Гараська-диктатор (Аникин)/1989 (СО)/2
Прошло полтора года. Минуло семнадцатое октября.

Крестьяне нашего уезда встретили «дни свобод» двояко. Одни села ринулись в волну аграрных беспорядков; другие мирно занялись устройством общественной жизни по-новому, в рамках свобод, начертанных в манифесте.

Начальство частью растерялось перед дружным натиском свободного духа, частью было занято усмирением аграрников. Мирные села поэтому очень скоро стали напоминать средневековый Новгород с его бурным вечем, удальством и горной свободой. К числу таких сел примкнуло и Лапотное.

В ноябре ко мне в город приехали гости: Марья Васильевна, учительница, и Трофим, бывший курсист.

Марья Васильевна, всегда увлекающаяся девушка, теперь была как на пружинах. Она нервно бегала по комнате, с разбегу садилась на стул и говорила, говорила без умолку.

— Вы себе представить не можете, что у нас там делается!.. Вы не поймете, нет! Надо там пожить, надо войти туда... внутрь, в толпу, на сход!.. А-ах, бог мой, как все изменилось, выросло!..

Она понизила голос и продолжала возбужденным шепотом:

— Сначала притихли все... не поймут никак... — Что-о такое? Свобода? Свобода слова!.. Вчера за эти слова в острог сажали, а сегодня они в царском манифесте?.. О чем раньше на гумне и в овраге шушукались — теперь поп с амвона проповедует!.. Ну а потом, как поняли... и-и!

Марья Васильевна взвизгнула, вскочила со стула и остановила на мне радостный взгляд, но видя, что я менее ее осторожен, надула губы:

— Нет, вы никогда... никогда не поймете... Я с детства слышала, читала, мечтала о свободе! Но узнала свободу только теперь! Только теперь... Знаете что? Вот вы — учитель, но вы — несчастный, жалкий учитель!

— Позвольте...

— Да! Потому что вы не были учителем свободного народа!.. Ах, если бы вы могли понять!.. Какое блаженство! Какой восторг быть учительницей в свободной стране!.. Правда, Трофим?

Трофим молча кивал косматой головой. Могучий, светлобородый красавец, грудастый, широкоплечий, он с кротостью ручного медведя следил за девушкой ясным невинным взором и, видимо, в душе молился на нее, как на святую. Часто при виде Трофима в моей памяти воскресал образ богатыря-младенца Урса из «Камо грядеши» Сенкевича. Теперь сходство русского парня с первовековым галлом доходило до поразительной иллюзии.

— Вы помните, как я увлекалась когда-то школой? Да?.. Не забыли?..

Девушка снова вскочила со стула и застыла на миг в мечтательной позе. Ее лучистые глаза смотрели так, словно видели знакомую, недавно пережитую картину. Густые пряди темных волос неслышно сползли с головы.

Увлекая за собой шпильки и гребни, волосы мягко облегли шею девушки. В таком виде она, действительно, напоминала изображение святых.

— Ну, да... вы помните, — вернулась она к действительности. — Я десятка рублей не имела на библиотеку... Нужно было писать бумагу инспектору, инспектор писал в земство, земство предлагало сходу, и... мужики отказывали... Те-еперь!

Марья Васильевна привычным жестом закинула на спину волосы и выхватила спрятанный на груди примятый конверт.

— Смотрите! Двести рублей!

Она тряхнула конвертом, и десятки правильно выбитых золотых кружков высыпались на столе тусклым, нерешительным звоном. Девушка снова заметалась по комнате. Легко наклоняясь, она подбирала шпильки.

Денег действительно было двести рублей.

— Трофим, расскажите Фоме неверуюшему, для чего эти деньги! — крикнула учительница сквозь зубы, остановившись перед ним с полным ртом шпилек.

Трофим рассказал, что деньги ассигнованы сходом. Половина суммы должна пойти на оружие, половина на библиотеку. Он достал заложенную в книжный переплет бумагу и подал мне. Это был приговор схода. «1905 года, ноября 8 дня, — гласил приговор, — мы, граждане села Лапотного, той же волости, Н-ской губернии и уезда, были собраны нашим старостой Степановым на всеобщий сход, где имели суждение о необходимости для нас библиотеки и боевой дружины для ночных обходов нашего села, на случай лихого человека, грабителя и лиходея своему же брату...»

Далее шло постановление об ассигновании из мирских сумм денег и именное полномочие для производства «таковых расходов». Полномочие было дано Трофиму Яблокову, Марье Васильевне и почему-то мне.

— Вот видите, — поспешила упрекнуть меня Марья Васильевна, — вы за два года глаз не показали в Лапотное, а народ вас помнит.

Она теперь стояла у печки со сложенными назад руками и волосами, завитыми на голове в широкий раскидистый узел. Мое неверие, должно быть, показалось ей окончательно сломленным: ее слова и жесты были уже более спокойны и добродушны.

Я выразил раскаяние, что за это время ни разу не побывал в Лапотном, и положил поехать при первой возможности.

— Ну вот, приедете — и прямо ко мне! — приглашала Марья Васильевна, — увидите, как я дружна с народом... Каждый день в школе содом... и что поразит вас — бабы приходят газеты слушать... вот увидите...

— У нас крестьянский союз! — вдруг перекинула она тему разговора. — Сход был. Участвовали все: больше тысячи человек сошлось... и старики, и парни, даже бабы!.. Вычитал Никанов из «Сына отечества» все резолюции. Старики кричат: «Согласны! Пиши приговор!» Написали приговор: «Мы, граждане села Лапотного...» Правда, хорошо звучит! «Граждане»...

— С этими гражданами у нас история смешная вышла: с земского начальника двадцать пять рублей содрали за гражданство! — засмеялся Трофим.

— Тут вскоре опосля манифеста было дело. Он по-старому еще совался в дела. Представили ему приговор о выборе нового старосты. Написано: «граждане»... Он и прикатил! «Каки-таки граждане?.. Мужланье вы!.. Я вас могу всех под арест засадить!» Вышли мы тут, ему поперек говорим: «Успокойтесь, гражданин, не кричите так громко... нынче неприкосновенность личности... А вот, ежели угодно вашей гражданской милости проверить царский манифест, кладите на заклад четвертную, мы телеграмму Витте пошлем... спросим его: кто мы такие?» Смотрит на нас через золотые очки, хохочет. «Идет! — говорит. — Я вашу четвертную на церковь пожертвую». Выложили на стол пятьдесят рублей, послали телеграмму. К вечеру ответ: «Воля государя императора непреклонна. Даровал он гражданские свободы — стало быть, граждане». В этом роде ответил. И-и!.. Что было!..

— Что ж, пропили четвертную?

— Заче-ем!.. Тут она... на «левольверты» пойдет.

— Теперь начальство к нам не суется!

— Куда тут соваться? Из полиции у нас один Гараська остался в селе, и тот к союзу крестьянскому приписался.

— Да, — снова вмешалась Марья Васильевна, — все куда-то исчезли: пристав пропал и урядника с собой утащил, земского нет... поп мо-олчи-ит!.. Знаете? Мы старшину выбрали нового, из своих, староста у нас тоже молодой...

— Волостного сплавили, — добавил Трофим в тон учительнице.

— Да, вот смешно! — подхватила та. —Ха-ха-ха!.. Он доносами пробавлялся. Ему жалованья убавили, чтоб ушел. Писарь не уходит. Однажды сидят они с женой, чай пьют. Подъезжают подводы:

— Собирайся, гражданин, укладывайся, — говорят, — мы надумали тебя на собственную квартиру доставить из общественного дома.

Побледнел. Писариха плачет.

— Куда мы теперь денемся? Зима на носу... у нас двое детей.

— Ничего, — говорят мужики, — там надумаете в городе, как быть. Мы тебе в городе и помещение приглядели... А насчет детей будь покоен. У Семена Доброва, что по твоей милости в остроге сидит, четверо детей-то... и то не тужит.

— Так и перевезли. Никанор у нас теперь писарем.

— Вот как, — пошутил я, — у вас республика!

— Мы так и прозываемся: Лапотная демократическая республика! — поддержал Трофим шутку. — Порядки завели все новые: кабак закрыли, так что и духу винного в селе нет, воровства тоже не слыхать. Строгости у нас пошли большие. Обходы каждую ночь ходят... Дружина составилась из парней, человек сто... она патрули высылает. Судиться приходят к патрульным! Намеднись у Гараськи-стражника обыск был, нашли из краденого кое-что... При старом-то строе они, подлецы, потаскивали-таки. Думали, рядили: как с ним поступить? Законов таких настоящих нет, прогнать его некуда: свой сельский. Ма-ах-нули рукой!..

— Он все такой же?

— А то? Коло кого ему поумнеть-то?

Гости уехали, взяв с меня слово побывать в Лапотном по первому санному пути. Вскоре, однако, наступили события, заставившие отложить мою поездку до весны.

Примечания

Степан Васильевич Аникин