Радости кандидатуры (Твен; В. О. Т.)
РАДОСТИ КАНДИДАТУРЫ

Несколько месяцев тому назад я был выставлен со стороны партии независимых кандидатом на выборную должность губернатора в штате Нью-Йорк. Моими конкурентами были: мистер Джон Т. Смит и мистер Блэнк И. Блэнк. Я сознавал, что в одном отношении, несомненно, превосхожу этих господ: репутация моя никогда и ничем не была запятнана. Они же, как это легко было усмотреть из газет, если когда-нибудь и знали, что значит иметь доброе имя, то это время давно уже миновало! Всем было хорошо известно, что за несколько последних лет они не раз были уличаемы в грязненьких проделках всякого рода. И поэтому в те минуты, когда я наиболее сознавал свое превосходство и украдкою любовался собою, мутный поток вдруг взволновал глубину моего счастья; мне пришло на мысль, что в предстоящей борьбе придется услышать, как будут мыкать туда и сюда мое имя рядом с именами этих господ. Так как это беспокоило меня всё больше и больше, то я решил, наконец, откровенно написать обо всём моей бабушке. Ответ её был скор и категоричен. Она писала:

«В течение всей своей жизни ты не совершил ни одного такого дела, которого должен бы был стыдиться, ни одного, просмотри же теперь все газеты, просмотри их и сообрази, к какому сорту людей принадлежат господа Смит и Блэнк, и затем реши: имеешь ли ты желание спуститься вровень с ними, вступив в официальное выборное состязание».

Как раз то же, что думал и я сам! В эту ночь я не смыкал глаз; но чем больше я раздумывал, тем менее казалось мне возможным отступление: меня выбрали и я должен был вступить в борьбу. Безучастно просматривая за завтраком газету, я вдруг натолкнулся на нижеследующую статью и должен сознаться, что был ошеломлен, как никогда в жизни.

«. Быть может, г. Марк Твэн теперь, когда он выступает в качестве кандидата на должность губернатора, пожелает разъяснить, каким образом произошло, что в 1863 году в Вагавакхе, в Кохинхине, он был изоблечен 34 свидетелями в клятвопреступлении? Он совершил это преступление из желания оттягать у одной бедной несчастной вдовы и у её беспомощной семьи банановое деревцо, служившее единственной поддержкой их мизерного существования. Как для самого господина Твэна, так равно и для великого народа, голосованию которого он подлежит, было бы крайне важно разъяснить это обстоятельство. Решится ли он на это»?

Я окаменел от изумления! Такая ужасная бессердечная клевета! Я никогда не видел Кохинхины. Я никогда ничего не слышал о Вагавакхе. Я не сумею отличить банановое деревцо от кингуру! Я не знал, что мне предпринять; я был раздавлен и беспомощен. Прошел целый день, я всё еще не мог ни на что решиться. На следующий день в той же газете появилась нижеследующая краткая : «Г. Марк Твэн хранит красноречивое молчание, касательно Кохинхинского клятвопреступления. Это - знаменательно!» (NB. С тех пор в течение всего избирательного периода этот Листок не величал меня иначе, как: «Бесчестный Твэн, уличенный клятвопреступник»).

Вслед за тем газета подарила меня следующей статьей:

«. Не будет ли настолько любезен новый кандидат на должность губернатора разъяснить некоторым из своих сограждан, каким образом случилось, что его товарищи, жившие с ним в одном доме в становище Монтане, замечая время от времени пропажу у себя кое-каких ценных вещиц и обнаруживая систематическое присутствие таковых или лично у самого господина Твэна, или в его «сундуке» (лист газетной бумаги, в который он завертывал свое жалкое имущество) нашли, наконец, себя вынужденными преподать ему, в его же собственном интересе, хорошенькое поучение, заключавшееся в том, что его оттузили на все корки и присоветовали затем убраться куда-нибудь подальше из становища. Не будет ли он так любезен?»

Можно ли представить себе что-нибудь более бессмысленно-озлобленное, чем это? Я во всю свою жизнь ни разу не был в Монтане. — (С этих пор «Листок» постоянно именовал меня: «Твэн — Монтанский вор»).

Дошло до того, что, развертывая газету, я каждый раз начинал дрожать, в роде того, как если бы кто собирался поднять одеяло, под которым он предполагает гремучую змею.

Чрез несколько дней я прочел следующее:

«! Свидетелями Михаилом О’Фланнаганом, эксвайром, из Фив-Пьента, а равно мистером Снуб-Рафертью — и мистером Куллиганом из Вэтер-Стритта, под присягой установлено, что позорное уверение мистера Марка Твэна, будто бы покойный дед нашего благородного представителя Блэнка И. Блэнка за разбой на большой дороге был повешен — оказывается совершенно вздорной, ни на чём не основанной ложью. Для людей порядочных более чем прискорбно видеть, что, ради достижения политического положения, прибегают к столь бесчестным средствам, как оклеветание мирно спящих в гробу и забрасывание грязью их незапятненных имен. Когда мы вообразим себе то горе, какое должна была причинить эта подлая клевета невинным родственникам и друзьям покойного, то почти не в состоянии удержаться, чтобы не посоветовать возбужденным и оскорбленным обывателям потребовать у клеветника коллективного удовлетворения, даже вне законного порядка. Но, нет! Предоставим его угрызениям собственной преступной совести. (Разумеется, если бы возмущение взяло верх и толпа, в слепой ярости, сама бы расправилась с клеветником, то, несомненно — ясно, что никакой закон не мог бы привлечь этих героев к ответственности и никакой суд не решился бы подвергнуть их наказанию)».

Глубокомысленное заключение последней фразы имело своим последствием то, что в следующую же ночь мне пришлось с крайней поспешностью выскочить из постели и скрываться за кухонной дверью, в то время, как «возмущенные и оскорбленные обыватели» сначала ругательски ругали меня на улице, а затем, ворвавшись в дом, разломали вдребезги мою мебель и оконные рамы, и, уходя, захватили с собой столько разных моих вещей, сколько могли унести. И, тем не менее, положа руку на Евангелие, я смею уверить, что никогда не клеветал на деда г. Блэнка и, даже больше, никогда до того дня ничего о нём не слышал и ничего не говорил (кстати, должен заметить, что газета, поместившая вышеприведенную статью, титуловала меня с этого времени не иначе как: «Твэн, поругатель мертвых»).

Следующая газетная статья, обратившая на себя мое внимание, была такого содержания:

«». Мистер Марк Твэн, который на вчерашнем митинге «независимых» должен был произнести обличительную речь, не явился к назначенному времени. Телеграмма его врача объясняла, что через него переехал какой-то экипаж и причинил ему перелом ноги в двух местах. Пациент ужасно страдает и т. д. и т. д. целая масса подобной же брехни. А «независимые» старались всеми силами признать этот жалкий пуф за чистую правду, как будто бы не могли догадаться о действительной причине неявки этого отверженного существа, которое они называют своим представителем. Между тем, вчера вечером видели, как некий известный субъект, в состоянии скотского опьянения, карабкался в доме мистера Твэна. Нравственная обязанность вынуждает г.г. независимых доказать, что этот оскотинившийся субъект не был сам Марк Твэн. Наконец-то! Теперь мы имеем случай, от которого нельзя увернуться. Громовой глас народа вопрошает: «Кто был этот скот?»

На первый взгляд казалось невероятным, совершенно невероятным, чтобы мое имя могло стоять в связи с таким мерзким подозрением. В течение трех долгих лет я не прикасался ни к вину, ни к пиву, ни к какому бы то ни было из крепких напитков. (Для доказательства силы привычки я могу удостоверить, что остался совершенно равнодушным, когда следующий № этой газеты окрестил меня «-Твэн», — хотя и знал, что газета с почтенным постоянством будет называть меня так до моей гробовой доски).

В это же время большую часть моего почтового ящика начали заполнять анонимные письма. Обыкновенно они были следующего содержания:

«Как это было с той бедной женщиной, которая у вас просила милостыни и которую вы избили ногами?

Или еще так:

«Вы проделывали вещи, которые никому неизвестны, кроме меня. Я вам советую раскошелиться на пару долларов, а то придется вам услышать о —

И всё в том же роде. По желанию, я бы мог продолжать цитаты, пока не надоест читателю.

Вскоре выдающийся листок республиканцев «изобличил» меня во взяточничестве , а руководящий орган демократов «точно установил факт» моей попытки избежать наказания подкупом.

(Эти случаи доставили мне два новых эпитета: «Твэн, грязный взяточник» и «Твэн, отвратительный подкупщик правосудия»).

В то же время крик «об ответе» на все ужасные предъявленные ко мне обвинения стал настолько силен, что редактор и вожаки моей партии уверяли, что дальнейшее молчание равнялось бы моей политической гибели. Как бы в подкрепление таких уверений на следующих же днях появилось в газетах воззвание:

«!» Кандидат независимых всё еще соблюдает. Потому, конечно, что ему нечего отвечать. Все предъявленные к нему обвинения вполне доказаны и могут быть еще и еще раз подтверждены его собственным настоящим молчанием, так что отныне он изобличен на веки. Независимые! взгляните же на вашего кандидата! Взгляните на этого позорного клятвопреступника! На этого Монтанского вора! На этого клеветника усопших! Полюбуйтесь вашим барахтающимся в грязи ! Вашим подлым взяточником! Вашим отвратительным подкупщиком правосудия! Рассмотрите, оцените его вполне, и тогда скажите: можете ли вы подать голоса за такого субъекта, который, благодаря мерзким преступлениям, заслужил этот прискорбный ряд титулов и не осмеливается даже открыть рот, чтобы опровергнуть хоть один из них?!?!»

Очевидно, отмалчиваясь, не было никакой возможности развязаться и потому, глубоко удрученный, я решил, наконец, «ответить» на всю эту кучу беспричинных обвинений и скверной озлобленной лжи. Но не успел я еще окончить моего «ответа», как на следующее утро Листок преподнес новую совсем свеженькую мерзость, серьезно обвиняя меня в том, будто я сжег больницу для умалишенных со всеми её обитателями, потому что она загораживала вид в даль из моей квартиры. Это повергло меня в род панического ужаса. Затем появилось обвинение, что я отравил моего дядю, дабы завладеть его имуществом, при чём предъявлялось энергическое требование вскрыть его гроб. Это довело меня почти до границ сумасшествия. Когда же, вслед за сим, я был обвинен, что, как попечитель воспитательного дома, кормил питомцев пищей, предварительно разжеванной несколькими моими беззубыми, дряхлыми и больными родственниками, у меня подкосились ноги и я потерял сознание. В заключение, в качестве почтенного и достойного увенчания всех этих постыдных нападок, воздвигнутых на меня из-за партийной ненависти, были откомандированы девять штук маленьких, еле двигающихся ребятишек, всевозможных цветов и оттенков, которые, во время одного из митингов, бросились на ораторскую трибуну и уцепились за мои ноги с криками: «Папа, папа!»

На этом всё кончилось. Я опустил мой флаг и сдался. Претензия баллотироваться на губернаторскую должность в штате Нью Йорк оказалась для меня непосильной; я снял свою кандидатуру и с сердечным прискорбием подписал мое заявление избирателям так:

«Преданный вам, когда-то порядочный человек, а ныне — У. К., М. В., П. М., D. Tr., Г. В., и О. П. П.  — Марк Твэн.

 Примечания 

Проза Марка Твена

en:Running for Governor