Бегущая по волнам (Грин)/2
Глава 

Чем  больше  я говорил с ним о жизни, сплине, путешествиях и
впечатлениях, тем более уяснял сущность и тип своего Несбывшегося. Не скрою,
что оно было громадно и, может быть, потому так неотвязно. Его стройность,
его почти архитектурная острота выросли из оттенков параллелизма. Я называю
так двойную игру, которую мы ведем с явлениями обихода и чувств. С одной
стороны, они естественно терпимы в силу необходимости: терпимы условно, как
ассигнация, за которую следует получить золотом, но с ними нет соглашения,
так как мы видим и чувствуем их возможное преображение. Картины, музыка,
книги давно утвердили эту особость, и хотя пример стар, я беру его за
неимением лучшего. В его морщинах скрыта вся тоска мира. Такова нервность
идеалиста, которого отчаяние часто заставляет опускаться ниже, чем он стоял,
— единственно из страсти к эмоциям.

Среди уродливых отражений жизненного закона и его тяжбы с духом моим я
искал, сам долго не подозревая того, внезапное отчетливое создание:
рисунок или венок событий, естественно свитых и столь же неуязвимых
подозрительному взгляду духовной ревности, как четыре наиболее глубоко
поразившие нас строчки любимого стихотворения. Таких строчек всегда — только
четыре.

Разумеется, я узнавал свои желания постепенно и часто не замечал их,
тем упустив время вырвать корни этих опасных растений. Они разрослись и
скрыли меня под своей тенистой листвой. Случалось неоднократно, что мои
встречи, мои положения звучали как обманчивое начало мелодии, которую так
свойственно человеку желать выслушать, прежде чем он закроет глаза. Города,
страны время от времени приближали к моим зрачкам уже начинающий восхищать
свет едва намеченного огнями, странного, далекого транспаранта, но все это
развивалось в ничто; рвалось, подобно гнилой пряже, натянутой стремительным
челноком. Несбывшееся, которому я протянул руки, могло восстать только само,
иначе я не узнал бы его и, действуя по примерному образцу, рисковал
наверняка создать бездушные декорации. В другом роде, но совершенно точно,
можно видеть это на искусственных парках, по сравнению со случайными лесными
видениями, как бы бережно вынутыми солнцем из драгоценного ящика.

Таким образом я понял свое Несбывшееся и покорился ему.

Обо всем этом и еще много о чем — на тему о человеческих желаниях
вообще — протекали мои беседы с Филатром, если он затрагивал этот вопрос.

Как  я  заметил,  он не  переставал интересоваться моим скрытым
возбуждением, направленным на предметы воображения. Я был для него словно
разновидность тюльпана, наделенная ароматом, и если такое сравнение может
показаться тщеславным, оно все же верно по существу.

Тем временем Филатр познакомил меня со Стерсом, дом которого я стал
посещать. В ожидании денег, о чем написал своему поверенному Лерху, я утолял
жажду движения вечерами у Стерса да прогулками в гавань, где под тенью
огромных корм, нависших над набережной, рассматривал волнующие слова, знаки
Несбывшегося: «Сидней», «Лондон», «Амстердам», «Тулон»… Я был или
мог быть в городах этих, но имена гаваней означали для меня другой «Тулон» и
вовсе не тот «Сидней», какие существовали действительно; надписи золотых
букв хранили неоткрытую истину.

говорит Монс, —

Так же, как «утро» Монса, гавань обещает всегда; ее мир полон
необнаруженного значения, опускающегося с гигантских кранов пирамидами
тюков, рассеянного среди мачт, стиснутого у набережных железными боками
судов, где в глубоких щелях меж тесно сомкнутыми бортами молчаливо, как
закрытая книга, лежит в тени зеленая морская вода. Не зная, взвиться или
упасть, клубятся тучи дыма огромных труб; напряжена и удержана цепями сила
машин, одного движения которых довольно, чтобы спокойная под кормой вода
рванулась бугром.

Войдя в порт, я, кажется мне, различаю на горизонте, за мысом, берега
стран, куда направлены бушприты кораблей, ждущих своего часа; гул, крики,
песня, демонический вопль сирены — все полно страсти и обещания. А над
гаванью — в стране стран, в пустынях и лесах сердца, в небесах мыслей —
сверкает Несбывшееся — таинственный и чудный олень вечной охоты.