РБС/ВТ/Погодин, Михаил Петрович
Погодин, Михаил Петрович, филолог, историк, археолог и коллекционер, журналист и публицист, беллетрист и драматург, переводчик с разных языков на русский и издатель множества книг, родился в Москве 11-го ноября 1800 г., умер там же 8-го декабря 1875 г. Сын крепостного дворового человека графа И. П. Салтыкова, его "домоправителя", и внук крепостного крестьянина графа Чернышева, П. принадлежит к разряду "русских самородков", являясь носителем природных свойств великорусского племени, разнообразных и противоположных одно другому: ширь натуры соединялась в нем со скопидомством и тонким денежным расчетом, щедрость мирилась со скупостью, "себе на уме" шло об руку с сердечностью, задушевностью и откровенностью, добродушие — с хитростью, грубость нрава и привычек — с деликатностью чувства, неряшливость в обработке научных вопросов — с мелочной педантичностью в детальных и библиографических разысканиях; сознание своих ученых достоинств уживалось у него с преклонением перед сильными мира, П. был религиозен, но религиозность его была также на великорусско-московский лад, приближаясь к "древлему благочестию" и заключаясь в преданности обрядовому ритуалу, который не был одухотворен широким и глубоким пониманием христианства. Столь же типически-великорусскими являлись у Погодина и политические убеждения. Его нельзя считать ни консерватором, ни реакционером, ни легитимистом, ни националистом — все эти западноевропейские политические определения к нему не подходят; он был сторонником русского политического строя в том виде, как этот строй сложился жизнью, историей и исповедовал триединые начала русской самобытности: православие, самодержавие и народность. Поэтому он тяготел к единокровным и частью единоверным нам славянским племенам и изучал их язык, быт и историю; но П. не был славянофилом: его ум был ум практический, чисто великорусский, чуждый теоретическим построениям, чем, наоборот, в особенности отличались славянофилы. — Более всего и всего плодотворнее П. занимался русской историей, которой посвятил всю многолетнюю свою ученую деятельность; но в русской истории, как и в жизни, он не был теоретическим мыслителем. Русскую народность П. знал и любил, как плоть от плоти своей, кость от костей своих. Он видел в ней остатки старины и увлекался этими остатками: он жил прошлым родной страны, инстинктивно стремясь к этому прошлому: вот где следует искать ключ к его поклонению перед русской историей, которая для него являлась миром чудес и исключительных особенностей.

До десятилетнего возраста П. обучался дома, и уже в эту раннюю пору жизни в нем стала развиваться страсть к учению; знал он в то время одну лишь русскую грамоту и с жадностью прочитывал "Московские Ведомости", тогдашние журналы: "Вестник Европы" и "Русский Вестник" и переводные романы. С 1810 по 1814 год П. воспитывался у приятеля своего отца, московского типографщика А. Г. Решетникова; здесь учение пошло систематичнее и успешнее, но в эти четыре года произошло общеисторическое событие, расстроившее, наряду со всеми обитателями Москвы, все житье-бытье семьи Погодина и произведшее на мальчика глубокое впечатление. Разумеем злосчастный 1812 год, когда дом отца Погодина погиб в пламени московского пожара, и семья Погодиных должна была искать спасенья, вместе с другими жителями пылавшей первопрестольной столицы, в одном из провинциальных городов средней России. Погодины перебрались в Суздаль. С 1814 по 1818 г. П. обучался в Московской, тогда единственной, губернской гимназии, а с 1818 по 1821 год в Московском Университете, по словесному отделению, соответствовавшему в то время теперешнему историко-филологическому факультету. В гимназии и в университете П. еще более пристрастился к чтению и стал усердно изучать русскую историю, главным образом, под влиянием появившихся в год его поступления в университет первых восьми томов "Истории Государства Российского" Карамзина и девять лет до того изданного начала русского перевода Шлецеровского "Нестора". Эти два труда имели решающее значение в ученых работах и воззрениях Погодина: он стал убежденным, но не слепым, поклонником русского историографа и первым и самым ярым из природных русских историков последователем исторической критики Шлецера и его "норманнской теории" происхождения Руси. В Университете на П. оказали сильное влияние своими чтениями профессор Мерзляков и Тимковский. Первый поселил в П. уважение к русским классическим писателям XVIII в. и способствовал развитию в его речи, устной и письменной, восторженности и напыщенности; второй, знаток римской литературы, обладавший учеными приемами филологической критики, — развил в Погодине филологический экзегетизм, впоследствии приложенный им к изучению русских исторических памятников письменности.

По окончании курса в Университете молодой кандидат П. был определен преподавателем географии в Московском Благородном пансионе и занимал эту должность до 1825 г., давая вместе с тем частные уроки в семействе князя Н. П. Трубецкого и готовясь на магистра русской истории. В 1823 году он сдал этот экзамен, а в 1824 году напечатал магистерскую диссертацию "О происхождении Руси", посвятив ее Карамзину и защитив публично в Москве, в январе 1825 г. После защиты П. поехал в Петербург и лично "представился" Карамзину, и, по его собственному выражению, "получил как бы его благословение". Диссертация П. составляет свод всех мнений о происхождении Руси, начиная с Байера, и, на основании большой и малой критики Щлецера, доказывает непреложность норманнской теории происхождения Руси. Магистерство открыло перед Погодиным двери университетского преподавателя, но не сразу удалось ему получить кафедру излюбленного им предмета — отечественной истории. С 1825 по 1828 г. он преподает всеобщую историю лишь на первом курсе словесного отделения, а в 1828 г. получает место адъюнкта, но не на словесном, а на этико-политическом отделении, для преподавания новой истории XVI — XVIII вв., истории русской. Адъюнктуру на чужом для него отделении (в настоящее время юридический факультет) Погодин занимает до 1833 г. и лишь в этом году, после увольнения от службы профессора всеобщей истории Ульрихса, ему поручается на высших курсах словесного отделения временное преподавание всеобщей истории, которое он и ведет в течение шести лет до возвращения из-за границы в 1839 г. намеченного на эту кафедру министром народного просвещения, С. С. Уваровым, кандидата T. Н. Грановского, впоследствии столь известного профессора Московского университета, оказавшего благотворное просветительное влияние на целый ряд русских поколений. Только в 1835 году удается Погодину занять, наконец, кафедру русской истории в звании ординарного профессора, но это профессорство продолжается всего девять лет. В 1844 году П. оставляет службу в Московском университете, сохраняя лишь звание академика по Отделению русского языка и словесности, каковое он был избран в 1841 году. С 1844 года до самой смерти П. предается кабинетным занятиям и отчасти публицистическим, в качестве редактора основанного им в 1841 году журнал а "Москвитянин" и других периодических изданий и автора отдельных политических брошюр.

Так как русская история является главнейшей отраслью ученых и литературных занятий Погодина, то начнем обзор их с этой отрасли. Прежде всего представляем перечень важнейших монографий и изданий Погодина по русской истории.

A) Исследования. 1) О происхождении Руси, М. 1824 г. 2) Историк-критические отрывки 2 т., 1-й т., M. 1846 г. (статьи 1828—1845 гг.) и 2-й т., М. 1867 г. (статьи 1846—1866 гг.). Более замечательными из пятнадцати статей, помещенных в 1 т., являются: Взгляд на русскую историю и Очерк русской истории. — Параллель русской истории с историей западноевропейских государств, относительно начала. — За русскую старину. — О Москве и приращения Москвы. — О местничестве. — О характере Иоанна Грозного. — Об участии Годунова в убиении царевича Димитрия. — Петр Великий. Из статей 2-го т. назовем: Древнейшая русская аристократия.— Был ли Борис Годунов основателем крепостного права? — Две статьи о царевиче Алексее Петровичи. 3) Исследования, замечания и лекции, M. 1846—1854 гг. 7 том. (с 862 г., начала Руси до монгольского завоевания включительно, т. е. до 1240 г.). 4) Андрей Боголюбский, отд. изд. 1850 г. 5) Биография Н. М. Карамзина, М. 1866 г. (2 ч.), по поводу столетия со дня рождения Карамзина. 6) Древняя русская история до монгольского ига, с атласом, 2 т. in 4° (переработка, в популярном изложении труда за № 3), M. 1872 г. 7) Семь первых лет из жизни Петра Великого, M. 1872 г. (По поводу двухсотлетия со дня рождения Петра Великого). 8) Борьба с новыми историческими ересями, M. 1874 г. (Сборник полемических статей против исторических воззрений Р. И. Иловайского на происхождение Руси и Н. И. Костомарова на некоторые русские исторические личности, главным образом из эпохи смутного времени).

Б) Учебники и руководства. 9) Начертание русской истории для училищ, М. 1835. 10) То же для гимназий, 1-е изд. M. 1837 г., 2-е изд., ibid.1838 г. (Были учебниками до появления новых, составленных Устряловым).

В) Исторические источники. Многие источники по русской истории были впервые найдены Погодиным и частью изданы им самим, частью представлены в разные ученые учреждения. Сюда относятся: 11) Древние русские поучения, из которых главнейшие суть: первое слово Иллариона, митрополита Киевского, и слово на день св. Бориса и Глеба (помещены в изданиях Академии Наук). 12) Разные исторические материалы, помещенные П. в его журнале "Москвитянин". 13) Малороссийская летопись, сост. Величком и изданная Киевской Археографической комиссией. 14) Сочинения Ив. Посошкова, изданы самим Погодиным М., 1842 г. и 1863 г., 2 части. 15) IV-я часть "Истории России" B. H. Татищева. 16) Записки воспитателя императора Петра III, Штелина (15 и 16 изданы Московским Обществом Истории и Древностей Российских, в 1848 и 1866 годах). Кроме того, П. издал или сам, или при пособии Моск. Общества Истории и Древностей Российских источники по русской истории и не им открытые, но до него находившиеся или в рукописях, или в плохих изданиях. Сюда относятся: 17) Книга Кириллова: "Цветущее состояние Российского государства" (при Петре В.), изд. в 1831 г. 18) Псковская летопись, изд. в 1837 г. 19) и 20) два издания, весьма важные для славяно-русской палеографии: Русский исторический альбом, или почерки знаменитых россиян (числом до 300), изд. 1837 г. и Образцы славянского древлеписания, изд. 1840 г. 21) Посольская метрика в. кн. Литовского, ч. I, (царствование Сигизмунда II — Августа), изд. 1843 г.

Г) Переводы, с предисловием и критическими примечаниями: 22) Исследования Густава Эверса, 1826 г. и 23) Неймана, о жилищах древних руссов, также 1826 г. (Эверс издан на средства Московского Общества Истории и Древностей Российских, Нейман — на средства покойного гр. Н. П. Румянцева).

Приведенным списком далеко не исчерпываются печатные труды П. в области русской истории. Множество статей, заметок, критических разборов и рецензий по русской истории и вспомогательным знаниям при ее изучении, в особенности по так навеваемым русским древностям, — напечатано П. за более чем полстолетие, с 1821 г. по 1875 г., почти во всех русских периодических изданиях, выходивших за это продолжительное время. Кроме того на пользу русской истории Погодин трудился еще в следующих направлениях: 1) в редактировании периодических изданий, о чем речь подробнее будет ниже; 2) в участии в трудах ученых обществ. (П. был, кроме Академии Наук, членом и редактором изданий Московского Общества Истории и Древностей Российских, с 1822 г. и преимущественно в 1830-х г., и членом следующих ученых исторических и археологических обществ: Копенгагенского северных антиквариев, Одесского Истории и Древностей Южной России, С.-Петербургского и Московского Археологических, Императорского Русского Географического и двух первых русских археологических съездов из организованных гр. A. C. Уваровым: Московском 1869 г. и Петербургском 1871 г.); 3) в издании чужих оригинальных трудов по русской истории и истории русской словесности; таковы, например, издания, вышедшие под его редакцией или на его иждивении: "Опыт повествования о России" Я. С. Арцыбашева, 3 т., М. 1838—1843 гг., изд. на средства Московского Общества Истории и Древностей Российских, "Славянские Древности" Шафарика, в переводе О. M. Бодянского, M. 1837 г., в 3-х ч., "Словарь русских светских писателей" митрополита Евгения Болховитинова, М. 1845 г. 2 ч., и друг.; 4) в ученых путешествиях по России и за границей, где Погодин всюду останавливал свое внимание на памятниках старины и исторических остатках по отношению к России, и, наконец, 5) в знаменитом "Погодинском Древлехранилище".

На путешествиях Погодина и на только что упомянутом, собранном с редким по энергии и знанию дела его частном музее следует остановиться подробнее.

Поездки П. по России начались со времени окончания им курса в Университете и закончились незадолго до кончины. Почти вся европейская Россия, все замечательные в историческом отношении ее города и местности были посещены Погодиным, и многие не один раз. Только на крайнем севере, в Беломорье, если не ошибаемся, не привелось ему побывать ни разу. Путешествия по Западной Европе начались у П. гораздо позднее: охранительная политика русского правительства конца царствования Александра I и Николая I не желала отпускать ученую молодежь на Запад. Несмотря на неоднократные представления Погодина Московским университетским начальством к заграничной командировке, она ему не разрешалась. Впервые Погодину удалось попасть за границу в 1835 г., когда уже он был ординарным профессором, и то с лечебной целью, "на воды". В эту поездку П. посетил Германию, Швейцарию и Чехию и слушал лекции некоторых выдающихся профессоров истории, географии, философии и правоведения в Берлине и Лейпциге (Риттера, Бека, Ранке, Савиньи, Ваксмута и др.). Вторично Погодин был за границей в 1838 г., посетив земли австрийских славян, Италию, Францию, Англию, Голландию и Бельгию. В эту поездку П. лично познакомился со знаменитыми в то время французскими учеными и литераторами (в том числе с Фориелем, Вильменем, Гизо). Затем П. был за границей в 1842, 1846 и 1847 гг. и несколько раз в царствование Александра П. В 1842 г. он особенно сблизился с Шафариком, знаменитым славянским ученым.

В своих многократных поездках по России П. завязал массу сношений с местными любителями отечественной старины и приобретал, большей частью покупкой, памятники этой старины: рукописи, старопечатные книги, старинные вещи, портреты и т. д. Таким путем с тридцатых годов XIX в. у него мало-помалу стали скопляться весьма интересные письменные и вещественные памятники прошлого родной земли, а со второй половины сороковых годов П. мог уже прямо считать свое, все разраставшееся, собрание целым рядом коллекции по отечествоведению. Это было в полном смысле слова русское, национальное древлехранилище, которое сам П. называет музеем и в 1849 г. помещает в "Московских Ведомостях" краткое его обозрение. Из обозрения видно, что древлехранилище Погодина помещалось в то время в пятидесяти с лишком шкафах и нескольких картонах, распадаясь на семнадцать следующих отделений: 1) собрание рукописей, в которое вошли не только принадлежащие самому П., но купленные им целые рукописные библиотеки знатоков и любителей старинной русской письменности: Лаптева, Строева, Калайдовича, Филатова и др.; 2) старопечатные книги, числом до 400; 3) книги, печатанные при Петре Великом; 4) древние грамоты и старинные судебные акты; 5) автографы; 6) монеты (до 2000); 7) иконы; 8) оклады; 9) кресты (до 500); 10) древние печати (до 30); 11) серьги, кольца, пуговицы, посуда; 12) оружие; 13) вещи из чудских копей; 14) письма и бумаги государей, начиная с Петра Великого, полководцев и писателей; 15) лубочные картины; 16) первые опыты гравирования; 17) портреты русских людей. Еще в конце сороковых годов эти обширные исторические коллекции Погодина делаются известными не только в Москве и России, но и за границей, а в пятидесятых годах большая их часть, а именно рукописи и книги, приобретаются покупкой в Императорскую Публичную Библиотеку в С.-Петербурге. Уже представленное перечисление сочинений П. по русской истории и других его занятий в этой области ясно указывают каждому, даже не специалисту, на заслуги П. в изучении русской истории. Но значение П., как русского историка, выразится полнее, когда мы познакомим читателя с общими историческими воззрениями Погоди на, с его взглядами на весь ход русской истории, с приемами его ученой работы и с характерным разрешением им некоторых частных русских исторических вопросов.

Схема изучения русской истории представлялась Погодину в следующих общих чертах: история русского народа, составляющая совершенную противоположность истории народов западной Европы по различию общественных и культурных основ нашей и западноевропейской, должна изучаться совместно с историей единоплеменных нам народов славянских. История России столь же многообразна по своему содержанию, как многообразен по своим духовным свойствам русский народ, основами самобытной жизни которого являются православие, самодержавная власть его государей и особенности его народности, а потому ход истории России не может быть подведен ни под какую теорию, по своей оригинальности, потому что в этом ходе много сверхъестественного, чудесного. Русскую историю нельзя понять с точки зрения общеисторических и философских построений, но необходимо, прежде всего, вполне научно, на основании выработанных западноевропейской исторической критикой начал, изучать источники русской истории, извлекать из них наибольшее количество достоверных, критически очищенных фактов, а затем уже изучать эти факты, исследовать все частные явления в исторической жизни России, потому что только из правильного представления частностей можно получить точное понятие о целом.

Исходя из этих положений, П. более всего посвящал свои занятия критическому изучению источников русской истории и извлекаемых из них частных фактов, вследствие чего противники его имели все основание считать его не историком-мыслителем, а историком-экзегетиком. Стремление Погодина к неизбежному исследованию всех частностей прежде какого-либо из них вывода привело его к следующим, весьма крупным ошибкам:

1) он успел исследовать научно лишь весьма небольшое количество явлений русской исторической жизни, главным образом из времени с IX в. по P. Хр. до монгольского завоевания и затем из истории Московского государства XVI и XVII вв. и из эпохи Петра Великого; 2) не мог создать себе ясного представлений об общем ходе русской истории, потому что те общие воззрения о русском историческом развитии, которые он высказывал, не вытекали у него из критически проверенных фактов, а являлись внушениями патриотического настроения, не отличавшегося глубиной и не превосходившего ничем общего казового патриотизма москвичей эпохи императора Николая I (таковы, наприм., его статьи: "Взгляд на русскую историю" и "Очерк русской истории", "За русскую старину" и "Историческое значение Петра В. и его реформы"); 3) он не понял новых, научно-философских направлений в разработке русской истории и стал к ним во враждебное отношение. Но сам П. не только не сознавал в себе этих ошибок, а наоборот, считал их за особые достоинства и свои экзегетические приемы в исторических изучениях возвел на высоту особого метода, который он совершенно произвольно и неправильно назвал математическим. Назвал он его так потому, что основанием его исторических изучений было простое перечисление фактов. Вот как сам П. определяет свой метод. "Прежде всех рассуждений, толкований и высших взглядов, — говорит он, — должно собирать все места из летописей, грамот и других источников об известном предмете и потом, имея их перед глазами, делать выводы об его значении и отношении, в каком он находится к другим смежным предметам и вообще ко всей истории, проверяя свои выводы прочими сведениями;... собирать свидетельства, сличать, объяснять и потом уже выводить, сколько можно, математически". Тщетно доказывали Погодину его противники неприменимость такого метода, особенно к излюбленным им древнейшим эпохам русской истории, по той просто причине, что не на все факты обращалось внимание в источниках, что многие не зарегистрировывались ими вовсе, и что далеко не все источники от таких эпох дошли до нас, — он не хотел ничего слышать и, как бы в укор самому себе, своим методом доказывал совершенно обратное тому, что желал доказать. Так, например, перечисляя отечественные письменные произведения, дошедшие до нашего времени от домонгольского периода русской истории, П. уверял, что дошло до нас множество этих произведений, восхищался богатством и разнообразием их содержания и выводил отсюда заключение о высоком развитии русской образованности XI — XII вв., что, разумеется, несогласно с действительностью. Упорный в своем математическом методе, П. стойко защищал его, а потому с самого начала своего ученого поприща и до последних дней вел ожесточенную полемику со всеми, кто только дерзал с ним не соглашаться.

Прежде всего, он полемизировал из-за варяжского вопроса с представителями двух противоположных направлений в русской историографии тридцатых и сороковых годов: с так называемыми славянистами, признававшими славянство Руси (Венелин, Морошкин и др., к ним примыкал позднее M. A. Максимович), и с М. Т. Каченовским и его последователями, известными под названием скептической школы, стремившейся искать Русь у хазар. С этой последней школой П. вел многолетнюю распрю и по другому, действительно серьезному в научном отношении, вопросу, — вопросу из-за подложности начальной русской летописи, известной в то время под именем Несторовой, и других древнейших русских письменных источников: Русской Правды, договоров Олега и Игоря с греками и др. "Скептики" отвергали достоверность письменных свидетельств o начальных веках русской истории на том основании, что древнейшие списки летописей и Русской Правды относятся к XIII и XIV вв.; вследствие этого Каченовский и его последователи, желая видеть историческое изложение, основанное на достоверных письменных свидетельствах, считали время русской истории до введения христианства "баснословным", а с введения христианства до XIII в. "недостоверным".

В сороковых же годах П. вел жаркую полемику с учеными так называемой школы родового быта, К. Д. Кавелиным, С. М. Соловьевым и их последователями, выставлявшими основным элементом нашего общественного развития почти за все время, с начала истории до Петра Великого, начало кровно-патриархальное, семейно-родовое. Исходя из учения дерптского профессора Густава Эверса о первоначальном кровно-патриархальном быте славян, эта школа объясняла всю последующую общественность русского народа постепенной эволюцией кровно-патриархального, родового быта в начало государственное, политические, которое в лице Петра В. достигло высшего своего развития и обеспечило наше дальнейшее общественное преуспеяние. Петр В., по учению этой школы, внес своей реформой в исключительно национальный патриархально-родовой быт древней Руси общечеловеческие начала, развитые западно-европейскими народами, и, прежде всего, начало личности, совершенно чуждое нашему патриархально-родовому быту. Ученые школы родового быта ставили на первый план теоретическое построение истории, а потому признавали необходимость изучения исторических фактов лишь постольку, поскольку эти факты служат к уяснению общих начал, развивающихся в исторической жизни русского народа, из числа которых основным является начало кровно-родовое; изучению же подробностей, частностей лишь для более полного, фактического накопления исторического изложения они не придавали первенствующего значения и порицали историков, стремящихся только к этой внешней фактической полноте. Таким образом, и методологические требования школы родового быта, и центральное значение в русской жизни, придаваемое ими кровно-патриархальному началу — все это противоречило "математическому" методу Погодина; только одинаковое призвание важности для русской жизни реформы Петра В. сближало его с этой школой, но сближение это было внешнее, потому что ученые школы родового быта оценивали реформу Петра В. также с точки зрения общих начал, а Погодин понимал ее совершенно внешним образом, с ее практической стороны, как отправной пункт тех благодетельных попечений верховной самодержавной власти о нуждах русского народа, которые и после Петра В., следуя его примеру, неуклонно проявляли русские самодержцы. Справедливость обязывает нас заявить, что в полемике со "скептиками" о подлинности первоначальной летописи и других древнейших памятников русской письменности и с учеными школы родового быта — Погодин во многих случаях вышел победителем. В отрицании достоверности русской истории до XIII в. "скептики" впадали в крайность, и П. весьма убедительно доказал им это. Что же касается до школы родового быта, то в полемике с ней П. указал на априорность ее первоначальных основ, на односторонность и на излишнюю теоретичность последующих выводов. Ученые этой школы изучали явления русской исторической жизни преимущественно общественно-юридического характера, недостаточно, чтобы не сказать больше, затрагивая явления иного, более высшего порядка, как, например, явления в области нравственно-религиозной, умственной, литературной, художественной, — и Погодин был прав, отмечая им эти пробелы и обращаясь к ним со свойственным ему лаконическим вопросом: "А куда вы денете св. Сергия Радонежского?" Школа родового быта, таким образом, как всякое новое теоретическое учение в исторической науке, стремилась подвести целый ряд исторических явлений под одно главное начало, из которого многие явления объяснены быть не могут, и этим школа впала в ошибку; но нельзя винить школу родового быта за то, что она требовала теоретических воззрений в истории. Всякая историческая теория, или, правильнее, теоретическая проблема или историческая гипотеза — являются естественным выводом обобщающей мысли из нескольких групп исторических явлений, вновь подмеченных или заново объясненных; эти выводы дают материал для дальнейших критических и обобщающих приемов мысли и способствуют дальнейшему прогрессивному развитию исторической науки.

В 1860 г. П. снова возвратился к вопросу о происхождении Руси и имел по этому вопросу публичное состязание в Петербурге с весьма популярным в то время русским историком Н. И. Костомаровым, производившим Рюрика с братией и Русь из Литвы, В семидесятых годах П. опять полемизирует из-за варягов с Д. И. Иловайским и с Н. И. Костомаровым — из-за неверного понимания им русских исторических личностей. Д. И. Иловайский принимает, как известно, руссов за исконное славянское племя, а сказание о призвании Рюрика, Синеуса и Трувора считает легендой; Костомаров же низводит с пьедестала прославленных "героев" русской истории — Димитрия Донского, Прокопия Ляпунова, кн. Скопина-Шуйского, кн. Пожарского и Минина, а подвиг Ивана Сусанина признает за вымысел. П. просто раздражается этими "новыми историческими ересями", как он выражается, и пишет Иловайскому и Костомарову "бранные послания", в которых борется с ними, — по его собственному выражению, — "не на живот, а на смерть".

Таковы, в самых общих чертах, отношения П. к русской истории, его исторические воззрения и критико-полемические приемы.

К чему же могут быть сведены итоги историко-коллекционерной, историко-экзегетической и историко-полемической деятельности Погодина, каковы результаты этой деятельности? Они суть следующие:

1) П. собрал громадную массу исторического материала, исторических источников, главным образом, письменных, из которых некоторые до него вовсе не были известны, и лишь отчасти приготовил этот материал для последующих исторических изучений, издав многие источники, частью впервые, частью более точно, чем прежде.

2) Занимался он преимущественно древнейшими эпохами русской истории, от 862 г. по P. Хр. до 1240. завоевания Руси монголами, и по истории этих эпох представил немало весьма важных частных изучений и заметок.

3) Из таких изучений и заметок имеют доселе научное значение его доказательства подлинности "Повести временных лет" (называвшейся в его время летописью Нестора), договоров с греками Олега и Игоря и Русской Правды.

4) Его монографии по варяжскому вопросу представляют свод всего, что было известно по нему до 40-х гг. XIX в., и в этом отношении являются доселе необходимой справочной книгой при изучении вопроса о варягах и о начале Руси. Но собственные суждения П. по этому вопросу в настоящее время не могут уже иметь места в науке. П. слишком упорно убежден в норманнском, скандинавском происхождении первых князей и Руси, чтобы быть вполне беспристрастным. Он считает вопрос этот основным вопросом всей русской истории и придает слишком большое значение норманнскому влиянию на первоначальную нашу общественность. В этом отношении он идет даже дальше Щлецера, называя все пространство времени от призвания трех братьев до смерти Ярослава, т. е. от 862 до 1054 года варяжским или норманнским периодом и усматривая норманнское влияние за это время на восточных славян в следующих отношениях: 1) в правлении и управлении; 2) в законах; 3) в военном устройстве; 4) в развитии торговли и промышленности (явлениях экономических); 5) в языке; 6) в нравах, обычаях и отчасти даже в религиозных верованиях.

5) Изыскания П. по следующему периоду, удельному, от смерти Ярослава до нашествия монголов (1054—1240 гг.), имеют научное значение в качестве свода подлинных мест из целого ряда письменных источников, а потому значительно облегчают труд исторического исследователя этого периода. Таково значение IV, V, VI и VII тт. его "Исследований, замечаний и лекции".

6) Некоторые замечания П. по истории Московского княжества и царского периода Московской Руси имеют в наши дни научную ценность. Таковы, например, замечания о древнейшей Московской аристократии, о возвышении Москвы, о местничестве, о степени участия Бориса Годунова в убийстве Димитрия Угличского, о начале прикрепления крестьян к земле.

7) Труды П. по новой русской истории выражаются обнародованием весьма важных, им открытых, источников и первоначальной, критико-библиографической обработкой прежде известных источников. В этом последнем отношении имеет большое значение его книга "Семнадцать первых лет в жизни Петра Великого", М. 1872 г.

8) Как профессор, П. оказал большую пользу своим слушателям, приучив их практически, самостоятельно работать над историческими первоисточниками, указывая им орудия для такой работы в целом ряде вспомогательных исторических дисциплин и вселяя в них любовь к России и ее истории.

В связи с трудами по русской истории находятся переводы Погодина по славяноведению, по истории всеобщей и по географии. В 1825 г. издан его перевод известного исследования Добровского о Кирилле и Мефодии, а в 1833 г. появился перевод П. с латинского, сделанный им вместе с С. П. Шевыревым, грамматики древнего церковно-славянского языка того же Добровского, в 3-х частях. В 1829 г. П. издал свой перевод на русский язык "Введения во всеобщую историю для детей", соч. А. Л. Шлецера. К сожалению, этот образцовый учебник у нас почти неизвестен; при чтении он поражает необыкновенной ясностью исторической концепции своего автора, сжатостью и педагогичностью изложения. В 1835 и 1836 гг. появились в печати университетские лекции Погодина по Герену о политике, связи и торговле знатнейших народов древнего мира, в 2-х ч., и вслед за тем — перевод с немецкого одного из слушателей Погодина (г. Кояндера) древней истории того же Герена. В конце 1839 г. П. издал проредактированный им перевод с французского, исполненный также его слушателями, истории средних веков Де-Мишеля, в 2-х томах. С 1837 г. под редакцией Погодина выходила "Всеобщая Историческая Библиотека", заключавшая в себе историю европейских государств, переведенную с немецкого, в 20 книжках. В 1840 г. Погодиным изданы "Три сравнительные карты гор и рек земного шара".

После русской истории самым видным поприщем в учено-литературной деятельности Погодина является поприще журналиста, на котором он сходится с представителями тогдашней русской литературы нескольких поколений. Журналистом П. делается 25-ти лет от роду. В январе 1825 года он защищает магистерскую диссертацию и в этом же году у него возникает мысль издать альманах, модную в то время форму сборника литературных произведений. Мысль эта осуществляется в следующем, 1826 г.: П. издает альманах "Уранию", вследствие чего сближается с корифеями тогдашней русской литературы и во главе их с Пушкиным. Это сближение дает П. мысль основать журнал при благословении, как он выражается, Пушкина; журнал возникает в 1827 г. под названием "Московского Вестника" и выходит в Москве, по две книжки в месяц, до 1830 г. включительно. Затем наступает десятилетний перерыв в журнальной деятельности П.; он занят в это время университетскими лекциями, учеными трудами, писанием и изданием своих литературных произведений, путешествиями и собиранием исторических коллекций. В 1841 году является новый журнал под редакцией Погодина — "Москвитянин", выходивший в Москве книжками, то два раза в месяц, то один раз, до 1855 года включительно (последние книжки этого года выданы в 1856 г.). Это самое продолжительное пятнадцатилетнее редакторство Погодина впервые познакомило с ним русскую большую публику, и по "Москвитянину" составлялась репутация Погодина в русских литературных кругах. С конца пятидесятых годов П. снова является на журнальной, поприще. В 1859 г. он припомнил свой дебют журналиста с альманахом "Урания" и выпустил учено-литературный сборник "Утро", две книжки которого изданы затем еще в 1866 и 1868 гг. В конце шестидесятых годов выходила в Москве под редакцией П. газета "Русский".

Остановимся несколько подробнее на двух периодических изданиях Погодина: "Московском Вестнике" и "Москвитянине".

"Московский Вестник" Пушкин считал "своим" журналом (он был главный его сотрудник и главный участник в доходах), а Погодина разу мел лишь "грамотным", т. е. знающим редактором. Но Пушкин был не совсем прав. Главным ядром "Московского Вестника" явился кружок молодых литераторов, с Д. В. Веневитиновым и князем В. Ф. Одоевским во главе, сторонников шеллингианской философии, которой Пушкин был совершенно чужд. Этот литературный кружок, к которому примкнули Погодин и Шевырев, впоследствии литературный и общественный единомышленник Погодина, представляет интересное явление в истории русской культуры. Кружок Веневитинова прилагал воззрения немецкого натурфилософа к национальному самосознанию России и к борьбе с внешним, наружным, официальным европеизмом, навеянным на нас реформой Петра Великого, и являлся, таким образом, предтечей позднейших московских славянофилов. Воззрения этого кружка проводились в "Московском Вестнике" в стихах и в прозе. Затем этот журнал наполнялся серьезными статьями, главным образом по русской истории, которых масса публики не могла оценить по достоинству, и "Московский Вестник" стал приобретать репутацию скучного журнала и, встретив сильный отпор со стороны "Московского Телеграфа", журнала издававшегося Н. А. Полевым и бывшего представителем западнических воззрений, — должен был вскоре прекратиться, просуществовав всего четыре года.

"Москвитянин" является по своему направлению характерным выразителем официального политического учения и эпохи императора Николая I о православии, самодержавии и народности. Статьи самого редактора о Петре Великом, о Москве, "За русскую старину", и его ближайших сотрудников: Шевырева, Давыдова и М. А. Дмитриева и друг. — доказывали справедливость этого учения в статьях исторических, критических, философских, нравственно-религиозных, публицистических и беллетристических.

При начале "Москвитянина" им остались очень довольны официальные сферы, но не были довольны ни славянофилы, ни западники. Тем не менее, пятнадцатилетнее существование "Москвитянина" прошло не бесследно в истории нашей образованности, вследствие обильного материала, в нем находящегося, для изучения общественных воззрений целой группы московских ученых и писателей первой половины XIX в., с Погодиным во главе. Эта группа считалась в то время нашими прогрессистами за группу отсталых воззрений, якобы враждебно относящуюся к западной Европе. Указанный материал может быть подведен под следующие главнейшие рубрики: 1) статьи и заметки по истории, археологии, истории русской литературы и этнографии России, с целью выяснения ее культуры и общественности в сороковых годах и в начале пятидесятых годов XIX в.; 2) провинциальная корреспонденция из различных областей России; 3) изображение жизни русского крестьянина, насколько это было возможно по тогдашним цензурным условиям; 4) изложение прошлой и современной жизни славянских народностей, южных и западных.

Три книжки "Утра" являются продолжением "Москвитянина" и имеют одинаковое с ним значение.

Публицистическая деятельность Погодина не исчерпывается, однако, его редакторством. И во время издания "Москвитянина", и после него он касается разных современных общественных вопросов и на столбцах других периодических изданий, и в отдельных брошюрах. Во время издания "Москвитянина" при императоре Николае I, даже такому "правоверному" русскому человеку, каким был П., нельзя было высказываться печатно по общественным вопросам вполне откровенно, а потому П. прибегал нередко к письменному изложению своих мыслей, в виде писем и особых записок. Эти публицистические произведения его распространялись в публике во множестве списков и создавали ему большую популярность; некоторые из них печатались за границей, в переводе на французский язык. Все эти письма и записки Погодина отличались не глубиной понимания и серьезностью, а искренней верой в мощь и силу русского народа и необыкновенно откровенным и простым изложением. Из них имеют особое значение записки, написанные перед началом Крымской войны и во время ее хода, и посвященные восточному вопросу и отношениям России к западноевропейским государствам. С воцарением императора Александра II, когда русская общественная мысль получила возможность высказываться, Погодин печатно излагает свои мысли по самым важнейшим вопросам внутренней политики: по крестьянскому и по связанным с ним вопросам финансовым и экономическим, по реформе учебной, земской, по вопросу польскому, — везде являясь сторонником реформ и защитником интересов русской народности. На те же темы говорит он речи в московской городской думе, в которой состоит гласным. И эти статьи и речи отличаются теми же свойствами, как и рукописные публицистические произведения Погодина. Здесь, между прочим, к месту заметить, что П. был беспристрастен к полякам в сороковых и шестидесятых годах прошлого века, когда большинство русского общества, под влиянием польских восстаний 1830 и 1863 г. относилось к Польше несправедливо враждебно. П. из-за политического антагонизма России с Польшей, в котором всецело стоял на стороне России, сумел высмотреть в поляках, как в единоплеменных нам славянах, несомненные, присущие им достоинства. Много публицистических статей Погодина помещено в упомянутых выше трех книгах сборника "Утро". Сборник его статей по польскому вопросу издан в Москве, в 1866 г., а сборник речей (с 1830 по 1872 включит.) также в Москве, в 1872 г.

Выше было замечено, что журнальная деятельность сблизила П. с русскими литераторами нескольких поколений. И действительно, если составить список всех сотрудников погодинских периодических изданий, начиная с "Урании" и кончая "Русским", т. е. за сорок с лишком лет, да прибавить к этому списку другой список — ученых и литераторов, с которыми П. находился в переписке, в полемике и вообще в сношениях, дружеских или враждебных, — то мы без преувеличения получили бы наличность всех русских писателей и ученых с 20-х до 70-х годов прошлого века включительно. Доказательством тому может служит многолетний труд о Погодине, написанный, но еще далеко не законченный, Н. П. Барсуковым. Любопытствующих отсылаем к двум указателям имен, находящихся в этом труде, составленным В. В. Майковым. Впрочем, у Погодина были наиболее близкие к нему литераторы; он их сам отмечает в своей автобиографии. Вот эти "присные" Погодина: С. П. Шевырев, А. X. Востоков, П. И. Кеппен, Д. В. Веневитинов, Пушкин, Гоголь и семья Аксаковых. Такое обилие учено-литературных связей, вообще редкое, особенно редко на Руси и объясняется как долгой жизнью П., так и разнообразием его стремлений и его общительностью, что составляет отличительный характер своеобразной духовной природы Погодина.

Это разнообразие стремлений Погодина, естественно, приводило его к тому, что он не мог удовлетворяться только историческими трудами и публицистической деятельностью. Он выступал и на других поприщах отечественной литературы. Не вдаваясь в подробное их рассмотрение, отметим лишь важнейшие из литературных опытов Погодина, придерживаясь его собственной классификации их и оценки. Эти опыты возникают еще в студенческие годы Погодина. Впервые появляется часть из них в 1821 г., в "Вестнике Европы" — юмористические "Письма к Лужницкому старцу"; в этом же журнале помещен Погодиным разбор "Кавказского пленника" Пушкина. С 1822 по 1825 г. включительно следуют переводы из "древних", т. е. греческих и римских классиков и несколько оригинальных повестей, из которых некоторые напечатаны в альманахе "Урания" на 1826 год. Затем, в хронологическом порядке появлялись в печати следующие литературные произведения Погодина: 1828 г., перевод трагедии Гете "Гец фон-Берлихинген", в 1830 г. — трагедия "Марфа Посадница"; в 1831 г. написана, напечатана позже, в 60-х гг., трагедия "Петр I-й"; в 1833 г. — повести, изд. в 3-х частях; в 1835 г. —"История в лицах о Димитрии Самозванце" (посвящ. Пушкину); в 1836 г.—"Черная немочь", пов., отд. изд. 1837 г. и "Невеста на ярмарке", отд. изд.; в 1844 г., — "Год в чужих краях", опис. заграничн. путеш., 4 части. В 1832 г. написана, но не была напечатана "История в лицах о Борисе Годунове". Погодина, как беллетриста, драматурга, фельетониста, литературного критика и переводчика изящных литературных произведений никто еще не рассматривал подробно. В перечисленных родах литературы П. не возвышался, впрочем, над уровнем современных ему рядовых литераторов; его трагедии из русской истории, написанные, главным образом, под влиянием Пушкинского "Бориса Годунова", риторичны, насыщены и лишены всякого поэтического достоинства. В свое время они справедливо вызывали порицание серьезной литературной критики и насмешки со стороны даже друзей Погодина.

В 1871 году был торжественно отпразднован в Москве пятидесятилетний юбилей учено-литературной деятельности Погодина. На этом юбилее говорились речи в его честь и русскими учеными, и приехавшими депутатами из славянских земель. Значение Погодина было достойным образом понято и оценено.

Автобиография Погодина (до 1855 г.) — в "Биографич. словаре профессоров и преподавателей Московского университета", изд. ко дню его столетнего юбилея. М. 1855 г., ч. II, стр. 230—274. (Здесь же помещен список всех сочинений и изданий Погодина, до 1855 г.); Пятидесятилетний юбилей Погодина, — "Московск. Университетские Изв." 1872 г., № 1; То же, отд. изд. М. 1872 г., 143 стр. (с портр.); Некрологи Погодина и воспоминания о нем, в журналах и газетах 1875 и 1876 гг.; указание на них см. о. Межова, "Русс. истор. библиогр." 1865—1876 гг. включ., изд. Имп. Акад. Наук, СПб. 1882 г., т. II, стр. 326—328, №№ 22, 592 — 22, 631. Список Межова не совсем полон. Из указанных здесь заслуживают особенного внимания: а) Памяти Погодина, — "Русск. Вестн." 1875 г., кн. 12; б) Некролог, написанный М. М. Стасюлевичем — "Вестн. Евр." 1876 г., кн. 1; с) Погодин, как профессор, Ф. И. Буслаева — "Газета Гатцука" 1876 г., №№ 16, 17 и 18; д) Характеристика Погодина, К. Ή. Бестужева-Рюмина (с портр.) — Древн. и Hов. Россия, 1876 г., тетр. 2 (перепеч. в книге Бест.-Рюм.: "Биографии и характеристики", СПб. 1882 г. — Биогр. оч. Погодина и оценка его значения П. Н. Милюкова, в "Историч. Записке Имп. Моск. Археологич. Общества за первые XXV лет его существования". М. 1890 г. — Самым важным трудом для изучения не только биографии Погодина, но и его времени, служит сочинение Н. П. Барсукова: "Жизнь и труды М. П. Погодина", СПб. 1888—1902 г., 16 томов in 8°. Сочинение это дважды увенчано Академией Наук полными Уваровскими наградами. В томе, вышедшем в нынешнем 1902 г., обзор событий доведен до конца 1859 года. — Разбор сочинений Погодина и разные заметки о его ученых и литературных трудах могут составить целую литературу, которая отчасти указана В. И. Межовым в Систематическом каталоге книжного магазина А. Ф. Глазунова". СПб. 1869—1873 гг., 2 т. (указатель имен к этой книге, под словом: "Погодин").

РБС:Учёные
РБС