Бегущая по волнам (Грин)/29
Глава 

Мне  пришлось ждать  почти час. Непрестанно оглядываясь  или  выходя из
экипажа на тротуар, я был занят лишь одной навязчивой мыслью:  «Ее еще нет».
Ожидание  утомило  меня  более, чем  что-либо другое в этой мрачной истории.
Наконец  я  увидел  Биче.  Она  поспешно шла  и,  заметив  меня, обрадованно
кивнула. Я помог ей усесться и спросил, желает ли Биче ехать домой одна.

— Да  и  нет. Хотя  я  утомлена, но  по дороге мы  поговорим. Я вас  не
приглашаю теперь, так как очень устала.

Она была  бледна и  досадовала. Прошло несколько минут молчаливой езды,
пока Биче заговорила о Гезе.

—  Он запер дверь. Произошла сцена,  которую я постараюсь забыть. Я  не
испугалась,  но  была так зла, что сама могла бы убить  его, если бы у  меня
было  оружие.  Он обхватил  меня  и, кажется,  пытался  поцеловать. Когда  я
вырвалась  и подбежала к  окну, я увидела, что могу  избавиться от него. Под
окном проходила лестница, и я спрыгнула на площадку. Как хорошо, что вы тоже
пришли туда!

— Увы, я не мог ничем вам помочь!

— Достаточно, что вы там были. К тому же вы старались если  не обвинить
себя, то внушить  подозрение. Я вам  очень  благодарна, Гарвей.  Вечером  вы
придете к нам? Я назначу теперь же, когда встретиться. Я предлагаю в семь. Я
хочу вас видеть и говорить с вами. Что вы скажете о корабле?

— «Бегущая по волнам», — ответил я, — едва ли может быть передана вам в
ближайшее  время,  так как, вероятно,  произойдет допрос  остальной команды,
Синкрайта  и судно не  будет выпущено  из  порта, пока  права  Сениэлей  не
установит портовый суд, а для этого необходимо снестись с Брауном.

— Я не понимаю, — сказала Биче, задумавшись, — каким образом получилось
такое грозное и  грязное противоречие. С любовью был  построен этот корабль.
Он возник из внимания и  заботы. Он был чист. Едва ли  можно  будет забыть о
его  падении, о тех историях,  какие произошли на нем, закончившись  гибелью
троих людей: Геза, Бутлера и Синкрайта, которого, конечно, арестуют.

— Вы были очень испуганы?

— Нет. Но тяжело видеть мертвого человека, который лишь несколько минут
назад говорил, как в бреду, и,  вероятно, искренне. Мы почти приехали, так как
за этим поворотом, налево, тот дом, где я живу.

Я  остановил  экипаж  у старых каменных ворот с фасадом внутри двора  и
простился.  Девушка быстро пошла внутрь; я смотрел  ей вслед. Она обернулась
и, остановясь, пристально посмотрела  на меня издали,  но без улыбки. Потом,
сделав неопределенное усталое движение, исчезла среди деревьев, и я поехал в
гостиницу.

Было  уже  два  часа. Меня  встретил  Кук,  который при  дневном  свете
выглядел  теперь  вялым.  Цвет  его  лица  далеко  уступал  розовому  сиянию
прошедшей ночи. Он  был  или озабочен, или  в неудовольствии по неизвестной
причине.  Кук сообщил,  что  привезли мои  вещи. Действительно,  они  лежали
здесь в полном порядке, с письмом, засунутым в щель чемодана. Я  распечатал
конверт, оказавшийся запиской от Дэзи. Девушка извещала, что  «Нырок» уходит
в  обратный  путь  послезавтра,  что  она   надеется  попрощаться  со  мной,
благодарит за книги и просит еще раз извинить за вчерашнюю  выходку. «Но это
было  смешно, —  стояло в  конце.  — Вы, значит, видели еще  одно  такое  же
платье, как  у меня. Я хотела быть скромной, но не  могу. Я очень любопытна.
Мне нужно вам очень много сказать».

Как я ни был полон  Биче, мое отношение к ней погрузилось в дым тревоги
и  нравственного  бедствия,  испытанного  сегодня, разогнать  которое  могло
только дальнейшее  нормальное  течение  жизни, а потому эта милая  и простая
записка  Дэзи была  как ее улыбка. Я словно услышал еще раз звучный, горячий
голос,  меняющийся в  выражении  при каждом колебании  настроения.  Я  решил
отправиться на «Нырок» завтра утром. Тем временем состояние Кука начало меня
беспокоить, так  как он  мрачно  молчал  и  грыз  ногти — привычка,  которую
ненавижу. Встретившись  глазами, мы довольно долго  осматривали друг  друга,
пока Кук, наконец, не вышел из тягостного момента глубоким вздохом и кратким
упоминанием  о  черте.  Соболезнуя,  я получил ответ, что  у  него  припадок
неврастении.

— Как  я  вам себя рекомендовал — это  верно, — говорил  Кук, бешено
разламывая спичечную коробку, —  то есть  что я  сплетник, сплетник  по убеждению,  по
призванию, наконец, по эстетическому уклону. Но я  также и неврастеник. За
завтраком был  разговор об  орехах. У одного человека червь  погубил урожай.
Что,  если бы это  случилось  со мной? Мои сады! Мои замечательные орехи! Не
могу  представить  в  белом сердце  ореха —  червя,  несущего  пыль, горечь,
пустоту. Мне стало грустно, и я должен отправиться  домой, чтобы посмотреть,
хороши ли мои  орехи.  Мне не дает покоя мысль,  что  их, может быть, грызут
черви.

Я высказал надежду, что это  пройдет у него к вечеру, когда среди толп,
музыки,  затей  и цветов загремит  карнавальное торжество,  но  Кук  отнесся
философически.

— Я смотрю мрачно, — сказал он, шагая по комнате, засунув руки за спину
и смотря  в пол. — Мне  рисуется  такая картина. В мраке расположены  сильно
озаренные круги, а  между ними — черная тень. На свет из тени мчатся веселые
простаки. Эти круги — ловушки. Там расставлены стулья, зажжены лампы, играет
музыка и много хорошеньких  женщин. Томный  вальс  вежливо просит вас обнять
гибкую  талию.  Талия за талией,  рука  за  рукой наполняют  круг  звучным и
упоительным вихрем. Огненные надписи вспыхивают  под ногами  танцующих.  Они
гласят:  «Любовь навсегда!», «Ты муж, я жена!», «Люблю и страдаю и верю  в
невозможное счастье!», «Жизнь так хороша!», «Отдадимся веселью, а завтра —
рука об руку, до гроба, вместе с тобой!» Пока это происходит, в тени едва
можно  различить  силуэты  тех  же простаков, то есть их  двойники.  Прошло,
скажем,  десять лет.  Я слышу  там зевоту и брань,  могильную плиту  будней,
попреки  и  свару, тайные  низменные  расчеты,  хлопоты  о детишках, бьющих,
валяясь  на  полу, ногами в тщетном протесте  против  такой участи,  которую
предчувствуют они,  наблюдая  кислую  мнительность когда-то  обожавших  друг
друга родителей.  Жена думает о другом: он  только что  прошел мимо  окна.
«Когда-то  я  был свободен,  —  думает  муж,  — и  я  очень любил  танцевать
вальс»... Кстати,  — ввернул Кук,  несколько  отходя  и  втягивая воздух
ноздрями, как прибежавшая на болото  собака, —  вы не слышали ничего о Флоре
Салье? Маленькая актриса, приехавшая  из  Сан-Риоля?  О, я вам расскажу!  Ее
содержит Чемпс,  владелец бюро похоронных процессий. Оригинал Чемпс завоевал
сердце  Салье   тем,  что  преподнес  ей  восхитительный  бархатный  гробик,
наполненный ювелирными побрякушками. Его жена разузнала. И вот...

Видя,  что  Кук  действительно сплетник, я  уклонился  от  выслушивания
подробностей этой истории просто тем, что взял шляпу и вышел, сославшись  на
неотложные дела,  но он,  выйдя  со мной в  коридор, кричал  вслед  окрепшим
голосом:

—  Когда вернетесь,  я расскажу! Тут есть  еще одна история, которая...
Желаю успеха!

Я ушел  под впечатлением этого громкого свиста, выражавшего окончательное
исчезновение неврастении. Моей целью было увидеть Дэзи, не откладывая это на
завтра, но, сознаюсь, я  пошел теперь только потому, что не хотел  и не  мог
после утренней картины в портовой гостинице внимать болтовне Кука.