Пещера Лейхтвейса/Глава 7
На исходе одиннадцатого часа в конторе Илиаса Финкеля все еще горела лампа. Ростовщик и граф Батьяни сидели у письменного стола и вели вполголоса довольно оживленную беседу.

— Черт вас знает, Финкель. Вы все тот же старый скряга! — воскликнул граф. — Под мои векселя вы уже дали мне взаймы двадцать тысяч гульденов. А теперь, когда я к вам являюсь снова, в последний раз, и прошу у вас каких-нибудь десять тысяч, вы извиваетесь точно угорь и придумываете всякие отговорки, чтобы только не исполнить моей просьбы.

— Я не могу, граф Батьяни, — вкрадчивым голосом проговорил Финкель, — я не могу. Вы считаете меня богачом, да и другие так думают, но на самом деле вы все ошибаетесь. У меня в последнее время были большие убытки и я потерял много денег.

— Не говорите глупостей, — сказал Батьяни сердито. — Вы могли бы дать мне даже двести тысяч гульденов, если бы захотели. Но вы раскаетесь в вашем упрямстве. Через несколько недель я буду утвержден в правах наследства, оставшегося мне после жены. Ведь в брачном договоре ясно сказано, что в случае ее смерти я являюсь ее единственным наследником. Чтобы сделать меня им, она догадалась утопиться в Рейне, ведь вы это знаете.

— Всплыл ли уже ее труп? — спросил Финкель.

— Нет. Его, вероятно, отнесло далеко вниз по течению. Обыкновенно утопленники всплывают лишь через несколько дней. Красавица Лора тоже когда-нибудь выплывет на поверхность воды.

— Попомните мое слово, граф, — сказал Финкель и взял из табакерки большую щепотку табаку. — Вам придется вести большой процесс из-за этого наследства.

— Но я его выиграю.

— Возможно. А может быть, и не выиграете. Так или иначе, я под это наследство не дам вам взаймы ни гроша.

— В таком случае дайте лично мне десять тысяч гульденов. Ведь я граф Сандор Батьяни. Моей матери принадлежат в Венгрии имения, оцениваемые в пять миллионов гульденов, замки, лошади, дорогая обстановка, драгоценности. Я лишь временно нахожусь в стесненном положении и только потому прошу у вас эти несчастные гроши.

Финкель как-то странно взглянул на венгра.

— Так-то оно так, — произнес он, задумчиво поглаживая свою бороду, — а только вот в доме умалишенных в Чегедине, в так называемой железной камере, до сих пор еще сидит один несчастный глупец. В отчаянии старается он кулаками разбить окружающие его стены и до потери сознания бьется окровавленной головой о железные плиты своей темницы, хрипло крича неистовым голосом: «Я граф Сандор Батьяни!.. У меня похитили мое имя, мои миллионы, мою свободу… Я настоящий граф Батьяни!..»

Венгр побледнел как смерть. В лице его не осталось ни кровинки.

— Откуда вы знаете о том, что вы мне только что сказали? — беззвучным голосом произнес он. — Кто выдал вам тайну, что в доме умалишенных в Чегедине сидит наглый самозванец, в свое время появившийся в Венгрии и дерзнувший выдавать себя за графа Батьяни?

Финкель равнодушно пожал плечами.

— Я коммерсант, — сказал он, — и у меня повсюду есть связи. А раз я кому-нибудь ссужаю двадцать тысяч гульденов, то, надо полагать, имею право навести о нем соответствующие справки.

— Да, но полученная вами справка верна лишь наполовину, — высокомерно возразил Батьяни, которому удалось вернуть присутствие духа. — Вам должны были сообщить, что моя мать, престарелая графиня Батьяни, сама открыто называла того человека самозванцем. Я мог бы отправить его на виселицу, но сжалился, объявил его сумасшедшим и запер в доме умалишенных.

— Откуда он со временем может выйти, — насмешливо проговорил Финкель. — А если он выйдет из своей железной камеры, то получатся два графа Батьяни, из которых один, несомненно, мошенник. Останется только установить который.

В эту минуту кто-то тихо постучал в дверь.

— Кто там? — сердито прошептал Батьяни. — Вы знаете, я не хочу, чтобы меня видели в вашем доме.

— Это мой мастер, немой Леви, — ответил Финкель. — Пройдите на минутку в другую комнату, а потом мы еще побеседуем.

Из этих слов Финкеля Батьяни почерпнул надежду, что ему удастся уговорить ростовщика дать просимые деньги, и потому он вышел из конторы.

Спустя минуту вошел немой Леви. Со смиренным видом он положил ожерелье на прилавок. Финкель стал разглядывать его при свете лампы. Глаза его сверкали жадностью.

— Отлично! — воскликнул он. — Подмена великолепно удалась. Даже знаток, не то что Лейхтвейс, не отличит поддельных бриллиантов от настоящих. Я вами доволен. В следующую субботу вы можете ужинать не у себя в каморке, а за моим столом.

Немой мастер низко поклонился. Финкель, конечно, не заметил насмешливой улыбки, игравшей на его губах.

— А теперь можете лечь спать, Леви, — добавил Финкель.

Когда Леви ушел, ростовщик подошел к двери, в которую вышел Батьяни, и прислушался.

— Он беседует с Натаном, — пробормотал он, — а я тем временем поскорей пойду к Лейхтвейсу и отделаюсь от него. Этот Лейхтвейс очень грубый человек, но если он позволит себе лишнее, то я вызову полицию и кроме бриллиантов заработаю еще триста талеров, назначенных за его поимку.

С ожерельем в кармане и с горящей лампой в руке ростовщик на цыпочках прошел по лестнице на чердак. Он вошел, не закрыв за собой двери.

— Лейхтвейс, — тихо позвал он, поставив лампу на старый стол. — Лейхтвейс, идите сюда, я принес вам ответ.

В то же время Лейхтвейс предстал перед ростовщиком. Он скрестил руки на груди, на бледном лице его появилось выражение жгучего любопытства.

— Вы, конечно, принесли мне восемь тысяч гульденов, Финкель? — шепотом спросил он. — Давайте живее, я должен идти.

— Я вам принес обратно ожерелье графини, — ответил ростовщик, пугливо глядя на мрачное лицо Лейхтвейса, — мне очень жаль, но я не могу сделать с вами этого дела. Мои опасения оправдались — бриллианты поддельны.

— Они поддельны? — хрипло повторил Лейхтвейс, внезапным движением выхватывая ожерелье из рук Финкеля. — Да, те камни, что теперь вставлены в оправу, действительно поддельны, но прежние камни были настоящими.

— Бог Авраама и Израиля! — воскликнул Финкель бледнея и медленно отступая к двери. — Разве я вор, разве я мошенник? Или вы хотите насильно выманить у меня деньги?

Одним прыжком Лейхтвейс загородил Финкелю дорогу к двери. Мощная фигура его грозно выпрямилась, широкая грудь нервно колыхалась, глаза налились кровью, и губы дрожали от накипевшей злобы.

— Отдай мне мои бриллианты, жид! — с трудом проговорил он. — Ты хочешь похитить у меня последнее достояние. Этим ты отнимаешь у меня единственную надежду и толкаешь на путь преступлений.

— Клянусь всем, что мне дорого, — пролепетал Финкель, — я честный человек.

— Ты негодяй, ты гнусный мошенник! — громовым голосом крикнул Лейхтвейс. — Но Бог тебя покарает в твоих детях, Илиас Финкель, если ты только толкнешь меня в бездну, меня, преследуемого и гонимого несчастливца. Помни, здесь, на этом месте, я предсказываю тебе, что твой любимец, твой сын Натан откажется от веры своих предков, с презрением отвернется от тебя и поступит монахом в иезуитский монастырь.

Финкель испустил хриплый, гортанный крик, взмахнул руками и зашатался.

— Погоди, я еще не кончил, — ужасным голосом произнес Лейхтвейс. — Проклятие поразит тебя еще глубже. Твоя жадность заслужила еще большего наказания. Дочь твоя Роза, которую все считают добродетельной и чистой девушкой, будет обесчещена и всеми отвергнута. Бессовестный соблазнитель погубит бедную девушку. Она скоро сделается матерью, и будет иметь ребенка от христианина.

Дикий рев послужил ответом на эти слова.

Слушая ужасное проклятие Лейхтвейса, поразившее его как громом, Финкель весь съежился. Но вдруг он выпрямился.

— Ты большой пророк, Лейхтвейс, — хриплым, неуверенным голосом произнес он, — но ты смешишь меня своими предсказаниями. Мои дети — моя гордость, мое счастье! Они будут утешением моей старости и ничего не сделают такого, что навсегда лишило бы их моей любви. Пропусти меня, Лейхтвейс. Клянусь тебе, если ты дальше будешь раздражать меня, то мне может прийти охота заработать триста талеров и выдать тебя полиции.

Сильный удар кулаком прямо в лицо свалил Финкеля. В следующее мгновение Лейхтвейс схватил ростовщика за горло и прижал коленом к земле.

— Бриллианты! — заскрежетал он. — Отдай мне мои бриллианты, или ты не уйдешь отсюда живым!

— У меня нет… я не могу… вор… ты хочешь сделаться убийцей?

— Да, убийцей! Я убью тебя за то, что ты толкнул меня своим обманом на путь преступления. Итак, ты добровольно не хочешь отдать мне мою собственность? В таком случае я сам возьму свои бриллианты, они ведь лежат, наверное, в твоем денежном шкафу.

Лейхтвейс торопливо сорвал с себя шарф, свернул его жгутом и заткнул им рот ростовщика. Затем он связал его по рукам и ногам веревками, в изобилии валявшимися на чердаке.

Финкель лежал на полу совершенно беспомощный. С ненавистью и страхом следил он за движениями Лейхтвейса. А Лейхтвейс достал из кармана ростовщика связку разнообразнейших ключей. Он подошел к окну, в которое падал бледный свет луны, и выглянул на улицу. Там никого не было.

Лейхтвейс быстро составил план: он намеревался спуститься в контору ростовщика, обыскать там все ящики и шкафы, пока не найдет выломанные бриллианты, которые, несомненно, должны были находиться где-нибудь в кассе Финкеля. Затем, отобрав бриллианты, он собирался спуститься из окна на улицу по веревке, так как нижняя дверь несомненно была заперта.

«Это не кража, — успокаивал он свою совесть, — но даже если бы это была кража — люди сами заставили сделаться меня преступником. Пусть же они принимают на себя вину за то, что я буду вести с ними ожесточенную борьбу».

Пронзительный крик, повторившийся трижды, заставил Лейхтвейса вздрогнуть. Финкелю удалось вытолкнуть языком закрывавший ему рот шарф. Он громко кричал о помощи.

Лейхтвейс испустил дикое проклятие, бросился на ростовщика и снова заткнул ему шарфом рот, на этот раз засунув его крепче и глубже. Покончив с этим, он выпрямился и прислушался.

По-видимому, крики ростовщика не остались неуслышанными, так как на лестнице раздавались чьи-то торопливые шаги. Прежде чем Лейхтвейс успел предпринять что-нибудь, дверь распахнулась, и на пороге появился граф Батьяни. При виде Лейхтвейса в его хищных глазах засветилась радость. Наконец-то ему удалось найти своего смертельного врага.

— Вот где ты скрываешься, разбойник! — воскликнул он с торжеством. — Теперь тебе уже не уйти отсюда. Здесь ты в моих руках.

В руке Лейхтвейса сверкнул кинжал.

— Погоди еще, граф Батьяни! — вскрикнул Лейхтвейс. — Один из нас не уйдет живым отсюда, и это будешь ты!

Как дикий зверь бросился он на своего смертельного врага. Кинжал сверкнул в воздухе, и лезвие его вонзилось в деревянную обшивку толстой двери.

В момент нападения Батьяни ловко отскочил назад и захлопнул за собой дверь. Озадаченный Лейхтвейс услышал, как венгр снаружи запер дверь, дважды повернув ключ в замке.

— Ты теперь у меня в плену, разбойник! — крикнул граф Батьяни. — Настала пора отомстить тебе за ту пулю, которую ты пустил в меня, когда я застал тебя с красавицей Лорой в парке. Через десять минут сюда явится полиция, и тогда я буду иметь удовольствие видеть тебя опять в кандалах. Да, да, скрежещи зубами, шипи, как хищный зверь. Ты мой пленник. Подожди, красавец Лейхтвейс, кумир женщин, ты скоро будешь сидеть за решеткой.

С дьявольским хохотом венгр сбежал с лестницы.

Тщетно Лейхтвейс пытался выломать дверь или сломать крепкий замок с толстыми досками, из которых дверь была сколочена, даже он со своей колоссальной силой не мог ничего поделать. Сколько он ни старался сломать замок — все его усилия ни к чему не привели. С окровавленными руками и покрытым потом лицом отошел он наконец от двери и с полуподавленным стоном опустился на пол рядом со столом, на котором горела лампа.

Тысячи лихорадочных мыслей проносились у него в голове. Спасения не было — он погиб! Граф, прибежавший на крик Финкеля, был прав: отсюда, с чердака, не было выхода, не было спасения.

— Лора, моя ненаглядная Лора, — думал Лейхтвейс. — Завтра ты тщетно будешь ждать меня. Я буду уже томиться в тюрьме, а ты будешь обречена на горе и отчаяние.

Мысль о горячо любимой девушке придала ему новую энергию, новую силу. Он решил во что бы то ни стало выйти из этого проклятого дома, хотя бы даже ценой нового, ужасного преступления. Лейхтвейс быстро вскочил на ноги.

В то же мгновение он подхватил лампу и хватил колпаком об пол, так что тот разлетелся вдребезги. Затем он влез на стол и поднес пламя близко к тесу крыши.

Сухое дерево почти тотчас же воспламенилось. Соскочив со стола и поставив лампу обратно, Лейхтвейс скрестил руки на груди и стал мрачно глядеть на разраставшееся пламя, дым от которого скоро стал выбиваться наружу.

В безумном смертельном страхе Финкель пытался разорвать веревки, которыми был связан. Он метался на полу, как помешанный, испускал глухие бессвязные звуки. В конце концов ему удалось подкатиться к ногам Лейхтвейса. Пальцами своих связанных рук он вцепился в его ноги, забывая, что сам своим бессердечием и обманом заставил принять его такое ужасное решение.

— Да, теперь ты охотно вернул бы мне мои бриллианты, Финкель! — с горькой усмешкой воскликнул Лейхтвейс. — Но теперь уж поздно. Или мы оба погибнем в пламени, или вместе спасемся.

Пламя с невероятной быстротой охватило весь чердак. Куски горевшей крыши падали на пол чердака, но Лейхтвейс быстро гасил огонь, наступая на него ногами. Он вовсе не хотел сжечь весь дом: его единственной целью было привлечь внимание соседей.

Удушливый дым наполнил весь чердак. Лейхтвейс открыл все окна и люки. Ворвавшийся снаружи ветер развеял дым и вместе с тем с новой силой раздул пламя.

— Пожар! — послышались крики с улицы. — Пожар! Горит дом Илиаса Финкеля.

— Давайте лестницы! Спасайте! Тушите! — кричала толпа.

Лейхтвейс высунулся в окно.

— Помогите! — крикнул он громовым голосом. — Здесь на чердаке есть люди. Дверь заперта, ключ потерян. Свяжите две лестницы и приставьте их к стене.

В ужасном волнении, охватившем все население еврейского квартала, никто не полюбопытствовал, кто именно кричит о помощи. Достаточно было того, что там находились люди в смертельной опасности.

Из соседних дворов притащили лестницы. Две самые длинные из них были связаны вместе и приставлены к стене. Но они не доходили до чердака.

Лейхтвейс связал вместе несколько крепких веревок и привязал к оконному переплету.

— Держите крепче лестницы, — крикнул он вниз, — держите, мы спускаемся.

Он отскочил еще раз от окна. Кинжалом разрезал веревки, которыми был связан Финкель, и вынул у него шарф изо рта. Ростовщик лежал в обмороке.

Лейхтвейс поднял его на руки, как ребенка. Он не хотел оставить Финкеля в горевшем доме, не хотел напрасно губить жизнь человека.

Подойдя к окну, Лейхтвейс вместе со своей ношей вылез наружу и схватился одной рукой за канат. Медленно стал он спускаться вниз. Оконный переплет согнулся, казалось, вся деревянная рама выскочит из стены.

Тысячная толпа, стоявшая на улице, затаила дыхание. Воцарилась тишина. Все смотрели на отважного человека, висевшего между небом и землей. Казалось, что сейчас он сорвется и полетит вниз.

Вдруг пронесся многотысячный радостный крик. Лейхтвейс коснулся ногами верхней перекладины лестницы. С кошачьей ловкостью спустился он вниз. Финкель, все еще в глубоком обмороке, был у него на руках. К ним простерлись тысячи рук.

С отчаянным криком Роза бросилась к своему отцу, которого Лейхтвейс осторожно спустил с рук на землю.

— Он умер! — крикнула еврейка и в отчаянии рвала на себе волосы. — Мой отец умер, а я… я…

Она громко зарыдала и бросилась к безжизненному телу своего отца. Лейхтвейс наклонился к ней и участливо коснулся рукой ее головы.

— Твой отец жив, — шепнул он ей. — От страха он только лишился чувств, но скоро он придет в себя.

— Как мне благодарить вас? Вы спасли его.

— Не для него я сделал это, — отозвался Лейхтвейс, бросив полный ненависти взгляд на ростовщика. — Он вполне заслужил смерть в пламени, так как толкнул меня на путь преступления. Но я вспомнил о тебе, бедное обманутое дитя. Я не хотел лишить тебя последней поддержки. Ты и без этого несчастна.

— Боже милосердный! Вы знаете…

— Я знаю все. А если когда-нибудь тебе нужен будет друг, то вспомни о Генрихе Антоне Лейхтвейсе и приходи ночью к Неробергу. Ты там найдешь меня. Сохрани только при себе эту тайну — она тебе пригодится.

Прежде чем изумленная девушка успела спросить еще что-нибудь, Лейхтвейс скрылся в густой толпе. Да и пора было.

По одной из боковых улиц, прокладывая себе дорогу в толпе и стремясь пробиться к пылающему дому, показался граф Батьяни. За ним бежала, подобно своре хищных волков, толпа полицейских.

— За мною! — кричал венгр. — Поджигатель должен еще находиться в доме. С чердака, в котором я его запер, не было никакого выхода.

Роза схватила его за рукав.

— Чего тебе нужно, жидовка? — грубо крикнул Батьяни. — Теперь мне некогда выслушивать твои глупые причитания. Надо поймать ценного зверя и этим вновь заслужить благоволение герцога.

— Вы ищете в нашем доме человека по имени Лейхтвейс? — спросила Роза.

— Да, я ищу грабителя и беглого преступника Лейхтвейса. И я найду его!

— Вы опоздали, граф Батьяни, — спокойно произнесла Роза. — Вон видите те лестницы? По ним спасся Лейхтвейс.

Венгр в дикой злобе сжал кулаки.

— Теперь я понимаю все, — прошипел он. — Лейхтвейс — твой любовник! Ребенок у тебя от него, а меня ты обманывала только, добиваясь графского титула. Но меня ты не проведешь! Да будет проклят этот ребенок еще до рождения!

— Подлец! — глухо вскрикнула Роза. — Ты проклял свое дитя!

В этот момент громкие крики Илиаса Финкеля покрыли шум и говор толпы, шипение воды, выливаемой на огонь, треск ненасытного пламени, грохот падающих балок и стропил.

— Натан! Натан! Где мой сын?

— Где мой брат? — в ужасе воскликнула Роза, а толпа глухо вторила этим крикам.

— Где Натан, сын и любимец Финкеля?

Никто не видел красивого юношу, никто не вспомнил о нем. Лишь когда Финкель очнулся от обморока, он первый подумал о сыне.

— Спасите моего Натана! — плакал несчастный старик. — Горе мне! Я жив, а мой сын, мой дорогой Натан погибает в пламени. Я богат, — все вы это знаете, — даю пятьсот талеров… тысячу тому, кто спасет моего Натана.

Но не нашлось храбреца, который даже за такие деньги рискнул бы своей жизнью. Финкель рвал на себе одежду и метался взад и вперед, как помешанный.

— Горе меня постигло! — кричал он, громко рыдая и ударяя себя кулаками в голову и в грудь. — Мой красавец, мой добрый, хороший сын! Он умирает жестокой смертью. У меня был дом — он сгорает. У меня были деньги, золото и бриллианты — все пошло прахом! Бог покарал меня в эту ночь. Горе мне! Я погиб, я проклят!

Вдруг в третьем этаже, куда уже жадно добирались языки пламени, открылось окно. Показалась голова Натана.

Лицо его было мертвенно-бледно; он был в одной сорочке. Но черты его лица сияли торжественным, бесстрашным спокойствием.

— Прощай, отец! Прощай, сестра! — взволнованным голосом крикнул он вниз. — Господь зовет меня к себе. Вы никогда больше меня не увидите.

— Натан, дитя мое! Мужайся, продержись еще одну минуту! — кричал Финкель. — Сейчас принесут лестницу. Тебя спасут. Молись, Натан! Молись Богу Израиля. Он спасет тебя, он может… он должен…

— Поздно, — раздался чей-то мягкий спокойный голос, — пламя нас уже окружило. Твой сын погиб для тебя. И я вместе с ним.

— Чудо Божие свершилось! — кричала толпа. — Немой Леви заговорил. Смертельный страх развязал ему язык.

Да, это был он, немой мастер ростовщика. Худощавая фигура его появилась за спиной Натана, но в нем не было уже прежней покорности. Он стоял, гордо выпрямившись во весь рост. Толпа в ужасе видела, как Леви ласково отвел юношу от окна. Оба они скрылись, а затем…

Раздался страшный треск, ужасный грохот, заглушивший крики собравшейся толпы.

Крыша пылающего дома провалилась. Горящие балки с треском упали вниз в комнаты третьего этажа. Там наверху бушевало море пламени. Кто бы там ни находился, все неминуемо должны были погибнуть.

— Мой сын погиб! Боже, за что ты меня так караешь?

Финкеля насильно оттащили от горящего дома. Он метался, как помешанный, хохотал и плакал, пел и проклинал, выкрикивая кощунственные слова и богохульствуя. Раввин еврейского квартала, маститый старец с длинными седыми волосами и бородой до пояса, приказал проводить несчастного, вместе с его дочерью, в свой дом.

Тем временем со всех концов Франкфурта прибывали пожарные команды. После упорной, отчаянной борьбы с разбушевавшейся стихией удалось отстоять нижние два этажа дома. Первый и второй этажи остались невредимы, а с ними контора и склад товаров ростовщика, где хранились его состояние, письма и книги.

В течение всего следующего дня на пожаре искали останки Натана и немого Леви. Каждый уголок, каждый шаг, каждая куча мусора были разрыты и обысканы, но нигде не нашли ни малейшего следа жертв пожара: ни их костей, ни частички их одежды. Оставалось только предположить, что пламя уничтожило обоих несчастных дотла.

Спустя несколько дней сам Илиас Финкель, вместе с Розой, приплелся к месту пожара. За одну ночь волосы и борода ростовщика побелели, он постарел на двадцать лет. Отец и дочь тоже обыскали все пожарище. Им хотелось найти хоть что-нибудь на память об их возлюбленном Натане. Наконец они очутились у того места, где находилась каморка немого Леви.

Финкель погрузил руку в кучу пепла и вытащил оттуда какой-то маленький, закопченный предмет. По странной случайности именно этот предмет остался цел. Старый еврей блуждающими глазами уставился на свою находку. Он сделал открытие, от которого у него волосы встали дыбом. В руке у него оказался маленький крестик из слоновой кости. По-видимому, он лежал под чем-нибудь, что устояло и предохранило его от пламени, так как был вполне цел, хотя и закопчен.

Лицо Илиаса Финкеля исказилось, рука его задрожала.

— Крест, — еле слышным голосом проговорил он. — В моем доме крест? Кто принес в мой дом эту эмблему христианства, вызывающую отвращение у каждого правоверного еврея?

— Быть может, отец, ты купил его у какого-нибудь христианина вместе с другими вещами?

— В своем ли ты уме! — крикнул Финкель своей дочери. — Скорей я дал бы своим рукам отсохнуть, чем купил бы крест.

Он с гневом и отвращением швырнул его на пол. Роза подняла его, вынула из кармана платок и стерла с креста копоть.

— Отец, — вдруг крикнула она, — взгляни сюда! На кресте имеется надпись — какое-то имя.

Вдруг она побледнела и умолкла.

— Надпись, говоришь ты? Покажи, быть может, мы по надписи узнаем, кому принадлежит этот крест и кто его принес сюда.

Роза не хотела дать ему крест, но Финкель вырвал его из ее рук и прочитал слова, вырезанные на слоновой кости:

«Моему молодому другу и воспитаннику Натану от учителя его патера Леони».

Финкель точно окаменел.

Вдруг он швырнул крест на пол и растоптал его ногами. Глаза его сверкали, и все лицо его перекосилось.

— Слава тебе, Иегова, — хрипло проговорил он, поднимая руки, — благодарю тебя, Бог моих предков, что ты сжег моего сына в пламени. Если бы он был еще жив, если бы он стоял теперь здесь, то вот этими руками я задушил бы его, проклятого вероотступника.

Глухо рыдая, он низко опустил голову.

— Быстро исполнилось твое проклятие, Лейхтвейс, — простонал он, медленно поднимаясь на ноги, — быстрее, чем я ожидал. Ты оказался прав в твоем предсказании. Но моя дочь, чистая, невинная дочь, моя гордость, мое счастье, единственное мое достояние в жизни — она не оправдает твоего пророчества.

Тяжело опираясь на плечо Розы, он неровными шагами удалился от того места, где его постигло столь ужасное горе.

Роза содрогнулась, услышав слова отца, крепко стиснула губы и густо покраснела от стыда.
Пещера Лейхтвейса