Расточитель (Лесков)/Действие первое

 Действие первое 

 ЯВЛЕНИЕ 1 

 «А к сему еще и то тебе, любезный Фирс Григорьевич, прибавлю, что у нас в столице ныне нечто совсем от прежнего отменилось, и хоша то и справедливо, что на всякую болезнь свое зелье растет, только ныне аптек тех уже нету, где зелье противу наших немочей приготовлялось. Суд старый рухнул, и при новых судебных выдумках я в деле, о коем ты пишешь, пособником быть считаю не безопасным. Одно, что могу тебе присоветовать, то признайся ты питомцу своему Молчанову, в чем грешен, и ненадлежаще от него присвоенное возврати. Иной же поправки сему делу в нынешние тяжкие времена не ожидай».  «Молчанов пылок и добр, и если ты перед ним, как прочие купцы делают, хорошенько расплачешься, то он, пожалуй, и разжалобится... »  Дурак, а не стряпчий! Черт его знает, что он мне за ответ написал! Я его спрашивал: как мне быть, чтобы не уронить себя, чтобы оправиться в молчановском опекунском деле и сдать отчеты без приплаты, а он вон что отвечает: «отдать!» Отдать!.. Да нечего отдать, глупец!.. Расплакаться!.. Кто это видел, как Фирс Князев плачет! и перед кем? И от чего заплакать?.. Ваш новый суд! Что ж это — люди, что ль, переменились? Вздор! Не может быть, чтоб человек с умом не сделал в России того, что хочет... Все это выдумка! Да, наконец, и граф Александр Андреич этого не может допустить. На него на полмиллиона векселей при таком суде представят, а он платить долгов не поважен. Пустое, вздор, мечтанье, форма... Нет, меня не запугаете, и пока этот лоб наруже, на Фирса Князева узды вам не накинуть.

Кто там?

 ЯВЛЕНИЕ 2 

 Не беспокойтесь: это я.

 Что ты там пропадал столько времени? Велики, знать, очень секретарские разносолы.

 Нет, какие там наши разносолы, а все же старуху восемь дней не видал... да ей и нездоровится.

 Ну что там нездоровится... псовая болезнь до поля, бабья до постели: выспится и здорова будет.

 Это так, так... они как кошки: переволоки на другое место, и опять живут... Ну ах, чтоб вы знали только зато, как я разбился... Кажется, за ничто на свете теперь бы с постели не встал. Ведь шутка ли, в самом деле, в восемь дней в Петербург и назад. Хороша дорога, слова нет, особенно от Питера до Владимира по чугунке, как в комнате сидишь; но уж от Владимира...

 Да, от Владимира многим не нравится... Ну да к черту это! Расскажи ты мне теперь, братец, что же ты сделал в Петербурге по моему приказанию? Письмо ты мне от стряпчего привез столь глупое, что я этого человека после этого сумасшедшим считаю.

 Нет, большого ума, большого ума человек, Фирс Григорьевич! Не дети, а мужи, самые настоящие мужи, дельцы и те приуныли. Одно слово, как стряпчий сказал, нечего и рецептов писать, когда наши аптеки все закрыты. 

 Как же это,— стало быть, и ты уже без взяток жить собираешься?

 А что ж поделаешь!

 А вытерпеть надеешься?

 Представьте, Фирс Григорьич... чтоб вы знали, ни денег дать, ни упросить его, ни подкупить... Как вам это нравится?

 А обмануть?

 Обмануть...

 Да... обмануть?

 И обмануть... Ну, чтоб вы знали, и обмануть я, Фирс Григорьич, не в надежде.

 Ну обойти, коли не обмануть?

 Однако и у пиявки брюшко залубенело.  Нет, пан Вонифатий, вижу я, что двадцать лет назад, когда тебя только что прислали из Польши на смирение, ты смелей был. Помню я, как ты, первый раз, как я тебя у полицеймейстера за завтраком увидел, рассуждал, что «в России невозможности нет». За одно это умное слово я тебя, сосланца, возлюбил, и на службу принял, и секретарем в Думе сделал, и двадцать лет нам с тобой и взаправду невозможности не было.

 То двадцать лет назад ведь говорил я, Фирс Григорьич.

 Да; в эти двадцать лет ты понажился, а я... а я прожился.

 Кто ж этому причиной, Фирс Григорьич? Не я тому причиной: я жил по средствам, вы же...

 Молчи, сморчок!.. В тебе сидит один польский черт, а во мне семь русских чертей с дьяволом, так не тебе про то судить, кто виноват. Когда б не эти черти, я и теперь бы дома не сидел и не послал бы тебя в Питер.  Говори, велико ли время еще дадут мне на передышку?

 Сказали так, что дело об отчете два месяца, не более могут продержать и тогда потребуют остатки.

 Сколько?

 Насчету будет тысяч двести.

 Двести тысяч!.. Ты врешь!

 Помилуйте, на что мне врать.

 На что?.. А ты соври себе, чтоб легче было отвечать.

 Да я-то что же здесь? Я здесь при чем же, Фирс Григорьич?

 Агу, дружочек! Ты здесь при чем? А не знаешь ли ты того подьячего, что нам с Мякишевым двадцать лет отчеты по молчановской опеке выводил? Что, голубь! Я ведь бумажки прячу.

А! Ишь как дрожит! Вот тем-то вы, ляшки, и скверны. На каверзу вот тут вас взять, а если где придется стать лицом к лицу с бедою, так тут вы уж и жидки на расправу.  Эй, пан, со мною не финти!  Я крепко кован! Я знаю, куда ступаю. Я сел опекуном, так из всех должностей высел, а тебя, дурака, в Думу посадил, и... придет к тому, так... я же тебя и в тюрьму посажу. Чего дрожишь! Чего? не бойся. Ведь новый суд над нами еще не начался, а до тех пор держись... вот тут вот... за полу мою держись, покуда...  покуда в нос сапогом не тресну.

 Да что вы, Фирс Григорьич! Я, что ль, за новый суд! Да за ничто на свете! Тпфу! вот ему что от меня, новому суду. Я, чтоб вы знали, я всем чем угодно готов служить вам, Фирс Григорьич.

 Ну, всем — где тебе всем служить? Я тебя посылаю каверзить — слышишь, каверзить. Больше вы, паны, ни на что не способны.

 Да нуте бо, бог з вами, какой я пан: я такой же, как и вы, русский человек.

 Ну врешь — такой же!— что у тебя на русской службе польская кость собачьим мясом обросла, так уж ты от этого и русским сделался! Впрочем, не русись: ты мне такой и нужен, какой ты есть! Где ума потребуется, там мы своего поищем; а ты ступай повсюду... бунтуй народ, мещан, особенно фабричных... Заслать людей, чтобы и малому и старому твердили, что Фирс Григорьич их отец, что он застоя их; он благодетель их и покровитель... Понимаешь? Сказать, что помните, мол, в прошлом году совсем было быть набору... а как министерский чиновник через наш город проехал да с Князевым повидался,— и набору, мол, конец. Ты все это должен помнить: сам ведь распускал. Теперь опять все это им напеть, да растолковать им, канальям, что я все могу сделать.

 Это... это что и толковать! Этому, чтоб вы знали, они и так все верят.

 Знаю! И то... да! скажи, что опять в Петербурге про набор слышал... Это старо, да еще не изъездилось... Скажи и поприбавь, что я, освободившися теперь от молчановской опеки, не откажусь быть головою и... «его, мол, выберут». Это ничего, что не ты, а они выбирать будут — ты прямо говори, что выберут.

 Быдло!.. Скот, скот... бараны... я про народ-то говорю: бараны!

 Да; ступай и действуй смело, а я здесь кое о чем подумаю.

 Одно только, как бы это так получше, Фирс Григорьич, пустить, чтобы оно всюду прокатило?

 Ну, об этом ты не заботься: у нас правда молчком лежит, а брехню пусти с уха на ухо, она пролетит с угла на угол. Ступай.

 Прощайте, до свиданья.

 Да то еще... Да! Если что-нибудь тебе случится разузнать, что Ванюшка Молчанов неспокоен, что что-нибудь затевает...

 Та дать вам знать?

 Да, ту ж минуту; ту ж секунду... Слышишь: ту ж секунду. Беги сюда хоть ночь, хоть за полночь... да не ломись двором, где люди видят, а оттуда, знаешь, с выгона подергай за веревку. Я сам тебя впущу в садовую калитку.

 Не учите... знаю.

 Не дай зевка. Мне кажется, что он недаром что-то очень тих.  Черт знает... я бойких людей не люблю и очень тихих не люблю тоже. Не верю я тихим.  Не верю я тихим!

 Фирс Григорьич, не беспокойтесь! Кто тихо ходит, того чох выдаст... чох выдаст... хе-хе-хе, чох...

 Ступай.

 ЯВЛЕНИЕ 3 

 Проклятая самая вещь чужие миллионы в руках держать: ладони сами словно клеем приклеиваются — все так и пристает к ним, так и пристает; а потом вот как поналипнет — и трудно приходится рассчитываться. Две недели! Что тут можно сделать из ничего в две недели? А не сделай,— бубновый туз тебе на спину и в каторгу. Гм! Но и еще и не в том дело, что в две недели, и не в том, что из «ничего»; а когда это? в какое время? когда я уязвлен, когда я умом помрачен и только мечтаю о сласти, когда все, наконец, уж так доведено, что Марине шагу ступить без меня невозможно... Сегодня ей уж последний удар нанесен: я вчера велел Дросиде, чтоб нынче выгнать их — и ее и мать,— если Марина еще ломаться будет. Теперь ей один выбор — идти со слепою матерью питаться желудьми или... прийти ко мне.  Теперь девятый час в исходе... Непременно должна бы сейчас быть... Небось закутается... идет, словно земля под ней проваливается, и все плачет. Гм!  А я очень люблю иногда плачущих женщин...  У них в это время, когда они плачут, губы такие... жаркие и всё, как бабочка на булавке, трепещутся... Давно уж, давно я не целовал этакой!  Изучились все, все уж и здешние-то приучились, как рыбы холодные на блесточку ходят, только блесточек заготавливай... Ах, эти блесточки, блесточки!.. Вот, черт возьми, вертись, как жид перед жолнером: то баба, то свое спасенье.  Неужто же в самом деле ни ум, ни закон, ничто не поможет? Нет! чтоб выгонять вон из головы эту проклятую бабу, давай лучше законы читать стану. Теперь мода на законы пошла. Прежде была мода на возможность, а ныне на закон.  Что ж!.. Говорят, подьячий от закона питается: не утешит ли он и нас чем?  «О фальшивых монетчиках».— Вот эта статья интересная. Только велика труппа требуется.  «О нарушении союза брачного».  Муж может потребовать жену к совместному сожительству... а чтобы он не потребовал...  Но это опять все про нее! про нее!..  Однако что-то вот ее и нет.  «О расточительстве». Вот этим законом меня хорошо было с детства отчитывать.  Все вздор! Есть только то, чего не надо; а за что зацепиться? на чем выскочить?.. На что стать да насмеяться этим и новым судам и новым людям,— того и нет!

Ага, вот и она!  Одна?

 ЯВЛЕНИЕ 4 

 Одна, родимый. Да и с кем же быть-то? Не с кем.

 Как не с кем! Что такое?

 Да ведь ушла она, Марина-то, еще вчера ушла. Я думала, что ты уж знаешь, потому весь город знает. Я про то и идти и глаз тебе показать боялась, что ты, мол, этакой человек... гневен теперь...

 Ты толком мне говори. Я твоей этой болтовни ничего не понимаю. Я дома сидел: ничего не слышал, а докладывать — кто мне смеет про эти глупости докладывать?

 А коли не знаешь, изволь, родимый, все расскажу. Я все ей баяла. Я говорю, ты вспомяни, Маринушка, что кто ведь был твоей застоей? Подумай, мол, что ты ведь мужняя жена, а муж твой есть убивец. Кто за тебя вступился? Фирс Григорьич. Кто мужа твоего по чести спровадил в Питер да еще и денег на разживу дал — кто? все же Фирс Григорьич. Кто этот домик-то, не домик, а хоромы добрые, тебе удержал, не дал твоему мужу прогусарить?— опять же Фирс Григорьич!

 Ну!

 Да как же тебе, говорю, того не чувствовать? Ну, а она свое: я бы, говорит, от мужа и сама убегла, потому что он, всем известно, разбойник; а что хоромы, так это, говорит, ведь наши притоманные, свои хоромы: их Фирс Григорьич обманством выманил: говорил, чтоб только переписать за него, чтобы муж меня под дом денег занимать не заставлял; а нынче, видно, шутку эту в правду уж повернул. Так мне плевать, говорит, на эти и хоромы. Я, говорит, нужды не боюся, а уж тела своего не продаю. Дура ты, говорю ей, так же ведь с своим с разбойником-то жила и тело ему продавала. Ну, то, говорит, закон.

 Скажите пожалуйста, и бабы про закон запели!

 Да, говорит, закон. Да что, мол, нам, нищим, закон! Хорошо в законе ходить, кому бог обужку дал, а у нас редкая-редкая, которая от Фирса Григорьича чем не пользовалась... Моя, говорю, дочь не хуже тебя была...

 Ну, это ты проезжай мимо с своей дочерью.

 Не хуже тебя, говорю, Алена-то моя была, да за счастье даже это почитала. А она с этим харк мне в глаза да говорит: змея ты, да еще змеи хуже, потому и змея своих черев не ест, а ты к чему дочь устроила. Я уж тут-то не стерпела, да и говорю: ну, коли ты говоришь, что я свое дитя съела, то ты хуже меня будешь и свою мать съешь. Мне, говорю, от Фирса Григорьича такой приказ дан теперь, что если ты ноне своих капризов не переломишь да не пойдешь к нему, так замест того, чтобы он дом на тебя записал, вот тебе бог да порог: выходи вон отсюдова со своею матерью.

 Ну и что ж она?.

 Что ж ей, бесчувственной, Фирс Григорьич! Она тому и рада словно. Прегордо плюнула еще, да и была такова. «Собирайся, маменька: наш дом-то не наш, говорит, вышел». Повязала узлы, да и след их таков.

 Скажите пожалуйста, какой, однако, в этой бабенке гонор сидит.  Ведь это... ведь это, я вам говорю  ... ведь это сюпер-фейн! Эта... разомнет кости, пока ее к знаменателю приведешь. Я и этот род знаю. Знаю, знаю! Сей род ничем же изымается, но хорош, хорош, заманчив. Дуру, как галку, сейчас подманешь, и сама и на плечо садится; а этакую... как сокола ее надо вынашивать... Маять ее, чтобы одурь ее взяла... чтоб отдыху ей не было, чтоб из сил выбилась, с тела спала... В них ведь это не то... не мякоть, не тело дорого... а в них... Да дьявол их знает, что в них такое!  Ну и куда же она пошла?

 Да уж прежде, видно, Фирс Григорьич, у них место-то готовлено. Она так прямо, плюнувши, и говорит: стращать было вам, говорит, меня допрежь сего, да и тогда-то бы я не больно испужалась, а ноне мне спасибо вам, что выгнали. Взяла слепую мать и повела к Молчанову на дачу.

 К Молчанову? Ты врешь!

 Мне ли лгать тебе, родимый Фирс Григорьич. Сама я видела, как взяли за угол и полем поплелись вдвоем к Молчановской слободке.

 А, брат Иван Максимыч, ты что-то частенько стал мне впоперек дороги шнырить. За тебя терплю, да и от тебя терпеть — это уж не много ли будет по две собаки на день!

 ЯВЛЕНИЕ 5 

 Ступай отсюдова, ступай! Прикажите ей, Фирс Григорьич, поскорее вон выйти.

 Поди там подожди в саду.

 ЯВЛЕНИЕ 6 

 Чего ты мечешься как угорелый?

 Да, угорел... прекрасно вы всех нас учадили: на целый век этого угару хватит.

 Не ври: всякий угар пройдет, как свиньи спать лягут. Ты говори, в чем дело?

 Помилуйте, да вам ведь лучше знать, в чем дело. Скажите-ка вы, где у вас черновые счеты, которыми вы меня пугали?

 В коробье спрятаны.

 Да что вы шутите! нам не до шуток. Нет, они точно в коробье, да не в вашей... Их нет у вас: вы обронили их хмельной у Марины Николаевы, да и не хватитесь. Стыдно вам, Фирс Григорьич!

 Она могла Молчанову отдать их!

 Да что угадывать, когда уж отдала.  Вот то-то вот... винцо да бабочки... библейского Самсона и того остригли, и вас остригут! Поверьте, остригут.  Лезет к женщине: та его терпеть не может, говорит так с ним, с омерзением с таким, что смотреть совестно, а он все к ней... С ума сошел дряхлец... Где горд, а тут уж и гордости нет.

 Теперь не остается много думать... Ступай сейчас к Молчанову... не дожидайся утра, а сейчас ступай... скажи ему, что я кланяюсь ему...

 Да; теперь мириться с ним, прощенья у него просить готовы.

 Да, прощенья.

 Чего просить? чего просить? Напрасно, чтобы вы знали! Я уж просил — сейчас оттудова. Я как узнал, что все наши счеты и фактуры у него в руках, так первым же делом прямо бросился к нему... да не в двор, а в огород... под окна...

 Гм!.. да, да, чтобы украсть? Ну, ну! ну молодец, умно.

 Чтобы посмотреть, что можно сделать...

 Ну!

 Ну!  Ну и ну! Поднялся на карнизец да гляжу в окошко: вижу, свечи горят, а никого нет, как вдруг в это время кто-то хвать меня прямо за... ухо.

 Тебя?

 Да разумеется меня! ведь вас там не было. Оказывается, что это сам господин Молчанов. Держит за ухо и говорит: «а, князевский шпион, мое почтенье»... и хотел было людей звать.— Иван Максимыч, что вы! говорю, да бог-бо з вами! какой я шпион? Я, говорю, я, чтоб вы знали, к вам от Фирса Григорьича с тем и прислан, чтобы мир сделать; Фирс Григорьич, говорю, сами быть у вас желают... А он...

 Ну да; а он? Что ж он?

 А он... Послов, говорит, ни худых, ни хороших ни бьют, ни бранят, а жалуют. И в этом виде так и повел.

 Гм! все за ухо?

 Да я ж вам говорю, что за ухо!  Повел в кабинет. Провел да и дал мне прочитать бумагу... Останетесь довольны, Фирс Григорьич.

 Что это за бумага?

 В Петербург.

 О чем?

 О том, что начет на вас он дарит на детские приюты.

 Все двести тысяч?

 С процентами... Что-с, Фирс Григорьич? Просить было, пока время было. Теперь ведь не с Молчановым — те не простят.

 Украдь эту бумагу с почты.

 Не рвите платья понапрасну. Бумаги нет: она уже третий день тому назад пошла с нарочным. Я видел копию.

 Что ж это вы меня живьем, что ли, хотите в руки выдать!  Ты говоришь, что поздно красть!  Так я же буду резать! жечь!.. душить!.. 

 Что вы? что вы? Вы... вспомните вы, что́ вы говорите?

 ЯВЛЕНИЕ 7 

 Что, еще охота все душить да резать? Довольно, кажется, в свой век ты уж и крал и резал.

 Что это? как ты смел сюда взойти? Пошел отсюда вон!

 Не прогоняй — и сам не засижусь.  Не по своим делам к тебе я, а от людей послан. Куда ты вышвырнул Марину Гуслярову с слепою матерью из дому?

 На простор.

 Да как же так?

 Так: очень просто — дом мой и власть моя.

 Дом твой и власть твоя, да и твое ж ведь и бесчестье. Ты дом купил у них за бесценок; сказал, что это только для того, чтоб муж Марину не неволил занимать под дом да отдавать ему на пьянство, а что они до веку будут в этом доме жить.

 Да ведь то-то вот видишь — я своему слову господин: хочу держу, хочу в карман прячу. Ступай проси на меня, если хочешь.

 Что просить? А ты греха побойся, Фирс Григорьич. Известно нам, чего ты хочешь от Марины Николавны. Она не говорлива, да у людей-то ведь глаза — не бельма. Грешил ты много, Фирс Григорьич; но ноне, кажется, не те бы уж твои года... Уж я старик почти, а ты ведь мне в отцы годишься. Тебе б теперь пора молиться богу да просить себе деревянного тулупа.

 Да ты кашу, что ли, ел на моих крестинах или воду выливал?

 Да бог с тобой, с твоими летами, Я в том пришел тебя просить: не доводи, пожалуйста, семью племянника Молчанова до бесконечного раздора. Ты выгнал из дому Марину; им с матерью некуда деться было. В городе, тебя боясь, никто их не примет. Я бы рад их душой принять, да сам с сестрой и с матерью едва мещусь: ну они, разумеется, к Молчанову пошли; а ведь тебе и без того известно, что весь народ в одно про них твердит и путает Марину с Ваней. Теперь он их вчера приютил, а это до семейных уже дошло, и в доме ад настал.

 Ага! и ад уже настал? Чего ж бы, кажется? То ездила туда кататься, теперь живет: не велико различье.

 Будь миротворец — вороти ты этот дом старухе.

 Калина Дмитрич! Что ты — дурак или родом так?

 Послушай, Фирс Григорьич! Ругательством твоим не обижаюсь. Я не дурак, и совесть у меня чиста, и таким меня мир знает. Я беден, да в свою меру уважают меня люди. Ты меня не обидишь, да ты мне и не страшен: я не боюсь тебя. А я тебя по-христиански прошу и советую тебе: опомнись, Фирс Григорьич, сделай хоть что-нибудь доброе: пусть не все же боятся — пусть хоть кто-нибудь тебя и любить станет.

 А мне, любезный, это все равно: люби не люби, да почаще взглядывай.

 Положим, что и тут ты прав; но ты подумай, что говорят-то о тебе.

 Плюю!

 Ну отчего бы тебе те злые речи не закрыть добрым делом, чтобы сказали, что и у Князева душа есть?

 Плюю на то, что говорили; плюю и на то, что скажут.

 А ты не плюй.

 Что-о-о?

 Не плюй — вот что. Погода поднимается: неравно назад откинет, в свою рожу плюнешь.  Говорят, будто ты утопил Максима Молчанова.

 Неужто?

 Говорят, что когда Максим Петрович написал духовную, где, обойдя всю женину родню, завещал сына в опеку тебе с Мякишевым, ты никак дождаться не мог, когда придут к тебе в руки миллионы.

 Ишь какой шельма народ пронзительный: ничего от него не утаишь.

 Говорят, что раз, когда вы купались втроем — ты, он, да Алеша Брылкин,— ты взял и начал окунать Максима Петровича Молчанова, да и заокунал шутя; а как его заокунал, тогда бросился за Брылкиным Алешей, чтобы и свидетеля не было. Тот уходил, молился, плакал; Но ты и с ним покончил. Максим Молчанов потонул, и не нашли его. А Алешу ж Брылкина хоша и вынули и откачали, да что по нем! Уж он тебе не страшен: он с ума сошел и поднесь остался сумасшедшим и бродит в рубище;  да в том, может быть, его и счастье, что он в рассудке помешался, а то ты бы и его спровадил.

 Скажи пожалуйста... совсем бы уголовщина, кабы доказательства не Окой снесло.

 Что по Оке несет, то в Волгу попадает, и Волгою всю Русь проходит, и широкому Каспию жалуется. Не кичись, что доказательств нет: былинка, травка шепчут их и господу и людям. Припомни: Валаам ослицею был обличен!

 Да ты это что пришел мне здесь читать! Я, брат, к попу хожу.

 Я тебе сказываю, что народ говорит.

 А я тебе говорю, что я на это плюю.

 Плюй, плюй, да уж к сему по крайности не согрешай. Наш день сел в беззакониях за горы, и ноне суд не прежний. Гляди, неровен час, всплывут и старые грехи.

 И ты про новый суд! Холера это, что ли, этот суд, что все вы так про него заговорили?

 Для иных холера.

 А ты знаешь, что кто холеры не боится, того сама холера боится. Знать не хочу я этого суда!.. Я не пойду на этот суд, где... тебя и всякого другого такого скота посадят судить меня.

Я никого не боюсь; я ничего не боюсь; я холеры не боюсь, чумы не боюсь, тебя не боюсь, суда не боюсь и сатаны со всей преисподней.

 Утону!.. Ка-ли-и-на Дми-и-трич! Во-озьми меня отсю-ю-да. Здесь... страшно... Утону...

 Что это! Вы меня пугать задумали!  Прочь, чучело!

 Ах ты, ругатель! Гордыня-то тебя куда уносит. Сейчас ты ничего на свете не боялся, а вот безумный старичок забрел — и ты вздрогнул. Чего ты на меня остребенился? ведь я видел, как ты задрожал... Не я его подвел сюда, а, может, это бог его послал, чтобы напомнить грех твой. Не пожалел отца ты, Фирс Григорьич,— пожалей хоть сына. Боясь тебя, никто на двор Гусляровых не пускает жить; у меня вся хата с орех, да мать с сестрами, и тем места нет,— им некуда деться, кроме Молчанова. Не доводи до этого. Не делай ты худой огласки. От того, что Марину взял Молчанов, великая беда может родиться. Верни им домик, где они жили, а если честью воротить не хочешь, так вот тебе Молчанов шлет три тысячи рублей за этот домик.  Возьми и выдай купчую, чтоб жили там, где жили.

 Тьфу, пропасть! Да что ж это такое: везде на всякий час, во всякий след Молчанов! Ему о них что за забота?

 Что ж, старуха мамкою его была, а молодайка в их доме выросла, они детьми играли вместе... он человек богатый, не мот, не пьяница, не расточитель... куда ж ему девать?

 Что ты сказал? что ты сказал? какое слово?

 Я говорю, что его достатки миллионы, а он не пьяница, не расточитель.

 Расточитель!  Фу-у! батюшки! Орлу обновилася юность!  Постой, постой!.. Да, хорошо... я дом продам — на что ж он мне? он мне не нужен, продам и завтра выдам крепость... Но постой же, братец, ведь это так нельзя. Живой человек живое и думает, и там кто его знает... Нет, я деньги с глазу на глаз брать не стану.  Возьми-ка, возьми пока, возьми.  Эй! Вонифатий Викентьич!

 ЯВЛЕНИЕ 8 

 Вот я здесь домик свой, что на провалье, продал Ивану Максимовичу, и то есть не Ивану Максимовичу, а Гусляровым, Марине Гусляровой, только на Ивана Максимовича деньги, так сядь-ка напиши какую следует расписку, что деньги, мол, три тысячи рублей за сей проданный дом я от Молчанова получил и обязуюсь в месячный срок совершить на оный купчую крепость на имя Марины Гусляровой, а расписку сию положили до совершения крепости дать за руки секретарю Минутке.  Пиши так, как сказано.  Очень бы хотелось мне видеть теперь какого-нибудь петербургского мудреца, чтобы он, глядючи на меня теперь, сказал, что это по его разуму я делаю? Нечего больше и сказать, что Князев дом продает... А Князев душу человеческую и всю совесть мирскую под ногами затоптать собирается...

 Готово.

 Подпишись свидетелем.  Теперь пожалуй деньги.  И ты также подпишись.  Кипец Калина... Как ты это, братец, скверно пишешь: не кипец надо писать, а купец.  Минутка, спрячь.

 Прощай покуда, Фирс Григорьич.

 А?.. Да! Прощай, прощай покудова.

 ЯВЛЕНИЕ 9 

 Ну что ж, брат Вонифатий, понял?

 Дом продали, я больше ничего не понял.

 Ничего?

 Н... ничего.  Расписку уничтожить?..

 Ха, ха, ха!  Подай ее! подай сюда расписку!

 Фирс Григорьич, Фирс Григорьич, я не могу... что ж вы это в самом деле... Фирс Григорьич? Вы деньги взяли, а я должен даром...

 Давай, давай! я поделюсь с тобой.

 А сколько же мне?  Позвольте прежде: сколько же мне?

. Ну как же вас, таких-то поползней, не запугать судами да законами? Свет умудряется: везде, на всякий час искусства новые; а вы всё только хап да цап. Это время прошло теперь, чтоб по-нижегородски соль красть. Нет, я, брат, не в вас! Это ты вот давеча с перепугу бормотал здесь, что уж тебе теперь и прикоснуться к взяткам страшно; а только посулили — ты уж опять и лапу суешь.  Ах ты, бесстрашный этакой! В такие времена, при таком суде брать взятки! Нет, я не беззаконник! Теперь кто глуп, так тот пускай законы нарушает, я чту закон. Сам на себя я, видишь, выдаю расписки. Как око, береги ее! Дом продан, только в нем не жить тому, кому его купили: на это есть закон.

 Такого нет закона.

 Неправда, есть!  Бери! Три тысячи здесь: одну из них возьми себе; остальные же две представить в Думу и объявить народу, что бог послал мне великую удачу в деле трудном и что за это я от своих щедрот плачу за бедных города всю податную недоимку.  А на тот год дарю на подать  десять... нет! двадцать... тридцать тысяч.

 Что вы? что... вы? Откуда это будет?

 Откуда?.. Отгадай!

 Нет, извините, не могу.

 Я клад нашел.

 Ряхнулся!

 Аптеку,— понимаешь, аптеку выискал.

 Какая аптека? Что это вы, Фирс Григорьич!

 А что стряпчий-то писал: «нет, говорит, аптеки!» Вздор! есть аптека! И не на сей день, а на два века та аптека.

 Где вы это видите? Вы нездоровы! Где аптека?

 Она вот в головах в таких премудрых, как твоя, да промеж зубов, которым чавкать нечего. Подай мне трость и шляпу... Нет, врете все: Фирс Князев не пропал! Пусть черви грома прячутся, а стрепету за тучами еще простора вволю.

 ЯВЛЕНИЕ 10 

 Побудьте здесь, Аленушка и Саша. Погрейте старичку местечко. А там вот в поставце винцо, наливка и мятные груздочки. Покушайте покуда. Я враз сейчас вернусь.

 Она робеет, Фирс Григорьич, с непривычки.

  Робеет. Ничего. Ты не робей: мы добрый.  Ступай домой теперь. 

 ЯВЛЕНИЕ 11 

 Домой? Нет, я уж лучше за тобою издали пройдусь, поприсмотрю, что это ты затеял ночью. 

1