Записки кавалерист-девицы (Дурова)/Война 1812 года
Война 1812 года
 
 17-го марта. Сегодня сказали мы последнее прости гостеприимному дому Платера, веселому жилищу нашему в Домбровице и всему, что нас любило, и всему, что нас пленяло! Мы идем в Бельск, выострим свои пики, сабли и пойдем далее.
 
     Говорят старики уланы, что всякий раз, как войско русское
двинется куда-нибудь, двинутся с ним и все непогоды. На этот раз
надобно им поверить: со дня выступления провожают нас снег,
холод, вьюга, дождь и пронзительный ветер. У меня так болит кожа
на лице, что не могу до нее дотронуться; по совету старшего
Торнези я каждый вечер умываюсь сывороткой, и от этого средства
боль немного прошла, но я сделалась так черна, так черна, что
ничего уже не знаю чернее себя.
 
     Подъямпольский занят расчетами в штабе; я осталась старшим
офицером по нем и командую эскадроном; впрочем, я калиф на час;
через два дня царствование мое кончится.
 
 
 
     Кастюкновка. В этом селении назначена эскадрону нашему
дневка. Квартирою нам четверым - Чернявскому, двум Торнези и мне
- служит крестьянская хижина, почернелая, закоптелая, напитанная
дымом, с растрепанною соломенной кровлею, земляным полом и
похожая снаружи на раздавленную черепаху. Передний угол этой
лачуги принадлежит нам; у порога и лечи расположились наши
денщики, прилежно занимаясь чисткою удил, мундштуков, стремян,
смазываньем ремней и тому подобными кавалерийскими работами.
Неужели нам оставаться целый день в такой конурке и в таком
товариществе! Мы решились ехать на весь день к помещику селения
Соколовскому.
 
     Он принял нас очень ласково, и мы провели у него день весело
и приятно. Я очень была обрадована, узнав, что он тот самый
Соколовский, о котором писал Коцебу в своем достопамятном годе
жизни. Коцебу называет его Соколовым, видно, по ошибке.
Соколовский рассказывает нам, как жил в Сибири, грустил,
надеялся, ходил на охоту и ждал с терпением и философиею перемены
к лучшему. Я спрашивала, так ли жил Коцебу в Сибири, как
описывает, и был ли он печален? "Он жил весело, - отвечал,
смеючись, Соколовский, - играл каждый день в карты, каждый день
выигрывал и по наружности, казалось, мало заботился о том, что
будет с ним далее".
 
 
 
     Селенье ****. Здесь остановились мы, не знаю, надолго ли.
Мне отвели квартиру у униатского священника; молодая жена его
очень нежно заботится доставлять мне все, что есть лучшего у нее
в доме; всякое утро приносит мне сама кофе, сливки, сахарные
сухари, тогда как для мужа приготовляет просто стакан гретого
пива с сыром; обед ее всегда вкусен, деликатен, и, только чтоб не
до конца прогневить супруга, готовится одно какое-нибудь блюдо по
его вкусу, который, надобно признаться, довольно груб.
 
     Вчера пастырь наш был очень рассержен чем-то; во все
продолжение обеда хмурился и отталкивал блюда, которые жена его
подставляла ему, приятно усмехаясь; к счастию, гневу его не
довелось разразиться на словах. Никто не говорил с ним, и даже
старались не встречаться взглядами; в этом маневре жена была из
первых.
 
     Хозяйка выводит меня из терпения; нет дня, чтоб она не
говорила мне: вы должны быть непременно поляк! "Почему вы так
думаете?" - спрашиваю я и получаю в ответ какую-нибудь пышную
глупость: вы так приятно говорите; приемы ваши так благородны!
Она с ума сошла!.. "Неужели приятность разговора и благородство
приемов принадлежат, по Вашему мнению, исключительно одним
полякам? Чем же провинились перед вами все другие нации,
позвольте спросить; что вы отнимаете у них эти преимущества?.."
Вместо ответа она смеется, отделывается шутками и снова начинает
открывать во мне различные доблести поляка. Отбиваясь всеми
возможными доводами от чести быть поляком, сказала я, между
прочим, хозяйке, что если она замечает во мне что-нибудь не
совсем русское, так это может быть оттого, что в крови моей есть
частицы малороссийской и шведской крови, что бабки мои с
отцовской и материнской стороны были одна малороссиянка, другая
шведка. Хозяйка зачала хвалить шведов, превознося до небес их
храбрость, твердость, правоту; хозяин приметно терял терпение; на
беду, в это самое время подали ему любимое блюдо его, гречневую
кашу, облитую сверху салом и усыпанную выжаренными кусочками
этого же самого сала; в Польше называют их, не знаю уже для чего
и почему - шведами. Хозяин, схватя блюдо, поставил его перед
собою и с исступлением стал бить ложкою по этим безвинным
кусочкам, приговаривая: "Не люблю шведов! не люблю шведов!"
Сальные брызги летели на мундир и эполеты мои; я поспешно встала
из-за стола, обтирая платком лицо... "Ах, мой боже! - вскликнула
хозяйка, стараясь вырвать у него из рук ложку, - помешался,
совсем помешался!"
 
     Дни через три после этой сцены хозяйка принесла мне поутру
кофе, как то делала всякий день; но в этот раз она уже не
дожидалась, пока я возьму из рук ее чашку; она поставила все
передо мною на столик и, не говоря ни слова, села задумчиво у
окна. "Что так невесела, моя прекрасная хозяйка?" - спросила я.
"Nic, panie poruczniки!(Ничего, пан поручик! (польск.)) -
Помолчав с минуту, она стала говорить: - Будете вы помнить меня?"
- "Буду, клянусь честию, буду!" - "Дайте же мне залог этого
обещания". - "Извольте; что вам угодно?" - "Это кольцо!" Она
взяла мою руку, сжимая легонько мизинец, на котором было золотое
кольцо... Этого я не ожидала; молча и в замешательстве смотрела я
на молодую попадью, устремившую на меня свои черные глаза, и не
знала, что делать!.. Кольцо это было подарено девицею Павлищевой,
и я поклялась ей никогда не расставаться с ним. Между тем хозяйка
ждала ответа и, разумеется, невольно смешалась, видя, что я не
снимаю в ту ж секунду кольцо, чтоб отдать ей... "Что это значит,
мой друг, что ты сидишь у господина поручика и забыла, что я еще
не завтракал?" Это говорил разгневанный хозяин; он растворил
дверь моей комнаты и, увидя, что жена его держит мою руку,
остановился на пороге. Жена кинулась к нему: "Ах, жизнь моя, душа
моя, прости мне, пожалуйста! сейчас все будет готово!" Говоря
это, она как молния проскочила мимо мужа и оставила его в
положении статуи на пороге дверей, прямо против меня. Успокоенная
счастливым оборотом дела, грозившего сначала лишить меня кольца,
этого бесценного залога дружбы, я просила хозяина войти ко мне.
"Я скажу вам радостную весть, господин поручик", - говорил
хозяин, входя в комнату. "Какую ж это, почтенный отец?" - "Вы
завтра идете в поход". - "Завтра! а вы как это знаете?" - "Я
сейчас от вашего ротмистра; просил было, чтоб вас переместили к
кому другому. Вы, надеюсь, не прогневаетесь на это; я не так
богат, чтоб давать стол и все выгоды офицеру долее двух или трех
дней, а вы стояли у меня около двух недель. Все это я представил
вашему ротмистру; но он сказал, что сию минуту получено повеление
выступить в поход и что завтра в восемь часов утра эскадрон ваш
выйдет отсюда". - "Поздравляю вас, любезный хозяин! весть эта,
конечно, радостнее вам, нежели мне; теперь время не слишком
благоприятно для похода: и дождь, и снег, и холод, и пыль - все
вместе! Я думал, мы дождемся здесь, пока весна установится
прочно". - "Что ж делать! когда велят, надобно идти". Сказав это,
хозяин поклонился мне с ироническою усмешкою и отправился пить
свое гретое пиво.
 
     Итак, поход! да и к лучшему, идти так идти; на этих
квартирах мы только бесполезно разнеживаемся; привыкаем к
лакомствам, ласкам, угождениям; белые атласные ручки легонько
треплют по щеке; рвут нежно за ушко; дают конфект, варенья;
стелют мягкую постель, и как легко, как приятно свыкаться! Со
всем этим вдруг поход, вдруг надобно перейти от неги к
суровостям, пересесть с бархатной софы на бурного коня и так
далее: во всем контраст! Я не успела кончить своих размышлений,
как ротмистр прислал за мною. "Ну, брат, - сказал он, как только
я отворила дверь к нему в горницу, - прощайся с черноглазой
попадьей своей, завтра поход!" - "Слава богу, ротмистр". - "Слава
богу? вот новость!.. да не ты ли был pienne dzecko и czerwone
jablko?(прекрасное дитя и красное яблочко (польск.))
Неблагодарный!.." Шутка ротмистра напомнила мне, что я в самом
деле неблагодарна; за любовь хозяйки я не могла заплатить ни
любовью, ни золотым кольцом; но все надобно было бы подарить
что-нибудь на память, и, разумеется, не деньги! Я возвратилась на
квартиру; хозяйка печально накрывала стол; хозяин стоял у окна,
играл какую-то жалобную песню на скрипке и посматривал иронически
на жену.
 
     До обеда оставался еще целый час; я пошла в свою горницу,
чтоб посмотреть, не найду ли чего подарить хозяйке; роясь в вещах
своих, отыскала я две дюжины сарпинских платков, радужно
блестящих; я купила их в Сарепте и послала батюшке; но когда была
у него в гостях, он подарил мне их обратно, и они лежали у меня
без употребления; я вынула их и разложила по столу. Продолжая
ревизовать свое имущество, я отыскала в углу чемодана свой
силуэт, снятый еще в гусарском полку и в том же мундире; я
положила его к платкам и опять зачала перебрасывать все, что было
в чемодане. Наскуча наконец искать и недоискиваться и чтоб
кончить все одним разом, я взяла чемодан за дно, перевернула,
вытрясла всю его начинку на пол и села сама тут же; в ту самую
минуту, как я с восторгом схватила одною рукой стразовую пряжку к
поясу, а другою большой платок, подаренный сестрою, вошла
хозяйка: "Обед готов! что вы это делаете?" - "Вы хотели иметь
какую-нибудь вещь на память, сделайте мне удовольствие, выберите,
что вам понравится", - говорила я, показывая ей на платки,
силуэт, пряжку и платок большой. "Я выбрала кольцо". - "Его
нельзя отдать, это подарок друга". - "Святая вещь, подарок друга!
берегите его!.." Она подошла к столу, взяла силуэт и, не обращая
глаз на другие вещи, пошла к дверям, говоря, что муж ее ждет меня
обедать. Выбор подарка тронул меня, я побежала за нею, обняла ее
одною рукой и убедительно просила взять еще хоть стразовую пряжку
для пояса: "Ведь вы любите меня, моя добрая хозяюшка! для чего ж
не хотите взять вещь, которую будете носить так близко к сердцу?"
Она не отвечала ничего и даже не взглянула на меня; но, прижав к
груди руку мою, взяла из нее легонько пряжку и сошла вниз, не
говоря ни слова. Через минуту я последовала за нею; хозяин сидел
уже за столом, хозяйка показывала ему пряжку. "Ну что я в этом
разумею", - говорил он, отталкивая руку ее и пряжку. Увидя меня,
он встал, прося меня садиться за стол: "А что, мой друг, сегодня
надобно бы получше угостить господина поручика, ведь он
расстается с нами, вероятно, навсегда; что у нас сегодня?" -
"Увидишь". После этого короткого ответа, сказанного как будто с
досадою, она села на свое место. "Моя жена сердится на вас, -
стал говорить хозяин, - вы слишком дорого платите ей за эти две
недели, которые мы имели удовольствие доставлять вам кой-какие
неважные выгоды". - "Кажется, я ничем не платил вам; блестящую
безделку нельзя принимать как уплату; это просто для..." - я
хотела сказать - воспоминания, но хозяйка взглянула на меня, и я
замолчала, как можно заметить, очень некстати; хозяин докончил:
"Подарок для памяти, не так ли? Но мы и без него помнили бы вас".
День этот весь, до самого вечера хозяин был в хорошем нраве; он
шутил, смеялся, играл на скрипке, целовал руки жене и просил ее
спеть под аккомпанемент его игры: vous те quittez...(вы меня
покидаете... (франц.)), прося и меня присоединить мои убеждения к
его. "Вы еще не знаете, как прекрасно поет моя жена!.." Наконец
жена потеряла терпение, укоризненно взглянула на своего мужа
глазами, полными слез, и ушла. Это расстроило хозяина; он в
замешательстве и торопливо повесил скрипку на стену и отправился
вслед за женою. Я пошла к ротмистру и пробыла там до полночи,
именно для того, чтоб не видаться, если можно, этого вечера ни с
одним из моих хозяев; но обманулась в своем расчете; оба они
дожидались меня ужинать и были, по-видимому, в самом лучшем
согласии. Видя, как хозяйка амурно прилегла на грудь своего
супруга, я подумала было, что подозрения мои неосновательны, и,
обрадовавшись этому открытию, стала говорить с нею весело,
дружески и доверчиво; но разочарование было готово. Муж
оборотился к дверям приказывать что-то человеку; хозяйка в это
время проворно вынула из-за косынки мой силуэт, показала мне его,
поцеловала и опять спрятала; все это сделала она в две секунды,
и, когда муж ее снова обернулся к нам, она опять прильнула к
плечу его.
 
     Я встала на рассвете, на минуту завернула к хозяину и жене
его, пожелала им счастливо оставаться и отправилась к ротмистру
ожидать часа, назначенного для похода. Насмешник Торнези всю
дорогу ехал подле меня и пел: nie kochaysie we mnie, bo to
nadaremnie...(не влюбляйся в меня, потому что это напрасно...
(польск.))
 
     Мы идем не торопясь, переходы наши невелики, и вот снова
велено нам остановиться впредь до повеления, и, как нарочно,
квартиры достались самые невыгодные. Деревня эта бедна, дурна и
разорена, надобно думать, непомерными требованиями ее помещика.
Мы все четверо квартируем в одной большой избе, и разместились -
Чернявский с старшим Торнези у окна на лавках; а я с младшим у
печи на нарах; прямо против нас на печи, под самым потолком сидит
старуха лет в девяносто. Не знаю, для чего она берет себя
беспрерывно двумя пальцами за нос, говорит при этом самым тонким
голосом - хм! и потом прикладывает эти два пальца к стене. Первые
дни мы с Торнези хохотали как сумасшедшие над этим упражнением
нашей Сивиллы, но теперь уже привыкли и, несмотря на
пронзительное хмыканье, иногда забываем, что над нашими головами
есть нечто дышащее.
 
     Этого года весна какая-то грустная, мокрая, холодная,
ветреная, грязная; я, которая всегда считала прогулкою обходить
конюшни своего взвода, теперь так неохотно собираюсь всякое утро
в этот обход, лениво одеваюсь, медлю, смотрю двадцать раз в окно,
не разъяснивается ли погода; но как делать нечего, идти надобно
непременно, иду, леплюсь по кладкам, цепляюсь руками за забор,
прыгаю через ручейки, пробираюсь по камням и все-таки раз
несколько попаду в грязь всею ногой. Возвратясь из своего
грязного путешествия, я застаю моих товарищей всех уже вместе:
Чернявский читает Расина, Сезар курит трубку и всегда кладет
кусочек алоя на верх табаку, говоря, что так делают турки;
Торнези, Иван, представляет иногда балет - Ариадна на острове
Наксосе, и всегда самую Ариадну. Это могло б рассмешить и
умирающего; я забываю в ту ж минуту затруднительный вояж по
грязным улицам.
 
     Подъямпольский поехал в штаб для каких-то отчетов дни на
три; товарищей моих послали доставить овса и сена для наших
лошадей, а я осталась командиром эскадрона и повелителем всей
деревни по праву сильного. Я так мало заботилась знать что-нибудь
в этой деревне, кроме своих конюшен, что даже не знала, есть ли в
ней почта или нет; сегодня утром я имела случай узнать это.
Окончив все занятия по службе, взяла я какую-то Вольтерову сказку
перечитывать в сотый раз от нечего делать и от нечего читать; и
когда я с нехотением и скукою развернула книгу и легла было на
походный диван свой - лавку с ковром, дверь вдруг отворилась и
вошел молодой пехотный офицер: "Позвольте узнать, кто здесь
командует эскадроном?" - "Я". - "Прикажите, сделайте милость,
дать мне лошадей; я спешу в полк, вот моя подорожная; жид,
содержатель почты, не дает мне лошадей, говорит, что все в
разгоне, но он лжет; я видел - множество их ведут поить". - "Сию
минуту будут у вас лошади. Прошу садиться. Послать ко мне
дежурного!.." Дежурный пришел. "Ступай сейчас на почту и прикажи
заложить лошадей в экипаж господина офицера, каких найдешь, хотя
бы жид и сказал, как то они говорят обыкновенно, что у него одни
только курьерские". Дежурный пошел и в две минуты возвратился с
жидом, содержателем почты. Иуда клялся и говорил, что не даст
лошадей, потому что остались только одни курьерские. "А вот
увидим, как ты не дашь лошадей! - Я оборотилась к дежурному: - Я
приказал тебе, чтоб лошади были непременно заложены; зачем ты
пришел ко мне с жидом?" С окончанием этого вопроса дежурный и жид
в одну секунду исчезли; их обоих словно вихрем вынесло за дверь,
и через десять минут экипаж офицера подкатился к крыльцу моей
квартиры. Офицер встал: "Не служили ль вы когда в гусарах?" -
спросил он. "Служил". - "И, верно, в Мариупольском? и, верно, вы
Александров?" - "Да, почему вы это знаете?" - "Я был с вами
знаком в Киеве; мы были вместе на ординарцах у Милорадовича;
неужели вы меня не вспомните?" - "Нет". - "Я Горленко". - "Ах,
боже мой! теперь только я припоминаю себе черты ваши; как я рад!
Посидите же у меня еще немного; расскажите мне о других наших
товарищах; где Шлеин, Штейн, Косов?" - "Бог их знает; я с ними,
так вот как и с вами, до сего времени нигде не встречался.
Увидимся где-нибудь все; теперь настало время разгульного житья,
то есть беспрестанной ходьбы, езды, походов, переходов, то туда,
то сюда, где-нибудь да столкнемся; с ними я не был так дружен,
как с вами. Помните ли, как мы садились всегда в конце стола,
чтоб быть далее от генерала и брать на свободе конфекты? Ташка
ваша всегда была нагружена для обоих нас на целый день". - "Нет,
это вы уже шутите, я что-то не помню, чтоб нагружал свою ташку
десертом". - "А я так помню! Прощайте, Александров! Дай бог нам
увидеться опять такими же, как расстаемся!" Он сел в повозку и
понесся вдоль по ухабистой дороге посреди тучи грязных брызг. Я
возвратилась в свою дымную лачужку, очень довольная тем, что
заставила проклятого жида дать лошадей; я еще не забыла тех
придирок и задержек, которые испытывала на станциях, когда ездила
в отпуск. Все проделки смотрителей тотчас пришли мне на память,
как только Горленко сказал, что ему не дают лошадей, под
предлогом, будто они все в разгоне, и я обрадовалась случаю
отметить хоть одному из этого сословия.

Записки кавалерист-девицы (Дурова)