Метафизика (Аристотель; Кубицкий)/Книга седьмая
Книга седьмая 

 ГЛАВА ПЕРВАЯ 

О сущем говорится в различных смыслах, как мы это установили раньше в
разделе о многозначности [каждого выражения]: оно означает, с одной
стороны, суть вещи и определенное нечто, а с другой — качество пли
количество или любое из других подобных родов сказываемого. Хотя о сущем
говорится в стольких значениях, но ясно, что первое из них-это значение
сущего как сути вещи, которая выражает ее сущность (когда мы хотим сказать,
какова эта вещь, мы говорим, что она хороша или плоха, но не что она
величиною в три локтя или что она человек; когда же мы хотим сказать, что
она есть, мы не говорим, что она белая или теплая или величиною в три
локтя, а что она человек или бог), а все остальное называется сущим,
поскольку в одних случаях — это относящееся к сущему в первом значении
количество, или качество, или состояние, или еще что-то другое тому
подобное. Поэтому можно бы поставить и вопрос: „ходить“, „быть здоровым“,
„сидеть“ и тому подобное — есть ли каждое из них сущее или не-сущее? Ибо ни
одно из них не существует от природы само по себе и не может отделяться от
предмета (oysia); а если что-то здесь есть, то скорее то, что ходит, то,
что сидит, и то, что здорово. А они, видимо, есть сущее в большей мере,
потому что субстрат у них есть нечто определенное, а именно сущность или
единичный предмет, который и представлен в таком виде высказываний, ибо о
хорошем и сидящем мы не говорим без такого субстрата. Ясно поэтому, что
благодаря сущности есть и каждое из тех действий или состояний, так что
сущность есть в первичном смысле сущее, т. е. не в некотором отношении
сущее, а безусловно сущее.

О первом же говорят, правда, в различных смыслах, но сущность есть первое
во всех смыслах: и по определению, и по познанию, и по времени. В самом
деле, из других родов сущего ни один не может существовать отдельно, одна
лишь сущность может. И по определению она первое, ибо в определении чего бы
то ни было должно содержаться определение сущности. Точно так же мы
полагаем, что мы знаем что бы то ни было больше всего тогда, когда знаем,
чти оно есть, [например], что такое человек или огонь, в большей мере, чем
если знаем его качество или количество или положение в пространстве, ибо и
из них самих мы каждое знаем тогда, когда знаем, что такое качество или
количество.

И вопрос, который издревле ставился и ныне и постоянно ставится и
доставляет затруднения, — вопрос о том, что такое сущее, — это вопрос о
том, что такое сущность. Именно о ней одни утверждают, что она одна, другие
— что больше, чем одна, а из них одни утверждают, что она ограничена по
количеству, другие-безгранична по количеству. А потому и нам надлежит
главным образом, прежде всего и, можно сказать, исключительно исследовать,
что такое сущее в этом смысле.

 ГЛАВА ВТОРАЯ 

Очевиднее всего, как полагают, сущность присуща телам; поэтому мы называем
сущностями животных, растения и их части, а также природные тела, такие,
как огонь, вода и земля, и каждое тело этого рода, а также все то, что есть
часть их или состоит из них — либо из их частей, либо из всей совокупности
их, — например: небо и его части, звезды. Луна и Солнце. А только ли они
есть сущности или есть и другие, или же некоторые из этих и [вместе с ними]
другие, или ни одна из них, а какие-то другие-это следует рассмотреть.
Некоторые же полагают, что сущности — это пределы тела, такие, как
плоскость, линия, точка цедилица, и в большей мере они, нежели тело, т. е.
имеющее объем.

Далее, по мнению одних, помимо чувственно воспринимаемых вещей нет такого
рода сущностей; по мнению же других, имеются вечные сущности, более
многочисленные [по виду], и они сущее в большей мере; так, Платон считает
Эйдосы и математические предметы двумя родами сущности, третьим же —
сущность чувственно воспринимаемых тел. А Спевсипп, исходя из единого,
признает еще больше сущностей и разные начала для каждой сущности: одно —
для чисел, другое — для величин, третье — для души; и таким образом он
увеличивает число видов сущности. Некоторые же утверждают, что природа
Эйдосов и чисел одна и та же, и из них следует остальное — линии и
плоскости, вплоть до сущности неба и чувственно воспринимаемых вещей.

Так вот, что по этому поводу говорится правильно и что неправильно и какие
есть сущности, имеются ли какие-нибудь сущности помимо чувственно
воспринимаемых или нет и как они существуют, а также есть ли помимо
чувственно воспринимаемых какая-нибудь отдельно существующая сущность и
если есть, то почему и как, или же никакой такой сущности нет, — все это
надо рассмотреть, определив сначала в общих чертах, что такое сущность.

 ГЛАВА ТРЕТЬЯ 

О сущности говорится если не в большем числе значений, то, по крайней мере, в
четырех основных, ибо и суть бытия вещи, и общее, и род считают сущностью
всякой вещи, и наряду с ними четвертое — субстрат; а субстрат — это то, о чем
сказывается все остальное, в то время как сам он уже не сказывается о
другом. Поэтому прежде всего надо точно определить его, ибо в наибольшей
мере считается сущностью первый субстрат. А как такой субстрат в одном
смысле обозначается материя, в другом — форма (morphe) и в третьем — то, что
из них состоит. Под материей же я разумею, например, медь; под формой —
очертание — образ (schema tes ideas); под тем, что состоит из обоих, —
изваяние как целое. Так что если форма (eidos) Первее материи и есть сущее
в большей мере, она на том же основании Первее и того, что состоит из того
и другого.

Таким образом, мы сказали в общих чертах, что же такое сущность, а именно:
она то, что не сказывается о субстрате, но о чем сказывается все остальное.
Нельзя, однако, ограничиться только этим утверждением, ибо этого
недостаточно: само это утверждение неясно, и к тому же сущностью
оказывается материя. А именно: если материя не сущность, то от нас
ускользает, что бы еще могло быть ею: ведь когда мы отнимаем все остальное,
ничего другого, очевидно, не остается; а остальное — это состояния тел,
произведенное ими и их способности; длина же, ширина и глубина — это
некоторые количества, а не сущности (ведь количество не сущность), и
сущность есть, скорее, то, чему как первому все это принадлежит. С другой
стороны, когда мы отнимаем длину, ширину и глубину, мы видим, что ничего не
остается, разве только то, что ограничено ими, если оно что-то есть; так
что при таком взгляде материя должна казаться единственной сущностью. А под
материей я разумею то, что само по себе не обозначается ни как суть вещи
(ti), ни как что-то количественное, ни как что-либо другое, чем определено
сущее. В самом деле, существует нечто, о чем сказывается каждый из этих
родов сущего и бытие чего отличается от бытия каждого из них (ибо все
остальное сказывается о сущности, а сущность — о материи); поэтому
последний [субстрат] сам по себе не есть ни суть вещи, ни что-то
количественное, ни какой-либо из остальных родов сущего, и точно так же не
отрицания их: ведь и эти отрицания присущи ему [лишь] как привходящее.

Так вот, для тех, кто исходит из этих соображений, сущностью оказывается
материя. Но это невозможно: ведь считается, что существовать отдельно и
быть определенным нечто больше всего свойственно сущности, а потому форму и
то, что состоит из того и другого, скорее, можно бы было считать сущностью,
нежели материю. Однако сущность, состоящую из того и другого, т.е. из
материи и формы, надо оставить без внимания: она нечто последующее и
очевидное; в некотором смысле очевидна и материя; третий же вид сущности
следует рассмотреть, ибо она больше всего доставляет затруднения.

Некоторые чувственно воспринимаемые сущности все признают сущностями, а
потому исследовать надлежит прежде всего их. Дело в том, что полезно
перейти к тому, что более понятно. Ведь все люди изучают так: через то, что
по природе менее понятно, переходят к более понятному. И подобно тому как в
своих поступках необходимо исходя из того, что хорошо для каждого, сделать
так, чтобы то, что хорошо вообще, было хорошо для каждого, точно так же при
изучении надлежит исходя из более понятного для отдельного человека сделать
понятное по природе понятным для отдельного человека. Часто же понятное и
первое для отдельных людей [само по себе] мало понятно и заключает в себе
мало или ничего сущего; но все же следует попытаться, начиная с того, что
[само по себе] мало понятно, но понятно для отдельного человека, познать
то, что понятно вообще, переходя, как было сказано, через менее понятное по
природе к более понятному.

 ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ 

Так как вначале мы разобрали, сколько значений сущности определено нами, а
одним из таких значений признавалась суть бытия вещи, то надо исследовать
ее. И прежде всего скажем о ней кое-что, исходя из ее определения
(logiekos),что суть бытия каждой вещи означает то, что эта вещь есть сама
по себе. Быть человеком — это не то, что быть образованным, ведь ты
образован не в силу того, что ты — ты. Значит, то, что ты сам по себе, есть
суть твоего бытия. Однако не все, что само по себе, есть суть бытия вещи:
ведь не суть бытия вещи то, что она есть сама по себе таким же образом, как
поверхность бела, так как быть поверхностью не то же, что быть белым. Но и
сочетание того и другого — быть белой поверхностью — не есть суть бытия
поверхности. Почему? Потому, что присоединена сама вещь. Следовательно,
только определение, в котором сама вещь не упоминается, но которое ее
обозначает, и есть определение ее сути бытия, так что если быть белой
поверхностью означало бы быть гладкой поверхностью, то быть белым и быть
гладким означало бы одно и то же.

Но так как имеются сочетания и у других родов сущего (ведь какой-то
субстрат имеется для каждого из них, например: для качества, для
количества, для „когда“ и „где“ и для движения), то нужно рассмотреть,
имеется ли обозначение сути бытия для каждого из таких сочетаний и есть ли
у них суть бытия, например у „бледного человека“ <суть бытия "бледного
человека">. Обозначим это сочетание словом „платье“. Что такое [в этом
случае] быть платьем? Но это, [скажут], не принадлежит к тому, что
обозначается как сущее само по себе. Однако под тем, что не есть само по
себе, разумеют двоякое: то, что таково в силу присоединения его к другому,
и то, что таково не в силу этого. А именно: в первом случае нечто
обозначается как то, что не есть само по себе, потому, что при его
определении присоединяют его к другому, как, например, если кто, определяя,
что такое быть бледным, приводил бы определение бледного человека, а во
втором случае нечто обозначается так потому, что другое определяемое
присоединяется к нему, например: если „платье“ означало бы „бледного
человека“, а „платье“ определяли бы как „бледное“; конечно, бледный человек
есть нечто бледное, но суть его бытия вовсе не в том, чтобы быть бледным.

Однако бытие платьем — есть ли это вообще некоторая суть бытия? Или же нет?
Ведь суть бытия (to ti en einai) вещи есть именно суть ti еn einai) ее; а
когда одно сказывается о другом [привходящим образом], то [сочетание их] не
есть по существу своему определенное нечто, например: бледный человек не
есть по существу своему определенное нечто, раз быть определенным нечто
свойственно лишь сущностям. Таким образом, суть бытия имеется только для
того, обозначение чего есть определение. А определение имеется не там, где
имя выражает то же, что и обозначение (иначе все обозначения были бы
определениями: ведь тогда имя будет равнозначно любому обозначению, так что
и „Илиада“ будет определением), а там, где оно есть обозначение чего-то
первичного; а таково то, о чем говорят не так, как в тех случаях, когда
одно сказывается о другом [привходящим образом]. Поэтому сути бытия нет у
того, что не есть вид рода, а имеется только увидав: ведь виды, надо
полагать, обозначаются не как сущие по причастности [другому], не как
состояние [другого] и не как привходящее. Правда, и для всего остального,
если оно имеет имя, будет обозначение, указывающее, что то-то присуще
тому-то, или вместо простого обозначения будет даваться более точное; но
это не определение и не суть бытия вещи.

А может быть, и об определении говорится по-разному, так же как о сути
вещи? Ведь суть вещи в одном смысле означает сущность и определенное нечто,
в другом — каждый из остальных родов сущего: количество, качество и тому
подобное. В самом деле, так же, как бытие присуще всему, но не одинаковым
образом, а одному первично, другим вторично, так и суть прямо присуща
сущности, а всему остальному — лишь в некотором отношении: ведь и о
качестве мы можем спросить, „что оно такое?“, так что и качество есть
некоторого рода суть, только не в прямом смысле; а так же, как о не-сущем
некоторые только нарицательно (logikos) говорят, что оно есть — не в прямом
смысле, а в том смысле, что оно есть не-сущее, точно так же обстоит дело и
с качеством.

Следует, конечно, обращать внимание и на то, как надо выражать свою мысль о
каждом предмете, однако во всяком случае не больше, чем на то, как в
действительности обстоит с ним дело. Поэтому и теперь, раз способ выражения
ясен, скажем, что и суть бытия, так же как суть, присуща первично и прямо
сущности, а затем всему остальному, и это будет суть бытия не в прямом
смысле, а суть бытия такого-то качества или количества. Ибо последнее
должно обозначать как сущее или по одной только общности имени, или через
прибавление или отнятие (в том же смысле, в каком мы и о неизвестном (to me
opiate ton) говорим как об известием); впрочем, правильно было бы
обозначать это не по общности имени и не в одном и том же смысле, а так,
как „врачебное“ употребляется в разных случаях, потому что имеет отношение
к одному и тому же, не имея при этом один и тот же смысл, но и не в силу
общности имени: ведь и о врачуемом теле, о врачебной деятельности и
врачебном приборе говорится не по общности имени и не в одном значении, а
потому, что имеет отношение к одному и тому же. Впрочем, безразлично, каким
из этих двух способов хотят выразить свою мысль, однако очевидно, что
определение и суть бытия вещи в первичном и прямом смысле относятся к
сущностям. Правда, они сходным образом относятся и к остальному, однако не
в первичном смысле. В самом деле, если мы это принимаем, то необходимо,
чтобы определение сути бытия содержало не то же, что дано в любом
обозначении, а лишь то же, что дано в определенном обозначении; а так
будет, если это есть обозначение чего-то единого — единого не в силу
непрерывности, как „Илиада“, или связности, а в любом из [основных]
значений единого; а единое имеет столько же значений, сколько и сущее;
сущее же означает то определенное нечто, то некое количество, то некое
качество. Поэтому и для „бледного человека“ будет обозначение и
определение, но не в том смысле, как для бледного и для сущности.

 ГЛАВА ПЯТАЯ 

Если не считать определением обозначение, даваемое через присоединение, то
возникает затруднение, для какого из свойств не простых, а попарно
связанных возможно будет определение. Ибо такие свойства приходится
разъяснять через присоединение. Я имею в виду, например, что имеется нос и
вогнутость и имеется курносость, как называется сочетание того и другого
потому, что одно находится в другом, причем и вогнутость и Курносость
поистине суть свойство носа не как нечто привходящее, а сами по себе; и не
так, как „бледное“ приписывается Каллию или человеку (потому что для Каллия
как бледного бытие человеком привходяще), а так, как „мужское“ присуще
живому существу, „равное“ — количеству, и как все, о чем говорят, что оно
присуще другому само по себе. А таково то, что [неотделимо] связано или с
обозначением, или с именем вещи, свойство которой оно есть, и что нельзя
объяснить обособленно от этой вещи, как, например, „бледное“ без человека
можно, но „женское“ без живого существа объяснить нельзя; поэтому для таких
свойств нет ни сути бытия, ни определения или если они имеют их, то, как
было сказано, в ином смысле.

Относительно них имеется, однако, и другое затруднение. А именно: если
курносый нос и вогнутый нос — одно и то же, то одним и тем же будет
курносое и вогнутое; а если нет, то, так как невозможно обозначать
курносое, не указывая того, свойство чего оно есть само по себе
(ведь курносое-это вогнутость носа), нельзя сказать „курносый нос“ или
будет сказано два раза одно и то же — „нос нос вогнутый“ (ибо „нос
курносый“ — это будет „нос нос вогнутый“). А потому нелепо, чтобы у такого
рода свойств имелась суть бытия; иначе приходилось бы идти в бесконечность:
ведь „курносому носу носу“ приписывался бы другой еще „нос“.

Стало быть, ясно, что определение бывает только у сущности: если оно
имеется и для других родов сущего, то его необходимо давать через
присоединение, как, например, для того или другого качества и для
нечетного; ведь нечетного нет без числа, как и нет „женского“ без живого
существа (говоря „через присоединение“, я разумею те случаи, где приходится
два раза повторять одно и то же, как в приведенных примерах). А если это
верно, то определения не будет и для связанного попарно, например для
„нечетного числа“; но остается незамеченным, что обозначения даются
неточно. Если же определения возможны и в этих случаях, то или они
образуются иным способом, или же, как было сказано, следует считать, что
определение и суть бытия имеют разные значения, так что в одном значении,
кроме сущностей, ни для чего не будет определения и суть бытия ничему не
будет присуща, кроме сущностей, а в другом значении они будут иметь место
[и для другого].

Итак, совершенно очевидно, что определение есть обозначение сути бытия вещи
и что суть бытия имеется для одних только сущностей, или главным образом
для них, первично и прямо.

 ГЛАВА ШЕСТАЯ 

А одно ли и то же отдельная вещь и суть ее бытия или они разное — это
надлежит рассмотреть, ибо это в некотором отношении полезно для
исследования сущности: ведь и отдельная вещь не представляется чем-то
отличным от своей сущности, и сутью бытия называется сущность отдельной
вещи.

В тех случаях, когда нечто обозначается как привходящее, можно было бы
подумать, что отдельная вещь и суть ее бытия — это разное; например, что
„бледный человек“ и „бытие бледным человеком“ — это разное (ведь если это
одно и то же, то и бытие человеком, и бытие бледным человеком одно и то же,
ибо, как утверждают, одно и то же — человек и бледный человек, а значит, и
бытие бледным человеком, и бытие человеком. Или же, впрочем, нет нужды
[делать умозаключение], что суть бытия вещи, взятой вместе с ее
привходящими свойствами, тождественна [вещи, взятой самой по себе], ибо в
этом случае крайние термины оказываются темп же не в одном и том же смысле;
впрочем, пожалуй, можно было бы подумать, что крайние термины — привходящие
свойства — окажутся тождественными, например бытие бледным и бытие
образованным; однако так никто не считает).

Когда же говорится о самом по себе сущем, необходимо ли, чтобы суть его
бытия и само оно были тождественны? Например, если имеются какие-то
сущности, которые Первее, нежели другие сущности и другие самобытности
(physeis) (такие сущности, по утверждению некоторых, суть идеи). Если были
бы разными само-по-себе-благо и бытие благом, само-по-себе-живое существо и
бытие живым существом, бытие сущим и само-по-себе-сущее, то имелись бы
другие сущности, самобытности и идеи помимо названных и они были бы Первее
тех, если суть бытия есть сущность. Если при этом те и другие обособлены
друг от друга, то о первых не будет знания, а вторые не будут сущими (под
обособленностью я разумею здесь, что самому-по-себе- благу не присуще бытие
благом, а этому последнему — бытие благим). Ведь знание об отдельной вещи
мы имеем тогда, когда мы узнали суть ее бытия, и одинаково дело обстоит как
в отношении блага, так и в отношении всего остального, так что если бытие
благом не есть благо, то и бытие сущим не есть сущее, и бытие единым не
есть единое. И точно так же существует всякая суть бытия либо ни одна не
существует; а потому если и бытие сущим не есть сущее, то таковым не будет
и никакая другая суть бытия. Далее, то, чему не присуще бытие благом, не
есть благо. Поэтому необходимо, чтобы были тождественны благо и бытие
благом, прекрасное и бытие прекрасным, а равно все то, что обозначается не
через другое, а как существующее само по себе и первично. Ибо достаточно,
если дано такое бытие, хотя бы Эйдосов и не было, а скорее, пожалуй, в том
случае, если Эйдосы существуют (в то же время ясно также, что если идеи
таковы, как о них говорят некоторые, то субстрат не будет сущностью: ведь
идеи должны быть сущностями, но не сказываться о субстрате, иначе они
существовали бы только через причастность [им субстрата]).

Из этих вот рассуждений ясно, что сама отдельная вещь и суть ее бытия есть
одно и то же не привходящим образом, и это ясно еще потому, что знать
отдельную вещь — значит знать суть ее бытия, так что и из рассмотрения
отдельных случаев следует с необходимостью, что обе они нечто одно.

(Что же касается того, что обозначается как привходящее, например
образованное или бледное, то, поскольку оно имеет двоякий смысл, о нем
неправильно сказать, что суть его бытия и само оно одно и то же: ведь
бледно и то, чему случается быть бледным, и само привходящее свойство, так
что в одном смысле суть его бытия и само оно — одно и то же, а в другом —
не одно и то же, ибо у „человека“ и „бледного человека“ это не одно и то
же, а у этого свойства — одно и то же.)

Очевидно, было бы также нелепо давать особое имя для каждой сути бытия;
тогда помимо этой [обозначенной особым именем] сути бытия была бы еще и
другая, например для сути бытия лошади еще и иная суть бытия. Между тем,
что мешает тому, чтобы некоторые вещи сразу же были тождественны сути
своего бытия, раз суть бытия вещи есть сущность? Но не только вещь и суть
ее бытия одно, но и обозначение их одно и то же, как это ясно и из
сказанного, ибо но привходящим образом одно — бытие единым и единое. Кроме
того, если бы они были не одно, приходилось бы идти в бесконечность: тогда
были бы, с одной стороны, суть бытия единого, а с другой — единое, так что
и к ним применим тот же довод.

Таким образом, ясно, что бытие каждой вещи, обозначаемой как первичное и
само по себе сущее, и сама эта вещь тождественны и составляют одно. А
софистические опровержения этого положения, очевидно, снимаются тем же
решением, что и вопрос, одно ли и то же Сократ и бытие Сократом, ибо
безразлично, на какой основе можно бы поставить вопрос или на какой удалось
бы найти решение. В каком смысле, следовательно, суть бытия отдельной вещи
тождественна и в каком не тождественна этой вещи, об этом теперь сказано.

 ГЛАВА СЕДЬМАЯ 

Из того, чти возникает, одно возникает естественным путем, другое — через
искусство, третье — самопроизвольно. И все, что возникает, возникает
вследствие чего-то, из чего-то и становится чем-то (говоря „чем-то“, я имею
в виду каждый род сущего: что-то становится или определЁнным нечто, или
такой-то величины, или таким-то, или где-то).

Естественно возникновение того, что возникает от природы; то, из чего нечто
возникает, — это, как мы говорим, материя; то, вследствие чего оно
возникает, — это нечто сущее от природы, а чем оно становится — это
человек, растение или еще что-то подобное им, что мы скорее всего
обозначаем как сущности. А все, что возникает — естественным ли путем или
через искусство, — имеет материю, ибо каждое возникающее может и быть и не
быть, а эта возможность и есть у каждой вещи материя. Вообще же природа —
это и то, из чего нечто возникает, и то, сообразно с чем оно возникаете
(ибо все возникающее, например растение или животное, имеет ту или иную
природу), и то, вследствие чего нечто возникает,-так называемое дающее
форму (kata to eidos) естество, по виду тождественное возникающему, хотя
оно в другом: ведь человек рожден человеком.

Так, стало быть, возникает то, что возникает благодаря природе, а остальные
виды возникновения именуются созданиями. Все такие создания исходят либо от
искусства, либо от способности, либо от размышления. А некоторые из них
происходят также самопроизвольно и в силу стечения обстоятельств, примерно
так же, как это бывает и среди того, что возникает благодаря природе: ведь
и там иногда одно и то же возникает и из семени, и без семени. Эти случаи
надо рассмотреть в дальнейшем. А через искусство возникает то, форма чего
находится в душе (формой я называю суть бытия каждой вещи и ее первую
сущность); ведь и противоположности имеют в некотором смысле одну и ту же
форму, ибо сущность для лишенности — это противолежащая ей сущность,
например: здоровье — сущность для болезни, ибо болезнь обнаруживается че-
рез отсутствие здоровья, а здоровье — это уразумение (logos) и познание в
душе [Врачевателя]. Здоровое состояние получается следующим ходом мысли
[Врачевателя]: так как здоровье есть то-то и то-то, то надо, если кто-то
должен быть здоровым, чтобы в нем наличествовало то-то и то-то, например
равномерность, а если это, то и теплота; и так [Врачеватель] размышляет все
дальше, пока наконец не придет к тому, что он сам в состоянии сделать.
Начинающееся с этого времени движение, направленное на то, чтобы [телу]
быть здоровым, называется затем созданием. И таким образом оказывается, что
в некотором смысле здоровье возникает из здоровья и дом — из дома, а именно
дом, имеющий материю, из дома без материи, ибо врачебное искусство есть
форма здоровья, а искусство домостроительное — форма дома; а под сущностью
без материи я разумею суть бытия вещи.

Одни виды возникновения и движения называются мышлением, другие —
созданием: исходящее из начала и формы — это мышление, а исходящее из того,
что для мышления последнее,-это создание. И точно так же возникает и каждое
из остальных — из промежуточных — [звеньев]. Я имею в виду, например,
следующее: чтобы человек выздоровел, он должен добиться равно- мерности. А
что значит добиться равномерности? Вот это. А это будет, если он согреется.
А что это значит? Вот это. А это имеется в возможности, и оно уже во власти
врачевателя.

Таким образом, действующая причина и то, с чего начинается движение к
выздоровлению, — это при возникновении через искусство форма в душе; при
самопроизвольном возникновении исходное — то, что составляет начало для
действующего через искусство, как и при лечении, например, начинают, может
быть, с согревания (а оно получается от растирания): ведь теплота в теле —
это или часть здоровья, или за ней (непосредственно либо через несколько
[звеньев]) следует что-то такое, что составляет часть здоровья; и это есть
крайнее — то, что создает часть здоровья и само есть некоторым образом
часть здоровья, и точно так же у дома, например, камни, и таким же образом
у всего другого; так что, как утверждают, не может что-то возникнуть, если
ничего не предшествует.

Итак, совершенно очевидно, что какая-нибудь часть необходимо должна уже
быть, и именно материя есть такая часть, она находится в возникающем, и она
становится [чем-то определенным]. Но есть ли она и составная часть
определения? Ведь о том, что такое медные круги, мы говорим двояко: о
материи — говоря, что это медь, и о форме — говоря, что это такая-то фигура
(а фигура есть первый род, к которому принадлежит круг). Значит, медный
круг имеет и материю в своем определении.

А то, из чего как из своей материи нечто возникает, обозначают, когда оно
возникло, не ее именем, а именем, производным от нее; например, изваяние
называют не камнем, а каменным; человека же, который становится здоровым,
не называют по тому состоянию, из которого он становится здоровым; причина
здесь та, что хотя он становится здоровым из состояния лишенности и из
субстрата, который мы называем материей (так, например, здоровым становится
и человек и больной), однако больше говорят о возникновении из состояния
лишенности; например, здоровым становишься из больного, а не из человека,
поэтому здоровый называется не больным, а человеком, именно здоровым
человеком; в тех же случаях, где лишенность не очевидна и не имеет особого
имени, как, например, у меди отсутствие какой бы то ни было фигуры или у
кирпичей и бревен отсутствие [формы] дома, считается, что вещь возникает из
них, как там [здоровый возникал] из больного. А потому, так же как там
возникающую вещь не называют именем того, из чего она возникает, так и
здесь изваяние называется не деревом, а производным словом — деревянным и
медным, а не медью, каменным, а не камнем, и точно так же дом — кирпичным,
а не кирпичами, ибо если внимательно посмотреть, то нельзя даже без
оговорок сказать, что изваяние возникает из дерева или дом — из кирпичей,
так как то, из чего вещь возникает, должно при ее возникновении изменяться,
а не оставаться тем же. Вот по этой причине так и говорится.

 ГЛАВА ВОСЬМАЯ 

Так как то, что возникает, возникает вследствие? чего-нибудь (так я называю
то, откуда возникновение берет свое начало) и из чего-то (это пусть будет
не Лишенность, а материя: мы уже установили, что мы под этим разумеем) и
становится чем-то (это-шар, круг или какая угодно другая вещь), то подобно
тому как не создается субстрат (медь), так не создается и шар [как
таковой], разве только привходящим образом, потому что медный шар есть шар,
а создается этот медный шар. Действительно, делать определенное нечто —
значит делать определенное нечто из субстрата как такового (holes). Я хочу
сказать, что делать медь круглой не значит делать круглое, или шар [как
таковой], а значит делать нечто иное, именно осуществлять эту форму в
чем-то другом, ибо если бы делали эту форму, ее надо было бы делать из
чего-то другого — это ведь было [у нас] принято (например, делают медный
шар, и делают это таким образом, что из этого вот, а именно из меди, делают
вот это, а именно шар); если же делали бы и самый шар, то ясно, что его
делали бы таким же образом, и одно возникновение шло бы за другим до
бесконечности. Очевидно, таким образом, что форма (или как бы ни называли
образ в чувственно воспринимаемой вещи) так же не становится и не
возникает, равно как не возникает суть бытия вещи (ибо форма есть то, что
возникает е другом либо через искусство, либо от природы, либо той или иной
способностью). А то, что делает человек,-это медный шар, ибо он делает его
из меди и шара [как фигуры]: он придает форму вот этой меди, и получается
медный шар. Если бы имело место возникновение бытия шаром вообще, то [и
здесь] одно должно было бы возникать из другого, ибо возникающее всегда
должно быть делимым, и одно будет вот это, другое — то, а именно одно —
материя, другое — форма. Если поэтому шар есть фигура, [все точки
поверхности] которой одинаково отстоят от срединной точки, то это будет, с
одной стороны, то, что объемлет создаваемое, с другой — объемлемое им, а
целое будет то, что возникло,-таков, например, медный шар. Итак, из
сказанного очевидно, что то, что обозначено как форма или сущность, не
возникает, а возникает сочетание, получающее от нее свое наименование, и
что во всем возникающем есть материя, так что одно [в нем] есть материя, а
другое — форма.

Так вот, существует ли какой-нибудь шар помимо вот этих отдельных шарап или
дом помимо [сделанных из] кирпичей? Или же [надо считать, что] если бы это
было так, то определенное нечто никогда бы и не возникло. А [формат]
означает „такое-то“, а не определенное „вот это“; делают же и производят из
„вот этого“ „такое-то“, и, когда вещь произведена, она такое-то нечто (tode
loionde). А „вот это“ целое, Каллий или Сократ, существует так же, как „вот
этот медный шар“, тогда как человек и живое существо — как медный шар
вообще. Поэтому очевидно, что „формы как причина“ — некоторые обычно так
обозначают Эйдосы, — если такие существуют помимо единичных вещей, не имеют
никакого значения для какого-либо возникновения и для сущностей и что по
крайней мере не на этом основании они сущности, существующие сами по себе.
В некоторых случаях совершенно очевидно, что рождающее таково же, как и
рождаемое, однако не то же самое и составляет с ним одно не по числу, а по
виду, как, например, у природных вещей (ведь человек рождает человека),
разве только возникает что-то вопреки природе, как, например, когда конь
рождает мула (впрочем, и здесь дело обстоит сходным образом: то, что могло
бы быть общим для коня и для осла как ближайший к ним род, не имеет
наименования, но этот общий род был бы, можно сказать, и тем и другим, и
именно таков мул). Поэтому очевидно, что нет никакой надобности полагать
Эйдос как образец (ведь Эйдосы скорее всего можно было бы искать именно в
этой области, ибо природные вещи — сущности в наибольшей мере); достаточно,
чтобы порождающее создавало и было причиной [осуществления] формы в
материи. А целое — это уже такая-то форма в этой вот плоти и кости, Каллий
и Сократ; и они различны по материи (ведь она у них различная), но одно и
то же по виду, ибо вид неделим.

 ГЛАВА ДЕВЯТАЯ 

Может вызвать недоумение вопрос, почему одно возникает и через искусство, и
самопроизвольно, например здоровье, а другое нет, например дом. Причина в
том, что [в одних случаях] материя, которая кладет начало возникновению при
создавании и возникновении чего-то через искусство и в которой имеется
какая-то часть [возникающей] вещи, отчасти такова, что может двигаться сама
собой, а отчасти нет, и в первом случае она отчасти в состоянии двигаться
определенным образом, а отчасти не в состоянии: ведь многое хотя и может
двигаться само собой, но не в состоянии делать это определенным образом,
например плясать. Поэтому те вещи, материя которых именно такого рода
(например, камни), одним определенным образом двигаться не в состоянии,
разве только с помощью другого, однако иным образом могут. И так же обстоит
дело с огнем. Вот почему одни вещи не возникнут без человека, обладающего
умением их делать, а другие возникнут, ибо будут приведены в движение тем,
что хотя и не обладает таким умением, но само может быть приведено в
движение или с помощью другого, не обладающего таким умением, или благодаря
какой-нибудь [своей] части. Вместе с тем из сказанного ясно также, что в
некотором смысле все [создаваемые искусством] вещи возникают или из
одноименного с ними (так же, как и природные вещи), например дом — из дома
как созданного умом (ибо искусство-это форма), или из какой-нибудь своей
одноименной части, или же из того, что содержит в себе некоторую часть
[создаваемой вещи], если вещь возникает не привходящим образом: ведь
причина, по которой создается что-нибудь, есть первичная часть, сама по
себе сущая. В самом деле, теплота от движения породила теплоту в теле, а
это — или здоровье, или часть его, или же ему сопутствует какая-нибудь
часть здоровья, либо само здоровье; поэтому о теплоте и говорится, что она
содействует здоровью, ибо то содействует здоровью, чему сопутствует и что
имеет своим последствием теплота [в теле].

Стало быть, так же как в умозаключениях, сущность есть начало всего, ибо из
сути вещи исходят умозаключения, а здесь-виды возникновения. И также, как в
этих случаях, обстоит дело и с тем, что возникает естественным путем. Ибо
семя порождает [живое] так же, как умение — изделия; оно содержит в себе
форму в возможности, и то, от чего семя, в некотором отнoшении одноименно
[с тем, что возникает] (ибо не следует думать, что все так же порождается,
как человек от человека: ведь и женщина происходит от мужчины); иначе
бывает лишь в случаях отклонения от порядка вещей, поэтому мул происходит
не от мула. Что же касается того, чти возникает самопроизвольно, то дело
обстоит здесь так же, как там,-оно получается у того, материя чего способна
и сама собой приходить в то движение, в которое приводит семя; а там, где
этой способности нет, возникновение вещи возможно не иначе как через такие
же самые вещи.

И не только в отношении сущности это рассуждение доказывает, что форма не
возникает; оно одинаково применимо ко всем основным [родам сущего]: и к
количеству, и к качеству, и ко всем остальным родам сущего. Ибо подобно
тому как возникает медный шар, но не шар и не медь, и как это бывает с
медью, если она возникает (воль материя и форма здесь всегда должны уже
быть налицо), так же обстоит дело и с сутью вещи, и с качеством ее, и с
количеством, и одинаково с остальными родами сущего: ведь возникает не
качество, а кусок дерева такого-то качества, не величина, а кусок дерева
или живое существо такой-то величины. А как особенность сущности можно из
этих примеров извлечь, что одной сущности необходимо должна предшествовать
другая сущность, которая создает ее, находясь в состоянии осуществленности,
например живое существо, если возникает живое существо; между тем нет
необходимости, чтобы какое-нибудь качество или количество предшествовало
[другому], разве только в возможности.

 ГЛАВА ДЕСЯТАЯ 

Так как определение — это обозначение, а всякое обозначение имеет части и
так же, как обозначение относится к предмету, так и часть его относится к
части предмета, то возникает затруднение, должно ли обозначение отдельных
частей содержаться в обозначении целого или нет. В некоторых случаях оно
явно содержится в нем, в других нет. Обозначение круга не включает в себя
обозначения отрезков, а в обозначении слога содержится обозначение его
элементов, хотя и круг делится на отрезки так же, как слог — на элементы.
Кроме того, если части предшествуют (protera) целому, а острый угол — часть
прямого, и палец — часть живого существа, то можно было бы подумать, что
острый угол предшествует прямому и палец предшествует человеку.
По-видимому, однако, эти последние Первее (protera): ведь обозначение
первых дается на основе последних, которые Первее и потому, что могут
существовать без первых.

А впрочем, о части говорится в различных значениях, и одно из них — мера,
прилагаемая к количеству. Но это оставим в стороне, а исследуем то, из чего
как частей состоит сущность. Так вот, если материя — это одно,
форма-другое, то, чти из них,-третье, а сущность есть и материя, и форма, и
то, что из них, те в одном смысле и о материи говорится как о часта
чего-то, а в другом — нет, а как о части говорится лини о том, из чего
состоит обозначение формы. Так, плота не есть часть вогнутости (ведь она та
материя, на ко тарой образуется вогнутость), во она часть курносости; и
медь есть часть изваяния как целого, но нечаем изваяния, поскольку под ним
подразумевается форма (ведь говоря о какой-либо вещи, следует разуметь
форму или вещь, поскольку она имеет форму, но никогда не следует
подразумевать под вещью материальное, как оно есть само по себе). Вот
почему обозначение круга не заключает в себе обозначения отрезков а в
обозначение слога входит обозначение элементов ибо элементы слога суть
части обозначения формы, a не материи, между тем отрезки круга — это часта
в смысле материи, в которой осуществляется [форма]; все же они ближе к
форме, нежели медь, когда меде придается круглость. А в некотором смысле и
не вес элементы слога будут входить в его обозначение: например, эти вот
[буквы, начертанные] на воске, иле [звуки, производимые] в воздухе: ведь и
они составляют часть слога как материя, воспринимаемая чувствами. Да и
линия исчезает, если ее делить на половины, или человек [исчезает], если
его разлагать на кости, жилы и плоть, однако это не значит, что они состоят
из названных [элементов] как из частей сущности, — они состоят из них как
из материи, и это части составного целого, но уже не части формы, т. е.
того. что содержится в обозначении, а потому они и не входят в обозначение.
Так вот, в одних обозначениях будет содержаться обозначение таких частей, в
других оно содержаться не должно, если это не обозначение составного
целого; поэтому некоторые вещи состоят из указанных частей как из начал, на
которые они разлагаются, переставая существовать, а некоторые не состоят.
То, что есть соединение формы и материи, например курносое и медный круг,
разлагается на указанные составные части, и материя есть их часть; а то.
что не соединено с материей, но имеется без матерна и обозначение чего
касается только формы, не исчезает ни вообще, ни во всяком случае таким
именно образом; так что для названных выше вещей это [материальное]
составляет начала и части, но оно не части и не начала формы. И поэтому
глиняное изваяние превращается в глину, медный шар — в медь и Каллий — в
плоть и кости; так же круг распадается на отрезки, ибо он есть нечто
соединенное с материей; одним ведь именем обозначается и круг как таковой,
и единичный круг, потому что не для [всех] единичных вещей есть особое имя.

Итак, об этом сказано правильно; все же, возвращаясь к этому вопросу,
скажем еще яснее. Части обозначения, на которые такое обозначение
разделяется, предшествуют ему или все или некоторые из них. А в обозначение
прямого угла не входит обозначение острого угла; напротив, обозначение
острого угла включает в себя обозначение прямого, ибо тот, кто дает
определение острого угла, пользуется прямым, а именно „острый угол меньше
прямого“. И подобным же образом обстоит дело и с кругом и полукругом:
полукруг определяется через круг, и палец — через целое, ибо палец-это
„такая-то часть человека“. Поэтому те части, которые таковы как материя и
на которые вещь распадается как на материю, суть нечто последующее; а те,
которые даны как части обозначения и выраженной в определении сущности,
предшествуют — или все, или некоторые. А так как душа живых существ
(составляющая сущность одушевленного) есть соответствующая обозначению
сущность — форма и суть бытия такого-то тела (ведь любую часть подобного
тела, если давать ее надлежащее определение, в самом деле нельзя будет
определять, не указав ее отправления, которое не будет иметь места без
чувственного восприятия), то ее части-или все, или некоторые-будут
предшествовать живому существу как составному целому (и одинаковым образом
обстоит дело в каждом отдельном случае); а тело и его части — нечто
последующее по отношению к этой сущности, и на них как на материю
распадается не сущность, а составное целое. Так вот, для составного целого
эти телесные части в некотором смысле предшествуют, а в некотором нет: ведь
отдельно они не могут существовать. Действительно, не во всяком состоянии
палец есть палец живого существа, а омертвевший палец есть палец только по
имени. Но некоторые телесные части существуют вместе [с целым] — главные
части, в которых как первом заключается форма (logos), т. е. сущность
вещи,-это может быть, например, сердце или мозг (безразлично ведь, чти из
них обоих таково). А человек, лошадь и все, что подобным образом обозначает
единичное, но как общее обозначение, — это не сущность, а некоторое целое,
составленное из вот этой формы (logos) и вот этой материи, взятых как
общее. Единичное же из последней материи — это уже Сократ, и так же во всех
остальных случаях. Итак, части бывают и у формы (формой я называю суть
бытия вещи), и у целого, составленного из формы и материи, и у самой
материи. Но части обозначения — это только части формы, и обозначение
касается общего, ибо бытие кругом и круг, бытие душой и душа — одно и то
же. А уже для составных целых, например для вот этого круга и для любого
отдельного из них, будет ли это круг, воспринимаемый чувствами или
постигаемый умом (умопостигаемым я называю, например, круги математические,
чувственно воспринимаемыми, например,-медные или деревянные), определения
не бывают, но они познаются посредством мысли или чувственного восприятия;
а если они перестали быть [предметом познания] в действительности, то не
ясно, существуют ли они еще или нет, но они всегда обозначаются и познаются
при помощи общего обозначения. Материя же сама по себе не познается. А
есть, с одной стороны, материя, воспринимаемая чувствами, а с
другой-постигаемая умом; воспринимаемая чувствами, как, например, медь,
дерево или всякая движущаяся материя, а постигаемая умом — та, которая
находится в чувственно воспринимаемом не поскольку оно чувственно
воспринимаемое, например предметы математики.

Итак, сказано, как обстоит дело с целым и частью, с тем, что есть
предшествующее, и с тем, что есть последующее. А если кто спросит, будет ли
предшествовать прямая, круг и живое существо или же то, на что они делятся
и из чего состоят, т. е. их части, — то следует сказать, что ответить на
это не просто. Если душа есть живое существо как одушевленное, а душа
каждого отдельного живого существа — оно само, круг — то же, что бытие
кругом, прямой угол — то же, что бытие прямым углом и сущность прямого
угла, то, правда, некоторые целые и по сравнению с некоторыми частями надо
признать чем-то последующим, например, по сравнению с частями обозначения и
с частями отдельного прямого угла (ведь и материальный медный прямой угол,
и точно так же прямой угол, заключенный в двух отдельных линиях, есть нечто
последующее); нематериальный же угол есть, правда, нечто последующее по
сравнению с частями, входящими в обозначение угла, но предшествует частям,
находящимся в единичном. Просто, однако, нельзя ответить на этот вопрос.
Если же душа есть нечто иное, чем живое существо, т. е. не есть то же, что
оно, то и в этом случае следует признать, что, как было сказано, одни части
предшествуют, а другие нет.

 ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ 

Естествен вопрос, какие части принадлежат форме и какие не ей, а составному
целому; ведь если это остается неясным, нельзя давать определения чему бы
то ни было, ибо определение касается общего и формы; если поэтому неясно,
какие части относятся к материи и какие нет, то не будет ясно и обозначение
предмета. Так вот, если говорить о том, что появляется в разных по виду
вещах (например, круг у меди, камня и дерева), то представляется ясным, что
ни медь, ни камень не относятся к сущности круга, так как круг отделим от
них. Там же, где отделимость не видна, вполне возможно, что дело обстоит
подобным же образом, как если бы все круги, которые мы видим, были медные
(тем не менее медь нисколько не относилась бы к форме); однако в этом
случае трудно мысленно отвлечься [от формы]. Так, например, форма человека
всегда представлена в плоти, костях и тому подобных частях; значит ли это,
что они части формы и определения? Все же нет, они материя, только мы не в
состоянии отделить их [от формы], потому что форма человека не появляется в
чем-то другом.

Но так как отделить [одно от другого] кажется возможным, хотя неясно, когда
именно, то некоторые стали уже сомневаться и относительно кpyгa и
треугольника, полагая, что не подобает определять их через линии и
непрерывное, а обо всем этом следует говорить в том же смысле, в каком
говорят о плоти или костях человека, о меди и камне изваяния; и они сводят
все к числам и существом линии объявляют существо двух. Так же и из тех,
кто принимает идеи, одни считают двойку самой-по-себе-линией, другие —
эйдо- сам линии: по их мнению, Эйдос и то, Эйдос чего он есть, в некоторых
случаях тождественны друг другу, как, например, двойка и Эйдос двойки; но в
отношении линии это уже не так.

Отсюда следует, что Эйдос один у многих вещей, Эйдос которых кажется
различным (как это и получалось у пифагорейцев), и что возможно нечто одно
признать самим-по-себе-эйдосом всего, а остальное не признать Эйдосами;
однако в таком случае все будет одним.

Итак, сказано, что относительно определений имеется некоторое затруднение и
по какой именно причине. Поэтому бесполезно сводить все указанным выше
образом [к форме] и устранять материю; ведь в некоторых случаях, можно
сказать, эта вот форма имеется в этой вот материи или эти вот вещи в
таком-то состоянии. И то сравнение живого существа [с медным кругом],
которое обычно делал младший Сократ, неправильно: оно уводит от истины и
заставляет считать возможным, чтобы человек был без частей тела, как круг
без меди. Между тем сходства здесь нет: ведь живое существо — это нечто
чувственно воспринимаемое и определить его, не принимая в соображение
движения, нельзя, а потому этого нельзя также, не принимая в соображение
частей, находящихся в определенном состоянии. Ибо рука есть часть человека
не во всяком случае, а тогда, когда она способна исполнять работу, значит,
когда рука живая, а неживая не есть часть его.

Что касается математических предметов, то почему определения частей не
входят в определение целого, например полуокружности — в определение круга?
Они ведь не чувственно воспринимаемые части. Или этапе плюет значения? Ибо
материя должна быть и у чего-то, не воспринимаемого чувствами; более того
(kai), некоторая материя имеется у всего, что не есть суть бытия вещи и
форма сама по себе, а есть определенное нечто. Вот почему у круга как
общего эти полуокружности не будут частями, а у отдельных кругов будут, как
было сказано раньше, ибо материя бывает и воспринимаемая чувствами, и
постигаемая умом.

Ясно, однако, и то, что душа есть первая сущность, тело — материя, а
человек или живое существо — соединение той и другой как общее; Сократ же и
Кориск, если они также и душа, означают двоякое (ведь одви разумеют под
ними душу, другие — составное целое); если же о них говорится просто-как об
этой вот душе и этом вот теле, то с едиаичвым дело обстоит так же, как с
общим.

А существует ли помимо материи такого рода сущностей какая-нибудь другая и
следует ли искать какую-нибудь другую сущность, нежели эти, например числа
или что-то в этом роде, это надо рассмотреть в дальнейшем. Ведь именно ради
этого мы пытаемся разобраться и в чувственно воспринимаемых сущностях, хотя
в некотором смысле исследование этих сущностей относится к учению о
природе, т. е. ко второй философии, ибо рассуждающему о природе надлежит
познавать не только материю, но и определимую [сущность], и это еще в
большей мере. А что касается определений, то позднее надлежит рассмотреть,
в каком смысле содержащееся в обозначении составляет части определения и
почему определение есть единая речь (ясно ведь: потому, что предмет един,
но в силу чего предмет един, раз он имеет части?).

Таким образом, что такое суть бытия вещи и в наком смысле она существует
сама по себе, об этом в общих чертах сказано для всего; сказано также,
почему обозначение сути бытия одних вещей содержит части определяемого, а
других-нет, и указано, что в обозначении сущности вещи не содержатся части
материального свойства: ведь они принадлежат не к [определимой] сущности, а
к сущности составной; а для этой, можно сказать, некоторым образом
определение и есть и не есть, а именно: если она берется в соединении с
материей, то нет определения (ибо материя есть нечто неопределенное), а
если в отношении к первой сущности, то определение есть, например для
человека — определение души, ибо сущность — это форма, находящаяся в
другом; из нее и из материи состоит так называемая составная сущность;
такая форма есть, например, вогнутость (ведь „курносый нос“ и „Курносость“
состоят из этой вогнутости и носа: <в них "нос" содержится дважды>). В
составной же сущности, например курносом носе или Каллий, будет заключаться
также и материя. Кроме того, было сказано, что в некоторых случаях суть
бытия вещи и сама вещь — одно и то же, как у чистых (protai) сущностей;
например,

кривизна и бытие кривизной — одно, если кривизна — чистая сущность (чистой
я называю такую сущность, о которой сказывают не поскольку она находится в
чем-то другом, отличном от нее, т. е. в материальном субстрате); у того же,
что дано как материя или как соединенное е материей, тождества [между вещью
и сутью ее бытия] нет, а также у того, что едино привходящим образом,
например „Сократ“ и „образованность“, ибо они одно и то же привходящим
образом.

 ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ 

Теперь будем прежде всего говорить об определении в той мере, в какой о нем
не сказано в „Аналитиках“: отмеченный там вопрос полезен для исследования о
сущности. Я имею в виду вопрос, почему то, обозначение чего мы называем
определением, составляет одно (например, для человека „двуногое живое
существо“; пусть это будет его обозначением). Так вот, почему „живое
существо“ и „двуногое“-это одно, а не многое? „Человек“ же и „бледное“ —
это множество в том случае, если одно не присуще другому, а одно — если
присуще, а субстрат-человек-испытывает какое-то состояние (ибо тогда
получается одно, и имеется „бледный человек“); но в указанном выше случае
одно не причастно другому: ведь род, по-видимому, не причастен видовым
отличиям (иначе одно и то же было бы вместе причастно противоположностям:
ведь видовые отличия, которыми различается род, противоположны друг другу).
А если род и причастен, то все равно вопрос остается, если видовых отличий
несколько, например: живущее на суше, двуногое, бесперое. Почему они
составляют одно, а не множество? Ведь не потому, что находятся в одном и
том же: так из всего получилось бы одно. И все же одним должно быть все то,
что содержится в определении. Ибо определение есть некоторая единая речь, и
притом о сущности, а значит, должно быть речью о чем-то одном: ведь
сущность, как мы утверждаем, означает нечто одно и определенное нечто.

Прежде всего надлежит рассмотреть те определения, которые опираются на
деление. В самом деле, в определение не входит ничего другого, кроме рода,
обозначаемого как первый, и видовых отличий. А остальные роды — это первый
же и вместе с ним охватываемые им видовые отличия, например: первый род-
„живое существо“, ближайший к нему- „живое существо двуногое“ и затем
опять-„живое существо двуногое, бесперое“; подобным же образом и тогда,
когда определение обозначается через большее число [видовых отличий]. Но
вообще нет никакой разницы, обозначается ли определение через большое или
малое число [видовых отличий], и, следовательно, также — через малое число
[членов] или через два; а если оно состоит из двух [членов], то одно —
видовое отличие, другое — род; например, если [определяющее] — „живое
существо двуногое“, то „живое существо“ — род, а другое — видовое отличие.

Если же род вообще не существует помимо видов как видов рода или если
существует, но как материя (ведь звук, например, — это род и материя, а
видовые отличия образуют из него виды-элементы речи), то ясно, что
определение есть обозначение, образуемое из видовых отличий.

При этом, однако, необходимо разделить видовое отличие на его видовые
отличия, например видовое отличие „живого существа“-„имеющее ноги“: у
„живого существа, имеющего ноги“, видовое отличие должно опять делить
именно как имеющее Боги, поэтому не следует говорить, что из того, что
имеет ноги, одно — покрытое перьями, другое — бесперое, если говорить
правильно (только по неспособности человек будет делать это), а следует
говорить, что одно — с расщепленными на пальцах ступнями, другое — с
нерасщепленными, ибо это видовые отличия ноги: расщепленность ступни на
пальцы есть некоторого вида обладание ногами. И так всегда стремятся идти
дальше, пока не приходят к видовым отличиям, не имеющим уже видовых
отличий. А тогда будет столько видов ноги, сколько видовых отличий, и число
видов живых существ, имеющих ноги, будет равно числу видовых отличий. Если
поэтому здесь дело обстоит таким именно образом, то ясно, что последнее
видовое отличие будет сущностью вещи и ее определением, раз не следует,
давая определения, несколько раз повторять одно и то же; это ведь излишне.
Между тем такое повторение допускают, если сказать „двуногое живое
существо, имеющее ноги“; это все равно что сказать „живое существо, имеющее
ноги, имеющее две ноги“; а если и это отличие делить подходящим для него
делением, то одно и то же будет повторено несколько раз — столько же,
сколько будет видовых отличий.

Итак, если видовое отличие разделить на его видовые отличия, то одно из них
— последнее — будет формой и сущностью; если же его делят привходящим
образом (например, если то, что имеет ноги, подразделяют на белое и
черное), то видовых отличий будет столько, сколько будет делений. Поэтому
очевидно, что определение есть обозначение, образуемое из видовых отличий,
и притом — если деление правильное — из последнего из них. Это стало бы
ясным, если переставить такого рода определения, например определение
человека, и сказать, что человек — это „двуногое живое существо, имеющее
ноги“; излишне говорить „имеющее ноги“, если сказано „двуногое“. Между тем
определенного расположения внутри сущности вещи нет: как же здесь считать
одно последующим, другое предшествующим? Относительно опирающихся на
деление определений — каковы они — пусть будет на первых порах достаточно
сказанного.

 ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ 

А так как предмет настоящего исследования — сущность, то вернемся к ней
снова. Так же как субстрат, суть бытия вещи и сочетание их называются
сущностью, так и общее. Что касается первых двух, то о них мы уже говорили
(а именно о сути бытия вещи и о субстрате, о котором мы сказали, что он
лежит в основе двояким образом: или как существующее определенное нечто —
подобно тому как живое существо есть носитель своих свойств, — или так, как
материя есть носитель энтелехии). А некоторые полагают, что общее больше
всего другого есть причина и начало, поэтому рассмотрим и его. Кажется
невозможным, чтобы что- либо обозначаемое как общее было сущностью.
Во-первых, сущность каждой вещи — это то, что принадлежит лишь ей и не
присуще другому, а общее — это относящееся ко многому, ибо общим называется
именно то, что по своей природе присуще больше чем одному. Так вот,
сущностью чего оно будет? Несомненно, или всех [объемлемых им] вещей, или
ни одной. Но быть сущностью всех оно не может. А если оно будет сущностью
одной, то и все остальное будет этой вещью: ведь то, сущность чего одна и
суть его бытия одна, само также одно.

Во-вторых, сущностью называется то, что не сказывается о субстрате, а общее
всегда сказывается о какомнибудь субстрате.

Но если общее не может быть сущностью таким образом, как суть бытия вещи
есть сущность, то не может ли оно содержаться в сути бытия, как, например,
„живое существо“ в „человеке“ и в „лошади“? В таком случае ясно, что оно
есть некоторое обозначение сути бытия. При этом не важно, если оно
обозначение не всего, что содержится в сущности: ведь общее тем не менее
будет сущностью чего-то, подобно тому как „человек“ есть сущность
[отдельного] человека, в котором он содержится. А отсюда опять вытекает то
же самое: общее (как, например, „живое существо“) будет сущностью того, в
чем оно содержится как присущее лишь ему. Кроме того, невозможно и нелепо,
чтобы определенное нечто и сущность, если они состоят из частей, состояли
не из сущностей и определенного нечто, а из качества: иначе не-сущность и
качество были бы Первее сущности и определенного нечто. А это невозможно,
так как ни по определению, ни по времени, ни по возникновению свойства не
могут быть Первее сущности; иначе они существовали бы отдельно. Далее, в
Сократе как сущности содержалась бы [другая] сущность, так что сущность
состояла бы из двух [сущностей]. И вообще следует признать, что если
„человек“ и все, о чем говорится таким же образом, есть сущность, то ничего
из того, что содержится в определении, не есть сущность чего-то и не
существует отдельно от них или в чем-то другом; я имею в виду, например,
что не существует какого-либо „живого существа“ помимо отдельных живых
существ, как не существует отдельно и ничего из того, что содержится в
определении.

Итак, если исходить из этих соображений, то очевидно, что ничто присущее
как общее не есть сущность и что все, что одинаково сказывается о многом,
означает не „вот это“, а „такое-то“. Иначе получается много [нелепостей], и
в том числе „третий человек“.

А кроме того, это ясно и из следующего. А именно: невозможно, чтобы
сущность состояла из сущностей, которые находились бы в ней в состоянии
осуществленности, ибо то, что в этом состоянии осуществленности образует
две вещи, никогда не может быть в том же состоянии одним; но если это две
вещи в возможности, то [в Осуществленности] они могут стать одним
(например, двойная линия состоит из двух половин, но в возможности;
обособляет же их осуществленность); поэтому, если сущность есть одно, она
не будет состоять из сущностей, которые содержались бы в ней, и притом
таким способом, о котором правильно говорит Демокрит, утверждающий, что
невозможно, чтобы одна вещь состояла из двух или чтобы одна стала двумя,
так как сущностями он считает неделимые (аtoma) величины. Очевидно, что
подобным же образом будет обстоять дело и с числом, если число есть, как
утверждают некоторые, сочетание единиц: или два не есть единое, или единица
содержится в нем не в состоянии Осуществленности.

Однако отсюда вытекает затруднение. Если ни одна сущность не может состоять
из общего, так как общее означает „такое-то“, а не „вот это“, и если
никакая сущность не может быть составленной из сущностей, находящихся в
состоянии Осуществленности, то всякая сущность была бы несоставной, а
значит, не было бы и определения ни одной сущности. Между тем все полагают,
и давно уже было сказано, что определение (hоrоs) имеется или только для
сущности, или главным образом для нее, теперь же оказывается, что его нет и
для нее. Значит, определения (hоrismos) не будет ни для чего; или в
некотором смысле оно будет, а в некотором нет. Более ясным станет то, что
мы говорим, из дальнейшего.

 ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ 

Из только что сказанного явствует, какие выводы следуют и для тех, кто
говорит, что идеи — это отдельно существующие сущности, и в то же время
считает вид состоящим из рода и видовых отличий. Если Эйдосы существуют и
„живое существо“ содержится и в „человеке“, и в „лошади“, то оно в них либо
одно и то же по числу, либо разное (по определению оно, очевидно, одно:
ведь тот, кто определяет, дает и в том, и в другом случае одно и то же
обозначение). Если же есть некий сам-по-себе-человек, который как таковой
есть определенное нечто и существует отдельно, то и части, из которых он
состоит, скажем „живое существо“ и „двуногое“, также должны означать
определенное нечто и быть отдельно существующими и сущностями;
следовательно, таковым должно быть и „живое существо“.

Так вот, если „живое существо“ и в „лошади“, и в „человеке“ одно и то же,
подобно тому как ты [тождествен] самому себе, то каким образом одно будет
одним в вещах, существующих отдельно, и почему это „живое существо“ не
будет существовать отдельно и от самого себя?

А затем, если оно будет причастно „двуногому“ и „многоногому“, получается
нечто несообразное, а именно, ему будут одновременно присущи
противоположности, хотя оно одно и определенное нечто. Если же здесь нет
такой причастности, то как можно говорить, что живое существо есть двуногое
или обитающее на суше? Но может быть, то и другое складывается,
соприкасается или смешивается? Однако все это нелепо.

Но допустим, „живое существо“ в каждом случае различно. Тогда, можно
сказать, будет бесчисленное множество [Эйдосов], сущность которых-„живое
существо“; ведь в состав „человека“ „живое существо“ входит не привходящим
образом. Далее, „самих-по-себе-живых существ“ будет много, ибо в каждом
отдельном [виде] „живое существо“ будет сущностью (ведь оно не сказывается
о чем-то другом; иначе „человек“ имел бы в своем составе это другое, т. е.
это другое было бы родом для „человека“), а кроме того, все части, из
которых слагается „человек“, будут идеями; и ни одна из них не будет идеей
одного и сущностью другого, ибо это невозможно; значит, каждое „живое
существо“, содержащееся в живых существах, будет самим-по-себе-живым
существом. Далее, из чего состоит это „живое существо“ [в каждом виде] и
как оно происходит из самого-по-себе-живого существа? Или как может „живое
существо“, сущность которого — быть живым, существовать помимо
самого-по-себе-живого существа?

А что касается [отношения идей к] чувственно воспринимаемым вещам, то здесь
получаются те же выводы, и еще более нелепые, чем эти. Если поэтому дело
обстоять таким образом не может, то очевидно, что Эйдосов этих вещей в том
смысле, в каком о них говорят некоторые, не существует.

 ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ 

Так как составное целое и существо (logos) — это разные сущности (я хочу
сказать, что сущность в одном смысле — это существо, соединенное с
материей, а в другом-одно лишь существо вещи), то сущности, о которых
говорится в первом смысле, подвержены уничтожению (ибо и возникновению
также), а у существа вещи не бывает так, чтобы оно уничтожалось (ибо и
возникновения у него нет, ведь возникает не бытие домом, а бытие вот этим
домом); напротив, такие сущности имеются и не имеются, не возникая и не
уничтожаясь, — доказано ведь, что никто их не рождает и не создает. А для
чувственно воспринимаемых единичных сущностей потому и нет ни определения,
ни доказательства, что они наделены материей, природа которой такова, что
она может и быть и не быть; поэтому и подвержены уничтожению все чувственно
воспринимаемые единичные сущности. Если же доказательство имеет дело [лишь]
с тем, что необходимо, а определение служит для познания, и так же как
невозможно, чтобы необходимое знание (в отличие от мнения) было то званием,
то незнанием, точно так же невозможно это и в отношении доказательства и
определения (ведь с тем, что может быть [и] иначе, имеет дело мнение), то
ясно, что для чувственно воспринимаемых единичных сущностей не может быть
ни определения, ни доказательства. В самом деле, преходящее недостоверно
для тех, кто обладает знанием, когда перестает быть предметом чувственного
восприятия, и хотя в душе сохраняются мысли о нем (1оgоi), все же ни
определения, ни доказательства его уже не будет. Поэтому, если тот, кто
имеет дело с определением, дает определение какой-нибудь единичной вещи, он
должен знать, что оно всегда может быть опровергнуто, ибо дать такое
определение невозможно.

Также, конечно, нельзя дать определение какой бы то ни было идеи, ибо идея,
как утверждают [те, кто признает идеи], есть нечто единичное и существует
отдельно. Всякое обозначение должно состоять из слов, во тот, кто дает
определение, слов не сочиняет (они были бы непонятны), а укоренившиеся
слова общи для всех [одинаковых вещей]; следовательно, эти слова необходимо
подходят и к чему-то другому, например, если бы кто-нибудь, давая тебе
определение, назвал бы тебя худым или бледным живым существом, или сказал
бы [о тебе] еще что-нибудь, что бывает и у другого. Если же кто скажет, что
ничто не мешает, чтобы в отдельности все это относилось ко многим, но
вместе — только к тебе одному, то на это нужно возразить, во-первых, что
все это относится по крайней мере к двум, например „двуногое живое
существо“ — к живому существу и к двуногому (а для вещей вечных это даже
необходимо, раз они предшествуют [возникшему из них] сочетанию и составляют
его части; больше того, они могут существовать и отдельно, раз у „человека“
возможно такое существование: ведь или ни одна из частей не существует так,
или и та и другая; если ни одна не существует отдельно, то рода не будет
помимо видов; а если род существует отдельно, то и видовое отличие);
во-вторых, род и видовое отличие предшествуют виду по бытию и не
упраздняются с его упразднением.

Далее, если идеи состоят из идей (ведь составные части менее сложны), то и
составные части идеи, например „живое существо“ и „двуногое“, также должны
будут сказываться о многом. Если нет, то как могут они быть познаны? Ведь в
таком случае была бы некая идея, которая не могла бы сказываться больше,
нежели об одном. Между тем так не полагают, а считают, что каждая идея
допускает причастность себе [многого].

Поэтому, как сказано, остается незамеченным, что вечным вещам нельзя дать
определения, в особенности существующим в единственном числе, как,
например, Солнце или Луна. [Определяя, например, Солнце], совершают ошибку
не только тем, что прибавляют нечто такое, с устранением чего Солнце все
еще будет, например „обращающееся вокруг Земли“ или „скрывающееся ночью“
(выходит, что если оно остановится или всегда будет видно, то оно уже не
будет Солнцем; между тем это было нелепо: ведь Солнце означает некоторую
сущность), но кроме того, и тем, что прибавляют нечто такое, что может
встретиться и у другого. Если бы, например, появилось другое тело с такими
же свойствами, то оно явно было бы Солнцем. Значит, обозначение обще
многим; между тем было принято, что Солнце — нечто единичное, подобно
Клеону или Сократу. Ну, а почему никто из признающих идеи не предлагает
определения какой-нибудь идеи? При подобных попытках истинность только что
сказанного стала бы очевидной.

 ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ 

Очевидно, между тем, что из того, что считается сущностями, большинство —
это лишь возможности: таковы части животных (ведь ни одна из них не
существует отдельно; когда же они отделены, они все существуют только как
материя), а также земля, огонь и воздух: ничто из них не едино, а каждое
есть словно молочная сыворотка, пока она не створожится и не получится из
них нечто единое. При этом можно было бы признать, что части одушевленных
существ и части души весьма сходны [друг с другом], существуя и в
действительности, и в возможности, так как они в силу чего-то имеют в своих
сочленениях начало движения; поэтому некоторые живые существа, будучи
рассеченными, продолжают жить. Однако же все эти части будут существовать в
возможности, когда живое существо есть нечто одно и непрерывное
естественным путем, а не насильственным образом или [случайным] сращением,
ибо это уже уродство.

Так как, далее, о едином говорится так же, как и о сущем, и сущность того,
что одно, одна, а то, сущность чего по числу одна, и само одно по числу, то
очевидно, что ни единое, ни сущее не может быть сущностью вещей, как не
может ею быть и бытие элементом или началом. Впрочем, мы пытаемся узнать,
что такое начало, чтобы свести [неизвестное] к более известному. Так вот,
из названного нами сущее и единое по сравнению с началом, элементом и
причиной есть в большей мере сущность; однако даже они еще не сущности,
если только ничто другое, общее многим, также не сущность, ибо сущность не
присуща ничему другому, кроме как себе самой и тому, что ее имеет, —
сущность чего она есть. А кроме того, то, что одно, не может в одно и то же
время быть во многих местах, между тем как общее многим бывает в одно и то
же Бремя во многих местах; поэтому ясно, что ничто общее не существует
отдельно, помимо единичных вещей.

Что же касается тех, кто признает Эйдосы, то они отчасти правы, приписывая
им отдельное существование, раз они сущности, отчасти же неправы, объявляя
эйдосам единое во многом. Причина этого в том, что они не в состоянии
показать, каковы такого рода — непреходящие — сущности помимо единичных и
чувственно воспринимаемых. Так вот, они объявляют их тождественными по виду
с преходящими (эти-то сущности мы знаем), изобретают
„самого-по-себе-человека“ и „самое-по-себе-лошадь“, присоединяя к
чувственно воспринимаемым вещам слово „само-по-себе“. Но хотя бы мы никогда
и не видели небесных светил, тем не менее они, думаю я, вечные сущности,
помимо тех, которые мы бы знали. А потому и в этом случае, хотя мы и не
знаем, какие есть [вечные сущности], но необходимо по крайней мере
признать, что какие-то сущности такого рода существуют. Таким образом,
ясно, что ничто высказываемое как общее не есть сущность и что ни одна
сущность не состоит из сущностей.

 ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ 

Что необходимо подразумевать под сущностью и какова она, об этом скажем
снова, избрав для этого как бы другое начало: может быть, из того, что мы
скажем, станет ясно и относительно той сущности, которая существует
отдельно от чувственно воспринимаемых сущностей. Так вот, так как сущность
есть некоторое начало и причина, то разбор начнем отсюда. А причину
„почему?“ всегда ищут так: почему одно присуще чему-то другому? В самом
деле, выяснять, почему этот образованный человек есть человек образованный,
значит, выяснять или сказанное, а именно почему этот человек образованный,
или нечто другое. Выяснять же, почему вещь есть то, что она есть, значит,
ничего не выяснять; ведь „что“ и „есть“ (я имею в виду, например, то, что
происходит затмение Луны) должны быть налицо как очевидные, [еще до
выяснения, почему это есть]; а что нечто есть само оно, для этого во всех
случаях имеется одно объяснение и одна причина, [например]: почему человек
есть человек или образованный есть образованный; разве что кто-нибудь
скажет, что всякая вещь неделима по отношению к самой себе, а это и значит
быть единым. Но это обще всем вещам и мало что говорит. Можно, однако,
спросить, почему человек есть такое-то живое существо. При этом, однако,
ясно, что не спрашивают, почему тот, кто есть человек, есть человек, а
спрашивают, почему одно присуще другому (а что оно присуще, это должно быть
ясно: ведь если не так, то нечего спрашивать). Например: почему гремит
гром? Это значит: почему возникает шум в облаках? Здесь действительно ищут,
почему одно присуще другому. И почему эти вот вещи, например кирпичи и
камни, составляют дом? Стало быть, ясно, что ищут причину. А причина, если
исходить из определения, — это суть бытия вещи; у одних вещей причина — это
цель, как, скажем, у дома или у ложа, а у других — первое движущее: это
ведь тоже причина. Однако такую причину ищут, когда речь идет о
возникновении и уничтожении, а первую — когда речь идет и о существовании.

Искомое же остается более всего незамеченным в тех случаях, когда одно не
сказывается о другом, например когда спрашивают, почему человек есть, и это
потому, что высказываются здесь просто, а не различают, что вот это есть
то-то и то-то. Между тем, прежде чем искать, надлежит расчленять. Иначе это
все равно, что не искать ничего и в то же время искать что-то. А так как
бытие надлежит уже иметь и оно должно быть налицо, то ясно, что спрашивают,
почему материя есть вот это. Например: почему вот этот материал есть дом?
Потому что в нем налицо то, что есть суть бытия дома. и по этой же причине
человек есть вот это или это тело, имеющее вот это. Так что ищут причину
для материи, а она есть форма, в силу которой материя есть нечто
определенное; а эта причина есть сущность [вещи]. Так что ясно, что
относительно того, что просто, невозможно ни исследование, ни обучение;
способ выяснения простого иной.

А то, что состоит из чего-то таким образом, что целоскупное есть одно, но
не как груда, а как слог, [есть нечто иное, нежели то, из чего оно
состоит]. Ведь слог — это не [отдельные] звуки речи, и слог „ба“-не тоже
самое, что „б“ и „а“, как и плоть Ее то же самое, что огонь и земля (ведь
после того как их разлагают, одно — а именно плоть и слог — уже Ее
существует, а звуки речи или огонь и земля существуют). Стало быть, слог
есть что-то — не одни только звуки речи (гласный и согласный), но и нечто
иное; и также плоть — это не только огонь и земля или теплое и холодное, но
и нечто иное. Если же само это нечто также должно или быть элементом, или
состоять из элементов, то, если оно элемент, рассуждение будет опять тем
же, а именно: плоть будет состоять из этого нечто, из огня и земли и еще из
чего-то, так что это будет продолжаться до бесконечности. Если же элемент
есть его составная часть, то ясно, что оно будет состоять не из одного
элемента, а из большего числа их, нежели само это нечто, [взятое как
элемент], так что относительно него будет то же рассуждение, что и
относительно плоти или слога. И потому можно принять, что это нечто есть
что-то другое, а не элемент и что оно-то и есть причина того, что вот это
есть плоть, а это слог; и подобным же образом во всех остальных случаях. А
это и есть сущность каждой вещи, ибо оно первая причина ее бытия; и так как
некоторые вещи не сущности, а сущности — это те, которые образовались
согласно своей природе и благодаря природе, то сущностью оказывается это
естество, которое есть не элемент. а начало[3]; элемент же — это то, на что
нечто разложимо и что содержится в нем как материя, например у слога — „а“
и „б“.

Метафизика (Аристотель; Кубицкий)