Расточитель (Лесков)/Действие второе

 Действие второе

 ЯВЛЕНИЕ 1 
 Ступайте с богом, резвитесь и играйте, только, пожалуйста, не ссорьтесь.  Прошу вас, няня, не давайте вы им этих кошек мучить да собачек! Усердно вас прошу об этом.  Эх, не приведи господи воспитывать детей без матери, а еще хуже с плохою матерью.  Не женитесь, добрые люди, на деньгах... Если и за свою полу недобрая женщина схватится, режьте лучше полу прочь да улепетывайте. Что это вот за жизнь моя! Как вспомню я, бывало, как я жил в Германии: до вечера на фабрике работаешь, все учишься; домой придешь — святая тишина в беленькой комнатке. Тишь, тишь, тишь; про философию даже рассуждаешь. Но надокучит эта тишь чужая — бежишь на родину... бежишь... и здесь встречаешь свару. Не по каким-нибудь таким причинам, которых отвратить нельзя, все отравляется, а вот словно в фантастическом рассказе: бог весть откудова что сыплется; летит нежданное и засыпает человека.

 ЯВЛЕНИЕ 2  

 Это что за явление?  Верно, гони природу в дверь, она влетит в окно.

 Пусть это вас не удивляет, Иван Максимыч.

 Однако довольно трудно и не удивляться. Ко мне этой дорогой никто не ходит.

 В наше время не всегда можно прямой дорогой ходить. Прикажете присесть или убираться?

 Это я предоставляю на ваш выбор.

 Я выбираю сесть.  Вам угрожают большие неприятности, Иван Максимыч.

 Скажите, вы что ж, сегодня за кого?

 За вас!

 Благодарю покорно; но эта шутка мне не по нутру.

 Фирс Князев вам приготовил западню.

 Какую западню?

 Не знаю.

 Вонифатий Викентьич! советую вам с вашими домашними в дурачки играть, а не со мною.

 Я не знаю, не знаю и не знаю. Понимаете: я, я, я хочу знать это — и не знаю; но ждите бед. По радости, которой он полон, он сделает столь страшное, столь скверное...

 Что на него самого будет похоже.

 Вы не шутите. Я знаю его: он никогда такой не был. Это уже совсем сатана во всей славе своей. Вы присылали к нему вчера Дробадонова? Он дал расписку Князеву, что вы купили дом Гусляровой.

 Я присылал, покупаю. Что же далее?

 Расписку эту я могу... сберечь у себя и могу и возвратить вам; а на ней что-то строится. Вы, кажется, мне не верите? Вспомните, что я ведь с вас ничего не требую за услугу.

 Теперь я вам тем более не верю. С какой стати в вас явилось вдруг такое бескорыстное дружество ко мне, когда вы вечно служили врагу моему, Князеву?

 Как умному человеку, вам бы не грех знать, что служат чаще всего не тому, кого любят.

 А кому выгодно служить,— я это знаю. Но отчего же меня-то вы безвозмездно защищаете?

 Ну, на это у меня есть свои виды.

 Нет; верно, не плохо ли Фирсу, или вам не плохо ли от Фирса?

 Может быть и плохо Фирсу, и мне от Фирса плохо, может быть плохо, но во всяком случае, чтоб вы знали, и вам плохо.

 Он надоел вам?

 Да, немножко. Я порешил с ним кончить, тем более что теперь к тому и время приспело. Ему спасенья больше нет.

 Как нет спасенья? А в чем опасность заключается?

 У него нечем заплатить денег, подаренных вами детским приютам.

 Фирсу Григорьичу нечем платить? Я думаю, он не хочет платить?

 Он не может платить.  Мы с вами совершенно одни?

 В этом, кажется, нет сомнения.

 Полагаю также, что нет сомнения и в том, что все, о чем я буду говорить с вами, останется навсегда между нами?

 Я не выдавал никого.

 Потрудитесь не искать с Князева ваших денег. Их негде уже искать. Позвольте мне лучше его в Сибирь отправить. Я вам это очень советую.

 Господин Минутка, что это за тон? Что бы это могло значить?

 Стою за свою шкуру, Иван Максимыч. Виноват перед вами во всем главным образом один Фирс. Воротить всего заграбленного у вас в течение двадцати лет невозможно. И я, и голова, и тесть ваш — все пойдем под суд и пропадем без всякой пользы для вас. А вот я вам представлю бумажечки, по которым Фирс Григорьич один отлично прогуляется... 

 Счет, расписка в получении денег за кладовую и накладная на какую-то мочалу... Я ничего не понимаю.

 Полтора года тому назад, ровно за три месяца до вашего возвращения из-за границы, у вас сгорели амбары, а в них две тысячи пудов хлопка. Товар этот не был застрахован; а не был он застрахован  потому, что его совсем не было.

 Шарада за шарадой.

 А очень просто: привезли мочалу да сожгли ее за хлопок.

 Ловко, друг мой, Фирс Григорьич!

 Иван Максимыч! Я много виноват перед вами! Надеяться на какое-нибудь примирение с вами— это, разумеется, было бы довольно смешно и глупо; но я хочу вот чего: хочу одолеть свою гадость душевную и сказать вам: простите меня, бога ради!

 Бог вас простит!  Что вы, что вы! Вонифатий Викентьич... Бог с вами!  Успокойтесь!

 А я за это весь ваш, весь, весь! и уж у меня Фирс железных браслеток не минует.

 Вонифатий Викентьич, я вижу, вы меня не понимаете. Слушая вас, поневоле вспомнишь, что «самая высшая хитрость на свете состоит в том, чтобы никогда ни с кем не хитрить». Будучи честным человеком, каким я хоть не везде, но по некоторым статьям имею право себя считать, я ни в каких обстоятельствах не допущу вас сожалеть о вашей сегодняшней откровенности. Сказанное здесь — здесь умерло...

 Я в этом был уверен. Я всегда уважал вас за благородного человека.

 Но вы напрасно думаете, что я желаю мстить Князеву. Взыскание с него я уступил приютам, чтобы меня не могли долго упрашивать эти деньги ему уступить или отсрочить их. Он не стоит этого. Но мстить... я не ищу этого. С Фирсом Григорьичем мои счеты так велики и длинны, что их лучше не пробовать сводить. Они начались у моей колыбели и кончатся, может быть, в день смерти моей. Этот человек ехидством взошел в дружбу к моему отцу; он оттер от него мать мою; он уговорил отца написать завещание, по которому состояние могло перейти ко мне только в таком случае, если я, достигнув возраста, женюсь на Мякишевой. Иначе, за руками у Мякишева, было другое завещание, по которому, в наказание мне, целая половина этого состояния должна была поступить в пользу богаделен. По милости Князева я в наше просвещенное время в шесть лет сделался женихом четырехлетней девочки... Кроме того... кроме того, общая молва говорит, что по его же милости я менее чем через год после этого завещания сделался сиротою. Не знаю, сколько в этом правды, но...

 Но правда в этом есть! есть, непременно есть.

 Да, если верить голосу народа — это правда; народ весь в одно слово говорит это.

 Шепчет. Не говорит, а шепчет.

 Если верить чувству крови — это правда: она кипит во мне, когда я его вижу. Как бы я ни был спокоен, стоит произнести при мне его имя — и я не свой. Я не могу, не могу быть своим, потому что один вид его меня в бешенство приводит. Я не могу вспомнить, глядя на этого человека, как он в восемь лет выучил меня пить сладкую водку, в десять горькую, а в пятнадцать ром и шампанское, как сам он у себя на квартире сажал мне на колени француженок да танцовщиц; как я в его же глазах двенадцатилетним мальчиком резал штоссы и он за меня расплачивался... Уезжал он — я уже сам по его стопам ходил в праздники к этим танцовщицам и француженкам, проигрывал им; поил их; векселя им давал... Меня пороть надо было, а воспитателя повесить, а его все нахвалиться не могли. Хвалили! За что ж хвалили? Что с голоду не морил да в нанку не одевал? а он душу мою одевал в лохмотья.  Остальное все идет сплошная мерзость: в двадцать лет боязнь потерять право на имение ведет меня к женитьбе на девушке, к которой не чувствовал никакой привязанности; потом три года шлянья с своею тоской за границею; и когда б не открыл мне глаз Дробадонов, когда б он не поставил меня на нынешний путь, я был бы, верно, и теперь прежним поганцем и до сих пор довел бы уж мои дела до состояния, которого нельзя б было поправить. Так видите ли, как счеты-то мои с Фирсом длинны и как я хорошо их знаю.

 О состоянии, Иван Максимович, еще не беспокойтесь. Конечно, без состояния человек все равно что не человек; но вы... ваше состояние еще дай бог всякому. Вы все-таки самый богатый фабрикант в целом крае.

 Ох боже мой! вы всё о состоянии! Помилосердствуйте! На что мне жаловаться! У нас на Руси есть люди, которым тузами, капиталистами бы быть, а они у своих благодетелей приказчиками или кучерами служат, либо еще хуже того: папиросы в веселых домах гостям подают, да не жалуются. Нам это в глупость нашу ставят; думают, что мы уж и обиды чувствовать неспособны!.. Нет!..  чувствуем мы ее... чувствуем... так чувствуем, что, может быть, если бы об этом, о чем мы говорим с вами, на народе вслух заговорить, так тысячи сердец об самые ребра в грудях стукнулись бы... да не звери мы, чтобы место любить, и не шуты, чтобы на ветер жаловаться...  потому что и своей вины каждый из нас тоже в этом долю видит! Что Фирс! Фирс прах, ходящий на двух лапках; а вот то, среди чего этот Фирс вырос,— это ничтожество, это холопство... это равнодушье... с которым приходится сживаться, которое приходится терпеть,— вот что, вот что непереносно! Нет... я не могу говорить об этом...

 Вы успокойтесь, Иван Максимыч! Я только ведь хотел вас предупредить... хотел сказать вам, чтобы вы... были осторожнее...

 Благодарю вас.  Не думайте обо мне: я не боюсь врагов; я себя одного боюсь.

 Прощайте же, Иван Максимыч.

 До свиданья.

 Неужто вы опять через окно?

 А что ж вы думаете?.. Э! чтоб вы знали, право, так лучше.

 Да что вы, бог с вами! Что за охота! Будто я чужой какой! будто вы не могли зайти ко мне просто по какому-нибудь своему делу!

 Ох, Иван Максимыч! ох, Иван Максимыч! Как вы плохо еще его знаете! Фирс не то, что на земле есть, а что под землею-то, и то он на семь аршин вглубь видит.

 О, да бог с вами! Стоит ли он того, чтобы о нем постоянно думать! Но если вы уж непременно желаете делать секрет из вашего визита, то я сейчас принесу ключ от садовой калитки и через сад вас выпущу.

 Он нынче ночью ходил на телеграф и отправил в Петербург депешу своему поверенному и другую...  Ефиму Гуслярову... мужу Марины Николавны.

 Тссс.

 Разве нас кто слышит?

 Нет... не то...  О чем депеша Гуслярову?

 Не знаю.

Не знаю, Иван Максимыч, не знаю и узнавать не хочу, потому что из его депеши ничего не узнаешь. Он пошлет депешу, что овса или гречи больше не требуется, а читать это следует: «потребуй к себе свою жену».

 Хорошего ждать нечего: он зол на вас и на Марину Николавну. Надо быть готовым на всякое время и на всякий час все встретить... и  отпарировать.

 Как отпарировать?

 Как?  Сегодня ехать в Петербург с Мариной Николавной вместе: к отчету Фирса и в тюрьму! Да, вместе уезжайте, слышите! Если любите Марину Николавну, не оставляйте здесь ее: над ней беда висит не легче вашей.

 Все это ведь пока одни лишь подозрения?

 Да, подозрения; а вы когда хотите защищаться?

 Когда на меня нападут, когда...

 Когда...  да, да, когда... когда увидим, что он против вас задумал. Да, да... Ну, я буду за ним смотреть во все глаза. А теперь, Иван Максимыч, проводите меня покудова. Неравен час, чтоб кто-нибудь к вам не зашел.

 Сейчас. 

 ЯВЛЕНИЕ 3 

 И этим не задел! Хе-хе-хе-хе! Подозрения! Нет, ты перекреститься, милый, не успеешь, как Фирс клюнет тебя в самую маковку!..  Ах ты, барашек, приготовляйся, друг, на заколенье! Не хочешь волком быть; не хочешь зуб иметь, что ж: самого съедят в бараньей шкуре. А я... Нет, мне ты насолил уж, Фирс Григорьич! Я двадцать лет терпел твою кацапью спесь; а нынче не из-за чего: сосать-то больше некого. А на отчаянность... нет, брат, при нынешних судах на эту штуку не пойду. Я уж себе собрал с ребятками на молочишко и другую дорожку нащупал... Одно до дьявола как глупо, что я вот этому кое про что понамекнул... Боюсь теперь, чтоб ранее чем следует Фирс не прознал, что я с ним в союзе по-австрийски. Да нет! Молчанов честный человек, а честный человек в России мастер молчать, где ему молчать не следует. Нет, ничего!

 Сейчас, кума, сейчас. Я только из купальни. Вода — как молоко парное! Просто божественно искупался.

 Голова Колокольцов! Вот черт возьми, еще этого осла тут нужно встретить!  Нет, с сим писавый кланяюсь! 

 ЯВЛЕНИЕ 4 

 Вот и ключ.  Вонифатий Викентьич! Где же это он? Неужто же опять в окно стрекнул?  А!.. так и есть... Ишь, словно заяц чешет...  Ну, добрый путь тебе до лясу.  Самое скверное изо всего, о чем тут говорилось, это то, что касается Марины. Я должен непременно о ней хорошенько позаботиться и не откладывать более этого: ее доля ужасна. Матушка моя ее мне в детстве в невесты прочила, а я из нее черт знает что сделал... То есть черт знает, что мы такое за люди! Чего? зачем я ее замуж выдал?.. Поблагодетельствовал... Не казалась вот ничем, пока девчонкой была, а как чужою женою стала — женою разбойника,— и рассмотрел ее, тогда и полюбилась; а ныне она все мое счастье.  Эх, помню я, как, бывало, в Петербурге, белыми ночами слоняясь по островам, какие споры в юные годы вели мы про русскую женщину  «с которой никто не придет зубоскалить», которая «в беде не сробеет, спасет, коня на скаку остановит, в горящую избу взойдет», и думалось: о, если бы я эту женщину встретил!

А встретим живую такую женщину — не заметим ее; либо мимо ее — проста она нам кажется, не философствует, однообразием утомляет — и сами с рук ее сбывать хлопочем, и после вспомним про нее... смешно оказать, когда — разве когда некому тебе в дороге пуговицы к рубашке пришить или когда спохватишься, что глаз теплой рукой завести будет некому.

 ЯВЛЕНИЕ 5 

 Иван Николаевич! полно, пожалуйста, буфонничать. 

 Чего ты? замечтался? Здравствуй, мой милый! А отчего ты отгадал, что это я?

 Очень трудно отгадать! Один у нас буфон — голова городская. Садись-ка, закуривай сигару.

 А я, брат, зачем к тебе пришел? Я нынче черт знает как расстроен.

 Это отчего?

 Жена у меня очень скверна.

 Что, хуже ей?

 Совсем скверна. Прескверное лицо — и ослабела. Такая злость, ей-богу! Посмотришь, в прежнее-то время какие были женщины, вон матушка моя сестру Наташу на сорок восьмом году родила. Даже стыдно, говорит, было ходить беременной; медики говорили: невозможно это; а она взяла да и сотворила «возможно» — вот ты и толкуй с ней: и ничего с нею не поделалось. А нынешние, как выйдут замуж, так никакого удовольствия от них нет...  какое-то трень-брень с горошком.

 Как фарфор бренны.

 Ни к черту, душка, не годятся! Говорят: отчего муж дома не сидит; да как, скажи пожалуйста, сидеть, когда все пискотня да стоны! Я, знаешь... я сравниваю наш век с римским, когда все римляне сидели у гетер. Что хочешь говори, а это мне понятно. Когда жена все эти мины корчит, а там, представь себе, роскошная этакая краса, этакая веселость, блеск, речь понятная, и весь ты нараспашку распахнешься... Ах, Питер, милый Питер! Ах ты, Мабиль в Париже! Какие пипиньки... Этот компрессик-то свой с ленточками на головенку как приколет... Какое остроумие-то! Ей-богу, день бы целый все сидел да пульсик щупал бы у этакой Аспазии.  Но ты, я знаю, ты русской почвы держишься — Марины Николавны.

 Боюсь, что все вы скоро поседеете: ничто от вас не скрыто.

 Да и не скроется! Представь себе: зачем я к тебе зашел? Я ведь сейчас — всего за полчаса — полицеймейстершу голую видел в купальне. Я очень давно ее посмотреть собирался и двадцать раз говорил купальщику Титу: проверни ты мне, Тит милосердный, для меня щелочку в тот нумер. Он, дурак, все начальства боялся; но я полицейскому солдату, что у будки на часах стоит, это поручил, он и провернул, и прекрасно, каналья, провернул: сделал, знаешь, этакую щелочку и вставной сучок... Немец бы этого ни за что не сделал.

 Где немцу!

 Да ты, я знаю, ты западник и этому не сочувствуешь!  Ах, господи ты мой! твержу: западник, западник, а сам и позабыл сказать тебе, зачем я к тебе пришел... Какую мне, брат, Фирс Григорьич новость сообщил про наших славянских братьев! Я тебе скажу, я чувствую, что я с большим бы удовольствием катнул посмотреть на наших славянских братьев.

 Ты, гляди, ты это не на компрессики ли с ленточками посмотреть в Петербурге хочешь?

 Н-нет! Как можно! Нет, я ведь в прошлом году не мог собраться посмотреть своих заатлантических братьев: денег не было. Неужто ж я и этих не увижу? Я еще никогда не видал славянских братьев! Канунников видел их, да ничего рассказать не умеет: как греки, говорит, на греков похожи...  А это кто у тебя, милый, рукавчики-то теряет? Кто это, милый, был у тебя?

 Это Минутка у меня был: за лечебником заходил.

 Минутка заходил на минутку, ха-ха-ха!— я давно сделал этот каламбур. «Минутка, пожалуйте на минутку». Он за это не сердится. Он преуморительный ляшок. Я, впрочем, не знаю, какого ты теперь мнения о поляках?

 Да никакого больше.

 А нет, ты не шутя скажи, что они такое, по-твоему?

 Черт их знает: помесь жида с французом.

 О-о-о-о! Нет, это, милый, не годится. Жид, чистый и мешаный, все держатся одной политики:

А у поляков... у них есть что-то такое этакое... рыцарское... это... это, как тебе сказать, этакое все... у них вместе... дерзость и мерзость.

 Похвалил!

 Да; но я говорю, что они все-таки амюзантная нация. Я не люблю, когда против них возбуждается эта ненависть. Это не в нашем характере. Разумеется, я говорю это не как голова; как голова я, конечно, где следует, иначе окажу,— но я это как русский человек говорю, как я чувствую. Я ничего не имею против поляков. Ты помнишь в Вене, что сделал один поляк с нашим русским?— дал ему одну брошюрку прочитать против австрийского правительства, а того бац ночью и обыскали. С тем лихорадка сделалась, чуть с ума не сошел от страху, что сошлют. Но этот поляк пришел и говорит: не бойтесь, говорит, это я, говорит, на вас наслал, потому что нам нужно было отвлечь внимание полиции от одного своего дела; я, говорит, и написал анонимное письмо, что у вас есть подозрительные бумаги... Ведь этакая верткая каналья!

 Да уж чего еще не каналья!

 Но как ловко-то и в то же время ведь и совершенно безвредно! Ах, друг мой, я того убеждения, что ведь они не мы. Их положение другое. Мы ведь гиганты... наше имя исполин, а исполины всегда снисходительны. Ты вот, я знаю, ты не любишь Фирса Григорьича; а я его за что люблю? Я знаю что он —   — мерзавец  , но я его люблю за его прекрасную натуру — за его русскую натуру. Он русский человек, и зато посмотри, как он снисходительно относится к полякам. Он говорит: что поляки? это вздор, говорит, поляки... Так-таки и говорит: «это вздор», их нет — и я в этом с ним совершенно согласен, потому что где же нынче Польша? Тюти, душка: мышки ее съели.

 Да, черт бы их побрал: теперь, как клопы, ползут сюда, чтоб кровь сосать тихонько из России. Здесь подлецов и дураков еще найдется, чтоб с ними заодно якшаться.

 Догадываюсь! Бог знает чем отвечаю, что, сказавши «подлецов», ты это на Фирса намекаешь; ты Фирса очень не любишь. И я это понимаю. Я как-то очень долго размышлял: за что ты его так не любишь, и нарочно сегодня зашел к тебе сказать, что я открыл причину вашей ненависти: вы оба очень самолюбивы. Ты самолюбив, и он самолюбив. О, он чертовски самолюбив; он в этом случае... он даже до поэзии возвышается... Он во многом возвышается до поэзии; но в самолюбии он даже во вред себе возвышается до поэзии. Я этому вчера колоссальный пример видел; грандиозный пример. Я нарочно пришел сегодня рассказать тебе об этом. Вчера у меня генерал Ковалев сказал о Штукареве... Кто-то сказал, что Штукарев разорен; а Канунников, что ли, или не помню кто, говорит: «Э, говорит, это путный человек пропадет, а их брата, откупную пиявку, черт не возьмет». А генерал Ковалев говорит: «Да, говорит, Штукарев наш настоящий русский человек; я, говорит, совершенно в том уверен, что, пока он жив, никто в его делах ничего не разберет». Что ж ты думаешь, Фирс вынес это? Как бы не так! «Эх, ваше превосходительство, говорит,— да я, говорит, и умру, так после меня никто ничего не разберет». Можешь ты себе это представить — и здесь не упустил!

 Вот! как грач по пашне, прыгал с одного на другое: про все переговорил — и опять за Фирса! Когда б ты знал, как мне это надоело два часа кряду день изо дня все слышать: Фирс Григорьич да Фирс Григорьич,— точно он здесь какой король. Да черт его дери! Он мне вовсе не интересен.

 А скажи, правда это, что ты на него иск детским приютам уступил?

 Опять грачом запрыгал!  А что такое?

 Ничего, душа моя, ничего... Но это, я думаю, ему... не по носу табак.

 Я и не желаю его носа тешить.

 Да, да, именно носа не тешить. Есть на этот счет французская пословица, только не к носу, а к другому, к плеши:  теше de чужие ле плеше... А? понял? По-русски это просто значит: не тешь чужую плешь.  А знаешь ты, я, наблюдая твой характер, всегда сравниваю тебя с Сарданапалом, именно с Сарданапалом. Ты очень тих, и вдруг ты этак именно являешься Сарданапалом, которого век считали бабою, а он вдруг взял и сжег себя.

 Ха-ха-ха! Ох! ты меня уморишь, Иван Николаич!.. Ха-ха-ха!

 Чего ты? чего ты? Ей-богу, Сарданапал!

 ЯВЛЕНИЕ 6 

 Здорово, зять!

 Здравствуйте, Пармен Семеныч!

 Чего же это ты хохочешь? Фирс Григорьич такое под тебя подвел... статью такую вывел, а ты здесь шутки шутишь!

 Что такое? Какую он статью подвел? Какое мне дело до его статей?

 Дело!.. Да мне-то дело: ведь за тобой дочь моя.

 Черт знает что это такое говорится! статью подвел, дочь за мной... В чем дело — расскажите?..

 Да я и забыл, мой милый... Я ведь за этим и пришел к тебе. Ты там своим рабочим долю назначаешь... Конечно, от нас, как говорится, хоть тридцать лет скачи, ни до какого государства не доедешь; но все же ведь... Это социализм. Конечно, все могут с тобой согласиться, что это полезно; но это...

 Это если, Иван Николаич, и шутка, так это очень глупая шутка. О каком социализме тут может быть речь, где все за каждый грош брата засудят?

 Да ведь однако же справедливо, что ты фабричным долю обещал?

 Нет; это несправедливо. Это было бы слишком справедливо для моей несправедливости. Я хотел прибавить им жалованья, потому что нынче неурожай, хлеб дорог. Вы восстали против этого, просили меня не делать надбавки, чтобы и ваши того же не потребовали.

 Этого, душа моя, нельзя! Какие же наши-то прибыли! Помилуй, я... я правду тебе скажу. Я затем к тебе сегодня и зашел, чтобы у тебя тысчонку наличности перехватить, чтобы съездить славянских братьев посмотреть. Когда тут нам в эти годы с рабочими сентиментальничать! Ведь это в литературе очень хорошо сочувствовать стачке рабочих... Ты знаешь, что я и сам этому сочувствую и сам в Лондоне на митинги хаживал... Там я этому всему сочувствовал, хотя, я тебе скажу, что ж такое Англия? Я вовсе не уважаю Англию... Гм! стачки позволены — и обок с ними лорды и крупное землевладение... Но когда это на самом деле, когда... когда я сам сделался фабрикантом — это другое дело, душа моя! Это стачки, это... это черт знает что такое для нашего брата! Да и, наконец, как голова я должен тебе сказать, что это ведь и законом запрещено.

 Убирался бы ты отсюда, Иван Николаич, поскорее к своим славянским братьям и не мешал бы нам свои русские лапти на оборы поднимать. Что это такое? Про что вы встолковались? Я так хочу! Понимаете, я так хочу! Я нахожу, что наши рабочие получают мало. Я хотел прибавить им — вы воспротивились. Из этого простого желания вы сочинили и распустили слух, что я у вас хочу лучших работников хитростью отбить, а потом опять сбавлю цену ниже нынешней. Мастеровые вам поверили... Что ж, на вашей улице праздник. Победители не судимы.

 То-то, я говорю, друг мой, надо знать нашего человека.

 Черт его бери, нашего, не нашего: мне все ровны люди. Я знаю, что они голодны, и их голод мне мешает обедать спокойно. Я им сказал одно, чтобы они составили артель, чтоб сами поручились мне за целость материала, а я отпущу смотрителей и раздам смотрительское жалованье рабочим. Кажется, я вправе это сделать.

 Нет, не вправе.

 Отчего?

 Мм... м...

 Да ты общественный человек, или тебя под крапивой индюшка высидела?

 Да, да! ты ведь не Фридрих Великий, чтоб каждому жареную курицу мог к обеду доставить. Да и тот не доставил.

 Извольте разбирать, пожалуйста: то социалист, то Фридрих Великий.

 А больше всего, скажу я тебе, зять, ты шут.

 Как это шут?

 А так шут, коли ты на общую долю даешь, что еще самому годящее. Можно пожертвовать, кто говорит, мало ли купцы на что жертвуют, да только ведь жертвуют, так с умом жертвуют, с выгодой: или для ордена, либо что совсем нестоющее. А ты, нанося, от себя рвешь, да на мир заплаты шьешь.

 Да; ведь именно прежде всего все мы, друг мой, мы общественные люди... Мы этим должны гордиться. Но мы несвободны — это самое первое... мы должны других слушаться... это наше коренное, наше русское... славянское...

 Отстань ты от меня, пожалуйста, с твоим и с русским и с славянским! Говори, в чем дело?

 А в том дело, что как ты по-своему, по-ученому полагаешь: может ли тебе общество затрещину дать?

 Как это затрещину дать?

 Так, взять да и вышвырнуть. Не надо, мол, нам, дуракам, такого умника. Не знаешь, как из общества исключают? Приговор напишут, да и выключат.

 Общественный, душа моя, суд. Общество в этом неограниченно. Я затем к тебе и пришел сегодня.

 Ты пришел затем, чтобы сказать, что полицеймейстершу голую видел.

 Совсем не то! Это... мм-м... это другое... Я пришел потому, что сегодня утром все наши первые фабриканты — Иван Петрович Канунников, Матвей Иванович Варенцов и Илья Сергеич Гвоздев — подали мне бумагу, что ты своими распоряжениями злонамеренно действуешь в подрыв нашей фабричной промышленности, и просят тебя ограничить. Я вот зачем пришел.

 Ты, Иван Николаич, в эту минуту мне напоминаешь того анекдотического бурмистра, который начинал свое письмо барину с извещения, что в его имении все, слава богу, благополучно, а под конец прибавлял, что только хлеб градом выбило, скот подох да деревня сгорела. Что ж ты мне здесь торочишь про полицеймейстершу, про атлантических братий, про славянских братий, а не скажешь, что против меня затевают мои русские братия?

 Да ведь я к этому ж и вел душа моя, когда говорил с тобой про Фирса. Я говорил, что он удивителен... я не могу сказать: оригинален, а именно удивителен. Как бы о нем что ни говорили, но я должен отдать ему справедливость, что он владеет удивительной силой убеждения. Как он ловко основал все это! Вот как это у него написано.  Мм... м... м... да вот! «Такие несоразмерные надбавки задельной платы в подрыв другим фабрикантам невозможны со стороны человека, радеющего о своих пользах и выгодах, а свойственны лишь расточителю, стремящемуся предать свое наследственное имущество чрез свою расточительность последнему разорению и окончить банкротством, которую цель общество обязано предупредить и отвратить, сколь в видах сохранения общественного кредита, столь же и для того, дабы семейство сего расточителя, доведенное им до нищенства, не осталось на руках и на попечении общества. А что Иван Молчанов есть расточитель, то сему, кроме сказанного, доказательства следующие: он, окромя прибавки платы рабочим, забыв родных детей, намеревался пожертвовать двести тысяч в пользу детских приютов и преподносит покупаемый им на свои деньги особый дом со строением мещанской женке Марине Гусляровой».

 Нехорошо, зятек, нехорошо.

 ЯВЛЕНИЕ 7 

 Что ж ты это и после этого еще муж, а не разбойник? Есть же еще где Пилат хуже тебя!

 Марья! Марья! Марья! нехорошо, нехорошо так с мужем.

 Что вы, папенька, вмешиваетесь? Это не ваше дело совсем в это мешаться. Между мужем и женою никто мешаться не должен; а я именно, как дяденька Фирс Григорьич советует, я суд соберу, и пусть нас рассудят, потому что он вор.

 Да и хуже вора гораздо.

 Что это такое? Как вы смеете приходить ко мне и говорить такие вещи?

 Да отчего ж правды не говорить? Мне десятский на рот бандероли не накладывал.

 Где ж тебе с вором ровняться? Вор что ворует, все себе тащит; а ты все из дому.

 Да разумеется! что ты с вором-то ровняешься? Вор вон намедни у нас козу украл, так он ее не чужим же потащил, а к детям к своим отвел ее, чтоб пропитание имели. Это, стало, отец. Он и побои за нее принял, хоть и не в дурном мнении и украл-то ее, а что краденая, говорит, молока больше дает. Так это рачитель. А ты, накося, по двести тысяч на незаконных детей жертвуешь! Ты бы хоть своих-то детей постыдился.

 Да ему что свои дети! Он им хлеба — и того жалеет. На что, говорит, вы их по десяти раз в день кормите?— они опухли от жратвы. Животы понаходил у них какие-то: как барабаны, говорит, у барабанщиков.

 Ах ты, безбожник ты этакой! Разве можно этак про херовимов говорить: барабанщики? Ведь они бесплотные или нет: как же ты им есть-то отказываешь?

 Аглицкую болезнь отыскал в них.

 Это не дело ты говоришь. Какая у купеческих детей аглицкая болезнь может взяться? Так с сытости купцы пухнут.

 Опять же это вы так, тятенька, имевши разум, понимаете; а он этого, ведь ничего понимать не может.  Он даже и того не скрывает, что стыдится своих детей.

 Это законных-то детей стыдится?

 Уроды, говорит. Людям ему их, видите ли, показать будто стыдно!

 Да что их кому показывать-то? Чтоб еще сглазили! Тпфу!  Они, слава богу, не дворянские дети, а христианские, не на показ растут.

 ЯВЛЕНИЕ 8 

 А все же, сватья, дворянские дети наших умнее. Дворянин с четверть роста всего, а спроси его, что, мол, такое грамматика?— говорит: «два солдатика»; а наш этого об эту пору не знает.

 Фирс Григорьич! Какое право вы имеете сюда войти? Прошу вас вон! Сию же минуту вон выйдите.

 Не слушаю.

 Люди! люди!

 Что! ты звать людей? 

 Выскочи, выскочи, Маша, на улицу да заори хорошенько.

 Что, хорошо тебе будет, как народ-то соберется?

 Что ты!.. безумная! 

 Что тут безумного? Да на разбойника мужа только и справы, что на весь народ крикнуть.

 Я ведь тебе десять раз говорила, что я скандалов не боюсь; а ты когда боишься их, так так и веди себя, не затевай свары и покоряйся мне.

 Прошу вас, господин голова, его поурезонить.

 Постой, Иван Максимыч: мы к тебе собрались по делу.

 Как, по делу собираетесь? По какому делу?

 Сейчас узнаешь.

 Что ж это... заседанье, что ли, иль заговор?

 Да, заговор. Не знать только, что заговаривать: не то одни зубы, не то всю гадину. Нет, брат, мы не заговорщики, а общественные люди. Заговорщиков вешают, а нам и бог, и царь, и совесть указали сообща вести мирской корабль и защищать вдовиц и сирот.

 Но здесь нет ни вдовиц, ни сирот, и некому искать у вас защиты.

 Я, я прошу защиты!

 Вот видишь, враз вдовица-то и объявилась, а сироты, по маломыслию, молчат, так мир за них и сам заговорит.  Ты состояние родовое сотнями тысяч транжиришь; работникам счеты свои фабричные открывать собираешься; имение продавать надумал; да на всем честном народе от живой жены любовницу замужнюю к себе в загородный дом взял... Нет, брат , мы не допустим этого! Мы, общество, боясь бога и совесть почитая, не допустим твоей семье погибнуть.  Господа! вы, голова, и ты, Пармен Семеныч, и ты, вдова при муже, и все вы, кто меня слышите! объявляю вам, что находившийся в моей опеке купец Иван Молчанов стремятся к расточению своего имущества. Вот вам доказательства, что он позавчера купил для одной беспутной женщины дом , а вот другое, что он позавчера же подарил двести тысяч... двести тысяч, господа, подарил, и этот подарок едва мог быть остановлен...

 Кто смел его остановить?

 Я.

 Это ложь! Вы не могли остановить этого.

 Отчего бы это не мог? Мы не в Сибири живем, да и там ныне телеграфы есть, а от сумасшедших и от расточителей нигде подарков принимать не позволяется.  С своей стороны, я один своими средствами все, что мог, сделал. Теперь уж вы за все в ответе.

 Что ж, надо его ограничить.

 Жена его просит вас, господин голова, не медливши ни часу, пока последует какой суд и приговор, устранить его от распоряжения имением.

 Так это не во сне?

 Нет, сударь, въявь.

 Так это вы вправду собралися... меня связать судом, каким еще ни один человек на Руси не был связан?

 Были, врешь ты, были.

 Ну, были ли, не были ли, мне все равно. Но если вы нашли право так поступить со мною и если точно есть у вас такое право, так... так знайте ж и вы, и дети, и жена моя доносчица: я господин своим именьям! Пока вы свой холопий суд нарядите, я продам все... подарю, если купца не будет... подарю, первому нищему отдам, но этой гадине холодной , которая перед богом обещалась беречь меня и перед людьми меня выдала на поруганье... нет ничего, ничего! Своих врагов награждать никто человека обязать не может.

. Прошу войти вас, господа! Вы слышали?

 ЯВЛЕНИЕ 9 

 Слышали, Фирс Григорьич, слышали.

 Теперь извольте сами рассуждать по тому, что видите.

 Что ж, наш совет такой, каков и твой же, Фирс Григорьич: собрать все общество и ограничить.

 Ограничить, ограничить.

 Да это что ж такое? В дом шпионов ставить? Ведь не было же еще покудова суда, и я покуда здесь хозяин.

 Врешь: ты был хозяин, но с сей поры... ты расточитель!  А вот мы сейчас еще лучше увидим, кто хозяин. Хозяин дому не кинет, хоть варом вари его, а прусак от слова вон побежит, кто на него слово знает.  Я, господа, зараз, чтоб положить конец всему этому безобразию, покончил и с его помощницей.  Вот вам депеша из Питера от Гуслярова: он просьбу шлет, чтобы жена его Марина Николавна, которую и теперь скрывает у себя на даче Иван Молчанов, была бы немедленно же выслана к нему к совместному сожительству; а до поры ее теперь, я думаю, уже арестовали.

 Га!.. 

 Смотри, племянница, он бриллианты схватит!

 Ох, матушки! ухватит!

 Маменька, маменька, там еще шуба бархатная, что он дарил.

 Смотрите, он ушибет ведь баб-то!

 Что?.. как ты думаешь об этом, Вонифатий?  Вот то-то... Вы всю жизнь на этом ремесле стоите, и крестят вас в такой купели в Польше, чтоб каверзу строить, а все... без заговоров ничего не сделаете. У нас проще эта политика! Видишь, ты один дела верти... да так, чтоб хвост не знал, что затевает голова.  Не эта голова, что вышла, а вот эта , что дело доделывать будет.  Садись к столу и акт напиши о всем, что было, и приноси туда для подписи.

 Ну, кашу заварил.  Хе-хе-хе... в колокола про суд ударили и звонят, и звонят... ха-ха-ха! Да что тут хитрого, в колокола звонить! Вот вы пожалуйте прослушать, как я вам в лапти звякну. 

 Да, ты прав, пан Фирс, ты прав!  «Делай так, чтоб хвост не знал, что затевает голова. Не эта голова, что вышла, а вот эта , что будет дело доделывать».

 Примечания 

2