Пещера Лейхтвейса/Глава 18
Как сумасшедшая бросилась Гунда на нижний этаж и в первый раз вошла в столь неурочный час в спальню молодого священника.

Патер Бруно спал. На устах его играла счастливая улыбка. Гунда остановилась как вкопанная. Она даже забыла, зачем пришла сюда. Движимая неведомой силой, против которой бороться у нее не было сил, Гунда наклонилась к спящему.

— Один только раз я хочу испытать счастье, — прошептала она. И тихо прижала она свои губы к его губам.

Спящий вздрогнул. Еле слышно прошептал он:

— Гунда! Милая Гунда!

— Боже! — вскрикнула она в ужасе. — Он любит меня. Господи, спаси наши грешные души!

Она опустилась на колени и головой прильнула к подушкам.

Патер Бруно приподнялся на постели. Протирая глаза, он улыбнулся при виде Гунды. Ему казалось, что он видит чарующий сон. И он постарался не рассеять видения. Да и не мудрено было: то, что наяву ему было запрещено, то, от чего он в действительности должен был отказываться, — все это предстало перед ним во сне. Он протянул вперед руки, нежно обнял Гунду и привлек ее к себе.

— Милая, дорогая моя, — шептал он, — побудем вместе хоть во сне.

А Гунда лишилась всякой воли и, не будучи в силах бороться с своей любовью, припала к его груди. Она горячо обняла его, и уста их слились в долгом поцелуе. Но вдруг патер Бруно дико вскрикнул.

— Уйди от меня, искуситель! — крикнул он, отталкивая ее. — Ты не овладеешь мною, в каком бы чарующем виде ты мне ни являлся. Это не сон — нет, не сон. Я согрешил. Согрешил! — В отчаянии приник он головой к подушкам.

Вдруг на улице послышались громкие крики:

— Пожар! Дом старшины горит! Пожар!

— Пожар! — вскрикнула Гунда, пришедшая в себя, и поднялась на ноги. — Проснитесь, преподобный отец. У нас в селе ужасное несчастье. Дом старшины горит. Бог покарал его за грехи.

— Бог всегда карает за грехи, — глухо произнес патер Бруно, — он покарает и меня.

Он сел на постели и воскликнул диким голосом, точно помешанный:

— Адское пламя там и здесь. Там огонь пожирает имущество грешника, а тут, в моей груди, горит другое пламя. Его потушить будет трудно, и оно сожрет меня. Для меня нет спасения.

Гунда выбежала из комнаты. Ей пришла в голову мысль о Ганнеле. Она хотела удостовериться, успела ли та спастись.

Она устремилась к месту пожара. Там уже собралась большая толпа, но никто и пальцем не пошевелил, чтобы тушить пожар. Слышны были лишь злобные возгласы и проклятия. Никто не принимал никаких мер.

— Боже милосердный! — воскликнула Гунда, оглядываясь кругом. — Неужели вы не хотите помочь? Что ж вы стоите сложа руки и смотрите, как погибает имущество человека? Несите скорее воду. Ведь можно еще спасти кое-что. Слышите, скот ревет и мечется в коровнике? Помогите же, жители Доцгейма. Не в первый раз вы помогаете вашим ближним.

— А вот на этот раз мы с удовольствием смотрим на пожар, — ответил какой-то коренастый парень, выступая вперед. — Мы палец о палец не ударим, чтобы спасти имущество человека, которого мы все ненавидим и презираем.

— Конечно, — поддержало его несколько человек. — Мы все поклялись, что дадим сгореть его добру.

— Пусть он и сам погибнет в огне! — крикнула какая-то безобразная старуха, носившая кличку «Доцгеймская ведьма». — Слышите, как он стонет и хрипит, этот старый скряга, этот кровопийца, который так часто сосал нашу кровь. Вон, смотрите, его черная душа вылетела из дома. Она хочет подняться на небо, но вот — смотрите — она опять упала в огонь.

И — действительно, над крышей поднялся черный голубь, пытаясь уйти от пламени. Но у него не хватило на это сил. Крылья его уже были обожжены, и он упал в пылающее пламя.

— Это знаменье Божие, — глухо бормотали поселяне. — Доцгеймский старшина осужден на вечные муки.

Вдруг перед толпой, как из-под земли, вырос патер Бруно.

— Вот те результаты, которых я достиг с вами! — громким голосом воскликнул он. — Вот для чего я учил вас любить и помогать ближнему.

Скорбным и полным горестного упрека взглядом обвел он толпу.

— Вы сами знаете, преподобный отец, — ответил один из наиболее уважаемых поселян, — старик Михаил Кольман тысячу раз заслужил эту кару небесную. Мы все ненавидим и презираем его, и, по нашему мнению, было бы даже грешно помочь ему спасти дом и тем идти против справедливой Божьей кары.

— А где же он сам? — воскликнул священник. — Спасли ли вы его?

Ответа не последовало.

— Значит, вы хотите сделаться убийцами? — громко воскликнул патер Бруно. — Кто дал вам право судить других? Вы жестокосердные люди, и вашим бездействием совершаете тяжкий грех.

— Речь идет ведь не только о старшине! — воскликнула Гунда. — Неужели вы забыли, что в доме находится также и бедная Ганнеле? Разве никто из вас ее не видел? Где бедная Ганнеле? Ганнеле, где ты?!.

Вдруг толпа ожила.

— Ганнеле! Где Ганнеле? — поднялись крики со всех сторон. — Где Ганнеле?

— За мной! — крикнул молодой священник, срывая крест со своей груди и поднимая его высоко над головой. — Кто хочет спасти душу свою, тот последует за мной, в огонь и пламя.

Но никто не двинулся с места. Тремя столбами пламя поднималось к небу, и все здание было окружено сплошной стеной желтовато-красного огня и дыма. Никто не хотел рисковать жизнью для бедной, несчастной девушки, и всякий думал только о себе и о своей семье.

Одна только Гунда отважно выступила вперед.

— Ты, Гунда, — обратился к ней патер Бруно, — я знаю, ты отважная девушка. Но оставаться здесь — это подвиг не для девушки. Там, в пламени, ожидает тебя смерть, а ты, Гунда, должна жить.

— Я не хочу жить, патер Бруно, — вполголоса ответила Гунда, — если мне нельзя будет больше оставаться с вами.

Священник в изумлении взглянул на свою служанку и сказал:

— Если так, то иди со мной. Мы спасем ее или погибнем вместе.

В этих словах не было ни страха, ни ужаса, а, скорее, какая-то затаенная радость.

Священник взял Гунду за руку и вместе с ней направился к пылающему дому.

— Подождите меня, — послышался чей-то голос, — возьмите меня с собой. Я хотя только калека, но я хорошо вижу, быть может, я найду Ганнеле.
К священнику приблизился юноша лет двадцати, с бледным добрым лицом, волоча свое худощавое тело на двух костылях.

— Это скрипач Франц, — шептали поселяне, — ему легко рисковать жизнью. Ему нечего терять, доктор все равно приговорил его к смерти.

— Франц влюблен в Ганнеле! — взвизгнула ведьма. — Он хочет спасти свою хорошенькую бледнолицую невесту. Еще недавно я видела, как они вместе стояли за старым дубом и Франц наигрывал своей возлюбленной красивые песни.

Тот, о ком шла речь, не слышал этих слов или не хотел их слышать. Он шел рядом со священником, и лицо, окаймленное длинными русыми волосами, сияло отблеском гордой радости. Да, этот несчастный калека гордился тем, что может отдать свою жалкую жизнь за спасение другого человека.
Патер Бруно вместе со своими спутниками обошел кругом всей ограды и, действительно, нашел место, где огонь и дым еще не были так густы, так что можно было пробраться внутрь двора и приблизиться к дому. Но дальше они никак не могли двинуться. Повсюду трещало и шипело пламя, с грохотом валились стены, и отовсюду их обдавало огненным дыханием пламени.

Вдруг со страшным треском рухнула дверь коровника и оттуда вырвался огромный бык. Он мчался вперед с низко опущенной головой прямо на священника и его обоих спутников, издавая при этом яростный рев.

— Мы погибли! — вскрикнул патер Бруно.

Но в ту же секунду он совершил геройский подвиг. Он толкнул Гунду на землю и сам стал впереди нее, защищая ее своим собственным телом. Но бык не тронул его, а бросился в сторону. Раздался пронзительный крик, заглушивший даже шум пожара. А потом свершилось нечто ужасное.

Разъяренный бык накинулся на несчастного скрипача Франца. Казалось, рога его вонзились в тело бедняги. Калека, в ужасе отшвырнувший свои костыли, повис на рогах быка. Затем он свалился на землю. Бык помчался дальше и скрылся за оградой.

— Еще одна жертва! — в отчаянии воскликнул патер Бруно и опустился на колени рядом с Францем, по-видимому, тяжело раненным.

Вся грудь бедного скрипача была в крови. Он с трудом поднял голову и еле слышно прошептал:

— Скорей… идите в коровник… откуда вырвался бык… Это перст Божий. Я не напрасно умру. Там… в коровнике… вы найдете Ганнеле.

— Идем скорее! — воскликнула Гунда. — Кажется, он прав. Пути Господа Бога неисповедимы. Быть может, он чудом указал нам верный путь.

Она бросилась вперед, а патер Бруно последовал за ней. Когда они вошли в коровник, то им представилось потрясающее и вместе с тем умилительное зрелище. Все четыре коровы задохнулись в дыму, а под яслями лежала Ганнеле. Мокрый пустой мешок случайно упал на ее лицо, и только благодаря этому она не задохнулась в дыму, а лежала и спокойно спала. Это был сон молодости, не нарушенный даже столь ужасной катастрофой.

— Ганнеле! — радостно вскрикнула Гунда. — Ты жива! Проснись, проснись.

Ганнеле вздрогнула, встрепенулась и спросонья оглянулась кругом.

— Я ведь не у рыжего Иоста, — прошептала она, — нет. Я здесь, у моих коров.

— Ты находилась на краю гибели, Ганнеле! — воскликнул патер Бруно, поднимая ее на руки. — Но Господь чудом спас тебя.

Он вынес ее на руках на свежий воздух. А там все уже были в страшном волнении.

Сильный ветер перекинул пламя на соседние постройки, и уже тринадцать домов стояли в огне. Достаточно было нескольких искр, чтобы воспламенить их. Теперь, когда дело коснулось собственной их шкуры, ленивые поселяне переполошились. Поднялась страшная суматоха, воздух огласился криками, воплями и проклятиями. Они так растерялись, что не сумели дружно взяться за дело, чтобы спасти уцелевшие постройки. Каждый из них выносил из своего дома только то, что ему казалось наиболее ценным.

Когда патер Бруно с Ганнеле на руках и в сопровождении Гунды появился на рыночной площади, ему навстречу кинулась толпа разъяренных крестьян с громким криком и ревом.

— Она еще жива? — кричали они. — Эта подлая поджигательница еще жива? Мы разорвем ее на части. Она одна только виновата в несчастии, постигшем наше село.

— Вы с ума сошли? — крикнул священник. — На ваши обвинения я отвечу вам потом. Теперь пусть несколько человек отправятся во двор дома старшины. Там лежит скрипач Франц. Разъяренный бык поднял его на рога. Идите, помогите ему.

Скрипача Франца за его скромность все любили, а потому несколько молодых парней бросились туда, чтобы помочь ему. Остальные же крестьяне окружили священника и осыпали проклятиями Ганнеле, которая стояла, прижавшись к патеру Бруно и дрожа всем телом от ужаса.

— Только она одна виновата во всем! — кричал сельский писарь. — Она подожгла дом старшины. Старик часто обращался с ней грубо. Но ведь он ее дед и должен был воспитывать ее. А она захотела отомстить ему и ночью подожгла его дом. Этим она всех нас разорила.

— Поджигательница! — ревела толпа. — Схватить ее! Давайте бросим ее в колодец!

— Молчать! — грозно крикнул патер Бруно. — Если вы люди, а не звери, если вы христиане… то замолчите хоть на минуту.

Сразу воцарилась тишина. Патер Бруно обернулся к Ганнеле, указал на свой крест и произнес:

— Прикоснись руками к этому символу страданий Христа и поклянись мне спасением души твоей, что ты не причастна к возникновению бедствия, постигшего сегодня ночью наше мирное село.

— Клянись! Клянись! — кричали крестьяне.

Ганнеле опустила низко голову на грудь.

«Разве я могу дать эту клятву? — думала она. — Разве я не виновата в том, что Лейхтвейс отомстил дедушке? Разве я не причастна, не ответственна за все то, что произошло?»

Кругом поднялся глухой ропот.

— Она не может поклясться! — вдруг крикнула ведьма. — Она подожгла дом. Она должна умереть!..

— Ганнеле! — в ужасе произнес патер Бруно. — Подумай, что ты делаешь, Ганнеле. Еще раз предлагаю тебе поклясться, что ты невиновна в этом несчастии.
Бедная девушка упала на колени.

— Я не могу поклясться! — вскрикнула она надломленным голосом. — Я не могу.

Воцарилась мертвая тишина.

Только осенний ветер свистел и издалека доносились вопли и крики женщин и детей.

— Несчастная, неужели ты это сделала? — воскликнул патер Бруно и в ужасе отступил от нее. — Ты погубила имущество твоего деда. Ты сделалась убийцей, так как он погиб в пламени. Неужели ты забыла Бога, когда решилась совершить такое злодеяние?

Гунда подошла к несчастной Ганнеле, обняла ее одной рукой, а другую простерла к окружающей толпе.

— Даже если она сама скажет, что она поджигательница, — воскликнула Гунда, — то и тогда я этому не поверю. Взгляните на это невинное создание. Разве она могла совершить такое страшное преступление?

— Оставь ее, Гунда, — произнес патер Бруно. — Не прикасайся к этой преступнице, чтобы не осквернить себя. Она созналась в своем злодеянии и понесет должную кару по приговору суда. Свяжите ей руки и отведите в мой дом. Там мы запрем ее в подвал, а завтра выдадим властям, которые прибудут сюда из Висбадена.

— Не слушайте его! Не поддавайтесь его уверениям! — крикнула Доцгеймская ведьма. — Если вы отправите поджигательницу в дом священника, то она ухитрится улизнуть оттуда. Вы сами слышали, что служанка священника заступается за преступницу.

— Что же нам делать с ней? — спросил кто-то из толпы. — Нам времени терять нельзя, иначе сгорит все село.

— Вы еще спрашиваете, что вам делать с поджигательницей? — ответила старуха. — А что делали с такой преступницей в доброе старое время, когда я еще была молода и красива? Ее подвергали пытке водою. Вы должны подвергнуть этой пытке и Ганнеле. Почем знать, быть может, у нее были еще сообщники. А когда она будет захлебываться в холодной воде, то выдаст нам всех, кого нам надо.

— Да, подвергнем ее пытке водой, — раздались крики. — Мы утопим ее, как котенка. Вот подходящая потеха в эту ужасную ночь. К колодцу ее!

Несколько человек набросились на несчастную и схватили ее.

Патер Бруно хотел ее защитить.

— Что вы делаете, несчастные? — уговаривал он их. — Неужели вы хотите возобновить ужасы и жестокости средних веков? Неужели вы следуете заблуждениям прежних времен? Убейте эту несчастную девушку, если хотите и если вы готовы дать в этом ответ перед судом. Но не пытайте ее, не мучайте, не потешайтесь над ее страданиями.

— Преподобный отец, не вмешивайтесь в это дело, — ответил сельский писарь. — Вы вольны заботиться о благочестивых, богобоязненных людях, но когда речь идет о преступнице, то в исполнение обязанностей вступаем мы, представители власти.

Крестьяне окружили Ганнеле и с дикими криками потащили ее к колодцу. Многие побежали в трактир — надо же было вспрыснуть потеху.

На самой середине села находился большой колодец, из которого поселяне брали воду. Довольно широкий бассейн был окружен кирпичной оградой вышиной в половину человеческого роста. Воду доставали при помощи огромного ведра, подвешенного на длинной веревке, прикрепленной к вороту.

Толпа быстро окружила колодец. С быстротой молнии распространилась весть о том, что Ганнеле будет подвергнута пытке водой. Даже те, которые тушили огонь и спасали свое имущество, бросили все и устремились к колодцу, чтобы присутствовать при таком редком зрелище. Два каких-то парня прикатили бочонок с водкой и выбили дно. Началась повальная попойка, и кровь разгорячилась пуще прежнего благодаря отвратительному напитку.

Патер Бруно и Гунда, стоя в стороне, в ужасе смотрели на эти приготовления.

— Кто будет палачом? — громко крикнула ведьма. — Надо же нам палача. Я сама уж слишком стара и бессильна и не могу взять на себя эту обязанность.

Поселяне в смущении переглядывались: никому не хотелось брать на себя главную роль в этой кровавой драме и нести ответственность за последствия, в случае если бы дело дошло до суда.

— Палач находится среди вас, — раздался чей-то глухой голос. — Если дадите ему кружку водки, то он утопит эту смазливую девчонку самым основательным образом.

— Дикий Рохус! — заорала толпа. — Вот он, слуга палача. Он знает хорошо это дело. Пусть он начинает пытку.

И действительно, к каменной ограде колодца подошел человек-зверь, дикий Рохус, слуга палача. Красного Мартина. Грубо схватил он Ганнеле за шею.

— Бледная девушка — красивая девушка, — пробормотал про себя этот полуидиот, пожирая своими рыбьими глазами несчастную Ганнеле. — Я хочу сначала расцеловать тебя, а потом уж утопить.

Своими волосатыми руками прижал он Ганнеле к себе и чмокнул ее несколько раз в побелевшие губы при громком смехе поселян. Несчастная девушка чуть не умерла от стыда и страха и в полуобморочном состоянии упала к ногам Рохуса.

— В ведро ее, — кричала ведьма, — да привяжи ее покрепче, чтобы она не барахталась. А потом опусти ее в холодную воду. Должно быть, приятно захлебнуться там внизу в мрачной бездне.

— Молчи, ведьма, — огрызнулся Рохус. — Я свое дело знаю. Вот смотри, я вложу ее в ведро так, что и привязывать не нужно, она и без того уже не вылезет.

При этих словах он поднял Ганнеле, прижал ее ноги к голове и посадил беззащитную девушку в ведро так, что она действительно без посторонней помощи никак не могла бы освободиться.

Патер Бруно еще раз бросился к толпе и громовым голосом воскликнул:

— Вы хотите убить ее, не дав ей даже возможности покаяться и исповедаться? Я не хочу быть больше вашим пастырем, негодные убийцы, поддающиеся увещеваниям злодеев. Вы не найдете больше священника, который согласился бы жить с вами. Ваша церковь рухнет, ваши поля засохнут, ваши дома провалятся. Там, где царили мир и благодать. Господь образует пустыню в наказание за злодеяния, которые вы совершаете в эту ночь.

— Не слушайте его! — кричала ведьма. — Что нам до завтрашнего дня, лишь бы сегодня было весело. Водки! Давайте водки побольше. Платить не надо, трактирщик поверит нам и так. Дадим Ганнеле тоже стаканчик, прежде чем заставить ее пить холодную воду.

Отвратительная ведьма на самом деле заставила несчастную, полумертвую Ганнеле проглотить целый стакан водки.

Патер Бруно отвернулся и подошел к плачущей Гунде.

— Смотрите, жители Доцгейма, — грубым голосом заревел Рохус. — Вот как наказывают поджигателей и убийц.

Он привел в движение ворот, и ведро с Ганнеле медленно опустилось вниз в ужасную бездну.

Воцарилась гробовая тишина. Все столпились у ограды и смотрели вниз, в воду, где скрылась Ганнеле. Яркое пламя горевших домов кровавым блеском озаряло это ужасное зрелище.

— Не давай ей умирать так быстро, — прошептала ведьма дикому Рохусу, — пускай помучается, пускай постонет и поплачет. А то получится не полное удовольствие. Вытащи ее наверх, прежде чем она захлебнется.

Слуга палача исполнил просьбу ведьмы. Ведро вынырнуло из холодной воды и поднялось опять кверху. Ганнеле лежала в нем без чувств, вода стекала с нее ручьями. Ведьма ткнула ее костылем в лицо.

— Очнись, поджигательница, — злобно крикнула она. — В Доцгейме можно еще поджечь и другие дома, можно убить еще других стариков. Скажи нам, кто уговорил тебя совершить это преступление. Говори — быть может, ты этим спасешь свою жизнь.

Ганнеле открыла глаза и, как безумная, взглянула на толпу.

— Бог вас… накажет!.. Он… пошлет на вас… Лейхтвейса.

Крестьяне переглянулись.

— Что она сказала? — перешептывались они. — Она упомянула имя Лейхтвейса? Черт возьми, быть может, разбойник замешан в этом деле?

— А если бы даже и так! — громко воскликнула ведьма. — Трусы вы подлые! Вы стоите, точно молния сверкнула перед вами, только потому, что эта хитрая девчонка поразила вас именем Лейхтвейса. Да кто он такой, этот Лейхтвейс? Что он сделал такого, что вся страна трепещет перед ним? Я вам говорю, мне наплевать на него, этого жалкого бродягу, который только и умеет, что красть дичь. Клянусь вам своей головой, которую я надеюсь носить на плечах еще лет сто или больше — этот разбойник Лейхтвейс со своей Лорой — жалкие проходимцы, которые рады и довольны, когда могут ограбить какого-нибудь бродягу. Пусть явится сюда, если только посмеет, пусть…

Она не договорила.

Произошло нечто ужасное и неожиданное. Внезапно голова ведьмы отделилась от туловища, широкой дугой слетела с плеч и упала в колодец, обагряя воду потоками крови. Туловище зашаталось и свалилось на ограду колодца. Из перерубленных шейных артерий брызнула кровь во все стороны, и толпа в ужасе отхлынула назад. На каменных ступенях, ведущих к колодцу, стоял, выпрямившись во весь рост, какой-то мужчина. В руке его сверкал окровавленный охотничий нож. Лицо его было перекошено злобой и негодованием, озарено багровым отблеском пламени.

— Знаете ли вы, кто я такой, жители Доцгейма?! — громовым голосом воскликнул он, глядя на окаменевших от ужаса поселян. — Я Генрих Антон Лейхтвейс, разбойник Лейхтвейс, защитник невинных. Я обагрил руки свои кровью. Я виновен в тяжких преступлениях. Я опальный изгнанник, я преступник. Но я стою выше вас всех, так как вы хотите пытать невинную девушку. Когда придет час Страшного Суда и все мы явимся дать ответ в наших проступках, тогда, жители Доцгейма, весы правосудия склонятся не в вашу сторону. Знайте же, эта девушка невиновна. Не она подожгла дом старшины Михаила Кольмана, а я сделал это, разбойник Лейхтвейс. А сделал я это на основании данного мне Богом права карать зло и наказывать тех, кто пользуется для своей выгоды нищетой народа и отбирает у него последние гроши. Эту старуху я убил за то, что она подстрекала вас совершить тяжкое преступление. А с тобой, Рохус, я посчитаюсь когда-нибудь после. Вон отсюда, подлый зверь, убирайся из села и не показывайся мне никогда на глаза.

Дикий Рохус съежился, низко согнулся и, глухо ворча, скрылся.

— А вы все, — продолжал разгневанный Лейхтвейс, обращаясь к толпе, — ступайте, беритесь за дело и постарайтесь спасти от огня хоть что-нибудь. Если вы когда-нибудь снова задумаете совершить подобное преступление или еще раз прикоснетесь к этой девушке, то разбойник Лейхтвейс нагрянет на ваше село, как чума, и поднимутся тогда в ваших жилищах стоны и вопли. А теперь отправьте несчастную в больницу и дайте мне дорогу, негодные трусы. Не забывайте того, что вам сказал разбойник Лейхтвейс.

Размахивая охотничьим ножом, он с высоко поднятой головой прошел через толпу, которая, дрожа от страха, почтительно расступилась перед ним.

Когда он скрылся, несколько крестьян бросились к ведру и освободили Ганнеле, затем бережно отнесли ее в Доцгеймскую больницу.

На опушке леса Лейхтвейса ждала Лора. Она наклонилась к его окровавленной руке, поцеловала ее и проговорила:

— Ты не разбойник. Ты народный герой. Ты защитник невинных. Я молюсь на тебя, мой дорогой, мой милый разбойник.

Он нежно обнял ее и вошел с нею в лес, направляясь к своему Неробергу.

А в селе в эту ночь патер Бруно молился у алтаря маленькой церкви. Молитва его имела двоякую цель. Он молился Богу, прося его не слишком карать жителей Доцгейма и простить их. Другая молитва, которую молодой священник произносил шепотом, робко оглядываясь, была посвящена разбойнику Лейхтвейсу. Патер Бруно велел направить на путь истины этого благородного человека.

— Виси на этом заржавленном крюке, — сказал разбойник Лейхтвейс, оставляя доцгеймского старшину Михаила Кольмана на стене Кровавого замка.
И старый скряга продолжал висеть на крюке, не будучи в состоянии пошевельнуться. Все старания его освободиться из этого ужасного положения ни к чему не привели. Как он ни вертелся, как ни старался подскочить, чтоб освободить руки — все было тщетно, он ничего не мог сделать. Но он страдал не только физически, душевная пытка была во много раз хуже. Мысль о том, что Лейхтвейс исполнит свою угрозу, что он подожжет его дом и уничтожит все его имущество, чуть не сводила его с ума.

Тяжело дыша, Кольман жалобно бормотал:

— Всю свою жизнь я копил и отказывал себе во всем, учитывая каждый грош. Я брал и крал, где только мог, чтобы приумножить мое состояние, чтобы обеспечить себе беззаботную старость. Я собирал золото и бумажные деньги. Люди проклинали меня, а я смеялся им в лицо. Вдовы и сироты плакали у ног моих, а я отталкивал их от себя, как гадин. Я обращал право в бесправие и беззаконие за деньги и преступал закон. И все это только для того, чтобы накопить побольше денег. Неужели же теперь, в одну ночь, все будет отнято у меня, как сказал Лейхтвейс? Что, он сделает меня нищим? Мерзавец! Разбойник! Подлец! Схватите его! Свяжите его, отправьте в тюрьму! Помогите, жители Доцгейма! Спасите вашего старшину!

Связанное тело скряги корчилось в судорогах. Вне себя от отчаяния он барахтался и раскачивался, ударяясь о стену грудью и спиной, так что все его тело покрылось синяками и ссадинами. Но даже мучительная боль не привела его в себя. Он кричал, ревел и плакал, и все только потому, что сокрушался о деньгах, которые для него были дороже всего на свете.

Но вдруг ему пришла в голову новая мысль, давно уже не занимавшая его. Быть может, на самом деле существовал Бог, карающий грешников и наказывающий за злодеяния? Пожалуй этот патер Бруно, не раз предостерегавший его, на самом деле был прав, предсказывая, что настанет час, когда Господь тяжко покарает притеснителя вдов и сирот.

Неужели час возмездия настал? У старого скряги волосы встали дыбом и зубы застучали от ужаса. Безумная улыбка заиграла на его лице, холодная дрожь пробежала по его телу.
Возмездие. Кара. Страшный Суд. Эти слова казались ему раскатами грома и вонзались ему в мозг, подобно острым шипам.
Старого скрягу охватил ужас. Только теперь он сообразил, в каком ужасном месте находится. Ведь он находился в Кровавом замке, в развалинах, получивших свое название от совершенного в их стенах ужасного преступления, в развалинах, которые избегали и обходили все жители страны. Быть может, здесь прольется и его кровь. Быть может, и он погибнет здесь.

Кругом все было тихо, нигде не было и следа жизни или пребывания живых людей. А что если вдруг появятся привидения — души прежних обитателей замка, замученных и умерщвленных в его подвалах и темницах, в пытках и страданиях?

Призрачный свет луны озарял белые стены замка. Михаил Кольман, повинуясь какой-то неведомой силе, все снова и снова смотрел вверх, туда, где над обрывом высился небольшой выступ вроде платформы.

Вдруг кровь у него застыла в жилах и сердце перестало биться. Неужели там, наверху, на самом деле появились привидения? На платформе вырисовывались очертания двух мужчин. При свете луны их бледные лица были похожи на головы мертвецов.

— Нет, это не живые люди, — пронеслось в уме скряги. — Это привидения. Это призраки. В особенности один из них имеет вид сущего дьявола.

Старик хотел вскрикнуть, но не мог, и только глухой стон вырвался у него из груди. Шум на платформе заглушил этот стон. Там происходила смертельная борьба двух заклятых врагов, старавшихся низвергнуть один другого в пропасть.

— Это Сатана! Это владыка ада! — в ужасе пробормотал Кольман. — Ему попался в руки живой человек, он душит его и хочет увлечь за собою в ад. А когда он покончит с тем человеком, то настанет и моя очередь. Боже милосердный! Помоги мне.

И в первый раз после длинного ряда лет старый скряга начал тихо молиться. Да, этот гнусный старик молился, как молятся все грешники, когда им нужен Бог.
Тем временем борьба на платформе приняла неожиданный оборот. Один из борющихся поборол своего противника, — того, который называл себя умалишенным из Чегедина. Батьяни ударил его по голове рукояткой своей шпаги, так что тот лишился чувств. Таким образом, месть умалишенного из Чегедина, задумавшего свести счеты с графом Батьяни, похитившим у него имя и состояние, не удалась. Как это часто бывает, восторжествовали порок и зло.

Свалив на землю своего смертельного врага, Батьяни наклонился к нему и со злобной улыбкой посмотрел на свою жертву.

— На этот раз я уберу тебя подальше, дражайший братец, — прошептал он, — и озабочусь тем, чтобы никто уже не смел сомневаться в том, кто именно из нас настоящий граф Батьяни. Ты умрешь здесь, в тиши этого заброшенного замка.

Он схватил своего врага за ноги и потащил его вниз по узкой лестнице, которая вела во двор. Луна зашла за тучи, так что на дворе замка воцарился глубокий мрак, и Батьяни не заметил висевшего на крюке старика. А тот чуть не умер от ужаса и смертельного страха и потому безмолвно смотрел на разыгравшуюся у него на глазах сцену.

Батьяни швырнул тело своего врага на гранитные плиты двора. Оглянувшись кругом, он вынул из ножен свою шпагу.

— Умри, граф Батьяни, — проскрежетал он, направляя острие шпаги в грудь беззащитного врага. — Уступи мне свое место. Умри и погибни навсегда в этих развалинах. Тогда сын цыгана Лайоша наконец превратится в настоящего графа и никто не будет оспаривать у него права на имя и огромное состояние графов Батьяни.

Негодяй приподнял шпагу, чтобы нанести смертельный удар своему брату. Жизнь несчастного умалишенного из Чегедина висела на волоске. Но вдруг раздался крик ужаса. Батьяни вздрогнул и опустил в испуге руку. Дико осмотрелся он кругом. Неужели кто-нибудь видел то, что он намеревался сделать?

Но что это? Там на стене висит человек, связанный по рукам и ногам. Человек этот показался ему знакомым. Да ведь это доцгеймский старшина, Михаил Кольман, с которым ему приходилось встречаться по делам герцога. Батьяни подошел к старику.

— Что это, призрак, что ли? — воскликнул он. — Или на самом деле это вы, Михаил Кольман?

— Да, это я, — глухо проговорил старик, — но прежде чем я буду отвечать вам, поклянитесь мне именем Господа, что вы не дьявол, что вы тот, за кого я вас принимаю, что вы граф Батьяни.

— Да, я граф Сандор Батьяни, — ответил тот, — и мне хотелось бы знать, кто повесил вас сюда и обрек таким образом на гибель?

— Это сделал разбойник Лейхтвейс, — ответил Кольман, — но не медлите больше, граф Батьяни, а разрежьте веревки. Все мое тело закоченело, и я боюсь, что не переживу этой ночи.

Батьяни вынул из кармана нож, разрезал веревки, которыми был связан старик, снял его и положил на землю.

Кольман лишился чувств. Как Батьяни ни старался привести его в чувство, но это ему не удавалось. Казалось, что нервное потрясение стоило старику жизни. Наконец Батьяни оставил дальнейшие попытки, обвел двор торжествующим взглядом и проговорил:

— Пусть умирает этот старый скряга, пусть сходит с ума от пережитых ужасов. Для меня это выгоднее, так как я избавлюсь от неудобного свидетеля и могу действовать решительнее. Да, наверное, он испытал ужасные мучения, когда висел на том крюке. Он, конечно, не дожил бы до утра, так как от непривычного положения кровь остановилась бы у него в жилах и какой-нибудь кровяной сосуд в конце концов лопнул бы. Черт возьми, это удобный способ избавиться от моего дорогого братца. Если даже труп его будет найден, то все-таки не может возникнуть подозрения об убийстве. Лейхтвейс сегодня ночью повесил здесь человека — кого именно, Доцгеймского старшину или графа Сандора Батьяни — настоящего графа, как он именовал себя, — этого никто не будет знать.

Едва только у графа Батьяни явилась эта мысль, как он уже приступил к ее исполнению. Он воспользовался теми же веревками, которыми Лейхтвейс связал старшину. Быстро связал он своего брата. Затем поднял исхудавшее тело несчастного страдальца и повесил его на крюк.

Затем он, не взглянув на старика Кольмана, вышел из замка. Он искал глазами шута, который, как ему казалось, должен был ожидать его здесь. По-видимому, ему надоело ждать и он вместе с рыжим Иостом вернулся домой.

— Странно, — думал Батьяни, идя вдоль берега Рейна. — Неужели шут Фаризант с каким-нибудь злобным намерением захлопнул за моей спиной калитку, когда я вышел на платформу? Глупости! Это одна из его шуток, вполне достойных дурака. Не мог же Фаризант подозревать, что в этих ужасных развалинах я столкнусь с умалишенным из Чегедина. Но я схитрю и ничего не скажу ему о моем столкновении. А герцог? Что ж, пусть откажется от своего желания видеть при дворе прекрасную Гунду из Кровавого замка. Скорей я спущусь в ад, чем поднимусь еще раз туда.

Пугливо оглянулся он и взглянул еще раз на развалины, высившиеся на крутой скале. Затем он ускорил шаг и, держась все время берега реки, направился к герцогскому замку в Бибрих.

На другой день вечером в селе Доцгейм снова водворилось прежнее спокойствие. Но крестьян все еще волновали события и впечатления минувшей ночи. Трактир был битком набит поселянами, собравшимися обсудить все то, что произошло накануне.

Надо признаться, что многие из поселян чувствовали себя крайне неловко, вспоминая, что они натворили во время пожара. Они обсуждали вопрос, как бы избежать законной кары и вообще устроить так, чтобы власти не узнали о том, что произошло в минувшую ночь у колодца.

За длинным столом в трактире председательствовал сельский писарь.

— Каждый из вас знает и подтвердит, — воскликнул он, — что я лично с самого начала предупреждал вас не трогать Ганнеле. Да и вы все ни в чем не виновны. Во всем виновна эта злая старая ведьма, которая заварила кашу вместе с диким Рохусом, слугой палача.

Все присутствующие, конечно, согласились с таким взглядом на положение дел. Писарь подкрепился, глотнув вина из кружки, и продолжал:

— Мы уже похоронили безглавый труп ведьмы и голову тоже выудили из колодца. Вода опять чиста. Ганнеле уже находится на пути к выздоровлению, да и раны скрипача Франца оказались не опасными. Старик Кольман сгорел, и вскоре у нас появится новый старшина, который, если только вы будете благоразумны и изберете кого надо, хорошо знает всех вас и сумеет молчать там, где нужно.

— Нашим старшиной должен быть наш писарь! — крикнул трактирщик, наполняя стаканы.

— Значит, пока все в порядке, — отозвался сельский писарь. — Я вас не выдам, и вы меня тоже. Но в селе есть еще два человека, крайне для нас опасные. Это патер Бруно и служанка его, красавица Гунда. Запри-ка дверь, хозяин, я хочу поделиться с вами планом, который я сегодня утром придумал.

Трактирщик поспешил не только запереть дверь, но и выпроводить предварительно всех посторонних гостей. Заговорщики остались одни. Сельский писарь сделал таинственное лицо и лукаво перемигнулся с присутствующими.

— Надо будет оклеветать священника перед его начальством, — вполголоса проговорил он. — Надо устроить так, чтобы он лишился своего места.

— Так-то оно так, — заметил трактирщик, позвякивая по привычке деньгами в кармане, — но напакостить ему будет трудно. Ведь он, что ни говорите, хороший священник, лучшего у нас в селе никогда и не было, да и жизнь он ведет совсем безупречную.

— У тебя хоть и много денег, хозяин, а все-таки ты дурак, — досадливо произнес писарь. — Если мы будем говорить о нашем священнике только то, что соответствует истине, то мы, конечно, ничего не добьемся. Но ведь у нас есть отличная придирка. Скажите, вы когда-нибудь видели раньше такую красивую девушку, как Гунда?

— Никогда! — в один голос ответили поселяне и многозначительно улыбнулись.

— Служанка священника хороша собою, — сказал сельский портной Ленц. — Она точно цветущая роза. Но у каждой розы есть шипы. Она никому не дает воли. Вот посмотрите, как богатый Крон почему-то окутывается дымом. Она дала ему звонкую пощечину за то, что он хотел обнять ее и поцеловать.

— Несчастный портняжка, — злобно прошипел Крон. — Я у тебя больше заказывать не буду. Ты сплетник, баба и больше ничего.

Поднялся смех, так как по смущенному выражению лица Крона было видно, что портной говорил правду.

— Да, я знаю, — снова заговорил сельский писарь, — Гунда девушка порядочная или, по крайней мере, притворяется такою. Но давно уже известно, что в тихом омуте всегда черти водятся, и если она не позволила Крону поцеловать ее, то я думаю, что с патером Бруно она менее застенчива. Вот это самое мы и должны написать его преосвященству Кельнскому епископу. Мы должны сообщить ему, что священник наш ухаживает за своей служанкой и что кое-кто из нас видел, как они целовались. Вот это-то и сломит ему шею. Его преосвященство очень строг в таких делах, и патеру Бруно придется покинуть Доцгейм. Его запрут в какой-нибудь монастырь, заставят поститься и бичевать себя и научат его тому, что разумный пастырь должен действовать заодно со своей паствой.

— А что будет с Гундой? — спросил портной, лукаво улыбаясь. — Положим, Крон возьмет ее к себе на службу. У него жена старая и безобразная, а такая молодая, смазливая девчонка ему будет очень кстати.

Гнусный план сельского писаря был одобрен. В тот же день был отправлен посланец в Висбаден с письмом на имя его преосвященства епископа Кельнского. А та, честь которой была осквернена этим письмом, и не подозревала о том, что затевается против нее.

После пожара возобновилась тихая жизнь в доме священника, разнообразившаяся только тем, что патер Бруно с Гундой несколько раз в день навещали больных в сельской больнице и следили за их выздоровлением.

Прошла неделя после ужасного пожара в селе Доцгейм. Однажды в сумерки патер Бруно и Гунда возвращались домой из больницы. Они избегали беседовать друг с другом после той ночи, когда в полусне обменялись поцелуями, и даже избегали смотреть друг на друга. Они оба безмерно страдали, но скрывали один от другого свои муки. Молча завернули они за большой амбар, расположенный на окраине села и принадлежащий богатому Крону.

Вдруг патер Бруно внезапно схватил Гунду за руку и заставил ее остановиться.

— Боже, что с вами? — испугалась она. — Отчего вы остановили меня?

Священник указал на какое-то странное существо, которое медленно ползло по дорожке и, по-видимому, направлялось к открытой двери амбара.

— Что это, — шепнула Гунда, — животное, что ли? Оно ползет, движется, а между тем похоже на человека. Да вот оно поднимается на ноги.

— Это человек! — сильно волнуясь, воскликнул патер Бруно. — И притом, по-видимому, несчастный, нуждающийся в нашей помощи.

Странное существо выпрямилось. Луна теперь ярко освещала его, так что священник и Гунда могли его хорошо рассмотреть.

Действительно, это был человек, старик, одетый в какие-то лохмотья. Все лицо его было покрыто грязью, в волосах застряли листья и ветки. Лицо его было искажено ужаснейшим образом, челюсть отвисла, так что виден был сухой язык в открытом рту. А глаза его сверкали безумием.

— Боже милосердный! — вскрикнула Гунда. — Призрак ли это или исчадие ада? Преподобный отец, ведь он похож на нашего старшину Михаила Кольмана, дедушку Ганнеле.
Священник мужественно подошел к этому ужасному подобию человека и участливо спросил:

— Вы ли это, Михаил Кольман? Вы ли это, доцгеймский старшина? Что с вами случилось? На кого вы похожи? Как вы спаслись из вашего дома и где вы скрывались все это время?

Старик простер свои руки и с глухим воплем накинулся на священника, который в ужасе отшатнулся от него.

— Деньги мои! — завопил он. — Отдай мне мои деньги. Вы подожгли мой дом. Вы хотите сделать меня нищим. Но это вам не удастся — я перехитрил всех! Я высушил весь Рейн и там под подводной скалой спрятал свои сокровища. Иди со мной, помоги мне свалить скалу. Ганнеле умерла. Она вышла замуж за Лейхтвейса, а он повесил ее на высокую сосну. Мне холодно, страшно холодно. А там, в амбаре будет тепло. Там дешево жить. А вот идет Лейхтвейс… он повесит меня… в Кровавом замке… я уйду… далеко… я герцог… герцог Нассауский!..

Ужасный хохот прозвучал в тишине ночи. Широко взмахнув руками, старик вбежал в амбар.

— Он помешался, — глухо произнес патер Бруно. — Спаси его, Господь. Вероятно, он лишился рассудка во время пожара, глядя на гибель своего награбленного имущества.

Вместе с Гундой он вошел в амбар и увидел, что старик залез в кучу снопов пшеницы. Несчастный все время громко кричал, что за ним гонится Лейхтвейс, который хочет убить его за то, что он сделался князем Нассауским.

— Беги скорей в село, Гунда, — приказал священник, — позови людей. Да выбери парней посильнее, так как связать старика будет нелегко. Ведь сумасшедшие обладают исполинской силой.

Спустя четверть часа у амбара собралось чуть ли не все село. Весть о том, что старшина Михаил Кольман отыскался, облетела село с быстротой молнии. И действительно, понадобились большие усилия, чтобы вывести старика из амбара. Он отчаянно отбивался и ругал поселян на чем свет стоит.

Его отправили в больницу, где еще лежали Ганнеле и скрипач Франц, и посадили там в отдельную комнату, которую заперли на замок. Туда же принесли ему пищу и воду.

Долго еще толпа любопытных окружала здание больницы, и почти всю ночь у окна комнаты видно было перекошенное лицо сумасшедшего старика. Он прижимал свою голову с седыми волосами к решетке окна и хриплым голосом кричал:

— Лейхтвейс женился на Ганнеле! А я его дедушка. Деньги мои схоронены в Рейне… Смирно, люди!.. Я князь Нассауский, а граф Батьяни — это дьявол, которому я продал свою душу.
Пещера Лейхтвейса
Лишь под утро он замолк. Усталость одолела несчастного старика, и он погрузился в тяжелый сон.