По Уссурийскому краю/Полный текст/Глава 12. МАРШРУТ ЧЕРЕЗ ГОРЫ К ДЕРЕВНЕ КОКШАРОВКЕ

XII

 МАРШРУТ ЧЕРЕЗ ГОРЫ К ДЕРЕВНЕ КОКШАРОВКЕ 

Уссурийская тайга. — Производство съемки в лесу. — Заблудились. — Подлесье. — Средства от комаров и мошек. — Деревня Кокшаровка. — Китайское селение Нотохоуза. — Река Улахе. — Жара и духота

На другой день (31 мая), чуть только стало светать, я бросился к окну. Дождь перестал, но погода была хмурая, сырая… Туман, как саваном, окутал горы. Сквозь него слабо виднелись: долина, лес и какие-то постройки на берегу реки.

Раз дождя нет, значит, можно идти дальше. Но одно обстоятельство заставило нас задержаться: не был готов хлеб. Часов в восемь утра вдруг все петухи разом запели.

— Погода разгуляется, будет вёдро. Ишь петухи как кричат. Это верная примета, — говорили казаки между собою.

Известно, что домашние куры очень чувствительны к перемене погоды. Впрочем, они часто и ошибаются. Достаточно иногда небу немного проясниться, чтобы петухи тотчас начали перекликаться. Но на этот раз они не ошиблись. Вскоре туман, действительно, поднялся кверху, кое-где проглянуло синее небо, а вслед за тем появилось и солнышко.

В 10 часов утра отряд наш во главе с Паначевым выступил из деревни и направился вверх по реке Вангоу. Нам предстояло перевалить через хребет, отделяющий Даубихе от Улахе, и по реке, не имеющей названия, выйти к устью Фудзина.

Тотчас за деревней дорога превратилась в тропу. Она привела нас к пасеке Паначева.

— Пройдемте кто-нибудь со мной, ребята, — обратился старовер к казакам.

Затем он полез через забор, открыл кадушку и стал передавать им сотовый мед. Пчелы вились кругом него, садились ему на плечи и забивались в бороду. Паначев разговаривал с ними, называл их ласкательными именами, вынимал из бороды и пускал на свободу. Через несколько минут он возвратился, и мы пошли дальше.

Понемногу погода разгулялась совсем: туман исчез, всюду по земле струйками бежала вода; намокшие цветы подняли свои головки, в воздухе опять замелькали чешуекрылые.

Паначев повел нас целиною «по затескам». Как только мы углубились в лес, тотчас же пришлось пустить в дело топоры.

Читатель ошибается, если представляет себе тайгу в виде рощи. Уссурийская тайга — это девственный и первобытный лес, состоящий из кедра (Pinus coraiensis Sieb. et Zuec.), черной березы (Betula daurica. Pall.), амурской пихты (Abies nephrolepis. Мах.), ильмы (Ulmus campestris. Lin.), тополя (Populus suaveolens Fisch.), сибирской ели (Picea obovata. Leb.), липы маньчжурской (Tilia manshurica R.M.), даурской лиственницы (Larix daurica Turcz), ясеня (Fraxinus manshurica. Rupr.), дуба монгольского (Querqus mongolica. Fisch.), пальмовидного диморфанта (Aralia manshurica R.M.), пробкового дерева (Phellodendron amurense Rupr.) с листвой, напоминающей ясень, с красивой пробковой корой, бархатистой на ощупь, маньчжурского ореха (Juglans manshurica Мах.) с крупной листвой, расположенной на концах сучьев пальмообразно, и многих других пород. Подлесье состоит из густых кустарниковых зарослей. Среди них бросаются в глаза колючий элеутерококкус (Eleutherococcus senticosus Мах.), красноягодник (Ribes petraeum. Wulf) с острыми листьями, лесная калина (Viburnum burejanum. Herder.) с белыми цветами, желтая жимолость (Lonicera chrisantha. Turcz.) с узловатыми ветвями и с морщинистою корою, лесная таволожка (Spirea chamedrifolia. Lin.) с коротко заостренными зубчатыми листьями и вьющийся по дереву персидский паслен (Solanum Dulcamara. Lin.). И все это перепуталось виноградниками (Vitis amurensis. Rupr.), лианами (Schisandra chinensis. Baill.) и «кишмишем» (Actinidia Kolomicta Мах.). Стебли последнего достигают иногда толщины в руку.

Паначев рассказывал, что налегке расстояние от Загорной на Кокшаровку он выходил в один день. Правда, один день он считал от рассвета до сумерек. А так как мы шли с вьюками довольно медленно, то рассчитывали этот путь сделать в двое суток, с одной только ночевкой в лесу.

Около полудня мы сделали большой привал. Люди тотчас же стали раздеваться и вынимать друг у друга клещей из тела. Плохо пришлось Паначеву. Он все время почесывался. Клещи набились ему в бороду и в шею. Обобрав клещей с себя, казаки принялись вынимать их у собак. Умные животные отлично понимали, в чем дело, и терпеливо переносили операцию. Совсем не то — лошади; они мотали головами и сильно бились. Пришлось употребить много усилий, чтобы освободить их от паразитов, впившихся в губы и в веки глаз.

После чая Паначев опять пошел вперед, за ним — стрелки с топорами, а через четверть часа после их ухода тронулись и вьюки.

— А ведь опять будет дождь, — сказал Мурзин.

— Не надолго! — ответил ему старовер. — К вечеру, Бог даст, перестанет.

По его словам, если после большого ненастья нет ветра и сразу появится солнце, то в этот день к вечеру надо снова ждать небольшого дождя. От сырой земли, пригретой солнечными лучами, начинают подыматься обильные испарения. Достигая верхних слоев атмосферы, пар сгущается и падает обратно на землю мелким дождем.

Паначев оказался прав. Часов в пять вечера начало моросить; незадолго до сумерек дождь перестал и тучи рассеялись. Какой-то особенно нежный свет разлился по всему лесу. Это была последняя улыбка солнца. Начавшая было засыпать жизнь в лесу встрепенулась: забегали бурундуки; послышались крики иволги и удода. Но вот свет на небе начал гаснуть; из-под старых елей и кустов поползли ночные тени. Пламя от костра стало светлее.

Около него толпились люди… Паначев сидел в стороне и молча ел хлеб, подбирая крошки. Казаки разбирали вьюки, ставили комарники и готовили ужин. Некоторые из них разделись донага, собирали с белья клещей и нещадно ругались.

— А что, дядя, сколько будет верст до Кокшаровки? — спросил старовера Белоножкин.

— А кто его знает! Разве кто тайгу мерил? Тайга, так тайга и есть! Завтра надо бы дойти, — отвечал старовер.

В этом «надо бы дойти» слышалась неуверенность.

— Ты хорошо эти места знаешь? — продолжал допрашивать его казак.

— Да не шибко хорошо. Два раза ходил и не блудил. Ничего, Господь даст, пройдем помаленьку.

Покончив ужин, Паначев, не смущаясь присутствия посторонних, помолился Богу, потом взял свой топор и стал подтачивать его на камне.

Следующий день был 1-е июня. Утром, когда взошло солнце, от ночного тумана не осталось и следа. Первым с бивака тронулся Паначев. Он снял шапку, перекрестился и пошел вперед, высматривая затески. Два стрелка помогали ему расчищать дорогу.

Путешествие по тайге всегда довольно однообразно. Сегодня лес, завтра — лес, послезавтра — опять лес. Ручьи, которые приходится переходить вброд, заросшие кустами, заваленные камнями, с чистой прозрачной водою, сухостои, валежник, покрытый мхом, папоротники — все они удивительно похожи друг на друга. Вследствие того, что деревья постоянно приходится видеть близко перед собою, глаз утомляется и ищет простора. Чувствуется какая-то неловкость в зрении, является непреодолимое желание смотреть вдаль.

Иногда среди темного леса вдруг появляется просвет. Неопытный путник стремится туда и попадает в бурелом. Просвет в лесу — это место болота, пожарища или ветролома. Не всегда бурелом можно обойти стороною. Если поваленные деревья не велики, их перерубают топорами, если же дорогу преграждает большое дерево, его стесывают с боков и сверху, чтобы дать возможность перешагнуть лошадям. Все это задерживает вьюки, и потому движение с конями по тайге всегда очень медленно.

Если идти по лесу без работы, то путешествие скоро надоедает.

Странствовать по тайге можно только при условии, если целый день занят работой. Тогда не замечаешь, как летит время, забываешь невзгоды и миришься с лишениями.

Путевые записки необходимо делать безотлагательно на месте наблюдения. Если этого не сделать тотчас, то новые картины, новые впечатления заслоняют старые образы, и виденное забывается. Эти путевые записки можно делать на краях планшета или в особой записной книжке, которая всегда должна быть под рукою. Вечером сокращенные записки подробно заносятся в дневники. Этого тоже никогда не следует откладывать на завтра. Завтра будет своя работа.

Съемку во время дождя рекомендуется работать под берестовым зонтом. Делается он просто и скоро. Материал для него всегда находится под рукою. Над головой, во время работы, его держит кто-либо из спутников. После дождя такой зонт не жалко и бросить.

Так как тропа в лесу часто кружит и делает мелкие извилины, которые по масштабу не могут быть нанесены на планшет, то съемщику рекомендуется идти сзади на таком расстоянии, чтобы хвост отряда можно было видеть между деревьями. Направление берется по последней лошади. Если же отряд идет быстрее, чем это нужно съемщику, то, чтобы не задерживать коней с вьюками, приходится отпускать их вперед, а с собой брать одного стрелка, которому поручается идти по следам лошадей на таком расстоянии от съемщика, чтобы последний мог постоянно его видеть. В чаще, где ничего не видно, направление приходится брать по звуку: например, по звону колокольчика, ударам палки о дерево, окрикам, свисткам и т. п.

В пути наш отряд разделился на три части. Рабочий авангард под начальством Гранатмана, с Паначевым во главе, шел впереди, затем следовали вьюки под командой Мерзлякова. Остальные участники экспедиции шли сзади. Вперед мы подвигались очень медленно. Приходилось часто останавливаться и ожидать, когда впереди рабочие прорубят дорогу. Около полудня кони вдруг совсем стали.

— Трогай! — кричали нетерпеливые.

— Обожди! Старовер затески потерял, — отвечали передние.

— А где сам-то он?

— Да пошел вперед искать дорогу.

Прошло минут двадцать. Наконец, Паначев вернулся. Достаточно было взглянуть на него, чтобы догадаться, в чем дело. Лицо его было потное, усталое, взгляд растерянный, волосы растрепанные.

— Ну что, есть затески? — спросил его Гранатман.

Нету! — отвечал старовер. — Они, должно, левее остались. Нам надо так идти, — сказал он, указывая рукою на северо-вос-ток.

Пошли дальше. Теперь Паначев шел уже не так уверенно, как раньше: то он принимал влево, то бросался в другую сторону, то заворачивал круто назад, так что солнце, бывшее дотоле у нас перед лицом, оказывалось назади. Видно было, что он шел наугад. Я пробовал было его останавливать и расспрашивать, но от этих расспросов он еще более терялся. Собран был маленький совет, на котором П. К. Рутковский высказался за возвращение назад до затесок, но Паначев говорил, что он пройдет и без дороги, и как только подымется на перевал и осмотрится, возьмет верное направление.

Надо было дать вздохнуть лошадям. Их расседлали и пустили на подножный корм. Казаки принялись варить чай, а Паначев и Гранатман полезли на соседнюю сопку. Через полчаса они возвратились. Гранатман сообщил, что, кроме гор, покрытых лесом, он ничего не видел. Паначев имел смущенный вид и хотя уверял нас, что место это ему знакомо, но в голосе его звучало сомнение.

Едва мы тронулись с привала, как попали в такой бурелом, из которого не могли выбраться до самого вечера. Паначев вел нас как-то странно. То мы карабкались на гору, то шли косогором, то опять опускались в долину. Обыкновенно, когда заблудишься, то уже идешь без расчета. Целый день мы были в пути и стали там, где настигла ночь. Невесело было на биваке. Сознание, что мы заблудились, действовало на всех угнетающим образом. Особенно грустным казался Паначев. Он вздыхал, посматривал на небо, ерошил волосы на голове и хлопал руками по полам своего армяка.

— Ты клещей-то из бороды вытащи, — говорили ему стрелки.

— Вот беда-то! — говорил он сам с собой. — Как на грех потерял затески.

Надо было выяснить, каковы наши продовольственные запасы. Уходя из Загорной, мы взяли с собой хлеба по расчету на три дня. Значит, на завтра продовольствия еще хватит, но что будет, если завтра мы не выйдем к Кокшаровке?.. На вечернем совещании решено было строго держаться восточного направления и не слушать более Паначева.

На другой день чуть свет мы были уже на ногах. В том положении, в котором мы находились, поспешность была необходима.

Пройдя версты две с половиной от бивака, мы вдруг совершенно неожиданно наткнулись на затески. Они были старые, заплывшие.

— Чьи это затески? — спросил Мерзляков.

— Китайские, — отвечал Паначев.

— Значит, и у вас в тайге есть китайцы? — спросили его казаки.

— Где их нет? — ответил старовер. — В тайге насквозь китайцы. Куда только ни пойди, везде их найдешь.

Затески были наделаны часто и шли в желательном для нас направлении, поэтому мы решили идти по ним, пока возможно. Паначев потому и заблудился, что свои знаки он ставил редко. Он упустил из виду, что со временем они потускнеют и на большом расстоянии будут видны плохо.

Идя по линии затесок, мы скоро нашли соболиные ловушки. Некоторые из них были старые, другие — новые, видимо, только что выстроенные. Одна ловушка преграждала дорогу. Кожевников поднял бревно и сбросил его в сторону. Под ним что-то лежало. Это оказались кости соболя. Очевидно, вскоре после того как зверек попал в ловушку, его завалило снегом. Странно, почему китаец не осмотрел свои ловушки перед тем, как уйти из тайги. Быть может, он обходил их, но разыгравшаяся буря помешала ему дойти до крайних затесок, или он заболел и не мог уже более заниматься охотой… Долго ждал пойманный соболь своего хозяина, а весной, когда стаял снег, вороны расклевали дорогого хищника, и теперь от него остались только клочки шерсти и мелкие кости.

Я вспомнил Дерсу. Если бы он теперь был с нами, мы узнали бы, почему соболь остался в ловушке. Гольд, наверно, нашел бы дорогу и вывел бы нас из затруднительного положения.

К полудню мы поднялись на лесистый горный хребет, который тянется здесь в направлении от северо-северо-востока на юго-юго-запад и в среднем имеет высоту около полуверсты. Сквозь деревья можно было видеть другой такой же перевал, а за ним еще какие-то горы. Сверху гребень хребта казался краем громадной чаши, а долина — глубокой ямой, дно которой терялось в тумане.

Обсудив наше положение, мы решили спуститься в долину и идти по течению воды. Восточный склон хребта был крутой, заваленный буреломом и покрытый осыпями. Пришлось спускаться зигзагами, что отняло много времени. Ручей, которого мы придерживались, скоро стал забирать на юг; тогда мы пошли целиной и пересекли еще несколько горных отрогов.

Паначев работал молча: он по-прежнему шел впереди, а мы плелись за ним сзади. Теперь уже было все равно. Исправить ошибку нельзя, и оставалось только одно: идти по течению воды до тех пор, пока она не приведет нас к реке Улахе. На большом привале я еще раз проверил запасы продовольствия. Выяснилось, что сухарей хватит только на сегодняшний ужин, поэтому я посоветовал людям сократить дневную дачу.

Густой смешанно-хвойный лес, по которому мы теперь шли, имел красивый и декоративный вид. Некоторые деревья поражали своими размерами. Это были настоящие лесные великаны . На земле среди зарослей таволги (Spirea chamedrifolia L), лещины (Corylus heterophylla Fisch) и леспедецы (Lespedeza bicolor Turch.) валялось много колодника, покрытого цветистыми лишаями и мхами. По сырым местам тысячами разрослись пышные папоротники (Struthiopteris germanica Willd),  которых достигают  длины. По внешнему виду растения эти походят на гигантские зеленые лилии.

В Уссурийской тайге растет много цветковых травянистых растений. Прежде всего в глаза бросается ядовитая черемица (Yeratrum album. L.) с грубыми остроконечными плойчатыми листьями и белыми цветами, затем — бадьян (Dictamnus albus. L.) с овально-ланцетовидными листьями и ярко-розовыми цветами, выделяющими обильные эфирные масла. Синими цветами из травянистых зарослей выделялся борец (Aconitum Kusnezovi Rchnb) с зубчатыми листьями; рядом с ним — башмачки (Cypripedillum ventricosum. Sw.) с большими ланцетовидными листьями, нежные василистники (Thalictrum filamentosum Мах) с характерными яркими цветами; большие огненно-красные зорки (Lychnis fulgens Fisch.) с сидячими овально-ланцетовидными листьями и группы оранжевых троллиусов (Trollius Ledebaurii Reichenb).

Несмотря на постигшую нас неудачу, мы не могли быть равнодушными к красотам природы. Художники, ботаники или просто любители природы нашли бы здесь неистощимые материалы для своих наблюдений.

Сегодня перед вечером первый раз появилась мошка. Местные старожилы называют ее «гнусом». Уссурийская мошка — истинный бич тайги. После укуса ее сразу открывается кровоточивая ранка. Она ужасно зудится, и, чем больше расчесывать ее, тем зуд становится сильнее. Когда мошки много, ни на минуту нельзя снять сетки с лица. Мошка слепит глаза, набивается в волосы, уши, забивается в рукава и нестерпимо кусает шею. Лицо опухает, как при рожистом воспалении. Дня через два или три организм вырабатывает иммунитет, и опухоль спадает.

Люди могли защищаться от гнуса сетками, но лошадям пришлось плохо. Мошкара разъела им губы и веки глаз. Бедные животные трясли головами, но ничего не могли поделать со своими маленькими мучителями.

Самой рациональной защитой от мошкары является сетка. Металлической сетки никогда одевать не следует. Она сильно нагревается. Лучше мучиться от мошкары, чем задыхаться в горячем воздухе, насыщенном еще, вдобавок, собственными испарениями. Кисейная сетка непрочна, она все время цепляется за сучки и рвется. В образовавшееся отверстие набиваются насекомые, и тогда от них можно освободиться только сниманием головного убора. Лучшая сетка — волосяная, она достаточно прочна и не так нагревается от солнца, как металлическая. Некоторые рекомендуют мазаться вазелином. Я пробовал и могу сказать, что это средство никуда не годится. Во-первых, к вазелину прилипают насекомые. Они шевелятся и щекочут лицо. Другое неудобство заключается в том, что вазелин тает и смывается потом. Разные пахучие масла, вроде гвоздичного, еще хуже. Они проникают в раскрытые поры кожи и жгут, как крапивой. Против гнуса самое лучшее средство — терпение. Нетерпеливого человека гнус может довести до слез.

Запасшись этим последним средством, мы шли вперед до тех пор, пока солнце совсем не скрылось за горизонтом. Паначев тотчас же пошел на разведку. Было уже совсем темно, когда он возвратился на бивак и сообщил, что с горы видел долину Улахе и что завтра к полудню мы выйдем из лесу. Это известие всех ободрило, люди стали шутить и смеяться.

Незатейлив был наш ужин. Оставшиеся от сухарей крошки, в виде муки, были розданы всем поровну.

Часов в восемь вечера на западе начала сверкать молния и послышался отдаленный гром. Небо при этом освещении казалось иллюминованным. Ясно и отчетливо было видно каждое отдельное облачко. Иногда молнии вспыхивали в одном месте, и мгновенно получались электрические разряды где-нибудь в другой стороне. Потом все опять погружалось в глубокий мрак. Стрелки начали было ставить палатки и прикрывать брезентами седла, но тревога оказалась напрасной. Гроза прошла стороною. Вечером зарницы долго еще играли на горизонте.

Утром, как только мы отошли от бивака, тотчас же наткнулись на тропу. Она оказалась зверовой и шла куда-то в горы. Паначев повел по ней. Мы начали было беспокоиться, но оказалось, что на этот раз он был прав. Тропа привела нас к зверовой фанзе.

Теперь смешанный лес сменился лиственным редколесьем. Почуяв конец пути, лошади прибавили шаг. Наконец, показался просвет, и вслед за тем мы вышли на опушку леса. Перед нами была долина реки Улахе. Множество признаков указывало на то, что деревня недалеко.

Через несколько минут мы подошли к реке и на другом ее берегу увидели Кокшаровку. Старообрядцы подали нам лодки и перевезли на них седла и вьюки. Понукать лошадей не приходилось. Умные животные отлично понимали, что на той стороне их ждет обильный корм. Они сами вошли в воду и переплыли на другую сторону реки.

После этого перехода люди очень устали, лошади тоже нуждались в отдыхе. Мы решили простоять в Кокшаровке трое суток. Воспользовавшись этим временем, я отправился к китайской деревне Ното-хоуза, расположенной около устья реки Ното-хе. Последняя получила свое название от китайского слова Науту (Ното), что значит «енот» (44°39’ северной широты и 8°56’ восточной долготы от Гринвича — по Гамову). Такое название китайцы дали реке по той причине, что раньше здесь водилось много этих животных.

Деревня Ното-хоуза — одно из самых старых китайских поселений в Уссурийском Крае. Во времена Венюкова (в 1857 году) сюда отовсюду стекались золотопромышленники, искатели жень-шеня, охотники и звероловы. Старинный путь, которым уссурийские манзы сообщались с постом Св. Ольги, лежал именно здесь. Вьючные караваны их шли мимо Ното по реке Фудзину через Сихотэ-Алинь к морю. Этой дорогою предстояло теперь пройти и нам.

Выражение «река Улахе» состоит из трех слов: русского, маньчжурского и китайского, причем каждое из них означает одно и то же — «река». В переводе получается что-то странное — «Река-река-река».

Улахе течет в направлении к северо-северо-востоку по продольной межскладчатой долине. Она шириною около  и глубиною в среднем . Продолжением ее тектонической долины будут: долина нижнего Ното и его притока Себучара, текущих ей навстречу.

Из притоков Улахе самыми большими будут: слева — Табахеза и Синанца. Название последней показывает направление ее течения (Си — запад, Нан — юг и Ца — разветвление, то есть юго-западный приток). С правой стороны в нее впадает много речек: Ян-муть-хоуза, Ту-да-гоу, Эр-да-гоу, Сандагоу, Сы-да-гоу. Затем дальше идут Фудзин и Ното-хе, о которой говорилось выше. Все эти реки берут начало с Сихотэ-Алиня. Самым большим притоком Улахе, бесспорно, будет река Ян-муть-хоуза. Ее собственно и следует считать за начало Уссури. По ней можно выйти на берег моря к бухтам Ванчин и Св. Валентина. Горные хребты, окаймляющие долину справа и слева, дают в стороны длинные отроги, поросшие густыми смешанными лесами и оканчивающиеся около реки небольшими сопками в  высоты.

Долина Улахе является одной из самых плодородных местностей в крае. По ней растут в одиночку большие старые вязы, липы и дубы. Чтобы они не заслоняли солнца на огородах, китайцы снимают с них кору около корней. Деревья подсыхают и затем идут на топливо.

День был чрезвычайно жаркий. Небесный свод казался голубой хрустальной чашей, опрокинутой над землею, как будто землю нарочно прикрыли этой чашей, точно так, как прикрывают молодые всходы, чтобы они скорей росли, — и от этого именно было так душно и жарко. Ни дуновения ветерка внизу, ни одного облачка на небе. Знойный воздух реял над дорогой. Деревья и кусты оцепенели от жары и поникли листвою. Река текла тихо, бесшумно. Солнце отражалось в воде, и казалось, будто светят два солнца: одно сверху, а другое откуда-то снизу. Все мелкие животные попрятались в своих норах. Одни только птицы проявляли признаки жизни. У маньчжурского жаворонка хватало еще сил описывать круги по воздуху и звонким пением приветствовать жаркое лето. В редколесье около дороги я заметил двух голубых сорок. Осторожные, хитрые птицы эти прыгали по веткам, ловко проскальзывали в листве и пугливо озирались по сторонам. В другом месте, в старой болотистой протоке, я вспугнул северную плиску. Эта маленькая серо-зеленая птичка с желтым брюшком и желтой шеей поднялась на воздух, чтобы улететь, но увидала стрекозу и, нимало не смущаясь моим присутствием, принялась за охоту.

После полудня опять появилось много гнуса. Я прекратил работу и пошел в деревню. По дороге меня догнал табун крестьянских лошадей. Кони брыкались, мотали головами и били себя хвостами. Слепни и овода гнались за ними тучею. Увидев в стороне кусты, весь табун бросился туда. Ветви хлестали животных по ногам, по брюху, и это было единственное средство согнать с себя крылатых кровопийцев. В деревне уже ждали лошадей; около дворов курились дымокуры. Добежав до костров, лошади уткнулись мордами чуть ли не в самый огонь. На них жалко было смотреть. Широко раздув ноздри, они тяжело и порывисто дышали. Все тело их было покрыто каплями крови, в особенности круп, губы, шея и холка, то есть такие места, которые лошадь не может достать ни хвостом, ни зубами.

Следующий день был еще более томительный и жаркий. Мы никуда не уходили, сидели в избах и расспрашивали староверов о деревне и ее окрестностях. Они рассказывали, что Кокшаровка основана в 1903 году, что в ней 22 двора и что это последнее русское селение. Далее по Фудзину живут только китайцы, которые занимаются охотой, исканием жень-шеня и соболеванием.

 Примечания автора 

 Примечания издательства