Расточитель (Лесков)/Действие четвёртое

 Действие четвёртое

 ЯВЛЕНИЕ 1 

 А ты думаешь, я сама спокойна? Знает про то только грудь моя да подоплека, как я верю в хорошее.

 А я опять скажу, не про что много и беспокоиться. Я для того и приговор подписал, чтобы и спора из пустого не заводить. Сегодня вы с Иваном Максимычем выедете; через четыре дня в Питере, и дело это нам только за смех вспоминаться станет.

 Все не про то ты говоришь. Опеку снимут, разумеется. Ну, а дальше что ж?

 Да дальше то ж, что было...

 Славное житье!.. А все я виновата: сколько любила, вдвое того погубила.

 Не было в его жизни и до тебя много путного: души он честнейшей, да не строитель, по правде сказать. Так бы, прямою дорогой, да с прямыми людьми, он бы еще жил ничего; а тут, чтобы у нас, промеж нашим народом жить, надо, чтоб шкура-то у тебя слоновая стала. Тогда разве вынесешь. А ему где это вынесть: с него со всего кожа-то совсем словно содрана; к нему еще руку протягивают, а уж ему больно — кричит. Наш народ деликатности не разбирает, и этак в нем жить невозможно.

 А главней всего, что все спуталось да перепуталось. Чтоб в нем душу поднять, я его тешила тем, потому что имя государя в такую минуту много значит. А просить — как просить?  Это хорошо с чистой совестью и к царю и к богу, а мы... Как он против своего закона, как и я...  Где еще тут и рот разевать!

 То-то пузо-то у нас все в жемчуге, а сзади-то и у тех, которые чище-то, и то на аршин грязи налипло. О-их-хе-хе-хе-хе... Ну, да нечего и беспокоить государя: уповаю несомненно, что все это и так, по закону сделается.

 Надо уж было ему одному-одинешеньку жить; не путаться, не запутываться, чтобы не за что брать его было.

 Разумеется, так бы лучше было; да ведь и одному с горем тож нерадостно.

 А ты думаешь, что когда б не горе его, так промеж нас что-нибудь сталось бы? Ни в жизнь жизненскую! Горе это его меня ко всему к этому и вывело. Все было слышу, такой он, сякой, негодящий. Жена сама корит: уж что ж тут — стало быть, либо жена непутящая, либо это все правда? Вот и пойдет вспоминаться, как мы детьми, бывало, играем... В мужа с женой, бывало, всё играли  ... не знали, что не муж с женой из нас будет, а чертово радовище...  Ах, какое чудное было дитя! Я такой доброты, такой нежности с той поры ни в одном ребенке не видела.

 А вот эта нежность-то на нашем народе, видишь, чем сказывается. Сам нежен, да и от других все нежности ждет. А нету ее — он сейчас на дыбы.

 Он простодушный.

 Простодушный!.. А это тоже не везде кстати. Нас ведь этим не удивишь. У нас будь прост, рубашку скинь,— скажут, может еще крест серебряный есть на шее — его подай. У нас требуется, чтобы человек был во всеоружии своем, а не простоквашею да нетерпячкою. Это все ему еще белою соской рыгается.

 А все, будь у него в семье все как следует... Не таких, да и то берегут, ни до срама, ни до позора ни до какого не допускают.

 Разумеется. Если бы ты бы жена-то его была, ну ты бы его сберегла и понежила и не допустила до этой несносливости. Так что ж, и тут ведь опять, и в этом деле ему его белая соска мешала. На тебе надо было жениться, надо было половину гамзы потерять. Он женился на той, которая у него все взять норовит.

 Чудное было дитя!.. Я, как оса, так и росла такая ехидная. Бесстыжая была я девчонка, заведу его, бывало, куда-нибудь в ров или в сад далеко и прибью.  Ежели есть что у него — отниму,— он все было терпит... А раз покойница мать увидела, как я его толкла на грядах, да есть не дала мне за это, и он есть не стал... ну, скажи ты пожалуйста!..  Взрыдался, всплакался: «Мою Маринушку! мою Маринушку! не обижайте мою Маринушку!..» Ах, чудное было дитя! ах, дитя было чудное!.. Ах!  ах! когда б знали... вы, как я его любила!.. Мне десятый годочек ишел, когда его в Петербург увозили... я себя не помнила, чт о со мной было. Фирс с ним в карете сидел; а я все догнать их хотела... бежала, бежала, пока ямщик кнутом чуть глаза все не выстегал, ножонки подкосились, как цыпленок в пыль и упала.

 То-то, дитя, не след, видно, нам, пешеходам, гоняться за теми, что ездят в каретах.

 Милый! хороший мой! смысл-то во мне какой в ту пору был? Я и через шесть-то лет, когда их венчали с Марьей Парменовной, не умнее была: сквозь народ в церковь пролезла, да о бок с ним становлюсь, чтобы будто мне с ним это венчание пето... Да и, кроме того, я скажу тебе, я ведь какая-то порченая, что ли: ни жизни, ни смерти мне нет, пока не добьюсь того, что в голову вступит. Из чужих краев когда он вернулся, я ведь уже тогда три года замужем была... В эту пору мы мельницу в Балках держали... Услыхала я, что он вернулся, что его здесь все злосудят опять,— вот словно могилу мою разрывать начали: так встосковалася. О полудне, как жар, бывало, нахлынет, разморит всех, спят, а я уйду тихонько под скрынь, где вода бьет с колес,— и веришь ли — кто-то со мною там все говорил... и я не боялася этого говора... я сама говорила о чем-то... Чародейкою стала... в грозу с серебра умывалась, чтобы ему полюбиться... в страшную бурю бегала в степь его по ветру кликать...  и один раз... Это ночью случилось под Ивана Купала... мужа не было дома... о полуночи буря такая поднялась, что деревья с кореньями на землю клала... Темень и грохот этот душили меня. Я горькими слезами плакала, о чем — и сама я не знала... и тут в лицо мне все что-то из-за плеч, то с одной, то с другой стороны, взглянет... Я сорвалась с постели. Не помню, куда бежала, а только его все звала и...  и тут он пришел... На охоту ходил; сбился с дороги...  Ни жизни, ни смерти себе не чаяла, пока с ним, как хотела, не свиделась... Спознавалися сладко, а теперь тяжело расставаться...  Калина Дмитрич! скажи мне: нам надо расстаться?.. Скажи?.. Ведь это, ведь все через меня поднимается вьюга? Ему было бы легче, когда б я, лиходейка, на шею ему не повисла... Не вкусивши любви, не так к ней манится... Он бы к детям ютился.— Правда? Калина Дмитрич!.. Калина Дмитрич!.. да что ж ты молчишь!

 Что, дитя, говорить против правды?

 Ты посоветуй, как быть мне?

 Советовать надо, когда человек в заблужденье; а тебя господь сам ведет к чему-то чудному, так уж не человеку тут учить, когда он сам твоей души огненным перстом своим касается.

 Слушай! Пока его судили,— я над собою суд сотворила. Господь вправду был в душе моей... Наш путь, которым мы идем, кривой; а по кривой дороге вперед ничего не видно. Все это я решила кончить. Я с ним, как сказано, поеду в Петербург... поеду для того, чтоб поддержать его теперь... а там, как он с делами справится, я скроюсь... пропаду... со слуху сгину... Он попечалится; тоска в делах пройдет... а мне...

 Постой, постой, не части так часто. Помысел твой — помысел великий! От бога к нам, не от сластей земных такие помыслы нисходят; а с даром божьим бережливо обращайся. Ты говоришь: «что мне!» то есть тебе-то что? Ты сама о себе не думаешь; а в воле божьей, чтоб всем было добро и никому зло. Ты пропадешь, и слуху о тебе не будет. Ведь это ты ему по всякий час упрек создашь! Где ты? что сделалось с тобою? Быть может, в воду бросилась из-за него или бродягою непомнящей пошла в Сибирь по пересылке?.. А может, и того еще хуже... вступит, пожалуй, в сердце, что, может, ты и любви-то его не стоила... Этого с душой человеку перенести невозможно. Нет, друг, не пропадай, живи ему в подкрепленье! Не бегай от любви. На что? В любви господь нам указал спасать друг друга!  но сотвори свою любовь во благо... Ты за его детей теперь в ответе! Его жена безумная законов ищет... да что закон в семейном деле может помогать! Она о деньгах упадает... да что ж в тех деньгах детям, когда нет сеятеля с ними, который сеял бы живое слово в их малые души? Ты только уразумей, что значит отец? Про птичье молоко хоть в сказках говорится, а отцовского слова довечного дитя и в сказке не услышит.

 Детки, детки! Ах, как мне жалко их!

 Усугуби ж для них свою любовь к отцу. Любовь не разлучит отца с детьми: то грех, то сласть земная разлучает. Воздвигни свою любовь превыше этой сласти; его своим примером склони к тому же. Расстаньтеся, но пусть он знает, что ты жива, что с тобою ничего худого не сталося и — главное — что ты любишь его. Это большая сила несчастливому человеку. Не отрекайся от своей любви, зане я знаю, что любовь твоя, слезой твоей омытая теперь, будет безгрешна!  Встань, голубица, встань! через час надо вам ехать. Он там бумаги уж все приготовил. Теперь время удобно: поди к нему с ласковым словом, с открытым лицом. Если и тяжко на сердце, как я и ожидаю того,— терпи... виду не дай, что страдаешь... Будь весела, если можешь, о чем попало говори, будто как это даже и в раздумье тебя не вводит. Слышишь, моя детка?

 Нет, нет! не бойся: я сердца не выдам. 

 Иди ж! Слезы твои будут в радость тебе... Детей его мать с бабкою учат тебя проклинать, а ты научи их благословить тебя. Их детское сердце и теперь уж, может, слышит, как твое сердце для них разрывается; а вырастут они, их почтению к тебе меры не будет. Ты счастливица в женах: твой рай сегодня начнется, как только ты вымолвишь слово...

 Дети, дети! я отдаю вам вашего отца! 

 ЯВЛЕНИЕ 2 

 О лебядь белая!.. о лебядь чистая!.. о лебядь прохладная!..  Нет! Не в любви людская погибель, а в том, что мала людская любовь на земле, что не выросла она еще на вершок выше звериной.  Уж пошабашили фабричные. Пора!  Надо им до свету добраться до станции, чтоб взять почтовых; а ночь-то вся нынче с воробьиный нос. Бог знает, все чего-то сердце замирает. Спаси их господи: они теперь на твой правдивый путь готовы! 

 ЯВЛЕНИЕ 3 

Ах, когда бы эту кралию
Подержать бы мне за талию.

 Здравствуйте, Калина Дмитрич.

 Наше почтенье, Калина Дмитрич!

 Спасибо вам. Здравствуйте, ребятки! 

Ой, что же вы, ребята, приуныли? 
Иль у вас, ребята, денег нету?

 Или еще, пустая голова, не все песни перезевал!

 А кто это у вас такой, что с нами сейчас сустретился?

 Приятель хозяйский, купец Дробадонов. По душе и по совести первый человек у нас в обществе.

 А собою на вид сколь ужасен.

 Капидон; это он тот самый и есть Дробадон Дробадоныч Дробадонов, что, сказывали, что с одной стороны на медведя похож.

 Скажи, антиресный какой! А должно еще того антиресней, что за супруга под пару ему пришлася?

 А он у нас буки ер — кавалер, еще женишок по сию пору.

 Неужто не женат? Это уж по купечеству не годится без хозяйки.

 А неш их мало у нас по городу, хозяек-то? У нас из эстого просто.

 Что ты это все врешь-то? Кто это про Калину Дмитрича сказать может?

 Я совсем и не про него, а так говорю, что у нас насчет женского пола все по-душевному, по простоте. Надоть было обществу по-настоящему воспитательный дом, как в Петербурге, построить; ну да у нас про то покудова в слободе сталоверы: что угодно детей берут, только сдавать поспевай.

 А то тоже в колодезь — так и там они каши не просят.

 Ну, это только Князеву такую механику подстроили, потому по-настоящему из-за чего у нас их губить, когда сталоверы сколько хочешь берут и в свою веру крестят; а уж это в колодезь — это не иначе, как на злость сделано, и я вот, рука отсохни, знаю, что больше никто другой это сделал, кроме как бабушки Дросиды Аленка.

 И поделом ему, Князеву-то.

 Хоть бы и вдвое он поплатился, не жаль бы его.

 Да он, небось, и не поплатится. Что ж ему такое, что в его колодце ребенка нашли? Колодезь на улице — не мало кто мимо его ходит. Самого б его если б туда головою...

 У вас, я вижу, этого Князева терпеть не могут.

 Не могу-ут! С чего так, милый человек, не могут? Нет, брат, у нас мир-то того доброго короля стоит, что всем восхотел в своем королевстве угождение сделать. Докладают ему: пусть, говорят, пресветлый король, в нашем королевстве хоть разбойникам худо будет. Нет, на что же, говорит, их обижать: кто ж, говорит, у нас посля того без них людей будет резать? 

 Шут его знает, что он только мелет, пустомеля!

 Я, братцы, в Питере жимши, раз в Лександринском театре видел, как критику одну на купцов представляли. Выставлен бедовый купец; ну а все ему против нашего Фирса Григорьича далеко. Тот все с бабами больше баталь вел; а гусар его на пароме обругал, он так и голосу против него не выискал. Ну а наш ведь, одно слово, во всей форме воитель. Я в прошлом году, как у головы приезжий чиновник обедал, за столом прислуживал, так подаю кофей, а они меня не видят, потому что разговор у них неприятный. Чиновник говорит Фирсу: «Я, говорит, ясно удостоверился, что вы, Фирс Григорьич, здесь точно помещик на поместье сидите; все здесь по вашей дудке пляшет: все торги или выборы, какие бывают, то это только проформа одна... все вы кому хотите сдаете, кого вам нужно на общественные места сажаете»... А он сейчас этак спокойно взял его, этого чиновника, вот этак за пуговку, крутит ее, эту пуговицу, промеж пальцев, да и говорит: «Охота вам, говорит, ваше превосходительство, этакому вздору верить; вот мне, говорит, ваше превосходительство, один человек тоже за верное сказывал, что вы изволите взятки брать, так разве я этому верю?» Чиновник так и сел.  Одно слово, кабы этому нашему Фирсу Григорьичу да хвост приладить, так и собаки не требовается. 

 Одно слово, за наши грехи у нас Терехи дьяки.

 Это что за человек?

 Купец был, да, тонувши, тронулся в уме.

 Скажите, страсть какая!

 Он смирен: никого не трогает. Облюбовал вот сад хозяйский, вон там в дуплище и ночует. Не любит только, если к нему подойти туда изнавести, и то не сердится, а с перепугу обхватит и держится, что никак не оторвать его. Все думает, что тонет.

 А я опять, ребята, к Фирсу. Что я на него, братцы мои, только, в Питер ездивши с ним, насмотрелся! Молодчина! Поедем, бывало, на бал куда или в маскарад: я сижу с шубой на лестнице,— смотрю, что ни лучшую какую барыню, француженку там или англичанку, мой Фирс Григорьич и тащит; а какую пониже сортом — Иван Максимыч. Привезут их домой, и уж тут такое колыванье пойдет, что аж чертям ужасно — ничего не пожалеет для женщины. «Что, говорит, вы вулеву? Потому вулеву вы, говорит, так вулеву; а не вулеву, так и как хотите».— «По болоту, говорит, охотиться хочу, амазонкой».— «Делай, говорит, нам, Пашка, болото». Ну и лей на пол шампанское по самые щиколотки. «Будь, говорит, лягашом, запей»,— я лягу и локчу, а она смеется. Скусное вино — прелестное.  А наутро, глядишь, Иванушке, хоть молодешенек, да головы не поднимет, а этот соколом встрепенется, подкрасится, подфабрится, взденет фрак и пошел к министрам там да к сенаторам дела обделывать. Устали ему никогда нет.

 Да и посейчас он такой.

 Ему, брат, так кукушка накуковала: ему, пока под святые положат, перемены не будет.

 Он и помрет-то, так его не сразу похоронишь.

 Да одно слово — анафема.

 Разбойник.

 Блудник и душегубец.

 А что про блуд, так вы это и оставьте! Это вот этот змей, что в сказке сказывается, что из озера выходил, да что ни есть всех первых красавиц-то себе забирал,— это вот он самый и есть.

 А не к лицу б уж бабушке девичьи пляски.

 Ну, это ты напрасно его, дядя, бабушкой-то зовешь! Он еще как ястреб: зацелует курочку до последнего перушка. (Понизив тон.) Он, вот видите, ноне все бросил и за Мариной Николавной попер... уж это он от нее теперь ни в жизнь свою не отстанет.

 Врешь ты, дурак, не такая Марина Николавна.

 Да уж какая она ни будь, от него не отвертится. Ни одной ведь такой еще не было. Он уж, я знаю, он чего захотел, так он ведь не ест, не пьет, глаз не сведет, а все думает, и уж тут вот скажи ты ему, что его смерть за это ожидает, пусть вот море целое перед ним разольется, он так и в море полезет. А опять же и то сказать, что ведь и господь бабу из кривого ребра создал: никто ведь и за нее вперед отвечать не может.

 Не такая Марина Николавна.

 Опять же таки я ведь ничего в ее обиду не сказал. Я так говорю, что кто знает, что бабе на ум придет. Вон мне в Петербурге сказывали, что там одна барышня арапа родила.  Чернищий-пречерный, говорят, родился, и как только родился, сейчас как гаркнет по-черкесски: я, говорит, в вас пынжал пущу! Окрестили в нашу веру — перестал.

 Да, за женщину как поручиться!

 То-то и дело. Кто ее знает, что и от нее отродится. Ведь вот с хозяином проклажается же.  Может, разве, что у них промеж себя ничего опричь такой любви и нетути.

 Это никак невозможно.

 Ну, это тоже опять нельзя сказать, что невозможно. У господ есть такая ухватка, чтоб вдвоем черта дразнить. Сядут, обоймутся, да: «ах, как я вас!..» а та: «ах, сколь я сим счастлива!..» 

 Вот и у хохлов безмозглых тоже такая мода.

 Да, да, да. Жил я у князя Репнина, в Полтавской губернии, в имении, тоже видал это: сядут хохол с хохлушкой где-нибудь над овражком или над рекой, да и заведут : «Не помогут слезы счастью»... а естественного ничего.

 У нас этого нет.

 Как можно!  У нас из эстого просто.

 Что вы всё про какой вздор мелете! Вот уж сколько раз я заметил, что где только этот Пашка замешался, там уж добрых речей не дожидайся. Давайте лучше про дело-то потолкуем. Иван Максимыч ведь сейчас придет и спросит, что же мы артель, что ли, составим? Надо это порешить. Он так хочет, чтобы всех приставников, что за материалами смотрят, прочь. Сами, говорит, устройте, чтоб нечего за вами смотреть было, и как воровства не будет, я вам процент дам.

 Какой такой процент?

 Это не слыхано.

 Да ведь вам в толк об этом Иван Максимыч рассказывал.

 Поняли мы! да ведь кто его знает.

 Опять как же ты за других поручишься, что он не украдет?

 Это никак невозможно.

 Да с чего кто красть-то станет, если друг за друга поручимся?

 С чего? Мало ли с чего кто крадет!

 Иной привычку такую имеет, что к этому привержен.

 А есть такие, что просто со скуки крадут.

 Да это что про то толковать! без этого никак невозможно.

 Что ты это врешь-то! Почему это невозможно?

 Потому, что мы в этом деле вроде как порченые: даже кому и не нужно, не своей охотой крадет.

 Эка дура, что городит! Да ты сам-то русский или турка?

 Я не русский и не турка, а из Питера фигурка.

 Да турецкое у тебя и рассуждение.

 Нет, дядя, я знаю, что это тоже неспроста, а по благословенью делается.

 От кого ж это могло быть такое благословение, чтобы красть?

 От странника. Ходил такой странник по свету и был уловлен от дванадесяти язык и пропят на древе, и никто за него не заступится. Вот как он на древе начал томиться, и начали люди приходить к нему с жалостию, чтобы спасать его. Сунулись первые немцы, потому без них и вода не освятится, их везде спрашивают. «Господине честной, говорят, хочешь ли, мы тебя отторгуем?» Он покивал на них головою и говорит: «Ступайте, торгуйте себе целую жизнь». Так они по этому слову его завернулись и пошли, и всё торгуют, и до века всем торговать будут. Тут сейчас французы, народ этакой верткий. «Господине честной, давай, говорят, мы тебя отвоюем».— «Ступайте, говорит, воюйте себе целую жизнь». Таки они всё и будут целый век воевать, и все без толку. Тогда уж наши русаки,— как они против немцев и французов, разумеется, обстоятельней, то видят, что не хочет он ни торговлею, ни отъемом спасаться. «Господине честной, давай, говорят, мы тебя уворуем». А он нам и брякни: «Ступайте, говорит, воруйте себе целую жизнь». Вот нам этого никак переступить и невозможно: мы и воруем.

 О брехун, брехун! Так стало уж, по-твоему, до веку нам со всеми этими художествами и не расстаться?

 Как можно до веку художеству быть? Это все до тех пор художество, пока у петербургских свинтусов в грудях живое сердце забьется. Мне один человек на Неве на перевозе сказывал: «Видишь, говорит, молодец, перед художеств академией две каменных собаки в колпаках лежат? Это говорит, не собаки, а свинтусы. Из города Фив, из Египта их привезли; с тем, говорит, их и привезли, что пока в этих свинтусах живое сердце не затрепещется, до тех пор чтоб ш-ша! чтоб ничему, значит, настоящему не быть, а будет все только как для виду». Так и Иван Максимыч, хоша он и желает это сделать, но только все это для виду будет. Да и то сказать, сам-то он еще против Фарса уцелеет ли? Не довелось бы еще скоро ему самому из-под печи поросят мануть.

 А типун бы тебе на язык за это.

 Да ведь это вчерне сказано: коли не нравится, и похерить можно.

 Ноне суд не такой, чтоб такие беззакония с рук сходили.

 Что суд! Что такое, милый человек, суд! У нас до суда заворотят тебя туда и сюда хуже мороженого. Неужли ж ты так думаешь, что если этот суд точно правый, так против его упираться будет некому? Наш брат в самый последний секунд — и тогда еще норовит штуку выкинуть, чтоб от чего следует уворачиваться. Я вот вам к примеру скажу, я в Вильне видел, как поляков вешали. Идут, бывало, который еще с фантазией, а который плачет. Ну уж как увернуться, и думки в них не видно. А наш и тут свой термин держит: все норовит на выдумки. В Крыму я, в ратниках бывши, видел, как двух мещанишек вешали, что провиянт неприятелю продавали. Так и не очень чтоб авантажно их и вешали-то — в простой деревушке,— ну только всех нас эти висельники посмешили. Спрашивает одного командир: не имеет ли, говорит, какой просьбы?— «Имею», говорит. Что такое? «А чтоб меня за шею, говорит, ваше благородье, не вешать, потому я, говорит, щекотки боюсь... » Нет, брат, хоть ежели чему и неминучее быть, так все это хоть на минутую чем-нибудь за угол заводить станут.

 А вон это, гляди, ваш хозяин с компанией идет.

 Он и есть. Иван Максимыч, Дробадонов и Марина Николавна. Вот ты теперь и посмотри ее: одно слово, хрящик.

 ЯВЛЕНИЕ 4 

 Может быть, уйти нам отсюда.

 Нет. У нас из эстого просто — никому гулять не заказано.

 Здравствуйте, ребята!

 Здравствуйте, Иван Максимыч!

 Ребятки! слетайте кто-нибудь в дом, принесите оттуда сюда столик, и самовар пусть сюда вынесут. Только живо, ребятки!

 Сейчас, Марина Николавна.

 Да Дейчу вели, чтобы бутыль вина прислал. Хозяин вас желает попотчевать.

 Сейчас.  Андрюшка, дуем вместе.

 Вот видишь, Ваня, как хорошо и как легко теперь на свет смотреть. И выйдет все наше горе не к горю, а к радости. Не грянул бы гром, мы бы не перекрестились!  Спасибо тебе, Калина Дмитрич! Десять раз я тебя уже благодарила, а еще и в одиннадцатый не погнушайся.  Дай я тебя, Калина Дмитрич, поцелую!  Спасибо, друг наш истинный! Ты нам голову поставил на плечи.

 Ну легко ли — есть за что благодарить! Слово сказать всякий скажет, не всякая только душа принять его может.

 Нет, брат Калина Дмитрич, твоей услуги я повек не забуду. Спасибо тебе, спасибо. 

 Теперь справляй дела, да не сердись: помни, что на Руси у нас на сердитых воду возят.

 Дела!  Да, буду делать дела и вернусь... и все здесь застану...  все постылое будет, одного милого не встречу.

 А ты не сживай со света постылую, чтобы сохранил бог милую.

 Послушай, Ваня! такого уговора не было, чтобы скучать. Вот видишь, какой ты некрепкий.

 Марина, за что ты меня любила? Ничего, таки ровно ничего я не дал тебе, кроме слез вместе и слез в разлуке.

 Не упрекай себя. Не ты в том виноват. Кто любил, тот и плакал. Она, любовь, как в песне спето про нее: «горюча любовь, слезами полита,— такова любовь на свете создана».

 Слезы те минули. Теперь другое будет... Будет наша Маринушка жить тихонько, за Невой широкою; будем мы наезжать к ней в Питер в гости; встретимся, поцелуемся, разойдемся — друг о друге помолимся... доживем тихой старости, станем с клюкою под ручки друг с дружкой в церковь ходить да на твоих детей радоваться...  Полно задумываться!

 Ваня! не весь головы.

 Не вешай головы, тебе говорят. Примета скверная, если конь перед битвой голову весит.

 Нет, я ничего.

 Ну, я пойду, скажу, чтоб запрягали. Пора вам: уж совсем стемнело.

 Иди, вели закладывать.

 ЯВЛЕНИЕ 5 

 Вот Паша молодец! А я тебя еще впервой и вижу, как ты вернулся. Ты ведь теперь совсем заграничный сделался. Ну что ж ты делал там, за границей?

 Трактир Корещенкову в Париже, Марина Николавна, становили.

 Понравилось тебе в Париже?

 Н-ничего городишко.

 Лучше нашего?

 Совсем не сравнивать, Марина Николавна. Гораздо нашего превосходнейше.

 Скажи пожалуйста! Что ж ты там что заметил такое?

 Как же, Марина Николавна, не заметить! Много есть прикрасного. Как только сейчас первый шаг, как из самого агона выйдешь, сейчас надписи всякие: тут «пур для дам», тут «пур для мужчин». Прикрасно все.

 Ишь над чем остановился!

 И обращение, Иван Максимыч, совсем другое. Запрещениев тоже меньше.  У них, что господа, что такие, идут по улице да всё «тру-ля-ля — тру-ля-ля»,— а у нас теперь Фирс Григорьич Князев даже такой строкуляр издал, чтоб даже по городу голосу никто взвесть не смел, а там все горланят.

 А ему что, Фирсу, ваши песни помешали?

 Да так это, Марина Николавна, значит для политики, чтоб запрет от него исходил.

 Эх, ребята, смотрю я на вас, стыдно вас и ребятами-то звать. Залучили б вы его в темном месте, да такую б политику ему шпандарем задали... Это одному страшно, а ведь вас сколько на фабриках! на всех ведь не розыщется и со всех не взыщется. А хотя б и взыскалось! Рыло в крови, да наше взяло — вот молодцовская ухватка!

 Да разве, Марина Николавна, в том? Разумеется, если б он сюда, то б... Тут ба его по кусочку не достало!

 Э, если б он здесь-то показался.— Тут ба его и решение!

 Ну, это я шутила.  А ты опять заневестился, голову нуришь! Ваня! Ваня!  Ванюша! Ваня! Ваня!  Ах какой характер! Тебя в руки берешь, а ты рассыпаешься.  Не весь головы! Уедем так, чтоб наше горе смеялось.  Ребята! повеселите-ка хозяина: он что-то скучен! Песню! песню, ребята! песню! такую, чтоб горе смеялось.

 Сейчас, Марина Николавна! 

 
Во лузях, во лузях,
Во лузях, во зеленых лузях.  
Выросла, выросла,
Выросла трава шелковая.  
Врознь пошли, врознь пошли,
Врознь пошли духи малиновые. 

 Живо, ребята, живо! 

Уж я той, уж я той,
Уж я той травой выкормлю коня. 

 Чаще!

Выкормлю, выкормлю,
Уж я выкормлю, вывожу его.  
Поведу, поведу,
Поведу я коня к батюшке. 

Государь, государь,
Государь ты мой батюшка. 

 ЯВЛЕНИЕ 6 

Ты прими, ты прими,
Ты прими мово ворона коня. 

Ты услышь, ты услышь,
Ты услышь слово ласковое,
Ты прими слово приветливое.

 Да услышь же, Ваня, слово ласковое и прими слово приветливое!

 Жизнь моя! что я с тобою теряю!

 Люблю девку за издевку!..

 Это хоть бы и на театре представить не стыдно! 

 Это что еще за штука новая.

 Ванюша! Ваня, не горячись!

 Постой,— я даже вовсе не сержусь. Я только смотреть хочу, что это? Вломились в дом!

 Что же, голосистые соловушки? Или песня кончена? 

 Ух, глазищи!  В молоко взглянет, молоко скиснется.

 Ты, как тебя? Павлушка, кажется?

 Я, Фирс Григорьич, здесь машионально...  Я чай подал по Марины Николаевниному приказанию.

 А она здесь у вас приказывает?  Вон!

 Ну, это ж не разбойник ты? Есть же еще, думаешь, после этого хуже тебя человек на свете.  А ты что здесь прохлаждаешься?  Я ведь тебя здесь не боюсь.

 Прочь!

 Ишь ты какая!

 Отойди от нее, Маша, отойди.

 И-ишь!.. А ты не очень-то!

 Мужеедка!

 Кто им ворота отпер?

 А кто б смел опекунам не отпереть ворот? Я здесь хозяин нынче, а не ты, беспутник! Его сегодня только что немножечко остепенить хотели, а он, изволишь видеть, как остепеняется: вино, фабричные, да вот распутная бабенка, сбежавшая от мужа... продажная красавица.

 ЯВЛЕНИЕ 7 

 Молчи, молчи, Иван Максимыч!

 Прошу полюбоваться, господа! Хорош, хорош купец, супруг жене своей, отец детям и доброму отцовскому хозяин Иван Максимыч! А эта скромница  ... на всех глядит, не знает, кого выбрать, чтоб под полу кинуться.

 Оставь, оставь: он нас нарочно дразнит!

 Вот говорят, что нечему нам поучаться у молодых! Как нечему? Грешили, может, люди и в наши дни, да все это бывало со стыдом, от глаз человеческих прятались, а нынче видите.  Жена вот она, вот теща-матушка и тесть, а вот супруг с любовницей обнявшись стоят, и словно быть всему тому так следует. Дай протереть глаза.  Стоят, действительно стоят!  Ну, будет этого!  Я вас прошу, господин голова, сейчас потребовать у него все счеты и фактуры, которые у меня украдены и ему переданы. Они мне нужны, чтоб принять дела.  А ты ступай к жене!

 Вы хоть опомнитесь! Мне кажется, вы уж с ума свихнули с тех пор, как глупая толпа дала вам в руки власть. Прошу вас дальше. Не вводите в грех: я сам дам сдачи.

 Ты сдачи дашь? ты? Вяжи его, ребята! Я объявляю вам, он вор. Он утаил билет в две тысячи.  Обыскивай его.

 Ну!

Держи его! 

 Беги, и с богом!

 Машута! друг, бежи за ним! Чего ж ты смотришь, глупая! Бежи скорей, останови. Ведь он твой муж... еще, пожалуй, в озеро прыгнет.

Господа! а вы-то что ж? ведь все в ответе будете! Ловите!

 Топись теперь, дурак! Мне этого и надо. 

 Боже, что я наделала?  Подай! подай назад.  Подай! Разбойник!

 Ага! пеструшечка, ты вот она.  Послушай! Не дурачься, не дурачься...

 Подай! подай бумаги!

 Ты одурела!

 Эй люди!.. люди!.. люди!..

 Кличь ветра в поле!..

 Я с тобой и без людей, одна справлюсь. 

 Га! Без людей справишься!.. Ну так при людях же не справишься! Эй, люди! люди! Свести ее в полицию, чтоб к мужу выслали.

 Что делать? Боже мой, что делать?

 Делать!.. Не гребуй мною! Я немногого хочу!

 Я не люблю ж тебя!

 И не надо! Ты этим докажи ему, что ты его-то любишь... Да, да, любя-то ни за что ведь хорошие женщины не ст оят... Он ведь про то и знать не будет... он вздивится, с чего это все перевернется...  Лапка, лапка! все в твоих руках.

 Эх!.. Ведь знаю, ты обманешь...

 Нет! нет... какие тут обманы! 

 Н-н-ну!.. Ах, пусти!.. Пусти же на минуту!  О боже, умудри меня, как мне отнять?  Так ты не лжешь?.. Так ты его отпустишь?..

 Ты отпусти его... Пеструшечка! Змееныш, заслужи... пущу...

 А если, как на грех, его здесь нет сегодня?  Гляди ж не обмани!

 Толкуй себе про глупости!

 Ну так и быть, идем... Пойдем отсюдова: здесь не годится вместе быть... Здесь люди ходят... Здесь мы сейчас с ним вместе сидели... нехорошо...

 Ничего это мне, ничего!.. я тем не гребую.

 Нет! Ты обещал, что побережешь мой стыд... Пойдем. Я знаю, куда тебя сведу.

 Душа святая, заступись!

 Тону! тону! 

 Максим! Максим! Пусти, я буду каяться! 

 Ха-ха-ха! 

 ЯВЛЕНИЕ 8 

 Ах, где ты был, Калина Дмитрич? Я сил моих лишилась! 

 ЯВЛЕНИЕ 9 

 Скорей, друзья: хорек в силки попался.

 Что это значит, Дробадонов?

 Должно быть, значит то, что, где лукавые уста молчат, там безумные руки за работу берутся. 

 Опять потянуло пчелку на красный медок. Прихватило!

 Молчанов где?

 Это нельзя! Он прямо плюнул на меня тут... на жилет... в лицо, и тут вот... в это место... по плечу... немного выше... по галстуку...

 Оставь про вздор молоть!

 Да, это вздор; но я терпеть не могу такой фамильярности, чтоб по лицу меня...

 Оставь! Все знают, что он дрянь, а ты хороший человек.

 Хороший? Так разве всех хороших так уж и бить по щекам? Вам ничего, а он ведь два раза меня ударил. Я хочу знать по крайней мере за что?

 Он сумасшедший.  Он сумасшедший!

 Хозяина поймали, Фирс Григорьич, и ведут.  Я первый, Фирс Григорьич, ухватил... подставил ножку: он и чебурахнул!

 Га! Ну, храбрый витязь, сражались мы с тобой до этих пор тупыми концами, теперь давай перевернем копья да острыми ударимся.  В мою коляску и везите в город! Вы видели его сегодня все: он сумасшедший.

 Да, да. Он плюнул мне в лицо и три плюхи мне дал. Он сумасшедший!

 Он сумасшедший, сумасшедший.

4