Расточитель (Лесков)/Действие третье

 Действие третье

 ЯВЛЕНИЕ 1 

  Эк, как галдят!

 С утра стоят здесь на дворе; пекота, жарко; оголодали, Фирс Григорьич, а суд еще, гляди, ведь не сейчас начнется.  Иван Максимович, говорят, только что сейчас приехал с дачи в город и зашел к голове, но голова его не принял.

  Да; не принял. Ну что нам до того — принял или не принял.  Скажи, пожалуйста, чего это они все в одно место вверх смотрят?

 Галка вон на карнизе сидит. Галку смотрят.

  Что ж она чудного делает, что они в нее воззрились?

 Ничего — хвостом трясет, а они смотрят.

 Эко дурачищи!

 Ха-ха-ха! У-у! у! у! уре! Полетела! полетела!

  Ха-ха! Что за скоты такие.  Поди-ка ты сюда.  Там спосылай кого-нибудь скорее в мой шинок, что на угле здесь ближе, и прикажи сидельцу, чтоб всем им в долг дал кто сколько вылопает. Понимаешь ли: не давать даром, чтоб не сказали, что я подпаивать хотел всю эту сволочь. В долг пусть лопают. Отдаст ли, не отдаст ли который, но только в долг давать... Беги.

 В минуту, Фирс Григорьич.

 А ты, отец, чего-то нюни распустил?

 Жалко мне его. Я его люблю.

  Чурилка ты, как посмотрю я на тебя, а не купец! Что, будем так к примеру рассуждать,— что, если я напьюся допьяна, да в твоих глазах полезу в реку — пустишь ты меня? Топись, мол, Фирс Григорьич, я с тебя твоей воли не снимаю? или поприудержать безделицу? Что тебе долг-то твой христианской повелевает?

 Да христианский долг, конечно...

  Ну то-то и оно «конечно». Не то что просто приудержишь, а если буянить стану, так и свяжешь да положишь, пока умирать охота пройдет. Не что иное и с ним делают: он топиться хочет, а мы его удерживаем; он буянит — что делать, мы его свяжем.

 Вот это-то вот, свяжем-то ... слово сие жестоко есть.

  А если Марьюшка к тебе назад придет на хлебы, да не одна еще теперь, а с внучками, которые всё есть-то просят, сие не жестоко будет?

 ЯВЛЕНИЕ 2 

 Да ты чего с ним, Фирс Григорьич, говоришь-то? О чем? Он ведь небось не понимает.

 Небось понимаю.

 Ну как же! Не мало ты когда что-нибудь понимал. Видишь, осовел совсем; все спит. Теперь вон май месяц — народ в реке купается, а он, точно кот, все на лежанке трется.  Не слушай ты его, сват, ни в чем. Нечего его слушать. Делай, как ты сам знаешь. Ведь ты у нас, все знают, какой ты умный; тебя умней никого в городе нет.

  Да, дураком не ставили.

 Да и Марьюшка вчера у меня вечером также была, так то ж говорит: как, говорит, дяденьке Фирсу Григорьичу, говорит, угодно, а надо, говорит, его ограничить. Не так, чтобы вполне, говорит, ограничить, а чтобы он только, говорит, ни до чего бы не доходил; а я бы, говорит, всем распоряжалася.

 Ну разумеется она.

 Потому что иначе она его никак с собой к любви не приведет. Видишь, вон он как позавчера без всякого стыда махнул к Маринке, так и теперь до сих пор там... и не бывал к жене. Легко это ей, Маше-то? Да и скажи ж, сват, сделай милость,— скоро ее, Марину-то, вышлют? Ведь неприятно это нам, что она тут живет.

 Ну погоди, вышлют. Надо, чтобы добро-то прежде было в ваших руках, а тогда в ваших руках и правда будет.

 Разумеется так!  А этот еще упирается.

 Мне суда страшно.

 Какого это суда?

 Страшного суда господня.

 Так, стало быть, суд-то этот над тобою над одним, что ли, будет? Над всеми ведь этот суд будет. Так ведь на то же человеку положена молитва — отмолить можно. Да тебе и отмаливать-то нечего: ты молчи, да и только. Я, мол, что все, то и я; я ничего не знаю. Так тут и греха нет.

 Вот видишь, жена-то у тебя какая мозговитая.

 Ах ты, копье мурзомецкое! Гляди, как она командует.

 У тебя научилась.

 Э, девка, уж я и сам-то все позабыл: старо становится и ветхо.

 Нет, видно, ты стар-то никогда не будешь. У тебя, у старого-то, все, слышно, идет не по-старому, а по-молодому.

 Толкуй. Нет, девушка, того уж нет, что тебе, может, помнится. Третьего дня, вечером, вздумал было на кладбище прогуляться. Приехал, ан уж ворота заперты и сторожей нет. Ах вы, волк вас съешь совсем! Через ограду думал перескочить... Что ж ты думаешь, ведь насилу перелез.  Тут-то вот... в хрящах-то жестоко стало... не то, что бывало... Помнишь, Нюра! где нам с тобой большой дороги не было? А-а! Помнишь, что ль?

 Чай ведь не вовсе беспамятная.

 Ах ты, беспардонная! Уж я там, по кладбищу-то ходючи, тебя вспоминал, вспоминал, да и счет с памятью забыл. И тут-то Нюша; и вот здесь-то она; и вот тут не без нее... Тпфу ты, грехи наши тяжкие!

 Не со мной ты с одной там прогуливался: у тебя стать вешать — до Москвы на столбах по одной не перевешаешь.

 Да не про то, глупая! Я говорю, что, тебя вспоминаючи, вспомнишь, какой народ-то был. И промеж вашей сестрой, промеж бабами тогдашними, и то люди были. И строгость была, и мужья, и свекровьи, а у нас все, бывало, свое идет: о полвечерни режешь себе прямо на могилки; а Нюша уж там... ''(Заигрывает с ней.)'' Сидит, разбойница, на камушке в кленочках... дожидается... А-а? Ни за что не обманет... А? Помнишь, что ль?  Хе-хе-хе-хе! Эх ты; звезда восточная!

 Да ну тебя совсем! Нашел, про что и вспоминать? Знать, видно, молодые-то уж нонче прочь гонят, так хоть про старое поговорить.

 Опять же не про то! Что молодые! Тпфу!.. Козлихи они все нонче, и совки, да неловки. Их самих-то надо еще по всякий час учить...  Не то, что вот эта мать-лебедушка: босой ножкой, бывало, выйдет, встретит и проведет и выведет...  Ишь, окаянная, и теперь еще пульсы бьются!

 По-оди про-очь!

 ЯВЛЕНИЕ 3 

 Глупа, как ступа конопляная, эта женщина, а с большим огнем была. Чуть-чуть, бывало, ей кивни, она уж тут — и время выищет, и случай, и, как звезда, куда положено и катит. Смерть люблю таких женщин за обычай!  Вот у Марины обычай совсем другой: это репеек колючий...  Ну, да я и этаких тоже люблю.  Хуже себе ничего не могу представить, как то, что после моей смерти на земле вино, деньги и красивые бабы останутся!..  Вот так-то рассуждайте, кто как любит! Говорят: «я тебя всем сердцем люблю». По-моему, это ничего не значит. А я вот  ... я все чувствую... как только вспомню про Марину... так физические нервы мои болят. Особенно вот тут, вот в самых в пальчиках ноет... Весь болен даже стану; а мне свое здоровье мило... Да уж по этому по одному мне нельзя пожалеть Молчанова... нельзя, никак нельзя... я болен!.. Я не виноват, что это у меня так не проходит!

 Знаете, я что?  Я молчать буду.

 Давно б вот так-то лучше.

 ЯВЛЕНИЕ 4 

 С лучком.

 А, брат, Калина Дмитрич, здравствуй! Как? все ли в своем?

 Живу. Благодарю покорно. 

 Глядите, пожалуйста, этого только и боялся: и этот жук-отшельник выполз. В два года раз на сходку ходит, а нынче явился... Противный человек. Все его любят, а я век целый его терпеть не могу. Но нынче ему подстроено,— спотыкнется.

 ЯВЛЕНИЕ 5 

 Хозяевам и Фирс Григорьичу.

 Здравствуй и ты, Илья Сергеич! А что, как твоя супружница?

 Благодарю покорно — опасности нет,— свинка у нее сделалась.

 В самой вещи свинка?

 Ну... ты опять с своей самой вещью! У русских свинки в горле бывают.  Фиалкового меду надо давать.

 ЯВЛЕНИЕ 6 

 Здоровья всякого.

 Спасибо, брат, спасибо. Что это у тебя забор, что ль, новый нынче будут ставить?

 Нет, старенький пересыпаю, Фирс Григорьич. Что! уж с этими заборами у нас одна беда: без забора скотина все повытравит, а поставь забор — сейчас его народ на топку растащит.

 ЯВЛЕНИЕ 7 

 А ты взакрой вели забор-то забирать, не на шипы чтобы сажали доску, а взакрой: доска взакрой сидит плотнее; а сверху скобочку пускай прибьют: так вот оно живет и плотно. А что воришки, так мы с головою на воришек открыли средство: на той неделе голова предложит приговор, чтоб их при первом же наборе всех без очереди сдать. В газетах поместим, чтоб всякий знал и, уж попавшись бы, на общество не плакался.  А ты, наш Баян Петрович, будто нездоров?

 Как быть здоровым, Фирс Григорьич, когда всю ночь не спал.

 Банчишку, что ли, с головой метали?

 Да нет! Какое там банчишка! Собаки всё проклятые. Вот надоели! То мечутся, то рвут, то воют... тпфу ты совсем, ровно в самом деле перед пропастью какою. Заснул было — надавило. Дай, думаю себе, спрошу, как старые люди учат: к добру или к худу? Спросил — говорит: «к худу». Ну где ж тут спать? А проснулся — опять псы воют.

 А ты бы под собой подушку перевернул: они бы и выть перестали. Это у тебя жар в голове, с жару не спится.

 И тут знает, что посоветовать.

 Какое с жару: со страху. На даче был вчера да запоздал: жутко одному; ночь темная, лошадь черная: не знай, на чем и едешь.

 А ты б пощупывал.

 Да еще лошадь-то из рабочих, ленивая, ободрать ее, попалась, что не дошлешься ее.

 Драться надо было с ней хорошенько, когда ленивая.

 Ха-ха-ха-ха!

 Чего так расхватило?

 С радости, что и с лошадьми уж учишь драться.

 А вот и мир весь в сборе.

 Теперь можно и батьку убить.

 Иван Максимыч идет. Все. Тссс! 

 ЯВЛЕНИЕ 8 

 Тихий ангел летает.

 Нет, не узнал. Ноне говорят: это мировой судья родится.

 А воров страх берет.

 Тпфу! слон египетский, как испугал.  Ступай, проси сюда скорей голову!

 Они идут-с.

 ЯВЛЕНИЕ 9 

 Мое почтение, господа! Марья Парменовна, прошу вас.  Все здесь?

 Которых надо — все.

 А, и вы, Калина Дмитрич, нынче с нами. Простите, не заметил.

 Махонький — не вот-те-на его рассмотришь.  Чихнул, так дома чуть-чуть не опрокинул. Вот то-то значит, что безгрешный человек: над ним хоть крыша упади, так он не побоится смерти.

 Иван Максимыч!

 Прежде чем я через минуту, как должностное лицо, открою собрание по вашему делу, я, как честный человек, прошу у вас извинения, что полчаса тому назад не мог принять вас.

Я вас не мог принять как потому, что я вчера уже рассматривал с бывшими вашими опекунами ваши бумаги и составил себе о вашем деле определенное мнение, так потому, что в то время, когда вы ко мне заехали, у меня была ваша супруга и мы с нею рассуждали о вас. Я нарочно за тем пришел... Тпфу!.. Простите: я затем к вам обращаюсь, чтобы оправдаться перед вами.

 Я не знаю, в чем вы так много извиняетесь: и оскорбление невелико, и всякий волен кого хочет принять или не принять в своем доме.

 На то ворота вешают.

 Нет, квартального, хоть и вороты есть, а не смеешь не пустить: в Москве купчиху за это новым судом судили.

 Дробадон что-то дробадонит... Надо бы ему больничку в губу вдернуть.

 Прошу занять место и объявляю вам, что заседание открыто.

Мы взяли эту комнату для заседания, потому что присутственная камера Думы тесна для такого большого собрания, в каком, по справедливости, следует судить дело Ивана Максимовича. Впрочем, Дума здесь же, за этою стеною, в доме Пармена Семеныча, и, я надеюсь, никто ничего не будет иметь против того, что мы собрались по сю сторону стены, а не по ту сторону?

 Не в этом дело.

 Да, он умнее всех сказал: не в этом дело. Пускай дело начинается.

 Господа! внимание!  Читайте.

 «Душеприказчики покойного коммерции советника, потомственного почетного гражданина и первой гильдии купца, Максима Петровича Молчанова, а впоследствии опекуны и попечители единственного его сына и наследника, Ивана Максимова Молчанова, купцы Фирс Григорьич Князев и Пармен Семенов Мякишев, довели до сведения общества и городского головы, что сказанный купец Иван Максимов Молчанов, с детства своего постоянно отличаясь страстию к расточительству, во время бытности своей в опеке, а потом до двадцати одного года, согласно желанию покойного отца его, под попечительством, был от сей вредной склонности постоянно воздерживаем».

 Позвольте!

 Иван Максимович, вы будете иметь слово.

 «По достижения же законного совершеннолетия, он, Молчанов, чувствуя сам сию слабость и влечение к рассеянной и беспутной жизни, сам уполномочил бывших опекунов своих Князева и Мякишева доверенностию на управление своим имением, а сам провел три года за границею, для изучения будто бы торгового дела, но сего не исполнил».

 Чего не исполнил? чего я не исполнил?

 Иван Максимович, вы будете иметь в свое время слово.

 Да это и есть мое время говорить, когда на меня клевещут. Я изучал фабричное дело и его знаю.

 Читай, Минутка.

 «Прибыв же два года тому назад на родину и вступив в управление своим имением, в самое кратчайшее время привел все свои дела и счеты в беспорядок; расходы по фабрикации непомерно увеличил; доходы же привел к существующему ничтожеству и, кроме того, обнаружил во всей своей силе свои прежние склонности к мотовству и расточительству, как то: занимал у разных лиц деньги и выдавал на себя векселя; векселей этих своевременно не оплачивал, а переписывал, увеличивая сумму; затем имеющиеся получения расходовал заранее самым безрассудным образом и претензию в двести тысяч рублей уступил в пользу приютов вместо того, чтобы сею суммою расплатиться с долгами. И, наконец, он сделал безвкладными пайщиками в операциях фабричных ремесленников, дабы вредить прочим фабрикантам; купил дом для посторонней женщины в ущерб благосостояния своей семьи и, наконец, при многих свидетелях, подписавших акт, выразил непременное свое желание расточить все свое имение, лишь бы ничего не досталось его жене и детям. Такой образ действия Ивана Молчанова, несомненно клонящийся к прямому его разорению, вынудил душеприказчиков отца его обратить на сие внимание общества и просить об ограждении его наследственного имущества, составляющего обеспечение семейства, от разорения. Одновременно с сим подано прошение и женою Молчанова, Марьею Парменовною Молчановою, которая, подтверждая общее мнение, что муж ее есть расточитель, просит, в ограждение ее семейства от неминуемо угрожающей нищеты, взять мужа ее за расточительство в опеку».

 В опеку!  Так вот кто первый выговорил это слово!

 Кого это ближе всех касается, тот и выговорил это слово!

 Нам исчужи жаль; а она мать.

 Я мать; я должна детей обеспечивать.

 Дочитывай.

 «Городской голова, члены сиротского суда и Думы, рассмотрев все это дело, нашли представление купцов Князева и Мякишева, а равно и прошение жены Молчанова заслуживающими внимания и постановили передать это дело на общее обсуждение всего общества и о том, что оно постановит, написать приговор». 

 Вот, милостивые государи, предмет нашего сегодняшнего собрания. Иван Максимович и его супруга, голос которой имеет первое место, оба здесь.

Купечество в полном сборе, мещане на дворе во всем своем составе  и, как слышите, напоминают нам о себе этими воплями.

 Как вороны, крови ждут.

 Сейчас им стерву выкинут.

 Иван Максимыч! вам что-то угодно было сказать? Может быть, вы против кого-нибудь что-нибудь имеете?

 Я против всех имею.

 Никого, спасибо, не обидел.

 Здесь всем выгодно, чтобы сделать мне какую-нибудь гадость; но я вас спрошу: по какому праву вы вздумали устроить этот суд? Пять дней тому назад меня никто не признавал ни расточителем, ни мотом, вы сами, господин голова, искали у меня перехватить тысячу рублей, для того чтобы истратить эти деньги на какую-то поездку. Я совсем человек был еще, такой же гражданин, как все здесь присутствующие, как Петр, Иван, Сергей: у меня можно было денег просить, и я мог дать их или не дать, считая вашу нужду не нуждою, а прихотью. И вы и каждый признавали меня в таком праве — и вдруг вы, те же самые, говорите, что я расточитель, и собираетесь отнять у меня вашим мещанским судом человеческие права, права, которые дали мне бог, природа. Где взяли вы такое право?

 Минутка, прочитай ему закон.

 Закон! Не нужно мне читать закона. Здесь дело не в законе. Ваши заботы не о том, чтобы обстоять закон, чтобы его исполнить, а о том, чтоб беззаконье сделать на законном основании. Таких расточителей, как я, полна Россия. Все люди расточители и все... быть может, более, чем я. Гусар, который без гроша верного дохода землянику ест зимой, по полтиннику за ягодку,— его в опеку; ремесленник, который в один час пропивает недельный заработок,— его в опеку; чиновник, который сто рублей в год жалованья получает, а в сто рублей жене одно платье шьет,— тож в опеку его...

 Этого хоть и в острог, так у места был бы.

 Берите всех, всех в опеку... да и себя уж заравно в опеку сдайте. Так пусть и будет в круговую... даже в ландкартах географических, вместо Россия, пусть пишут Опека. Подводя меня под это, вы всех под то ведете и сами под то же лезете.

 Иван Максимыч, это все умно сказано и прекрасно, да к делу не идет.

 Ты дело говори.

 А ты оправдывайся, Ваня.

 Да не знаю я, в чем мне оправдываться! Во всем этом деле я дела никакого не вижу. Я вижу только одно беззаконие, взмащивающееся на закон; одну придирку и ничего более. Я не хвалю себя! я молод был, кутил, любил веселую компанию. Что ж делать! знаю сам, что, может быть, полсотни тысяч промотал...

 Запиши.

 Но это было, да прошло.

 А на полсотни тысяч что ведь могло быть сделано-то? Ведь это пяти... да что я говорю: пяти!— десяти, пятнадцати семействам до веку кусок хлеба дать бы можно.

 По три тысячи... Это бедной семье довечный капитал.

 Правда, правда. Прокутить полсотни тысяч — это большая низость; но удивляюсь сердоболью вашему о бедных. Все вы такие, как и я. Вот здесь, недалеко ходя, сидят — ну, три, четыре человека, которым случай кинул по миллиону: кто же из вас рвался, чтобы свою гортань или чрево жадное унять и вспомнить неимущих?

 Тут дело не о ближних, а о семье, Иван Макcимыч.

 Да, о семье.

 За семью твою боятся: ведь вон жена что пишет: расточитель.

 Да позвольте мне спросить вас: вы отдаете отчет своим женам?

 Да наши жены что ж понимают?

 Наших баб с постелей вставать и то петухи учат.

 Ребят рожать им да рядиться — вот их рукомесло.

 Так что ж моя-то жена? Особенное она что-нибудь, что ли? Воспитали ее, что ли, как-нибудь особенно, что при ней муж ничего не должен значить? Учили ее, что ли, чему-нибудь полезному?

 Да чему полезному учить-то? Нешто в ученье польза-то бывает? У ученых денег-то меньше нашего.

 У нас то полезно, что в рот полезло.

 Чего их учить-то, когда с ними и с неучеными не справишься! Хвосты в семь аршин пораспущают и ходят, как снофиды.

 Что ж, это только значит, что наша женщина в постоянном угнетении.

 В угнетении! Гм! и вот она, угнетенная, пришла сюда судить пред всеми мужа! Она сидит здесь, с судьями моими, а я, которому она у алтаря господнего клялась быть мне подругою... нет... более того: господином, строителем семьи признавать меня... она мой обвинитель здесь; она сидит в почетном месте за то, что посмеялась над клятвой... Она, которой я перстом не тронул, которой сроду словом не обидел, сидит здесь с вами и судит мужа таким судом, каким еще Шемяка не судил, каким не дай бог Каину судиться; а я один стою, мне даже места нет; скамейки у коровницы не заняли, чтоб посадить меня по крайней мере!

 Сядь, Ваня, сядь, бесчастный!

 Ну вот тебе и стул — садись.

 Благодарю. Не надо.

 Вот ты ведь и всегда такой. Ведь вот при всех теперь оно и видно: какой ты? То жаловался, места ему нет, а подали стул — и не надо.  Ну, вот сюда иди, когда не хочешь там садиться.  Иди же, что ль?  Ведь кланяться не буду.

 Нам с вами вместе больше не жить и не сидеть.

 Кто нынче с женами из образованных людей живет!

 Так что ж, тебе с чужою, стало быть, показано теперь уж жить? Стало, чужая лучше?

 А как же не лучше? в чужую жену черт меду ложку кладет.

 Нет, ты когда женился, так живи. А не хочешь, так заставят.

 Есть же правило, чтоб жен к мужьям отправлять, если требуют,— так теперь новый суд, не беспокойся, и на мужей закон выдаст. И вас приводить будут.

 Будут, сватья, будут.  А ты, не так ты на это дело, друг Иван Максимыч, смотришь. Я, долго твои умные речи слушавши, вот что тебе скажу: строитель-то семьи ты строитель, а тебе жены чуждаться нечего, да и по нашему, по русскому закону невозможно. Ты сам ведь вспомянул сегодня, что вы с нею в церкви венчаны; а мы не немцы: у нас разводов нет. Она здесь просит на тебя! Да что ж такое? Мало ль жен, которые просили на мужей, не только что в обществе, а и у квартальных на мужей жаловались, да ведь не расстаются же с ними со всеми мужья — живут.

 А у мещан и у мужиков так еще и розгами мужа на сходке по жениной жалобе отжарют, а всё опять живут. Домой придут, он ее пощелкает...  У нас на этот счет просто.

 Куда поденешься! закон свой надо соблюдать.

 И воют, да живут.

 Иван Николаич, позвольте вас спросить, для чего я позван сюда перед обществом? За расточительность какую-то вы собрались судить меня, так прикажите про расточительность и говорить, а не про то... что здесь говорится.

 Иван Максимыч, ведь мы еще не парламент, нам парламентские формы чужды. Мы народ.

 Мы простецы, так по-простому и рассуждаем, а по-ученому, по-заграничному не умеем и не поймем, пожалуй.

. Быть может, в этом есть связь во всем...

 Да как же не связно! Теперь уж заодно в одно время его судить и за расточительность и за нелюбовь.

 За нелюбовь, Анна Семеновна, нельзя судить.

 А отчего ж нельзя?

 Нет оснований нравственных; закона нет.

 А разве всё по закону судят? Нет закона — по писанию судить можно.

 Ну полно, сватья, врать.  А я опять тебе, Иван Максимыч, решаюсь доложить. Может, ты и вправду честный человек...

 Да в этом, я думаю, и сомневаться невозможно.

 Ну да. Честный человек у нас, говорят, одну жену обманывает: так уж, стало быть, и потому ты честный. А вот ты говоришь, что такое в твоей жене особенного. Я тебе расскажу это. Ты вспомянул, что там вам было в церкви пето, а песни-то эти, должно, не всегда памятовал. Пять лет ты, женатым бывши, по Венам да по Парижам разъезжал — много ты о ней там вспомнил? А ведь она здесь, как пташка, взаперти сидела; детей твоих глядела, а суперантов, как другие прочие, не заводила.  Имени-то твоего, беспутная ты голова, она ведь не замарала, хоша... стоил бы ты, может, того, и очень бы стоил.

 Вы за собой бы лучше посмотрели, Фирс Григорьич.

 Я не бросал жены; домов любовницам не покупал.

 А с заднего крыльца через садовую калитку всю слободу к себе переводили.

 Тсс! Господа! господа!.. Иван Максимыч, ведь мы не на площади.

 Не позволяйте оскорблять меня. Против жару и камень треснет.

 Во всяком случае, Иван Максимыч, на оскорбленья можно жаловаться после; а домашними делами считаться здесь не место.

 Особенно этакими пустяками: ими как и считаться?

 Такое дело бог один рассудит; а ты, милуша, прошлым человека не кори.

 И посейчас оно есть.

 Калина Дмитрич... слово здесь ответственно.

 О господи! И это мир, и это судьи!  Решайте что-нибудь со мной скорей: я не могу здесь с вами оставаться! Это не суд, а разговоры возмутительные. Я не хочу этих разговоров слушать: у меня дело есть; меня люди дома ждут.

 Не торопись, не всюду разом поспешай. Кто ждет, так подождет; а то другая речь — была б постелюшка, а милый найдется.

 Я просто думаю, что вы издеваетесь; это болтовня какая-то.

 А дом, что куплен Гусляровой,— так это я соврал: дом этот я купил.

 Ха-ха-ха, проворовался, грешник...

 Не надо лгать, Калина Дмитрич: я купил. До этого никому дела нет: я свое дарю.

 Врешь, не свое, а детское.

 Вы врете! Я своим детям отец, а не холоп кабальный, чтобы при них уже ничем не смел распорядиться. Я долг, обязанность имею помочь Гусляровым.

 Где ж это такая обязанность, в каком законе показана?

 А ты еще знаешь ли то, что от любви-то дети бывают?

 Знаю! Я и то знаю, что они, к стыду человеческому, у низких людей, каковы мы с вами, и без любви рождаются.

 Ребята, что мокрицы, они везде водятся.

 Ну так что ж ты? Так ты и должен помнить, что ведь и других детей надо будет награждать.

 Ну где там нонче дети родятся, где их не хочут!

 Господин голова! велите им молчать!.. Что это, в самом деле, такое? До чего это дойдет? Я протестуюсь и выйду вон отсюда.

 А для чего вы вздумали продать свое именье, Иван Максимыч, когда это тревожит вашу супругу?

 Для чего?

 Да, для чего? Ты не верти шляпы-то, а то голова болеть будет.

 Вот для чего, чтоб этот гад из терпения бы меня не выводил.

 Иван Максимыч! Вы не в своем уме!

 Я дураку прощаю.

 Но мы простить не можем: мы все оскорблены.

 Вы!.. Вы?.. Да что такое вы?  Когда он, вор, убийца, развратитель... когда он не боится вас, так что ж такое вы?  Я говорю вам: он убийца! Пишите протокол!! Он утопил в реке моего отца. Весь город это говорит!

Что вы меня терзаете допросами, тогда как у меня отцовская кровь из сердца выступает!.. Вы злить меня вытребовали... Я понимаю вас... вы все здесь князевская шайка!.. Кто не дурак, тот плут; а кто не плут, так грош ему цена.

Вы понагнали во двор сюда мещанишек, из которых Князев давно весь мозг повытряс. Он их угощал через своих сидельцев. Он их стращал, что фабрики через меня позакрываются и через меня ни у кого у них работы не будет. Вы научили доброму мою жену просить на мужа... Зачем еще детей моих сюда не привели?

 Нечего тебе здесь детей вспоминать.

 А вы! вы... голова, товарищ мой, вы с учеными, с поэтами водили дружбу. Социалист вы были, народник... славянин вы... вы из-за чего подличаете? Из-за того, что Фирсовым радетельством попали в головы... Простите вы меня, вы... вы не голова... а черт вас знает, что вы...  вы мерзавец!

 Чего вы ищете?

 Бумага, кажется, одна упала; да это ничего... 

 Вы расточители!.. Вы расточили и свою совесть и у людей расточили всякую веру в правду, и вот за это расточительство вас все свои и все чужие люди честные — потомство, бог, история осудят...

Не расточителем, а стяжателем великим буду... если бог поможет мне хоть все, хоть до последнего алтына все отдать тому, кто бы сумел вдохнуть живую душу в грудь моим, открытым всякому пороку, детям!..

 А для чего же сказано: остави останки младенцам своим? 

 Они богаче будут, оставшись нищими, да не с такой волей слабой и не с таким ничтожным сердцем, какое тут  — какое тут у их несчастного отца! 

 Что это?  Все ушли!  Иван Максимыч! Не время спать!  Он сомлел... Что делать, господи!  Га! заперта!  Мы здесь в ловушке!  Приди, приди в себя! Через минуту кончат суд и нет спасенья!

 А!.. что такое? лес...

 Народ! мир! люди, на ком есть крест! кто в бога верует! глядите: это человек...  Не слышат! 

 ЯВЛЕНИЕ 10 

 Что?.. Где Калина Дмитрич? Все ушли...  Что это было?  Я их бранил, я вел себя как мальчик...

Пойду им в ноги кинусь... ведь осудят...  Калина Дмитрич говорит!  Великий господи! когда судили Гуса, соловей запел, и чье-то сердце дрогнуло от этой песни,— неужто же их и человеческое слово не тронет!

 ЯВЛЕНИЕ 11 

 Ух! 

 Что?

 Опека.

 ЯВЛЕНИЕ 12 

 Что это здесь упало, Калина Дмитрич?

 Что упало, то подняли.

 Что ж тут случилось?

 Деревня мужика переехала. Пошла, принеси мне иголку с ниткою, да поздоровее.

 ЯВЛЕНИЕ 13 

 Обирайте руки-то, не расходившись.

 Не расходитесь, господа! Прошу сейчас же подписать приговор!

 Про что ведь говорил?.. Молчанов-то, я говорю, про что говорил? Смех! Ха-ха-ха! Только задень их, сейчас дурь замелят. Даже про историю... Ну скажите вы, пожалуйста, кто же этой парши у нас бояться станет?.. Сам себя осудил!  А Дробадонов-то как было вырвался... Хи-хи-хи... Нет, это, брат, не то! Тебя за добродетели твои, за справедливости могут чтить, кто хочет... а тут на голодном брюхе музыка построена, а не на справедливости... Хе-хе... Я слово чуть одно сказал, а подголоски подхватили, что ты корысть имеешь в том, чтоб стали фабрики, ну и... на кулачьях вынесли... Но он уж начал не жалеть и самого себя: такие люди в обществе негодны.  Купец Калина Дробадонов!

 Пишет.

 Что? от мира, видно, не прочь.

 На мир не челобитчик.

 А?  Опять «кипец».  Читай!

 «1867 года, мая... »

 Не все, а суть одну читай.

 Мм... м... м. «А посему приговорили: признать его, Ивана Молчанова, на основании всего вышеизложенного, злостным расточителем

и, в ограждение разрушаемого им благосостояния жены своей и двух малолетних детей, устранить его от права распоряжения своим имуществом и сдать оное в опеку благонадежным людям... »

 Что? что такое?

 В опеку. В опеку тебя приговорили.

 Нет! Этого не может быть!

 Ну да, не может.

 Да где ж был этот суд?

 Вот видишь, за руганьем-то ты не видел, как и овин сгорел.

 Тут разговоры одни шли.

 А разве в чем же суд, как не в разговоре? Ты все парламентов смотришь; а у нас это просто.

 За что же, господа!.. За что в опеку? Помилуйте! мне тридцать лет...

 Хотя б и триста; а мир тебя ребенком признал.

 Господа!

Фирс Григорьич! За что ты целый век меня преследуешь? Пусти меня на волю — я уйду! Или ты, может быть, униженья моего хотел?..  Смотри, я здесь при всех перед тобою на коленях... прости меня... прости меня... в моей перед тобою невинности! прости! 

 Вот так-то бы давно, сынок! Не гордыбаченьем у старых людей берут, а почтением. А вы все, молодость, цены себе нынче не сложите. Мы, дескать, честь свою и гордость выше всего ставим; а все это вздор, ваши и честь и гордость! Пока лафа вам — ходите, как павы, хвост раскинувши, а сунет вас клюкою хороший старичок— и поползете жабами. Нехорошо так, друг!.. Ведь вот теперь смирился пылкий Шлипенбах — стоишь передо мною на коленях, и в этом умный человек тебя не покорит. Ты знаешь, перед кем стоишь; не пню почтенье отдал.  Ну, бог тебя простит. Теперь вот попроси людей, чтобы тебя простили за грубости.

 Простите. Я себя не помнил!

 Бог простит.

 Нельзя так, друг, не помнить. Ну да уж это прощено.  Читай, Минутка!

 «И опекунами к имению Молчанова назначить жену его Марью Парменовну и с нею вместе соопекуном отца ее, купца Пармена Мякишева; а как сей Мякишев на сходе от такой обязанности отказался, то вместо его  поручить сию должность с полною за целость имущества ответственностию

купцу Фирсу Григорьевичу, Князеву». Иван Максимыч, подпишитесь, что вам объявили! 

 Ты! ты!.. ты мой опекун! 

 Иван Максимыч, не шали!.. У нас, дружок, для этаких хватов есть упокойчик темненький, в смирительном.  С согласия моей соопекунши, сегодня объявляю всем словесно, а завтра пошлем в газетах напечатать, чтобы Молчанову ни от кого никакого доверия не было и никаких его долгов, ни векселей и ни расписок мы принимать не будем.

 ЯВЛЕНИЕ 14 

 Господа, прошу покорно закусить! 

 Адмиральский, господа, ударил. Пора и закусить. 

 Калина Дмитрич! что ж это?

 А ты б поболее бесился.

 Неужто ж это не во сне, а вправду?

 Да, Фирс Григорьич молодец! И не один я его похвалю, а и черт, и тот его похвалит. ''(Идет к дверям, куда все вышли во внутренние покои.)'' Пойду смотреть, как запивает мир, поевши человечины.

 Калина Дмитрич!

 Что?

 И ты... и ты... ты, честный человек... один, которому я с детства верил... и ты своей рукой подписал!

 Иван Максимыч, ты вправду, знать, не знаешь, что такое мир? Спроси о нем мои бока. Редко я на него хожу, а все ж это им не первый снег на голову... Один на мир не челобитчик. Тверез ты или пьян, все говорят, что пьян: ступай и спать ложись, а то силком уложат.

 Ты подписал! ты подписал!

 Велик и силен кажется тебе купец Калина Дробадонов?.. а мир ядущ: сожрет, сожрет и этого с кишками. 

 ЯВЛЕНИЕ 15 

 Иван Максимыч!

 Марина! Бог с тобой! Зачем ты здесь?  Беги отсюдова! беги скорей! беги!

 Не бойся. Я видела в окно: все за столом сидят. Я за тобой пришла, чтобы ты не оставался здесь.

 Нет... мне отсюдова нельзя... Я Фирса жду...

 Вздор говоришь! Иди! Тебе не нужно больше видеть Фирса!.. Идем!.. идем!..

 ЯВЛЕНИЕ 16 

 Не будь ребенком. Не злобься и не ползай... Скорей, одной минуты не теряя, в Петербург, ищи суда... В судах, в сенатах не найдешь защиты,— к царю иди... пади к его ногам, скажи ему:

Надежа, защити! я умален до возраста младенца! будь бог земной — создай меня во человека... Идем! Я буду стоять перед тобой и молиться, чтобы господь управил сердце государя. Идем, идем! что бы ни встретилось, живые в руки не дадимся!

 Я умален до возраста младенца... Будь бог земной — создай меня во человека!.. 

 Куда? куда? Я ведь все слышала... Нет, я его не отпускаю.

 ЯВЛЕНИЕ 17 

 У-у-ух, как вся земля закружилась!

 Это тебе с хересу... У меня и у самой кружится...

3