилепися к мужу своему!» Так графиня Лора и поступила, когда последовала за Лейхтвейсом. Затем Христиан читал о Руфи, которая из-за любви своей покинула дом и страну и даже изменила вере своей. В Ветхом и Новом Завете верный слуга нашел много доводов, которые он мог бы привести своему господину. Но ему было приказано молчать, и он не смел даже произносить в присутствии графа имени так низко павшей дочери его.

Однажды вечером граф со своим камердинером сидели в одной из больших, высоких комнат замка. В камине горел огонь, и пламя раздувалось осенним ветром, проникавшим через трубу. Граф пододвинул свое кресло к камину и в глубоком раздумье смотрел на огонь. Он был совершенно одинок, и свет для него уже не существовал; здесь, в уединении, он спокойно ожидал своей смерти и даже желал, чтобы она наступила возможно скорее и избавила бы его от необходимости думать и страдать. Правда, граф Берген никогда не произносил имени своей дочери и даже не хотел слышать его, но все же это имя ежедневно и ежечасно звучало в его душе. Но каждый раз, когда он вспоминал, как она сама на публичном заседании суда громогласно и откровенно заявила ему, что она законная жена разбойника Лейхтвейса, овладевшее им мягкосердечие и желание простить куда-то исчезали, и старик, нахмурившись, снова твердил с мрачным упорством:

— Нет ей прощения. И никогда не будет.

— Не пора ли вам на покой, ваше сиятельство? — тихим голосом спросил Христиан, подойдя к креслу господина. — Не следует слишком много думать и грустить, а то на другой день вы будете чувствовать себя опять плохо.

— Я желал бы не дожить до другого дня, — хриплым голосом ответил граф, — ступай, ложись, старик. Ты тоже уже не молод, и тебе нужен покой. Ты еще можешь спать, а я не нахожу уже сна. Все ночи я провожу в бессоннице, слышу каждый шорох и все время думаю, только думаю.

Тут старик Христиан собрался с духом и решил просить своего господина простить Лору, чтобы хоть на склоне лет украсить свою жизнь ее любовью. Прежде чем граф успел его остановить, Христиан опустился перед ним на колени.

— Что тебе нужно. Христиан? — спросил граф.

Он откинулся в кресле и мрачно взглянул на своего слугу.

— Для себя мне ничего не нужно, — отрывисто произнес Христиан, — Бог мне свидетель, что я ничего не хочу и ничего не желаю. Я умоляю вас, ваше сиятельство, не отвергайте того счастья, которое Господь может еще дать вам, и не отталкивайте от себя единственного вашего утешения.

— Молчи, Христиан! Я знаю, о чем ты говоришь.

— Я не буду молчать! Гоните меня от себя, а я не уйду, так как знаю, что я вам нужен. Я считаю своим священным долгом говорить. Ваше сиятельство! Призовите вашу дочь, вашу единственную дочь, вашу Лору. Снимите с нее ваше проклятие. Примите ее и простите ей то, что она стала женой разбойника. Если вы это сделаете, то Лейхтвейс сможет начать новую, честную жизнь. Он мог бы уехать со своей женой за границу, туда же могли бы уехать и вы, да и я отправился бы с вами. И все были бы счастливы.

Старый граф сердито топнул ногой.

— Приказываю тебе молчать! — крикнул он. — Ты хорошо знаешь, что эта недостойная женщина для меня больше не существует. Когда я умру, ты похоронишь меня, и если она явится и пожелает молиться у моего гроба, то приказываю тебе прогнать ее, так как я не найду покоя в могиле, если слезы ее оросят ее.

— Какое ужасное поручение, — простонал Христиан.

— Она погубила не только себя, — продолжал граф, — но она запятнала честь моего имени и всего нашего рода. Встань, Христиан, и выслушай меня. Я объясню тебе, почему я проклял ее, и ты согласишься со мной, что я был прав.

Христиан встал и, дрожа всем телом от волнения, прислонился к камину.

— Род графов Берген, — продолжал старый граф, — существует с незапамятных времен. Мои предки владели лучшими замками на берегу Рейна, и наш род существовал еще задолго до рода нынешнего герцога. В жилах графов Берген текла чистая кровь, и ни разу в семье не было недостойного брака. Если случалось, что та или другая из женщин нашего рода любила человека, ниже ее стоящего по происхождению, то ее отправляли в монастырь и она там умирала. А что сделала моя дочь Лора? Она вышла замуж не только за человека ниже ее стоящего по рождению, не за рабочего и не за бедняка — а за преступника, за негодяя, который сначала был браконьером, потом стал разбойником, а в конце концов и убийцей. Имя его проклято повсюду на побережьях Рейна. Дочь графа Бергена тоже затоптала в грязь свое имя, и ныне, когда упоминается имя Лейхтвейса, то с презрением вспоминают также об имени графов Берген. Когда я умру и на том свете — я верю в загробную жизнь — встречусь с моими предками, и они спросят меня: «Соблюдал ли ты чистоту нашего имени? Сохранил ли ты честь нашего рода?» — что я им отвечу?! Говори, что я отвечу? Да, я должен буду опустить глаза и молчать, так как я виновен в бесчестии моего рода.

Старый граф медленно встал. Длинная, белая борода покрывала его грудь подобно серебряному панцирю, и в эту минуту, когда он говорил о чести своего имени, он походил на тех бого-героев, которые в минувшие века отправлялись в Святую землю на защиту Гроба Господня.

Христиан не ответил ни слова. Печально опустил он голову на грудь, пожелал своему господину покойной ночи и вышел из комнаты. Но он не лег спать, так как всегда дожидался, пока ляжет его господин. Он ушел в свою комнату, взял Библию и снова стал искать какое-нибудь изречение, которое доказало бы, что не следует придавать слишком много значения роду и имени. Старый граф не убедил его, так как он все-таки придерживался того мнения, что любовь должна побеждать все сомнения и доводы.

Граф фон Берген тоже взял книгу и начал читать, присев к маленькому столику, на котором стоял канделябр с пятью свечами. Из-за окон доносился рев осенней бури; в лесу стонали и трещали деревья, сгибаясь до самой земли под напором ветра. В душе старика тоже бушевала буря. Он так глубоко задумался, что не заметил, как снаружи за окнами появилось очертание двух человеческих фигур. Он не расслышал, как кто-то открыл снаружи окно и как оба пришельца влезли в комнату.

Это были Лейхтвейс и Лора.

Только в то мгновение, когда они соскочили с подоконника, старый граф оглянулся. Он оттолкнул столик с книгой, схватился за свою палку, стоявшую рядом, и хотел бежать. Но у него не хватило сил на это, и с глухим стоном он опустился в кресло.

В ту же секунду Лора бросилась к ногам своего отца. Пышные волосы ее распустились. Лицо ее выражало горячую мольбу.

— Отец! — воскликнула она, вся в слезах. — Я еще раз являюсь к тебе, чтобы сломить твое упорство. Я не могу быть счастлива, будучи проклята тобой. Если ты желаешь мне добра, то сними с меня проклятие. Скажи, что ты прощаешь меня и благослови мой брак.

Старик поднял палку и указал на дверь.

— Вон! — дико вскрикнул он. — Вон отсюда! Вот мой ответ.

— Отец, я не уйду отсюда, не высказав тебе всего. Я хочу объяснить тебе все, рассказать тебе, как все произошло. Я не могла не последовать за любимым человеком. Отец, ты всегда был добр и милостив. Ты жалел бедняков и отверженных, неужели же ты не пожалеешь своей единственной дочери? Нет, на это мой отец не способен. Взгляни на него, я привела его с собой. Посмотри ему в глаза, и ты увидишь, что он, хотя и ведет предосудительный образ жизни, все же хороший человек. Тебе стоит сказать одно слово, отец, и ты спасешь твою дочь, ты спасешь ее душу и доставишь ей счастье на земле. Какое счастье доставило бы мне сознание, что вы друзья, что вы не ненавидите друг друга, а заключили между собою навсегда мир.

— Ты осмеливаешься предлагать мне это, — вспылил старый граф, — ты, отверженная, дерзаешь унижать меня предложением вступить в дружбу с разбойником, с преступником. Уйди отсюда, иначе я чувствую, что не властен над собой и впервые употреблю против тебя насилие.

— Бей меня, отец, — воскликнула Лора, — бей, но выслушай! Я буду целовать твою бьющую руку, так как этим ударом ты докажешь, что питаешь ко мне отеческое чувство, что ты еще принимаешь участие во мне.

— Я осквернил бы эту палку, — сурово возразил граф, — так как она сделана из хорошего дерева и не должна касаться отбросов общества. Довольно тебе этого, или ты хочешь услышать еще более горькую правду? Прекрати свои мольбы, иначе со мною снова из-за тебя может случиться удар. Быть может, ты добиваешься моей смерти? Быть может, твой любовник уговорил тебя довести меня до исступления, чтобы я на склоне дней своих наложил на себя руки и тебе досталось бы наследство? Если разбойник Лейхтвейс построил на этом свои расчеты, то он жестоко ошибается. Я уже составил завещание и устроил так, что от всего того, на что ты раньше имела законные притязания, тебе останется лишь один медный грош. Закон предписывает, что всякий, рожденный в законном браке отпрыск рода графов фон Берген, должен так или иначе получить известную сумму денег. Что ж, грош тоже деньги.

Старик разразился ужасным хохотом, гулко прозвучавшим в большой комнате.

Лейхтвейс хотел подойти к Лоре, поднять ее и увести.

Но она сделала ему знак остановиться, так как все еще на что-то надеялась.

— Отец! — воскликнула она. — Ты жестоко оскорбляешь меня таким предположением. В моих жилах течет кровь гордого рода фон Берген, и мне, после твоих слов, следовало бы только уйти от тебя навсегда. Но я хочу испытать все средства и потому клянусь тебе памятью моей дорогой матери, которую ты любил больше всего на свете, что не из корысти я явилась к тебе. Я заявляю и беру Бога в свидетели, что отказываюсь от всякого наследства. Пусть богатство графов Берген достанется нищим. А тебя, Лейхтвейс, я спрашиваю, одобряешь ли ты то, что я сказала, и согласен ли ты с моим заявлением?

— Да будет проклят тот грош из состояния моей жены, к которому я прикоснусь!

Произнеся это, Лейхтвейс приблизился к креслу, в котором сидел старый граф.

Противники смерили друг друга взглядами.

— Встань, Лора, — произнес Лейхтвейс, поднимая свою жену, — ты сделала все, что было в твоих силах, чтобы тронуть каменное сердце твоего отца. Случилось то, что я предсказывал тебе. Скорее ты своими нежными руками поднимешь гору, чем переубедишь этого старика.

— Итак, надо уходить, — рыдая воскликнула Лора. — Я уйду, не сняв с себя проклятия отца. Отец! За это ты ответишь перед Богом, в этот час ты совершаешь великий грех, более ужасный, чем тот, который я совершила, следуя за любимым человеком и принимая участие в его преступлениях. Мы с ним — Бог нам свидетель — согрешили из взаимной любви, а ты, отец, грешишь из гордости.

Граф Берген медленно встал. Глаза его сверкали, когда он громко воскликнул:

— Да, я горд, так как я граф фон Берген и никогда в жизни не запятнал своего имени. Ты же первая представительница нашего рода, которая отдала себя человеку, стоящему неизмеримо ниже тебя.

Едва старик произнес эти слова, как Лейхтвейс совсем близко подошел к маленькому столу, за которым стоял граф.

— Ошибаетесь, граф фон Берген! — воскликнул он. — Мы уйдем через несколько минут, и вы никогда больше не увидите вашей дочери. Но прежде чем уходить, я отвечу вам на ваши слова и унижу вашу гордость. Этим я отомщу вам за все. Вы утверждаете, что ваша дочь первая в роде, которая из любви отдалась человеку, ниже ее стоящему по рождению. Я докажу вам, граф фон Берген, что в истории вашего рода уже однажды произошла точно такая же потрясающая трагедия, что не в первый раз графиня фон Берген становится женой человека, не только ниже ее стоящего, но и презренного отверженца.

Граф содрогнулся и обеими руками оперся о столик. Широко открытыми глазами смотрел он на Лейхтвейса, который стоял перед ним, скрестив руки на груди.

— Несколько сот лет тому назад, — начал Лейхтвейс, — на берегу Рейна возвышался гордый замок графов фон Берген. Это был великолепный замок, со множеством башен, отражавшихся в зеркальных водах реки, и когда открывались его ворота, то туда входили и выходили знатные особы в богатых одеяниях. Целые полчища слуг сопровождали господ, и всегда у них было много дела, так как графы фон Берген славились своим широким гостеприимством. Всех гостей они принимали радушно и с распростертыми объятиями.

Старый граф кивнул головой. Лейхтвейс говорил правду — род графов фон Берген имел блестящее прошлое.

— Один из лучших замков графов фон Берген, — продолжал Лейхтвейс, — был расположен вблизи Дюссельдорфа. Там жил граф Куно фон Берген, который тогда был главой всего рода. Это был благородный человек, соратник и советник своего герцога, пользовавшийся уважением даже у германского императора. У него была красавица дочь, по имени Адельгейда. Равной ей по красоте трудно было сыскать на всем побережье Рейна, но вместе с тем она была и образцом добродетели. Граф Куно лелеял гордые мечты: он не хотел удовлетвориться простым дворянином в качестве зятя, а хотел, чтобы на его дочери женился по меньшей мере герцог, из тех, которым было предоставлено право участия в выборах императора. У владетельного герцога был сын, принц Эгинальд. О нем и думал граф Куно. И действительно, казалось, что Эгинальд по уши влюблен в красавицу Адельгейду, да и она сама была к нему неравнодушна.

Пришла зима. Гости, прожившие чуть ли не всю осень в замке графа Куно и принимавшие участие в устраиваемых им охотах, разъехались. Но ненадолго. Они уехали только для того, чтобы приготовиться к зиме, в течение которой предстоял ряд новых торжеств и увеселений в замке графа Куно. Всякий родовитый дворянин считал честью получить приглашение от именитого графа. Увеселения открылись большим маскарадом. Весь замок был залит светом тысяч огней; то и дело подъезжали экипажи, и граф Куно на большом крыльце лично приветствовал своих гостей. В залах гремели звуки оркестра, столы, накрытые в трапезных залах, ломились под тяжестью обильных яств и напитков.

Самое великолепное зрелище представлял собою танцевальный зал. Тут царила молодая графиня Адельгейда. Все охотно преклонялись перед ней, и все считали счастливым быть допущенным к ее нежной ручке. В белом шелковом, шитом золотом, платье графиня Адельгейда, сияя красотой, производила чарующее впечатление, навсегда остававшееся в памяти всех видевших ее. Почти все гости были одеты для маскарада, хотя некоторые из них предпочли явиться в собственных своих дорогих костюмах. Когда начались танцы и графиня Адельгейда под руку с принцем Эгинальдом шла в первой паре полонеза, то все были согласны с тем, что она вскоре будет помолвлена с молодым герцогом.

Так, по-видимому, думали и те два старика, которые стояли под парчовым балдахином в конце залы. Это были — владетельный герцог и граф Куно фон Берген. Вероятно, они обсуждали будущий брак своих детей, так как все время перешептывались.

Но что это? Вдруг графиня Адельгейда смутилась. Она посмотрела на входную дверь и попросила своего кавалера проводить ее к ее месту. По-видимому, виной этому был другой кавалер, весь в красном, который в эту минуту вошел в зал. Он был замечательно красив, прекрасно сложен и обладал благородной осанкой. Медленно подошел он к возвышению, на котором стояли владетельный герцог и граф Куно, и низко им поклонился.

По всему залу пронесся шепот. Присутствовавшие спрашивали друг друга, кто этот красный кавалер, этот чернокудрый юноша, такой красивый и благородный, что никто не мог сравниться с ним. Никто не знал его, он был неизвестен всем и даже хозяевам: граф Куно фон Берген не был знаком с ним.

Но прежде чем граф успел подойти к нему и спросить, каким образом он получил приглашение на бал, Адельгейда встала и приблизилась к красному кавалеру. Она наклонила голову, а красный кавалер обнял ее за талию и начал танцевать с ней. Никто из гостей никогда в жизни не видел ничего подобного, никому и не снилась такая красивая пара.

Граф Куно фон Берген был не совсем доволен своей дочерью, но так как она уже успела потанцевать с незнакомцем, он не мог удалить его из зала, иначе оскорбил бы свою дочь перед лицом всех гостей.

Казалось, танец никогда не кончится. Адельгейда и красный кавалер, крепко обнявшись, носились по залу, и увлечение, с которым они кружились, невольно передавалось оркестру. Музыка гремела, как никогда, все остальные гости перестали танцевать, и Адельгейда со своим кавалером одни только кружились по залу. Но наконец красный кавалер учтиво предложил руку своей даме и проводил ее до места. Тут он поклонился ей и взглянул на нее так, что она покраснела до корней волос. Затем он медленно вышел из зала и скрылся.

Адельгейда не сделала больше ни одного тура. Даже принцу она отказала, ссылаясь на сильную головную боль. Она ушла раньше обыкновенного и скрылась в своих комнатах.

На другой день граф Куно фон Берген подверг всю прислугу строжайшему допросу, желая допытаться, каким образом таинственный незнакомец проник в замок. Но слуги уверяли, что не видели его раньше, что он вошел неизвестно откуда в танцевальный зал. Отсюда было ясно, что красный кавалер проник в замок не обычным ходом.

В течение последующих дней увеселения чередовались одно за другим, и о красном кавалере забыли все, кроме Адельгейды. С ней произошла поразительная перемена. Целыми часами сидела она в глубоком раздумье и смотрела либо куда-то вдаль, либо на дверь, как бы ожидая, что вот-вот появится кто-то давно ею ожидаемый. Но дверь не открывалась, и никто не являлся.

Спустя две недели после первого маскарада был назначен другой. Как только начались танцы, красный кавалер снова появился в зале. На этот раз он направился прямо к Адельгейде, низко поклонился ей и пригласил ее на тур вальса. Черные глаза его так сверкали, что по телу Адельгейды пробежала холодная дрожь. Она тесно прижалась к нему и снова закружилась в вихре вальса.

На этот раз граф Куно фон Берген внимательно следил за красным кавалером, так как твердо решил заговорить с ним и спросить, кто он такой и откуда родом. Так он и сделал. Едва только красный кавалер проводил красавицу Адельгейду к ее месту и, молча поклонившись ей, хотел было скрыться, как вдруг к нему подошел граф Куно фон Берген и обратился к нему со следующим вопросом:

— Как ваше имя, благородный рыцарь, и к какому дворянскому роду вы принадлежите?

Красный кавалер моментально закрыл лицо черной маской, до этого висевшей на рукоятке его шпаги, и произнес:

— Вы спрашиваете, как меня зовут? Мое имя всем известно, и на побережьях Рейна меня знают лучше, чем любого из ваших гостей. Мой замок построен из железа, и не один рыцарь уже сложил под ним свою буйную голову. А герб мой изображает два скрещенных меча на багрово-красном фоне. Прощайте, граф Куно фон Берген. Я знаю, что вы слишком благородны, чтобы задавать мне еще дальнейшие вопросы. — И красный кавалер повернулся и ушел.

Граф Куно вернулся в зал в полном недоумении.

На следующее утро граф Куно вошел в комнату Адельгейды, поцеловал ее в лоб и, присев у стола, сказал:

— Дочь моя! Вчера ты снова танцевала с незнакомцем, который, судя по его наружности, принадлежит к благородной семье. Но когда я попросил его назвать свое имя, он дал мне столь неясный ответ, что я до сих пор еще нахожусь в недоумении. Дочь моя! Этот вопрос весьма серьезный. Приняв от этого кавалера приглашение на танцы, ты этим оказала ему большую честь. Мало того, ты отличила его своим благоволением перед всеми другими гостями, благодаря чему он оказывается, так или иначе, близок с нашим домом. Поэтому нам необходимо во что бы то ни стало выяснить, кто он такой. Я заметил, что он смотрел на тебя как-то особенно, что глаза у него блистали каким-то особенным огнем.

Адельгейда опустила голову.

— Я полагаю, что он будет с тобой менее скрытен, чем со мной, — продолжал граф Куно, — и поэтому я прошу тебя сделать следующее: в конце будущей недели в нашем замке снова состоится бал, и я уверен, что таинственный кавалер наверно явится. Когда он опять пригласит тебя танцевать, то спроси его, кто он и откуда родом, а если он не даст тебе ответа, то задержи его после танцев. Музыка умолкнет, в зале воцарится тишина, и тогда ты громогласно повтори ему те же вопросы. Я думаю, что он не уклонится тогда от ответа.

Адельгейда обещала исполнить просьбу отца, и граф Куно ушел, вполне успокоившись.

Молодая графиня осталась в сильнейшем волнении.

— Боже праведный! — воскликнула она, прижимая руки к груди. — Мне страшна эта минута. Я не знаю, кто он, этот незнакомец, не знаю, откуда родом, но я не сомневаюсь, что он из знатной семьи. Но почему же он так упорно скрывает свое происхождение? Почему он не говорит со мной о том, о чем так красноречиво говорят его глаза? Я боюсь, что он больше не вернется в наш дом, если я стану беспокоить его своим любопытством. А я не вынесу этого, так как люблю его, люблю безумно.

Лейхтвейс остановился. Помолчав немного, он спросил старика:

— Угодно ли вам слушать, что было дальше? Рассказать вам, чем кончилось это событие? Имейте в виду, вас ожидает большой сюрприз.

— Говорите, — глухо произнес старый граф, — мне нечего бояться конца вашего рассказа. Ни одна женщина из рода графов фон Берген не отдала себя неравному по происхождению, как это сделала моя дочь.

— Извольте, я доскажу все, — продолжал Лейхтвейс, — слушайте дальше. Начался бал, о котором граф Куно говорил своей дочери. Опять явился владетельный герцог с блестящей свитой, опять парадные залы дворца графа Берген были залиты светом сотен свечей и все блестело от множества золота и драгоценных камней. Едва только оркестр заиграл, как в зале появился красный кавалер. И снова он танцевал с Адельгейдой. Она чувствовала, как он нежно обнимает ее, видела, как он пожирает ее глазами, ощущала биение его сердца и блаженствовала от сознания, что находится вместе с ним. Но она помнила данное отцу обещание и спросила своего кавалера: «Благородный рыцарь! Как ваше имя?» — «Прелестная графиня! Не спрашивайте». — шепотом ответил он и закружился еще быстрее. «Но я прошу вас, назовите мне ваше имя и скажите, откуда вы родом». — «Прелестная графиня, имя лишь звук пустой. Человек приобретает ценность не по рождению своему, а по заслугам своим». — «Благородный рыцарь, умоляю вас, удовлетворите мое любопытство. Кто вы? Откуда вы родом?» — «А я умоляю вас, графиня, не требуйте ответа. Ответив, я должен лишиться вас». Адельгейда умолкла, чувствуя, что ее душат слезы.

Когда танец кончился, красный кавалер проводил графиню к ее месту. Но когда он хотел уйти, она схватила его за руку. В то же мгновенье умолк оркестр. Точно по сигналу, в зале воцарилась гробовая тишина, и отчетливо был слышен вопрос, с которым дочь графа фон Бергена обратилась к таинственному кавалеру: «Скажите, как ваше имя и откуда вы родом?! Я не отпущу вас, прежде чем вы не дадите мне ясного ответа». В ту же минуту к красному кавалеру подошли владетельный герцог и граф Куно фон Берген и вопросительно взглянули на него. Незнакомец схватился рукой за черную маску, но, взглянув на Адельгейду, опустил руку и громко произнес:

— Я прирейнский палач.

Ответ незнакомца вызвал страшное замешательство. Несколько дам громко вскрикнули, мужчины схватились за шпаги, готовясь отомстить за оскорбление, нанесенное дому графа фон Бергена.

Одна лишь Адельгейда оставалась спокойна. На испуганный взгляд своего отца она ответила спокойной улыбкой и приветливо взглянула на красавца юношу, который угрюмо стоял рядом с нею.

Вдруг среди мертвой тишины выступил вперед владетельный герцог. Он хорошо понял взгляды, которыми обменялись красавица Адельгейда с палачом; он нашел выход из создавшегося положения.

— Опустись на колени, прирейнский палач! — воскликнул герцог.

Красный кавалер повиновался, а владетельный герцог, вынув шпагу из ножен, произнес:

— Ты сумел победить сердце красавицы графини фон Берген, и за этот подвиг я посвящаю тебя в рыцари. Ты стал на колени прирейнским палачом, встань же на ноги полноправным рыцарем.

Герцог трижды прикоснулся острием шпаги к плечу и голове красного кавалера.

В то же мгновение Адельгейда опустилась на колени перед герцогом и поцеловала его руку.

Нечего говорить, что из красного кавалера и Адельгейды вышла счастливая супружеская чета. Их род и поныне живет на побережье Рейна, и прежний палач был причислен к знатнейшим господам. А вы, граф Эбергард фон Берген, вы — правнук того палача, который некогда был самым презираемым существом в стране.

Эти слова Лейхтвейса произвели ужасное впечатление на старого графа. Он сжал кулаки и глухо воскликнул:

— Я правнук палача! Палача! Палача!

Но он не высказал сомнения в достоверности повествования Лейхтвейса. Он отлично знал, что каждое слово, произнесенное Лейхтвейсом, соответствовало истине; что переданное разбойником событие начертано в родословной книге графом фон Бергеном. Всю свою жизнь он стремился к тому, чтобы доставать все эти родословные книги и уничтожать их, так как хотел во что бы то ни стало предать забвению это позорное, по его мнению, событие. И вот ему пришлось дожить до того, что человек, которого он презирал и ненавидел больше всего на свете, что похитивший его дочь разбойник рассказал ему об этом событии со всеми подробностями.

Но старый граф не воспользовался примером владетельного герцога, упоминаемого в рассказе. Он не последовал примеру того, который предпочел посвятить палача в рыцари, чем допустить посрамление герба графов фон Берген. Он резко отвернулся от Лоры, которая хотела подойти к нему, и хриплым голосом воскликнул:

— Уйди! Не отравляй мне последних дней твоим ненавистным видом. Я любил тебя больше всего на свете; тебя я боготворил и от тебя же ожидал радости и утешения на склоне своих дней. Но ты осквернила честь моего имени, и потому между нами не может быть мира. Даже та Адельгейда, которая уронила себя до того, что отдалась палачу, избрала человека, который казнил преступников, а ты опустилась еще ниже. Ты отдала себя не палачу, а самому преступнику — ты сделалась женой разбойника.

— Довольно, — холодно произнес Лейхтвейс, — наше присутствие, граф фон Берген, не будет вам больше в тягость. Лора исполнила свой долг, придя к вам с просьбой о прощении. Довольно! Да, я разбойник, которого люди отвергли и изгнали, но моя честь жива в моей груди и дорога мне не менее, чем честь живущего одними только предрассудками. Лора, жена моя. Наша честь повелевает нам более не унижаться перед этим упрямым стариком. В последний раз ты посетила дом своего отца, и после его смерти ты не будешь молиться у его гроба. Пеняйте на себя, граф фон Берген. Когда вы будете лежать на смертном одре, никто не прольет ни одной слезы печали.

— Боже праведный! Что за ужас! — простонала Лора и закрыла лицо руками.

Лейхтвейс обнял ее и увлек к окну. Она все еще протягивала руки к отцу, все еще надеясь, что жестокосердный граф смилуется над своей дочерью.

Лейхтвейс уже собирался помочь Лоре взобраться на окно, как вдруг услышал звук столь потрясающий и страшный, что он и Лора остановились как вкопанные. Когда Лора пошла к окну, старый граф выпрямился во весь рост. Страшная внутренняя борьба потрясла все его тело, и… он наконец простер руки к своей дочери.

— Лора, — прохрипел он.

Но возглас этот замер в каком-то невнятном бормотании.

Старик вдруг побледнел, глаза вышли у него из орбит, и с глухим стоном он упал на пол.

— Отец! — пронзительно вскрикнула Лора. — Он умирает!

Обезумев от ужаса и волнения, она опустилась на колени у тела отца. Лейхтвейс тоже наклонился к нему и поспешил разорвать на нем жилет и сорочку, чтобы дать ему возможность свободнее дышать. Он сейчас же убедился, что всякая помощь излишня. Старого графа во второй раз поразил удар, на этот раз смертельный.

На громкий крик Лоры прибежал из своей комнаты старик Христиан. При виде лежавшего на полу старого графа он не стал терять время на расспросы, каким образом здесь в комнате очутились Лейхтвейс и Лора и что произошло между ними и графом. Вместе с Лейхтвейсом он поднял старика и перенес его на диван.

— На то, вероятно, была Божья воля, — произнес он затем, — что вы, графиня, должны закрыть глаза вашему старику отцу. Вы сделались свидетельницей его смерти.

Лора с грустью покачала головой.

— Я не вправе оказать моему отцу эту последнюю услугу. Мне нельзя прикоснуться к нему. Его проклятие еще тяготеет надо мною — он не снял его, ушедши в лучший мир, и всю свою жизнь я должна буду сознавать на себе всю тяжесть его ужасных слов.

Вдруг умирающий сделал слабый знак рукой. Христиан взял его под руки и приподнял. Старый граф поднял свою правую руку и опустил ее на голову стоявшей перед ним на коленях Лоры.

— Благословляю, — дрожащим, еле слышным голосом произнес он, — снимаю проклятие. Благословляю.

Лора, заливаясь слезами, не могла произнести ни слова.

Старый граф еще раз встрепенулся. Казалось, он не исполнил еще всего того, что хотел сделать. Он протянул руку Лейхтвейсу.

Лора от изумления даже вскрикнула.

— Дай мне руку, Лейхтвейс, — проговорил граф, — прощаю тебе во имя твоей любви к Лоре. Ее любовью ты заслужил милость Господню. Прощаю тебя.

Лейхтвейс опустился на колени перед умирающим старцем и дрожащим от волнения голосом произнес:

— Благодарю вас, отец мой. Вы совершили великое дело всепрощения, и я никогда не забуду ваших слов. Клянусь вам, вся моя жизнь принадлежит вашей дочери, моей возлюбленной жене.

Но умирающий граф, по-видимому, еще не успокоился. Глаза его блуждали кругом, он порывисто дышал. Казалось, что он хочет что-то сделать, привести в порядок какое-то дело.

— Христиан, — пробормотал он, — верный слуга мой. Благодарю тебя за то, что ты не бросил меня, когда все другие меня оставили. Скорее, Христиан!.. В черном железном ящике под моей кроватью лежит завещание. Скорее… возьми… ключи у меня… на груди… достань завещание… я хочу подписать… ты свидетель… я хочу исправить… отдать все моей дочери… скорее, Христиан… не то… поздно будет.

«Боже милосердный, — подумал старый слуга, доставая ключи из-под жилета умирающего графа, — если мы промедлим несколько минут, то все огромное состояние достанется другим, а законная наследница графа фон Бергена останется ни с чем».

— Торопитесь! — воскликнул Лейхтвейс. — Я помогу вам.

— Боже! У меня ноги дрожат. Графиня Лора, возьмите, приготовьте чернила и перо. Они стоят вон там, на маленьком столике, подвиньте их сюда. Боже праведный! Помоги моему господину, чтобы он мог покончить с этим делом и исправить завещание в пользу графини Лоры.

Страшно было смотреть, как старый граф боролся со смертью, как он пытался сохранить еще хоть на короткое время угасающие силы, чтобы выиграть еще несколько минут, от которых зависело все благополучие его дочери.

Когда граф фон Берген в свое время вернулся из зала суда, где Лора открыто признала себя женой Лейхтвейса, он в тот же день в присутствии нотариуса и старика Христиана составил завещание, согласно которому отписал все свое огромное состояние из земельных угодий, замков, лесов и пастбищ, драгоценных вещей и бумаг каким-то дальним родственникам, отчислив в пользу Лоры один медный грош.

Ныне же умирающий старик молил Бога даровать ему возможность изменить его завещание. Но лицо старика уже побледнело, подбородок его отвис, и смерть начертала свое клеймо на челе графа; дыхание его становилось все реже и реже, глаза как бы заволоклись туманом, и по телу пробегала дрожь.

Лейхтвейс вместе с Христианом побежали в спальню старого графа, где под кроватью стоял железный ящик, в котором хранилось завещание вместе с другими документами.

Сердце Лоры усиленно билось. Минута проходила за минутой, и она сознавала, что жизнь ее отца все более и более угасала. Она обняла его обеими руками, ощущая на своем лице его все более слабеющее дыхание.

— Отец! Ты еще слышишь меня? — шепотом спросила она, наклонясь к умирающему.

Старик слабо кивнул головой, поднял руку, как бы желая убедить Лору, что еще сумеет держать перо, раскрыл губы и прошептал:

— Не волнуйся, дитя мое. Я успею устроить и исправить все.

Движимый непоколебимой силой воли, старый граф боролся со смертью.

Наконец Лора услышала хлопанье дверей и шаги. Лейхтвейс и старый камердинер вернулись. Христиан держал в руке завещание. Умирающий граф как будто снова ожил при виде документа. Почти без посторонней помощи он приподнялся и произнес твердым голосом:

— Дайте перо и чернила. Дайте бумагу.

Христиан предусмотрительно принес с собою деревянную подставку с доской, которую и подсунул своему господину, положив на нее документ. Лейхтвейс достал со стола серебряный канделябр и осветил завещание. Лора подала письменные принадлежности. Старый граф посмотрел на завещание, взял дрожащей рукой и проговорил:

— Достаточно будет несколько слов. Я напишу здесь, что беру назад первоначальное завещание и подпишу свое имя, а ты, Христиан, распишешься в качестве свидетеля. Тогда все будет в порядке. Второй экземпляр завещания, который хранится в суде в Висбадене, тогда потеряет свою силу, и ты, Лора, получишь все.

Он уже хотел начать писать, как вдруг хрипло произнес:

— Это не завещание. Христиан, ты подал мне не ту бумагу.

Камердинер задрожал всем телом от ужаса. Он бросился к дверям, чтобы достать завещание, которое, несомненно, осталось в железной шкатулке, но не успел еще добежать до выхода, как услышал возглас Лоры:

— Поздно! Отец умирает.

Третий удар сразил графа. Он испустил дух. Голова его откинулась назад, и он скончался, не успев исправить завещание.

Лора горько рыдала над телом своего отца, но ни одной слезинки не проронила она по поводу потерянного навсегда богатства: она плакала о дорогом отце своем, даровавшем ей жизнь и руководившим ее воспитанием.

В глубоком волнении Лейхтвейс смотрел на благородное лицо покойного графа, черты которого приняли спокойное и величавое выражение.

Старый Христиан забился в какой-то угол и там сквозь зубы молился.

— Окажи твоему отцу последнюю услугу, — произнес Лейхтвейс, поднимая Лору с пола, — закрой ему глаза.

— Теперь я могу сделать это, — воскликнула она, — он снял с меня проклятие. Он снова признал меня своей дочерью, и я вправе закрыть ему глаза. Мир праху твоему, дорогой отец. Да будет земля тебе легка. Когда ты будешь находиться в лучшем мире, молись за меня и моего любимого мужа и ниспошли нам оттуда твое благословение.

Она прикоснулась к векам покойного и закрыла ему глаза. Затем она поцеловала его в высокий лоб и бросилась в объятия своего мужа, горько рыдая. Вдруг она услышала тихий плач и, когда обернулась, то увидела у своих ног старика Христиана, с мольбой простиравшего к ней руки.

— Простите, — стонал старик, — не проклинайте меня, графиня. Из-за моей оплошности вы лишились огромного состояния. Я знаю, что ничем не могу загладить своей вины.

— Прощаю вас, — воскликнула Лора, — от всего сердца прощаю. Пусть состояние это достанется другим, пусть оно их осчастливит. А я, как и раньше, буду счастлива в бедности одной любовью моего мужа.

— Нет, графиня, — проговорил старик, — не говорите так. Состояние не должно уйти от вас, вы должны защищать свои права. Ведь я был свидетелем того, что покойный граф имел ясное намерение завещать вам все свое имущество. Ведь он уже держал перо в руке, и лишь моя непростительная ошибка не дала ему возможности исполнить свое намерение. Я надеюсь, что ваш супруг практичнее вас. Если вам потребуются мои свидетельские показания, то я во всякое время дня и ночи готов явиться куда следует.

— Благодарю вас, — ответил Лейхтвейс, — но мы ничего не можем предпринять в этом направлении, так как в настоящее время вне закона и лишены всех прав. Мы не можем подавать жалоб, по крайней мере теперь. Быть может, когда-нибудь настанут лучшие времена. А теперь скажите, Христиан, какие желания выразил покойный граф относительно своих похорон?

— Он просил, — ответил старик, — чтобы его похоронили под высокими липами, в саду, без гроба, в одном лишь саване.

— Исполним же его волю, — произнес Лейхтвейс, — и сделаем это сегодня же, немедленно.

Лейхтвейс собственноручно выкопал могилу, и спустя час смертные останки графа фон Бергена были похоронены в сырой земле. Над могилой стояло только три человека, но они искренно оплакивали усопшего, а рыданиям их вторил вой осенней бури. Воздав старому графу последние почести и жарко помолившись на его могиле, Лора и Лейхтвейс вернулись в подземелье.

Пещера Лейхтвейса