Разговор за столом (Твен; В. О. Т.)
РАЗГОВОР ЗА СТОЛОМ

Во время нашего путешествия по Швейцарии, мы, т. е. я и мой спутник Гаррис, остановились, между прочим, в Люцерне, в «Швейцарской гостинице», где нам случилось иметь за столом разговор, который я буду помнить в течение всей моей жизни.

К обеду в 7½ часов сходилась целая масса отельных жильцов всевозможных национальностей, за бесконечно растянувшимися столами легче было рассматривать костюмы, чем самих их владельцев, так как большинство физиономий оставалось в перспективе. За то во время завтрака посетители располагались за маленькими круглыми столиками и потому, заняв, при счастье, один из столиков посредине залы, можно было изучать сколько угодно физиономий. Сперва мы пробовали угадывать национальности отдельных лиц и это нам удавалось весьма легко, но с угадыванием имен — стало уже значительно труднее: для того, чтобы угадывать имена, необходимы, вероятно, особо продолжительные упражнения. Поэтому мы довольно скоро забросили этот отдел загадок, удовольствовавшись менее трудным.

Однажды утром я сказал: «Вот та компания — американцы.»

—Да, — согласился Гаррис, — но из какого штата?

Я назвал один штат, Гаррис другой. Что молодая девушка, принадлежавшая к указанной компании, была очень красива и со вкусом одета, — в этом наши мнения совпадали, но относительно возраста мы не могли придти к соглашению: я полагал, что ей 18 лет, а Гаррис — 20. На этом пункте мы заспорили и я полу-серьёзно предложил: «вопрос разрешается совсем просто — я пойду и спрошу ее.»

Гаррис насмешливо сказал: «Да, это, конечно, совсем просто. Тебе стоит только подойти и в обычной здесь форме отрекомендоваться: «я — американец!» — и она, наверное, ужасно обрадуется, увидав тебя. При этом он дал мне понять, что едва ли я решусь заговорить с ней.

—Я это так сказал, — продолжал я, — не всерьез, но ты меня считаешь уж слишком робким: я далеко не так пуглив перед женщинами, и в доказательство этого, сейчас отправляюсь и начинаю разговор с этой барышней.

Мой план был совсем прост: я хотел изысканно вежливо заговорить с ней, предварительно попросив извинения, если меня ввело в заблуждение замечательное сходство её с одной моей хорошей знакомой. Если бы она ответила, что названное мною имя принадлежит не ей, то, вновь извинившись и вежливо откланявшись, я вернулся бы на свое место. Никакого несчастья из всего этого выйти ведь не могло! — Итак, я направился к их столику, поклонился сидевшему рядом с ней господину и уже хотел было обратиться к ней, как вдруг она воскликнула:

—Ага! Стало быть, я не ошиблась! я только что сказала Джену, что это вы, а он мне не хотел верить; но я отлично знала, что права и что вы наверное узнаете меня и подойдете к нам! Меня очень радует, что вы так именно и сделали: уйди вы, не узнав меня, я не могла бы считать это особенно для себя лестным. Садитесь пожалуйста… Удивительно! Вы тот именно человек, встретиться с которым еще когда-нибудь я менее всего ожидала!

Я был так удивлен, что совсем онемел и в течение минуты боялся потерять сознание. А, пока что, мы машинально обменялись рукопожатиями и я занял место подле неё. В таком положении я не бывал еще никогда в жизни. Мне чудилось, как бы сквозь сон, что действительно я уже видел однажды черты лица этой девушки, но когда именно и кто она такая, этого я положительно не мог вспомнить. Поэтому, дабы с первых же слов не попасть впросак, я завел было речь о швейцарских ландшафтах; но это ничуть не помогло; она сразу перешла на темы, более для неё интересные.

—Нет! А какую пережили мы ночь, когда шторм унес в море передние шлюпки! Вы помните?

—Еще бы, — подтвердил я, не имея, впрочем, ни малейшего представления, о чём она говорит. Я был бы согласен, чтобы шторм унес в море и руль, и дымовую трубу, и самого капитана, если бы только всё это могло помочь мне догадаться, где я видел эту вопрошающую незнакомку, но…

—И помните, как боялась бедная Мери?

—О, да! ответил я, — мне кажется, что всё это было только вчера!

В душе я хотел, чтобы так оно именно и было, но на самом деле в памяти моей не оставалось даже искорки от этого «вчера»! Конечно, представлялось наиболее благоразумным тотчас же откровенно выяснить недоразумение, но мне показалось это слишком обидным после комплимента молодой девушки что я узнал ее! Таким образом, я всё больше и больше запутывался, тщетно отыскивая спасительную тропинку, которая могла бы меня вывести из этого лабиринта. Незнакомка оживленно продолжала:

—А знаете, ведь Георг женился таки на Мери.

—О! неужели?

—Как же, как же! Он утверждал потом, что её отец гораздо больше виноват во всём, чем она сама, и мне думается, что он был прав. А вы как думаете?

—Понятно, совершенно ясно! Я это всегда говорил…

—Нет, вы были тогда совсем другого мнения, по крайней мере, в то лето…

—Летом? Да, летом, — вы правы… Но зато в следующую зиму, — я уже говорил совсем… другое!..

—И вот, таким образом, выяснилось, что Мери ни в чём не виновата, а виноваты — её отец и старый Дарлей!

Дабы что-нибудь ответить, я подтвердил:

—Да, этот Дарлей… он всегда казался мне крайне несносным стариком!

—Таков он и был действительно! однако, несмотря на все его странности, вы относились к нему особенно любезно. Помните, как он всегда порывался проникнуть в дом, как только на дворе становилось немножко холодно?

Я не решался идти дальше. Несомненно: этот Дарлей не принадлежал к числу двуногих, но пользовался двумя парами ног; может быть, это была собака, а может быть и слон. Но так как всякое животное имеет шерсть, то я, не отвечая на вопрос, рискнул заметить:

—И какой славный был у него мех!

Это замечание, кажется, пришлось кстати, так как она подтвердила:

—Да, густой… он был весь как бы покрыть шерстью!

Это меня немножко смутило, и потому я, в свою очередь, осторожно подтвердил:

—Да! шерстью он мог похвалиться!

Она сказала: «Другого негра, с такими «шерстяными» волосами не легко отыскать!» Мне показалось это лучом света, а то я уже опять стал терять сознание. Я очень обрадовался, а она продолжала: — Ведь у него было достаточно удобное жилище, но каждый раз, как только становилось холодно, он непременно являлся в дом и его нельзя было удалить оттуда. Впрочем, ему многое прощалось в воспоминание того, как несколько лет назад он спас жизнь Тому. Вспоминаете вы Тома?

—Совершенно ясно! Вот это был красивый молодой человек!

—О, да! А ребенок его — такое миленькое существо!

—Я не видел никогда ребенка красивее его!

—Я ужасно любила возиться с ним и играть!

—А я с таким удовольствием качал, его на коленях!

—Да ведь вы же ему и придумали имя! Как его звали-то?

Я чувствовал, что теперь настает конец. Если бы хоть я знал, какого пола был этот мерзкий ребенок? К счастью, мне вспомнилось имя, пригодное для обоих случаев. Я сказал:

—Ребенка звали Шурочкой!

—Кажется, в честь кого-то из родственников. Но ведь вы же придумали имя и тому, который умер и которого я никогда не видела? Как звали того?

Так как ребенок умер и она его никогда не видела, я признал возможным назвать его на удачу первым попавшимся именем:

—Его звали Томас-Генрих!

Она с минуту подумала, а потом сказала:

—Это странно… очень странно!

Я сидел как на угольях с холодным потом на лбу. Но как ни отчаянно было мое положение, я всё еще не терял надежды выпутаться из него, если только она не пожелает знать имена еще дюжины детей. С нетерпением ожидал я, что будет дальше! Всё еще раздумывая об имени последнего ребенка, она вдруг сказала:

—Как жаль, что вас уже не было, когда у меня родился ребенок, — вам пришлось бы и для него выбрать имя!

—У вас ребенок? Да разве вы замужем?

—Уже 13 лет!..

—Как вас крестили? Вы это хотите сказать?

—Нет не крестили, а венчали! Вот этот мальчик — мой сын!

—Но ведь это совершенно невероятно… почти невероятно! Простите великодушно за нескромный, быть может, вопрос, — я хотел бы спросить: разве вам больше 18 лет?

—В день шторма, о котором мы вспоминали, мне было ровно 19 лет, — это был день моего рождения!

Но от этого я не стал умнее, так как всё-таки не знал, когда был этот самый шторм.

Я соображал, чтобы такое сказать совсем безопасное, дабы, с одной стороны, подержать разговор, а с другой — сделать менее заметными прорехи в моих воспоминаниях. Но мне не приходило в голову ничего вполне безопасного в данном моем положении. Если бы я сказал: «Вы нисколько не изменились с тех пор», это могло быть очевидно рискованным; скажи я наоборот: «вы теперь выглядите гораздо лучше», — и это тоже. Я уже было решил перейти на тему о погоде, но землячка опередила меня, воскликнув:

—Как мне было приятно вспомнить о милом старом прошлом! А вам?

Я с чувством подтвердил:

—О, без сомнения! Подобных полчаса я никогда не переживал! и, по справедливости, мог бы добавить: «я охотнее согласился бы, чтобы с меня, с живого, содрали кожу, чем пережить это еще один раз!» Я от всего сердца был ей признателен, чувствуя, что этим заканчивается моя пытка, и думал уже ретироваться, как вдруг она сказала:

—Вот одного только я не могу понять…

—Что такое?

—Относительно имени умершего ребенка? Как вы его назвали?

Я этого не ожидал: я забыл имя ребенка; не мог же я предполагать, чтобы оно мне еще когда-нибудь понадобилось. Но, не давая заметить этого, я ответил:

—Джон-Вильям!

Мальчик, сидевший рядом, поправил мою ошибку:

—Нет, Томас-Генрих!

Я поблагодарил его и сказал:

—Ах, да, да! Я перепутал его с другим ребенком. Действительно, бедного малютку звали Том-Генри: Том гм… гм… в честь великого Томаса Карлея, а Генри… гм… гм… в честь Генриха VIII… Родителям очень нравились эти оба имени…

—Тем удивительнее всё это! — промолвила моя прекрасная собеседница.

—Почему?

—Потому что, вспоминая об этом ребенке, родители всегда называли его — Амалия-Сусанна!

Наступил очевидный конец; я плотно сжал губы и решил молчать как убитый. Продолжая выпутываться, мне пришлось бы лгать всё больше и больше, а это уже мне надоело. Я сидел, не издавая ни единого звука, медленно поджариваясь на огне собственного позора!

Вдруг моя собеседница весело рассмеялась и сказала:

—Наши воспоминания о милом прошлом доставили гораздо больше удовольствия мне, чем вам! Я сразу же догадалась, что вы хотите представиться, будто обознались во мне и, огорошив вас комплиментом, тогда же решила наказать вас за это, — что, кажется, и удалось вполне. Мне было очень приятно познакомиться, при вашем посредстве, с Томом, Георгом и Дарлеем, о которых до тех пор я никогда ничего не слыхала. Если уметь правильно начать, то от вас можно узнать целую массу всяких, новостей. Мэри и штурм, унесший в море передние шлюпки, — это действительные факты, всё остальное — область фантазии Мэри — моя сестра, её полное имя — Мария Х. Ну, теперь вы знаете кто я?

—Да, теперь я вас припомнил! Вы остались такой же жестокой, какой были и 13 лет назад на пароходе, иначе вы не наказали бы меня так чувствительно. Вы не изменились ни сердцем, ни внешностью. Вы выглядите также молодо, как и тогда, а ваша не блекнущая красота носила достойную копию в этом прелестном мальчике! И, если эти слова мои вас хоть немножко тронут, то заключите мир: я признаю себя разбитым и побежденным!

В этом смысле и ратификован был мир, тут же приведенный в исполнение.

Вернувшись к Гаррису, я сказал: — Вот видишь, что могут сделать талант и ловкость!

—Едва ли! Я вижу только то, на что способны колоссальная невежливость и глупость! Чтобы человек, не потерявший все свои пять чувств, стал приставать таким манером к совершенно незнакомым ему людям и надоедать им целых полчаса своим разговором, — это… это — нечто такое, подобного чему я никогда не видел! Но что ты им говорил?

—Ничего неприличного! Во-первых, я спросил девушку, как ее зовут!

—Честное слово, — это на тебя похоже! Ты в состоянии выкинуть такую штуку! Я, конечно, поступил не умно… Но ведь не мог же я предполагать, что ты действительно отправишься туда и разыграешь из себя такого болвана. Я совсем забыл об этих твоих специальных способностях! Что могут теперь подумать о нас эти незнакомцы! Но как же ты это спросил? в какой форме? Надеюсь, ты всё-таки постарался, как-нибудь объяснить…

—Нет, я просто сказал: мой друг и я очень хотели бы узнать, как вас зовут, если вы не имеете ничего против этого…

—Это чёрт знает, что такое! Ты выбрал удивительно элегантную форму, делающую тебе честь, и я в особенности благодарен тебе за то, что ты впутал и меня! Ну, а что же она?

—Ровно ничего. Она просто сказала, как ее зовут.

—Неужели? И даже не удивилась?

—Нет, немножко как будто бы… Может быть, это было и удивление, но мне показалось, что это скорей радость…

—Да, вероятно… Совершенно естественно, это была радость! Как же ей было не обрадоваться, услышав такой вопрос от совершенно незнакомого человека! Что же ты сделал дальше!

—Я протянул ей руку, а она пожала ее.

—Я видел это, хотя и не верил своим глазам! А её сосед не предупредил тебя о своем намерении немедленно свернуть тебе шею?

—Нет, мне показалось, что они все были очень рады со мной познакомиться…

—Это наверное так и было!.. Они, вероятно, думали про себя: вот человек, которого показывали в каком-нибудь музее и который убежал оттуда, — попробуем развлечься этим манекеном! Другого объяснения их кротости быть не может… Ты сел… Тебя, конечно, пригласили сделать это?

—Нет, я подумал, что они просто забыли пригласить…

—Ты обладаешь замечательно верным инстинктом. Что же ты делал потом? о чём ты разговаривал?

—Я спросил девушку: сколько ей лет?

—Нет, действительно, твоя деликатность выше всякой похвалы! Ну, дальше, дальше… Не обращай пожалуйста внимания на мою скорбную физиономию, я всегда так выгляжу, когда в душе чему-нибудь особенно глубоко радуюсь! Рассказывай дальше!.. Она ответила тебе о своем возрасте?

—Да, и потом рассказала мне о своей матери, о своей бабушке, о всех остальных родственниках и, наконец, о самой себе.

—Сама — о самой себе?

—Нет, не совсем так. Я спрашивал, а она отвечала.

—Это божественно! Может быть, ты осведомился об её политических убеждениях?

—Разумеется, — она демократка, а её муж — республиканец.

—Её муж! Разве этот ребенок замужем?

—Она совсем не ребенок; она давно замужем, а господин, который сидит с ней рядом, — её муж.

—У неё есть дети?

—Понятно! Семь с половиной!

—Что за чепуха!

—Нисколько, это — сущая истина. Она мне сама сказала.

—Но как же… семь с половиной… при чём тут половина?

—Это от первого брава… Пасынок всегда считается за половину.

—От первого брава? Разве она уже была замужем?

—Еще бы! три раза, это её четвертый муж.

—Не верю ни одному слову! невозможность очевидна. Этот мальчик её брат?

—Нет, это её самый младший сын. Он моложе, чем выглядит: ему всего 11½ лет.

—Всё это положительно абсурд! А впрочем, дело представляется совершенно ясным: они сразу поняли, кого имеют перед собою, и дурачили тебя для собственного развлечения. Я очень рад, что остался в стороне во всей этой комедии; по крайней мере, они не имеют оснований предполагать, что оба мы из одного и того же теста. Они еще долго пробудут здесь?

—Нет, перед обедом они уже уезжают.

—Я знаю одного человека, который сердечно рад этому. Откуда ты знаешь это? Ты их, вероятно, спросил об этом?

—Нет, в начале я только спросил об их планах вообще и они мне тогда сказали, что хотели бы остаться здесь еще неделю и предпринять прогулки по окрестностям. Но в конце нашего разговора я им дал понять, что мы с тобой не прочь сопровождать их в этих прогулках и предложил сейчас же привести тебя и представить им. Но они как будто колебались одну минуту, а потом спросили: может быть, ты из того же учреждения, откуда и я? Когда я подтвердил это, то они заметили, что предполагали другое и выразили желание немедленно отправиться в Сибирь навестить одного своего больного родственника.

—Это — диплом твоей глупости! До таких способов никто еще никогда не доходил. Если ты умрешь раньше меня, то я обещаю соорудить тебе памятник из ослиных голов вышиною в Страсбургский собор. Так они интересовались узнать, из того же ли я учреждения, откуда и ты? Какое учреждение они подразумевали?

—Я не знаю; мне не пришло в голову спросить их об этом.

—Зато я знаю! Они подразумевали сумасшедший дом, колонию для умалишенных. И теперь они обоих нас считают за помешанных. Вот видишь, что ты наделал! И тебе не стыдно?

—А чего же мне стыдиться? Душа моя не помышляла ни о чём злом… В чём мой грех? Это очень милые люди и я им, кажется, очень понравился.

Гаррис сделал еще несколько резких замечаний, а затем удалился к себе в номер, с целью, как он сказал, разломать там вдребезги все столы и стулья. У него удивительно холерический темперамент: самая малость выводит его из себя.

Перед молодой дамой я попал впросак, но, одурачив  Гарриса, я отомстил за себя. Всегда нужно как можно скорей сорвать на ком-нибудь сердце, — иначе раненое место заживает слишком медленно.

Проза Марка Твена