Расточитель (Лесков)/Действие пятое

 Действие второе

 ЯВЛЕНИЕ 1 

 «Прошло лето, прошла осень, прошла теплая весна: наступает злое время — то холодная зима». Славная песенка; да некому ее спеть...  Да, уж и лето и осень почти минула с тех пор, как Ивана Максимыча в сумасшедший посадили; а на бумагу, которую Калина Дмитрич от него послал, до сих пор ни ответа, ни привета нет. Сорокоуст успеют отчитать, пока этой защиты дождешься... И я здесь сижу в этой кладовой у Дробадонова совершенно напрасно... От матери, и от той скрыто, где я; а Фирс Князев всё поиски правит: его не обманешь. Вчера опять, Калина Дмитрич говорит, посулы делал, что даст сто рублей тому, кто его на мой след наведет; а кормовые на пересылку давно представлены... За сто ли рублей у нас не найдется охотника человека продать, лишь бы пронюхали.  Да мне уж и самой наскучило!.. Три месяца изо дня в день одна-одинешенька в этой норе с крысами высидела... Не умела я в те поры решаться, когда следовало. Не в Петербург мне надо было с Ванею собираться, да не надеяться, как Калина Дмитрич уверил, старости доживать, друг друга жалеючи; а надо было прямо его пожалеть: разогнаться самой да в воду. Вот бы и конец был... Пагуба я, как есть для всех пагуба... Теперь еще, если здесь найдут, и он и Калина наотвечаются... А он еще было задумал где-то мне фальшивую бумагу хлопотать... Легко ли дело: очень нужно людей губить! Уйти я и без всяких бумаг уйду; а что со мной будет — это мне все равно... Бродяга, так и бродяга: разве не все равно. Это чем не острог!.. Ох-ох-ох! 

 Нет, не поются с горя и горькие песни!  Какие всё были решения, какие большие, да какие хорошие — и ничего из них не повыходило... Ты себе умудряешься, а враг себе умудряется: вот и поручись за то, что ты сделаешь... Особенно вот теперь, как в одиночестве одурь взяла и сто дней изо дня в день не знаешь, чего дожидаешься, кто его знает, на что б кинулся, только б истоме этой конец положить.  Есть тут мышьяк; есть веревки... Прости господи душу грешную... что за дурь в голову лезет... А особенно нынче... Нынче уж день какой-то... словно ему так не минуть без чего страшного.  Ишь воет!.. Неспокойна я всегда в это время... Что это и Калина Дмитрич нынче что-то запоздал... Не могу сидеть одна... дверь нарочно отперла... Все вот будто смерть мне в глаза засматривает: нет-нет да и вздрогну. 

 ЯВЛЕНИЕ 2 

 Куда ж я это, дура, забрела? Хотела через двор пройти на кухню корочек поискать, размочить. Провести-то некому — и забрела не знаю куда.  Эй! есть тут жив человек, где это я?

 Родимая! родимая!  Ты ль это, матушка?

 Марина! дочка! 

 Я, матушка! я, я! Иди сюда, садися; дай мне хоть насмотреться на тебя. 

 Так ты не умерла? А мне всё шутят, говорят на улице: «твою Марину-то, говорят, распотрошили».

 Распотрошили, матушка, распотрошили. Я уж три месяца здесь прячуся от наших лиходеев.

 Смотри пожалуйста! А я ведь верила, что нет тебя. Я так и говорю, когда меня чем попрекают здесь: я говорю, все это оттого, что нет моей дочки Маринушки; уж она бы, говорю, хоть при каком великом горе, меня в обиду не дала бы. А ты, голубушка, жива!  Лебедушка моя! голубка!

 Ах, родная моя!.. Жива; да что по мне... куда мне выступить?

 Так вместе будем жить... я при тебе останусь... а то меня все... гонят вон... Калина Дмитрич выйдет со двора, а мать его с сестрой и гонят... «Вон, говорят, ступай, толпега старая»... По всякий час ему не жалуюсь... терплю...

 Ах, мамушка, не говори! У тебя нет дочки; я не могу тебя взять: я сама в амбаре скрываюсь...

 В анбаре! Зачем в анбаре?

 К мужу выслать хотят.

 На что ты ему? Он пьяница, он все пропил, писали.

 Так что ж? Назло это делают.

 Всё назло, дитя, делают. Как я плакала, как сказали, что ты пропала, просила, чтобы меня с молчановской дачи не выгоняли...  нет... не послушали, назло выгнали. Фирс Григорьич сказал: «Здесь, говорит, не богадельня, а опека теперь... Ступай, говорит, свою дочь разыщи, тогда и упокой тебе будет». А я баю, где, баю, мне, родной, искать ее? меня, говорю, слепую, собаки съедят... «А ты, говорит, с палочкой». Всё, деточка, у нас наше добро отобрали: два твои матеревые платья взяли. Ты их сама выработала на кружевах; а они говорят, это, говорят, Молчанов дарил...

 Бог с ними, матушка! Какие там платья считать: мы сами пропали.

 Да, да, да, детка! Я уж так себе и думала, как меня вчера обидели: не найду, говорю, если ее еще три дня, Маринушки, и жизни себя решу; да вот и нашла. А то они, мать-то с сестрой Калины Дмитрича, без него всё вон меня гонят. Калина Дмитрич говорит: «иди, старушка, со мной щи есть»; а когда его нет, они и хлеб от меня запирают. Не как мы с тобой дуры, когда было что, всем были щедрые да раздачливые. «Иди, говорят, по миру — ты убога: тебе всякий подаст». Ономедни послушала их: пошла у соседей попросить, а ребятишки собаками травить стали, балуючись,— пес злой такой кинулся, тут за самую грудь и прокусил, а мне отбиться не видно его... Смеются: «это за то, говорят, эту грудь прокусил, что дочку гордячку выкормила... » Я уж нонче вечером на кухню хожу: тюрьку себе из корочек мочу.

 Мамушка, да ты б самому-то об этом сказала!

 На что, детушка, ссорить их! Он говорит: «ешь со мной щи, старушка». Я с ним и ем, когда дома он. Это они, пересмешницы. Они говорят: «о чем, старая, плачешь?» Я в уголке о тебе плачу, а им говорю: про домик свой плачу. По холоду-то теперь, донюшка, похожу, все в домик и манется. Тепленький, говорю, у нас свой домик был; печечка в угле была... старые косточки плачут по печечке... А они на свою печь не пущают... не-ет, не пущают,— сами спят. При нем погреюсь, а без него... «не рожать было, говорят, дочки гордячки». И Фирс Григорьич намедни за обедней копеечку подал мне и тоже говорит: «Надо бы, говорит, тебя дочке-то твоей пожалеть. Ишь, говорит, ты какое мирское челобитье, в лубочке связанное»... Пожалей меня, дочушка!

 Мамушка! сердце мое разорвалося, тебя слушаючи; да что ж я поделаю?

 «Домик, говорит, ваш отдам», говорит Фирс-то Григорьич.

 Матушка! да неужели ж ты не знаешь, чего он от меня хочет-то?

 Ничего про то не сказал. Так, верно, чтоб ты покорилась, хочет.

 Так! так!.. Мамушка, кто нынче что-нибудь так делает? О боже мой! Да скорее солнце на восток с запада пойдет, чем мужчина что-нибудь женщине так, даром сделает!

 «Нехорошо, говорит, что дает собакам грудь-то твою кусать, откуда молоко сосала. Это, говорит, была ее житница». Я, говорю, не ропщу на господа: у меня добрая, честная дочь, а люди смеются: «Что, бают, честь, когда нечего есть. Вот, говорят, у бабушки Дросиды Аленка може не совсем очень честная, да у ней, у бесчестной дочери, мать и сыта, и одета, и в храм божий выйти ей есть в чем, за дочернин грех помолиться, и ты б говорят, так-то молилась». А я того ничего не знаю: мне только в домик наш с тобой хочется.

 Ох, боже мой! боже мой! вправду посылай лучше тяжелое свое горе одному несть.

 Ты не сердися, доня: может, я что глупое говорю.

 Мамушка! делала ты для меня когда грех какой? что-нибудь такое, в чем каяться надо, сделала такое?

 Не знаю, дитя, как тебе сказать про это: как в оспе ты лежала маленькая, тогда мы тоже были при бедности — Молчанова не было,— ну, я горох для тебя крала и вишеньи, чтоб тебе роток освежить.

 А больше?

 Курочку тоже один раз у дьяконицы словила, изжарила, как тебя лихоманка томила. Отец дьякон-то свел меня тогда в полицию. «Вот, говорит, воровку поймал,— по законам ее надо судить», да покойник квартальный, Никанор Никанорыч, дай ему бог царство небесное, «ничего, говорит, это». Два раза меня прутом ударил, да и говорит: «отпустите, говорит, ее, отец дьяк, съедомое, говорит, это не грех». Я тебе ее и зажарила и лапшицы с нею сварила.

 Больше что, мамушка? больше?

 Фирс Григорьич, как Молчанова утопил... я это видела с берега, с тобой — ты у груди была,— я с тобой сидела и видела... а он говорит: «молчи, я тебя сотенной одарю» — я и молчала.

 Мамушка! неужто ж ты видела это?

 Видела, детка. Ты про это молчи. Он мне все заплатил: я тебе тут-то все покупила... Он после сказал: молчи, а то отвечать будешь вместе со мною. Я тут-то и молчала...

 Матушка! ты ж богобойная.

 Что, дитя, делать-то было. Бог-то не люди: он, милосердный, помилует. Не моими руками то сделано. Он говорит вчера: «Домика жалко, старуха?» Как, говорю, не жалеть. «А Марина твоя б, говорит, ко мне пришла покориться, я б ей отдал его». Я, мол, не знаю. «Так, говорит, с постельного крыльца пускай стукнет, я сам отопру».

 Матушка! Матушка, что ты это сказала! Ты помрачилась. Лучше, хочешь, давай умрем вместе!

 Я уж тебе про смерть говорила.  Только домика, деточка, жалко... Там теперь... Дросида с Аленкой живут; им там тепленько в нашем домике... Там бы, ребенок, и умерли...

 Что это!  Иди! иди, матушка, а то тебя хватятся.

 Ты меня гонишь, дочушка!

 Нельзя, нельзя! Обе задаром пропадем.

 А ты ж теперь завтра меня приди навестить.

 Хорошо, хорошо!  Я буду думать... Спи ты сегодня весело... я буду думать... Я все... все, что в свете есть возможного, все тебе сделаю.  Но как ты дойдешь?  Боже мой! ночь как тюрьма,— ты расшибешься вся.

 ЯВЛЕНИЕ 3 

 Постой, моя мамушка. Что там ни будет, я тебя провожу до крыльца. Темно: авось никто не увидит. 

 ЯВЛЕНИЕ 4 

 Вот как! По-ведьмински лазиим. Большою дорогой в трубу.  Тут она, голубушка, тут. Недаром Фирсов глазочек отсюда дымок-то приметил.  Андрюша!  Андрюша! есть!  Теперь, Фирс Григорьич, сотенную, брат, присылай. 

 ЯВЛЕНИЕ 5 

 Ох!.. ох!.. Они меня видели! Теперь все пропало... Удержаться нельзя было. Я ее довела до крыльца и хотела вернуться... Она там в сенях поскользнулась впотьмах... я думала, что она расшиблась... вскочила за нею... а они дверь отворили с огнем...

Нет, теперь все равно пропадать... По крайней мере пропадать не без пользы... Она мне разорвала своими речами всю душу мою, и теперь я своими глазами смотрела в окно, как они над нею смеялись... Вздор! вздор! Над чем тут задумываться! Разве она задумывалась, когда для меня крала? Разве она задумывалась, когда Фирсов страшный грех брала себе на душу? Разве ей не больно и не страшно было губить душу свою? А у меня совесть! А у меня совесть! Совесть! совесть! Когда мать для нас и стыд и совесть забывает, мы не совестимся, мы берем это; а нам им долг отдать совесть зазрит?..  Да разве смеешь ты про совесть свою думать, когда у твоей матери псы грудь рвут; когда у твоей матери люди ложку из рук отнимают; когда у твоей матери угла нет?.. Нет; в такой совести нет совести! нет! Все, мамушка, все: стыд, совесть, жизнь... любовь мою и мой позор... все, все возьми, родная, за твою прокушенную грудь!  Теперь, Фирс, ты достал меня! Звезды небесные! закройте ваши светлые глазки, пока пробегу я!  А для чего ж, одну любовь блюдя, губить другую? Себя не пожалеть, так можно никого не обидеть! Себя не пожалевши, можно все сделать!  Это мышьяк!

Да, я обману его! Я скажу ему, чтобы он дом за мать закрепил, а потом... он ничего от меня не дождется.  Что я это путаю? Ведь это от позора неотвратимого можно, а от горя разве это простится... если на жизнь покушаться... Прочь!  Я приду; я дам обещанье; пусть он запрет меня у себя на вышке, пока сделает матери крепость; после... подушкой голову оберну и брошусь в окно, и уйду... иль расшибусь. 

 ЯВЛЕНИЕ 6 

 Ай! ай! Кто это? кто? кто это?

 Чего ты? Бог с тобой! чего?

 Кто это с светом?  А, это ты, Калина Дмитрич!

 Да что ты? Кому же больше здесь и быть?

 Да бог знает... все как-то жутко так...  Будто кто здесь не свой есть?

 Куда ж это ты шла?

 Я это так... Так здесь хожу покрывшись, чтоб веселей.

 Садись-ка и сиди!  Сказать тебе по правде, я, брат, и сам сегодня трусу чуть не спраздновал.

 Что так?

 Да вот все буря эта. Скажи на милость, что ведь захватит целое облако песку, пыли мерзлой и так вот и гонит, словно как сила нечистая перед мечом архангельским мчится. Небо-то все  тэк-тэк-тэк... Так и трясется, так ходором и ходит. По всему городу прошел, встретил только одного Деича. «Иду, говорит, Фирс Григорьич к голове посылают дожидаться его; он утром депеш прислал, что непременно нынче к вечеру из Питера воротится»; а то, кроме Деича, ни одной божьей души на улице, и ветер, знаешь это, вдоль улиц-то так и ревет медведем.

 И здесь слышно.

 Что здесь! Нет, вот там на площади ты побыла б. С собора сорвало крест и на цепях вертит его по крыше: грохот, звон, словно кто с неба на заупокойную обедню звонит.

 Что это за страсти в самом деле в городе пошли!

 Уж и не говори! С весны еще начали люди примечать, то куры петухами пели, то каша из печей уходила. Про псов и говорить уж нечего, что побесилися; а сегодня, скажи ты, иду я сейчас от Ратищей берегом, уронил палочку, стал поднимать и рукой рака схватил. Ну, скажи пожалуйста, в это время рак-то, да на сухом берегу?

 Ты был на Ратищах?

 Сейчас оттудова.

 Из сумасшедшего дома! Ну что, здоров он? жив Иван Максимыч?

 Да! Я сегодня лавку запер рано: все равно торговли не было, да думаю: вот в этакой день уж и Фирс не поедет, да и махнул. Насилу допустили. Теперь еще строжее — приставник так и не отходит, и все подкуплены от Фирса, чтоб никого не допускать. Мы, говорит, ему в том присягали. Насилу за две четвертные уломал.

 Ну и что ж?

 Он сумасшедший, люба!

Пространства никакого нет там, теснота одна и очень уж зловонно. Так стойлицо, а посередине кровать, и он лежит, под мышки и в коленях перевязан.

 Это на что он связан?

 Нельзя, говорят, не вязать: встоскуется, начнет метаться, плакать, о стены бьется, а ночью намедни голову, говорит, в решетку в окне завязил.  Истомили они его тем, что отпуску ему никуда нет: совсем узнать его нельзя. Другие прочие хоть в коридор выпускаются, а он никуда... Маринушка, что ж ты молчишь?

 А? 

 Я дал еще десятку, чтоб его пустили погулять по коридору. Обещали. Нонче Фирса не будет: погода, и он головы из Петербурга дожидается; они и пустят.  Э, да уж он теперь разминается, гуляет... Марина Николавна! скажи ж по крайности спасибо! 

 Скажи, пожалуйста... не знаешь ты, что это такое значит: что ты мне говоришь о нем, а мне его... совсем не жаль?.. Мне словно никогда его и не было.

 Что ты это говоришь-то это? Кого ты обманываешь?

 Нет, право!

 Да это что ж такое?.. Послушай! Милушка! Марина Николавна!.. Да что ж ты молчишь?..  Ты вот послушай-ка, что люди-то говорят: это хорошо, говорят, что он в сумасшедшем отсидится, а то бы, говорят, его за голову в каторгу сослали. И Минутка, как уезжал, это то же самое говорил...  Да что же ты пугаешь меня, что ли, Марина Николавна?  Ну, а если пугаешь, так я тебе и не скажу...

 Так и уеду в Питер... Да; вот через два часа и уеду, потому мне жаль его... я на него сегодня смотреть не мог... а ты каменная... сердце-то у тебя из стали, из стали сделано… Я бы, может быть, мог и тебя свести теперь показать его… да что ж брать бесчувственную...  Да что же ты — окаменела, что ли!

 Чего тебе?

 Да ты скажи, мол, отвяжись ты, что ли, прочь!

 Мне не нужно его видеть... Ты не слыхал, как женщины, которые от родов умирают, детей своих видеть не хотят,— так и он мне...  не нужно! Я им измучилась... Я исслабела, все это в себе всю жизнь носивши... Теперь мне и его не жалко.

 Что ты это, девушка! Бог с тобой! Сто дней бодрилась — и вдруг на сто первом...

 На сто первом кнуте, Калина Дмитрич, люди умирали.

 Перестань! стыдись! У бога много дней.

 В лютой поре все дни бывают люты.  Что мать моя у тебя, как живет? Успокой ты ее.

. Сударушка ты моя! Будь только ты-то в своем виде; а я не хвастал тебе: я ей уж келийку ставлю против бани на огороде и девчонку в няньки приставлю к ней.

 Сбереги ее.

. Как мать родную, сберегу.

 Накажешь верить этому?

 Как счастья тебе желаю, как люблю тебя.

 Спасибо тебе за твою дружбу; два спасиба за твою любовь.

Чего ты застыдился? Мне кажется, что я уж вся истлела, что все равно, что нет меня... Что стыдиться, что любил? Я это знала.

 Да что ж с тобою?

 Спроси ж вот! Исслабела.

 Что это значит? 

 Пойди, взгляни.

 ЯВЛЕНИЕ 7 

 Одна! одна, целый век одна, а горя столько, что не знаешь, к которому лицом оборачиваться...  Калина Дмитрич поедет в Петербург, а я за ним вслед ночью уйду куда глаза глядят, и будь уж то, что в судьбе моей написано!

 ЯВЛЕНИЕ 8 

 Скажи, пожалуйста, ты не помнишь, у нас, как мы здесь сидели, дверь заперта была?

 Разумеется, была заперта.

 Гм, странно!

Шумит это ветер; а все дело скверно. Ты не сказала мне, что тебя видели.

Там мать твоя с моею матушкой поссорились и... я не знаю... Мой совет... про всякий случай куда б нибудь тебе отсюдова пока уйти... Куда? 

Га! так это вот кто вместе с бурею ходит! Марина Николавна, заступ дай мне! лом подай! пешню! 

 Вот он, судеб решитель!  Пусти!  Меня никто отсюда не возьмет.

 ЯВЛЕНИЕ 9 

 Здорово, добрый друг Калина Дмитрич!  Болтают люди, что будто здесь кто-то чужих жен скрывает. Должно быть, врут.

 А ты еще не радуйся. Что не в руках, тем не играй покудова.

 Берите ее!

 Не своей волей, Марина Николавна: начальство приказывает.  Должны мы, его подначальные, слушаться.  Подай веревочку!

 Ну, что ж вы стали! двое берите!

 Ха-ха-ха-ха! всем миром ухватитесь!  Холопы Князева!  Прочь! прочь! Прочь, я больна... Вам говорю, я... дайте сесть мне... закон больных щадит.

 Прочь! распластаю!

 Калина Дмитрич, развяжи!

 Освободи ее.

 Уже освободили.

 Воды мне!.. снегу!.. льду!.. Я умираю!..

 Все кончено: она себя отравила! 

 Везде... везде огонь...  Огонь и тут  и там , везде огонь... 

 Пожар! Город горит!

 Молчановская фабрика горит!

 ЯВЛЕНИЕ 10 

 Фирс Григорьич! батюшка! несчастье! В одну секунду все огнем обняло — хлопочка не спасли!

 Зато и счеты и концы сгорели.

 Он сам почти весь до костей обжегся.

 Ванюша? милый? он?

 Он, матушка Марина Николавна.  Его схватили там, за хлопчатыми анбарами. Из сумасшедшего он вырвался и, как архангел-мститель, все сжег свое и со своим чужое.

 ЯВЛЕНИЕ 11 

 Поджигателя сюда ведут.

 Зачем его сюда?

 Должно быть, к вашей милости.

 ЯВЛЕНИЕ 12 

 В острог его!

 Нельзя, не доведешь... Уж он канает, Фирс Григорьич, весь в волдырях...

 Тсс! отходит.

 Ваня! Ваня!

 Скончался.

 «Со избранными избран будеши... »

 Молчи, юродивый!

 ЯВЛЕНИЕ 13 

 Нигде нельзя проехать... В огне весь город... Что это у нас делается!

 Одна ведь нам работа: из ничего дела творить; а что воистину у людей слывет делами , то в смех, да в дым, да в пепел обращать.

 Да, да... в губернии завтра суд открывается... и нас с вами, Фирс Григорьич, первых предают суду.

 Что врешь? за что? с какого повода?

 Донос Минутка сделал.

 Донос! Минутка! Где он?

 Он там остался, в Петербурге. Он дом себе купил в Подьяческой и кассу ссуд открыл с крещеными поляками.

 Вот нас какими новый суд застал.

 Что суд! Пусть судят: мир это делал, а не я.

 Да; мир ведь целый не осудят: его нельзя сослать.

 Мир не судим.

 Мир не судим, и Фирс не судим. Они друг друга создали и друг другу работают.  Вам нет еще суда, ума и совести народной расточителям.

 Тссс!.. Пчела жужжит... Господний вестник смерти...  Молчите все!.. Она меня зовет... домой... к судье небесному... от вас, судей ничтожных. 

 Умерла!

 Никитья церковь занялася.

 К церкви! 

 Дом Фирса Князева горит!

 Ко мне на двор!

 А их теперя, Фирс Григорьич, как?

 Покинь!

 Покинь!  Не лопает Фирс Князев мертвечины.

5