Выступление в Доме культуры МАИ (Каллистратова)
В декабре 1906 г. особое присутствие Петербургской Судебной палаты рассматривало дело 167 депутатов 1-й Государственной думы (кадетов, трудовиков, эсеров и социал-демократов), которым были вменены выпуск и распространение обращения к народу, принятого в г. Выборге в качестве протеста против роспуска Государственной думы. Это обращение, впоследствии получившее название Выборгского воззвания, содержало призыв к пассивному сопротивлению: «Ни одной копейки налогов в казну, ни одного рекрута в солдаты», то есть было прямо направлено против царского правительства.
Петербургские адвокаты, защищая подсудимых, требовали их оправдания. В частности, один из лучших судебных ораторов того времени адвокат П.А.Александров говорил в суде: «Господа судьи! Мы не можем защищать, мы можем только преклоняться перед ними. Они наши защитники, а не мы их защитники! Нам ли их защищать, нам ли защищать тех людей, в сердцах которых сосредоточилась вся жизнь целого народа... Мы гордимся ими, мы обожаем их за то мужество, за ту стойкость, за те страдания, которые они испытали... Вот почему адвокаты выступают здесь не как защитники преступников, а как граждане своей страны».

А в 1969 г. один из лучших советских адвокатов Борис Андреевич Золотухин был исключен из Московской коллегии адвокатов за смелую, принципиальную и с правовой точки зрения обоснованную защиту Александра Гинзбурга, которого осудили по ст. 70 УК РСФСР (антисоветская агитация и пропаганда) за составление и распространение «самиздатского» сборника материалов по делу Ю.Даниэля и В.Синявского — «Белой книги». Золотухин начал свою речь словами: «Товарищи судьи! Я имею честь защищать Александра Гинзбурга». И дальше он сказал, что считает более гражданственной позицию человека, не промолчавшего при виде того, как невиновных людей, — он имел в виду Даниэля и Синявского, — уводят под конвоем.

За годы сталинского террора мы полностью утратили лучшие традиции русской адвокатуры. В те страшные времена любая независимая речь адвоката в суде была просто немыслима. Не говоря уже о том, что подавляющее большинство репрессий осуществлялось не только без участия защиты (закон 1934 г.), но и помимо суда вообще. Основным чувством адвокатов, выступавших в судах по делам, которые имели хоть какой-то политический оттенок, был страх. Этот страх не успел выветриться за короткие годы так называемой хрущевской оттепели (в процессе реабилитации жертв сталинизма в 50-х гг. адвокатура никакой роли не играла).
И правозащитники 60-х, 70-х, начала 80-х гг., в массовом порядке (правда, не миллионами, а тысячами) привлекавшиеся по ст.ст. 70, 190-1 и 190-3 УК РСФСР (и по соответствующим статьям УК других республик), по существу остались без всякой, или по крайней мере, без полноценной защиты в суде.

Вспоминается анекдотический разговор, в действительности имевший место в компании адвокатов в 60-х гг. Говорили о русских судебных ораторах. Кто-то упомянул фамилию Бобрищева-Пушкина. И тогда один из моих коллег сказал: «Бобрищев-Пушкин! Он императора не боялся, а я милиционера боюсь — как же я буду речи произносить?» Смешно? Нет, трагично. Защитники Даниэля и Синявского, хорошие московские адвокаты, не осмелились закончить свои защитительные речи в суде просьбой об оправдании. И это при том, что оба подсудимых не признавали себя виновными по ст. 70 УК РСФСР. И сколько раз мы потом слышали адвокатов, которые в судах лепетали жалкие слова о смягчении наказания людям, не признающим себя виновными. А это противоречило не только адвокатской этике, но и закону (презумпция невиновности!).

Только очень небольшое число московских адвокатов (об адвокатах других городов я не знаю) решалось на смелую, независимую защиту по политическим процессам в судах. Среди них такой прекрасный адвокат, как Дина Исааковна Каминская, и еще несколько человек позволяли себе выступать с полной защитой. Остальные вели себя так, как добрые прокуроры. Злой прокурор просит много наказания, а добрый прокурор — просит мало наказания. И вплоть до того, что людям, не признающим себя виновными, просит смягчить наказание (как в процессе Даниэля и Синявского). При этом давление на адвокатов несомненно оказывалось, и надо было этому давлению противостоять.

Чтобы не быть голословной, сошлюсь хотя бы на примеры из собственной практики 1967 г. Мое первое дело — по ст. 190-3 УК РСФСР (активное участие в групповых действиях, нарушающих общественный порядок). Судили рабочего Хаустова за участие в митинге в защиту арестованных Гинзбурга, Галанскова, Добровольского и Лашковой.

В перерыве перед моей защитительной речью секретарь суда вызывает меня в совещательную комнату. Там судья, прокурор и некто «в штатском». Судья меня спрашивает, что я собираюсь говорить в защитительной речи. Я отвечаю: «Это вы услышите через десять минут». «Штатский» замечает, что лучше договориться об этом сейчас. Разумеется, я «договариваться» отказываюсь. В защитительной речи я обоснованно доказываю отсутствие в действиях Хаустова состава преступления и прошу об оправдательном приговоре. Приговор — три года лишения свободы.

21 августа 1968 г., как известно, были введены в Чехословакию советские войска и войска некоторых стран Варшавского договора. Событие это взволновало общественность не только в нашей стране, но и во всем мире. 25 августа небольшая группа московских правозащитников <...> вышла к Лобному месту на Красной площади с плакатами <...> и простояла у Лобного места всего пять минут. <...>

Защитниками обвиняемых были адвокаты Д.Каминская, Ю.Поздеев, Н.Монахов и я. За несколько дней до суда нас, адвокатов, поочередно вызывали в Президиум Московской городской коллегии адвокатов, предлагая дать свои выступления в письменном виде заранее. Разумеется, я отказалась, так как: а) своих речей я никогда не пишу, б) речь окончательно складывается только после рассмотрения дела и выступления прокурора и в) закон не обязывает меня предоставлять письменный текст защитительной речи кому бы то ни было. Меня пытались уговорить, высказывали сомнение, смогут ли они меня допустить до участия в деле. На это я ответила, что отказываться от защиты не буду, а как они сумеют устранить меня от дела — не знаю. Потом я узнала, что такая же беседа была проведена с адвокатом Д.И.Каминской. Она ответила то же, что и я. (Ей-Богу, мы заранее не сговаривались.)

От участия в процессе нас все-таки не отстранили (законный предлог найти было невозможно). В защитительных речах Каминская, я и наши коллеги адвокаты Поздеев и Монахов дружно (и с правовой точки зрения совершенно обоснованно) требовали оправдать наших подзащитных. Приговор был, конечно, обвинительный, и все пятеро осужденных полностью отбыли назначенные судом наказания.

Иногда меня спрашивали, ради чего было рисковать, наживать «неприятности», для чего «речи произносить», если было все впустую и обвинительные приговоры выносились неукоснительно. На эти вопросы мне хочется ответить двумя цитатами. Первая — из песни «Адвокатский вальс» талантливого поэта и барда, известного правозащитника 60-х—70-х гг. Юлия Кима:

Ой правое русское слово,
Луч света в кромешной ночи!
Пусть все будет вечно хреново...
И все же ты вечно звучи!

Вторая — из последнего слова на суде поэта Ильи Габая <...> «Факты, которые я считал необходимым довести до сведения моих соотечественников, казались мне вопиющими, и умолчание в некоторых случаях было для меня равносильно соучастию».

Да, добиться подлинного правосудия мы не могли, но свободное слово звучало с судебной трибуны и вызывало некоторый общественный резонанс.
Многие адвокаты отказывались под разными предлогами принимать защиту по политическим делам. Один вполне уважаемый мною адвокат как-то сказал мне: «Вы можете меня презирать, но я говорю откровенно — боюсь». Я не презираю его. Такое тяжелое было время. Гораздо хуже поступали те, кто принимал защиту и фактически выступал в процессе в роли второго, правда, «доброго», прокурора.

С каждым годом было все труднее найти адвокатов для защиты привлеченных к суду правозащитников. Дело осложнялось тем, что существовал неписанный закон, по которому защита по ст. 70 УК РСФСР разрешалась не всем адвокатам, а только имеющим «допуск», то есть включенным в списки, согласованные с КГБ. И я, и адвокат Каминская, и многие другие, «допуска» не имеющие, не могли принимать защиту по ст. 70 УК и выступали только в процессах по ст. 190-1 и 190-3 УК. Позднее и по этим статьям стали требовать «допуск».

Многие подсудимые сами отказывались от назначенных им адвокатов с «допусками», не надеясь на полноценную защиту. Тех же немногих адвокатов, которые в политических процессах держались независимо, так или иначе «укрощали» либо устраняли. Об исключении из адвокатуры Б.А.Золотухина я уже упоминала. Он только теперь восстановлен и вновь стал блестящим судебным оратором. У Д.И.Каминской, талантливого, смелого и принципиального адвоката, сделали обыск, пригрозили привлечением к уголовной ответственности, вынудили ее уйти из адвокатуры и впоследствии эмигрировать из страны.
Со мной поступили проще и «гуманнее». В один прекрасный день заведующий юрконсультацией, где я работала, сообщил мне, что он от начальства получил приказ (по телефону!): «Адвокату Каллистратовой ни одного ордера на выступления в суде по политическим делам не выдавать». Я пошла к председателю Коллегии протестовать против беззакония и дискриминации. Очень доброжелательно мне улыбнувшись, председатель сказал: «Знаю, что незаконно, а вы, Софья Васильевна, пожалуйтесь на меня!» Вот так. Жаловаться явно было бесполезно. Я ушла из адвокатуры, благо возраст был уже солидный.
К уголовной ответственности меня привлекли значительно позже и не как адвоката, а как члена Московской Хельсинкской группы. Когда я ушла из адвокатуры на пенсию и вступила в Хельсинкскую группу, начались вызовы на допросы, обыски (у меня их было пять), изъятия при обысках моих личных архивов, переписки, магнитофонных кассет, пишущих машинок, фотографий (в частности, у меня изъяли два больших фотоальбома с фотографиями, которых было более пятисот, некоторые из них уникальные), машинописных сборников стихов Гумилева, Мандельштама, Коржавина и многое другое. Кроме пишущих машинок и фотоувеличителя мне так ничего не возвратили до сих пор.

Наконец, в декабре 1981 г. против меня было возбуждено уголовное дело по ст. 190-1 УК РСФСР. Но это уже другая тема. Замечу только, что мне повезло: под стражу меня не взяли. Дело висело над моей головой годы. И только в 1988 г., превратившись в адвоката в своем собственном политическом деле, мне удалось добиться прекращения его «по реабилитирующим основаниям», то есть за отсутствием в моих действиях состава преступления.

Сейчас остро стоит вопрос о реабилитации необоснованно осужденных в годы застоя правозащитников, отбывших наказания или «помилованных» в 1987–1988 гг. Ведь большинство из них были осуждены за инакомыслие, за смелое открытое слово, за протесты против беззакония и нарушения прав человека, за высказывание тех или иных мыслей, которые сейчас широко обсуждаются в печати, на телевидении, на собраниях официальных и неофициальных организаций, звучат с различных, в том числе и с высоких трибун.

Будем надеяться, что перестраивающаяся и приобретающая подлинно новое правовое мышление адвокатура активно возьмется за работу по реализации права осужденных правозащитников 60–80-х гг. на полную реабилитацию. <...>

Указом Президиума Верховного Совета СССР от 8 апреля 1989 г. изменена коренным образом ст. 7 Закона от 25 декабря 1958 г. «Об уголовной ответственности за государственные преступления». Отныне нет состава преступления, именуемого «антисоветской агитацией и пропагандой», а наказуемыми являются только такие действия, как «публичные призывы к свержению государственного и общественного строя или к его изменению способом, противоречащим Конституции СССР».

Но одновременно с этим Указом введена новая ст. 11-1 того же закона о наказуемости за оскорбления или дискредитацию определенных государственных и общественных органов и некоторых категорий должностных лиц. В тот же день принят Указ Президиума Верховного Совета РСФСР, которым соответственно изменена ст. 70 УК РСФСР, введена новая ст. 74-1 и отменена ст. 190-1 УК РСФСР. (Очевидно, такие же указы приняты или будут вскоре приняты и в других союзных республиках.)

Эти указы, уже вступившие в действие, но нуждающиеся в утверждении съездами народных депутатов, очень важны для нашей работы и заслуживают самого серьезного обсуждения и критики.

В рамках данной темы необходимо отметить: 1. Изменение ст. 70 УК и отмена ст. 190-1 УК не снимают вопроса о необходимости реабилитации людей, неправосудно осужденных ранее по этим статьям при отсутствии в действиях осужденных состава преступления. 2. Введение новой статьи — 74-1 взамен отмененной ст. 190-1 УК — это катастрофа на пути к правовому государству. Если ст. 190-1 в качестве обязательного элемента состава преступления содержала указание на заведомую ложность «измышлений», то есть клевету, то новая статья такого указания не содержит и, если она будет применяться и станет законом, то окажется буквально петлей на шее всякой критики и непреодолимым препятствием на пути дальнейшего развертывания демократии и гласности.

И тогда потребуется изрядное мужество адвокатов в новых политических процессах по этой статье. И если наши худшие предположения подтвердятся и ст. 74-1 УК станет законом и будет действовать, то новому поколению адвокатов предстоит большая работа в новых политических процессах.
Вот, собственно говоря, первая часть моей темы.
Теперь о работе Хельсинкской группы.
Хельсинкская группа в Москве была создана в мае 1976 г. членом-корреспондентом Армянской Академии наук Юрием Федоровичем Орловым, одним из первых, блестящих и самых активных участников правозащитного движения. В нее вошли прекрасные люди не только из Москвы. Эта группа объявила своей целью содействовать правительству СССР в выполнении решений Хельсинкского акта по гуманитарным вопросам.

Вот здесь кто-то из выступавших до меня сказал, что были репрессированы почти все члены Хельсинкской группы. А я скажу гораздо больше: все! До одного! И не только нашей, Московской Хельсинкской группы, но и созданных следом за ней Украинской, Литовской, Грузинской, Армянской. Все подчистую! Остались на свободе только те, кого вынудили уехать за границу. Причем это коснулось не только Хельсинкской группы, но и членов других неформальных организаций (тогда мы этого слова не употребляли), к ней присоединившихся. Это коснулось «Комиссии по расследованию злоупотреблений психиатрией», это коснулось «Комитета защиты прав верующих», «Инициативной группы инвалидов».

Вы не можете себе представить, — молодежь, которая здесь присутствует и сейчас меня слушает, не может себе представить той атмосферы постоянной слежки, которую мы не могли не видеть, постоянных вызовов на допросы, постоянных обысков. Это была атмосфера, в которой мы чувствовали, что действуем в одиночку, что нас не миллионы, не десятки тысяч, что нас только сотни, но эти сотни старались все-таки как-то изменить общественную атмосферу в сторону открытости, в сторону свободы личности, свободы слова, свободы воли.

Какими были методы нашей работы? Мы выпускали документы по целому ряду вопросов. Всего было выпущено 196 документов этой группы. Из них 19 до ареста Юрия Федоровича, а дальше мы уже работали без него. Людей сажали, люди уезжали, к нам приходили новые, и мы продолжали свою работу. Это были документы о равноправии народов, документы о свободе совести, то есть религии, о праве на справедливый суд (это была очень большая тема), праве на статус политзаключенных, о положении в лагерях. Это были документы о социально-экономических правах, то есть вопросы права на труд и права на пенсии. Это были предложения Белградской и Мадридской конференциям СБСЕ. Наконец, еще документ, один из очень важных: Хельсинкская группа — это единственная организация, которая протестовала против ввода войск в Афганистан.

И вот здесь идет речь о том, что у нас не было единой политической платформы, не было лидеров. Формальных лидеров у нас не было, но я не согласна, что у нас не было лидера. Лидер у нас был, и когда я назову его, вы сразу поймете, что это был лидер: академик Андрей Дмитриевич Сахаров. Он был неформальным лидером, но к нему тянулись сердца и тех, кто пытался защищать права человека, и сердца тех, кто был обижен и кто искал своих прав. Он получал сотни писем со всех концов Советского Союза, и на каждое письмо он отвечал. Мы смотрели ему в глаза и по выражению его глаз понимали, правильно или неправильно мы поступаем в том или другом случае. Но, конечно, это был не лидер в формальном смысле. И он даже не был членом нашей Хельсинкской группы.

Итак, методы нашей работы заключались в том, что мы писали документы. Больше мы ничего не делали. И первоначально эти документы по почте рассылались главам тридцати пяти правительств стран, которые подписали Хельсинкское соглашение, в том числе первый экземпляр посылался в Президиум Верховного Совета СССР. Но потом мы убедились, что обратные расписки мы получаем только из Президиума Верховного Совета, и мы поняли, что наши документы не доходят до глав правительств других стран. И тогда мы прибегли к другому способу: к открытой, совершенно открытой передаче наших документов иностранным корреспондентам и, таким образом, добивались их звучания на международной арене. Тут важно отметить принципы нашей работы: их было три-четыре. Во-первых, это полная легальность и открытость. Мы никогда не позволяли себе ни одного анонимного документа, мы ставили подписи, мы указывали телефоны и адреса. Мы всегда действовали открыто и легально, несмотря на репрессии, которым мы подвергались. Второе: мы никогда не прибегали ни к чьей материальной помощи. Пишущая машинка и шариковая авторучка — вот были наши орудия, таким образом мы работали. И даже деньги на рассылку наших документов брали из своего кармана. Злобные инсинуации, когда нас, Хельсинкскую группу, обвиняли в том, что мы чуть не наемники ЦРУ и других враждебных ведомств в других государствах, — это была полная и настоящая клевета. Мы всегда работали бескорыстно и открыто. И, наконец, последний наш принцип был тот, что мы никогда, ни в какой форме, ни в какой степени не призывали к насилию и отрицали всякую возможность насилия. И мы всегда и всюду действовали только словом. А против слова, против идеи на нас действовали тюрьмами, ссылками и арестами, допросами, обысками.

Я сейчас заканчиваю. Хочу сказать только два слова о том, почему эта группа прекратила свою деятельность, свою работу. А прекратили мы ее в сентябре 1982 г. Дело в том, что к этому моменту на свободе оставалось три человека в СССР: профессор Н.Н.Мейман, Е.Г.Боннэр и я. И против меня (против Боннэр впоследствии было возбуждено уголовное дело, которое слушалось в Горьком) было возбуждено уголовное дело Московской городской прокуратурой. И вот тогда мы издали последний наш документ, в котором написали: репрессии, полный разгром, полностью связанные руки, мы вынуждены прекратить свою работу. <...>

Я не исчерпала своей темы, но боюсь, что мы все вместе исчерпали ваше терпение, и я заканчиваю вот чем: когда поэт Габай произносил свое последнее слово в суде, он сказал: «Сознание своей невиновности, убежденность в своей правоте исключают для меня возможность просить о смягчении приговора. Я верю в конечное торжество справедливости и здравого смысла и уверен, что приговор, рано или поздно, будет отменен временем».

Мы дожили до этого времени. Не все дожили (И.Габай был реабилитирован посмертно), но мы с вами дожили до того времени, когда эти несправедливые и неправосудные приговоры отменены самим временем. И дай вам Бог, чтобы вы, молодые, сегодняшние, которые привыкли к тому, что на демонстрации можно выходить тысячами, которые привыкли к тому, что можно размножать документы в свободных журналах, что они расходятся в тысячах экземпляров, дай Бог, чтобы к вам никогда не вернулось то время, которое мы пережили.

Мы, может быть, сделали мало, но мы сделали то, что сделало возможным сегодняшнее развитие событий.
</div>

Ораторские выступления Софьи Васильевны Каллистратовой
Документы 1989 года