Метафизика (Аристотель; Кубицкий)/Книга четырнадцатая
Книга четырнадцатая 

 ГЛАВА ПЕРВАЯ 

Итак, сказанного об этой сущности достаточно Все, однако, считают начала
противоположностями — так же как у природных вещей, так одинаково и у
неподвижных сущностей. Но если не может существовать ничего, что было бы
первее начала всего, то, надо полагать, невозможно, чтобы это начало было
началом, будучи чем-то другим; это так же, как если бы кто-то сказал, что
белое есть начало не как нечто другое, а как белое и, однако, что оно белое
по отношению к субстрату, т. е. что оно белое, будучи чем-то другим: ведь
тогда это другое будет первее его. Между тем все возникает из
противоположностей как некоего субстрата; значит, скорее всего субстрат
должен быть присущ противоположностям. Следовательно, все противоположности
всегда относятся к субстрату, и ни одна не существует отдельно. Однако, как
это очевидно и подтверждается доводами, сущности ничто не противоположно.
Таким образом, ни одна противоположность не есть начало всего в собственном
смысле слова, а нечто другое есть такое начало.

Между тем одной из двух противоположностей они объявляют материю: одни
единому как равному противопоставляют [как материю] неравное, в котором они
усматривают природу множества, а другие единому противопоставляют множество
(ибо одни выводят числа из двоицы неравного — из большого и малого, а
другой — из множества, причем в обоих случаях через посредство сущности
единого). Ведь тот, кто обозначает как элементы неравное и единое, а под
неравным разумеет двоицу из большого и малого, также утверждает, что
неравное пли большое и малое есть нечто одно, и не различает, что они одно
по определению, а но по числу Но даже начала, которые они называют
элементами, они объясняют не надлежащим образом — одни обозначают большое и
малое вместе с единым как три элемента чисел (первые два — как их материю,
а единое — как форму), другие же [объявляют началами] многое и немногое на
том основании, что большое и малое ближе по своей природе к
[пространственной] величине, а третьи — более общее у перечисленного:
превышающее и превышаемое. Все эти мнения, можно сказать, отличаются друг
от друга не в отношении тех или иных выводов, а только в отношении
трудностей обоснования, которых они остерегаются, потому что они и сами
приводят доказательства для обоснования. Впрочем, на том же основании, на
каком превышающее и превышаемое, а не большое и малое, суть начала, и число
должно происходить из элементов раньше двоицы: ведь превышающее и
превышаемое, равно как и число,- более общее. Между тем они одно
утверждают, а другое нет Далее, одни противопоставляют единому разное и
иное, другие — множество. Но если, как они этого хотят, существующее
составляется из противоположностей, а единому или ничто не противоположно,
или, раз уж так необходимо, противоположно множество, неравное же —
равному, разное — одному и тому же и иное — самому предмету (ayte),-то
наибольшее доверие внушает мнение тех, кто противопоставляет единое
множеству; однако и они делают это неудовлетворительно, ибо у них
получится, что единое есть малочисленное: ведь множество противолежит
малочисленности, а многое — малочисленному.

А что единое означает меру, это очевидно. И в каждом случае субстрат —
особый, например: у гармонии — четверть тона, у [пространственной] величины
— дактиль или стопа или что-то в этом роде, в стихотворных размерах — стопа
или слог; точно так же у тяжести — определенный вес; и у всего — таким же
образом: у качества — нечто обладающее качеством, у количества — нечто
количественное; и мера неделима, в одних случаях по виду, в других — для
чувственного восприятия, так что единое само по себе не сущность чего-либо.
И это вполне обоснованно, ибо единое означает меру некоторого множества, а
число — измеренное множество и меры, взятые много раз (поэтому также
правильно сказать, что единое не есть число: ведь и мера — это не множество
мер, и мера и единое — начало). И мера всегда должна быть присуща как нечто
одно и то же всем предметам [одного вида], например: если мера-лошадь, то
она относится к лошадям, а если мера — человек, она относится к людям. А
если измеряемое человек, лошадь и бог, то мерой будет, пожалуй, живое
существо, и число их будет числом живых существ. Если же измеряемое —
человек, бледное и идущее, то меньше всего можно говорить здесь об их
числе, потому что бледное и идущее присущи одному и тому же, притом одному
по числу; тем не менее число их будет числом родов или числом каких-нибудь
других подобных обозначений .

А те, кто рассматривает неравное как нечто единое и признает двоицу чем-то
неопределенным, состоящим из большого и малого, слишком далеко отходят в
своих высказываниях от правдоподобного и возможного. Ведь это скорее
видоизменения и привходящие свойства чисел и величин, нежели их субстрат
(многое и немногое — видоизменения числа, большое и малое — видоизменения
величины), так же как четное и нечетное, гладкое и шероховатое, прямое и
кривое. А к этой ошибке прибавляется еще и то, что большое и малое и все
тому подобное необходимо есть нечто соотнесенное, между тем из всех
категорий соотнесенное меньше всего есть нечто самобытное или сущность, и
оно нечто последующее по сравнению с качеством и количеством; при этом
соотнесенное, как было сказано, есть некоторое видоизменение количества, но
не [его] материя, поскольку и для соотнесенного вообще, и для его частей и
видов материей будет нечто другое. Ибо не существует ничего большого или
малого, многого или немногого, соотнесенного вообще, что было бы многим или
немногим, большим или малым, или соотнесенным, не будучи чем-то другим. А
что соотнесенное есть меньше всего некоторая сущность и нечто истинно
сущее, подтверждается тем, что для него одного нет ни возникновения, ни
уничтожения, ни движения в отличие от того, как для количества имеется рост
и убыль, для качества — превращение, для пространства — перемещение, для
сущности — просто возникновение и уничтожение. Для соотнесенного же всего
этого нет, ибо, и не будучи приведенным в движение, одно и то же будет
иногда больше [другого], иногда меньше или равно [ему] в зависимости от
количественного изменения этого другого. Да и необходимо, чтобы материей
чего бы то ни было, значит и сущности, было то, что таково в возможности; соотнесенное же не есть сущность ни в возможности, ни в действительности.
Поэтому нелепо, а скорее невозможно, считать, что не-сущность есть элемент
сущности и первее ее, ибо все [остальные] категории суть нечто последующее
по отношению к сущности. Далее, элементы не сказываются о том, элементы
чего они есть, между тем многое и немногое порознь и вместе сказываются о
числе, длинное и короткое — о линии, а плоскость может быть и широкой и
узкой. Если же существует также некое множество, о котором всегда
говорится, что оно немногое, например два (ведь если два-многое, то «одно»
было бы немногим), то должно существовать и безусловно многое, как,
например, десятка есть многое, а именно если нет числа больше ее, или
десять тысяч . Как же в таком случае получится число из немногого и
многого? Ведь о нем должны были бы сказываться либо то и другое, либо ни
одно из них; между тем здесь сказывается только одно из двух.

 ГЛАВА ВТОРАЯ 

И вообще надо рассмотреть, может ли вечное складываться из элементов. Если
может, оно будет иметь материю, ибо все, что состоит из элементов, сложно.
Стало быть, если все состоящее из элементов необходимо должно возникнуть из
них (вечно ли оно или оно возникшее), а все возникающее возникает из
сущего в возможности (ведь из невозможного оно не возникло бы и не могло бы
из него состоять), сущее же в возможности может и стать и не стать
действительным, то, сколь бы ни было вечно число или что угодно другое,
имеющее материю, оно может и не быть, так же как может и не быть то, что
существует один день, и то, что существует сколько угодно лет; а если это
так, то может не быть и то, время существования чего не имеет предела.
Значит, оно не будет вечным, раз не вечно то, что может не быть, как нам
довелось это показать в других рассуждениях . Если сущему и единому, ни их
отрицание, а есть такого же рода сущее, как суть вещи и качество ее.

При этом надо было бы исследовать и то, каким образом соотнесенное
множественно, а не только едино; они же исследуют, как возможны многие
единицы помимо первого единого, но, как возможно много неравного помимо
неравного [как такового], они не исследуют. И однако, они в своих
рассуждениях пользуются [множественностью неравного] и говорят о большом и
малом, многом и не многом, откуда числа, о длинном и коротком, откуда
линия, о широком и узком, откуда плоскость, о высоком и низком, откуда
имеющее объем, а также указывают еще больше видов соотнесенного. Так в чем
причина того, что этих видов много?

Итак, необходимо, как мы говорим, предположить для каждой отдельной вещи
сущее в возможности. А излагавший это учение кроме этого показал, что такое
в возможности определенное нечто и сущность, но не как само по себе сущее,
а именно что это отношение (как если бы он назвал качество), которое не
есть ни единое или сущее в возможности, ни отрица-ние единого или сущего, а
есть нечто одно из существующего; и если он искал, как возможна
множественность вещей, то гораздо больше необходимо было, как уже сказано,
исследовать не только то, что относится к той же категории, — как возможно
много сущностей или много качеств, но и каким образом множественно
существующее вообще: ведь одно сущее — это сущности, другое — свойства,
третье — соотнесенное. Относительно прочих категорий есть еще и другое
затруднение: как они образуют множество (поскольку качества и количества не
существуют отдельно, они суть множество оттого, что субстрат становится
множеством и есть множество, во всяком случае необходима какая-то материя
для каждого рода, только невозможно, чтобы она существовала отдельно от
сущностей); впрочем, относительно определенного нечто есть смысл спросить,
как оно образует множество, если только не усматривать в чем-то
[одновременно] и определенное нечто и такого рода сущность; а затруднение
состоит скорее в том, каким образом множественны сущности, существующие в
действительности, а не каким образом существует одна.

С другой стороны, если определенное нечто и количество не одно и то же, то
[такими рассуждениями] не указывают, каким образом и почему множественно
существующее, а указывают лишь, каким образом множественно количество. В
самом деле, каждое число обозначает нечто количественное, а единица — если
только она не мера — означает нечто количественно неделимое . Если, таким
образом, количество и суть вещи — разное, то [этими же рассуждениями] не
указывают, из чего эта суть и как она множественна; а если количество и
суть вещи одно и то же, то утверждающий это наталкивается на много
противоречий .

Можно было бы остановиться и на том, откуда берется уверенность, что числа
действительно существуют [отдельно]. Тот, кто признает идеи, имеет
основание считать числа некоторой причиной для существующего, раз всякое
число есть некая идея, а идея каким-то образом есть для всего остального
причина его бытия (допустим, что они исходят из этой предпосылки). Что же
касается того, кто так не думает (поскольку он видит внутренние трудности
относительно идей, так что по этой причине он не признает числа [идеями]),
а признает число математическое, то почему должно ему поверить, что такое
число существует и чем оно полезно для других вещей? Тот, кто говорит, что
такое число существует, не объявляет его числом чего-либо (для него оно
нечто самосущее), да и не видно, чтобы оно было причиной чего-то. А ведь
все положения в учении о числах, как было сказано, должны быть приложимы к
чувственно воспринимаемым вещам.

 ГЛАВА ТРЕТЬЯ 

Итак, те, кто считает, что идеи существуют и что они числа, пытаются,
правда, вынося каждое за пределы множества и принимая его за нечто единое,
так или иначе показать, почему оно существует; но так как их доводы лишены
убедительности и несостоятельны, то и числу нельзя — по крайней мере на
этом основании — приписывать [обособленное] существование. Пифагорейцы же,
видя в чувственно воспринимаемых телах много свойств, имеющихся у чисел,
объявили вещи числами, но не существующими отдельно, а такими, из которых
состоят вещи. А почему же? Потому что свойства чисел имеются в гармонии
звуков, в строении неба и во многом другом. Однако те, кто принимает одно
только математическое число, не могут, исходя из своих предпосылок,
утверждать что-либо подобное, потому и было сказано что науки не будут
иметь своим предметом такие вещи . Мы же утверждаем, что науки о них
имеются, как мы это сказали раньше. Ясно также, что математические предметы
не существуют отдельно; если бы они существовали отдельно, то их свойства
не были бы присущи телам. Пифагорейцы, стало быть, в этом отношении не
заслуживают упрека; однако так как они из чисел делают природные тела, из
неимеющего тяжести и легкости — имеющее тяжесть и легкость, то кажется, что
они говорят о другом небе и о других телах, а не о чувственно
воспринимаемых. А те, кто признает отдельное существование числа
предполагают, что числа существуют, и притом отдельно (и точно так же
геометрические величины), на том основании, что аксиомы, мол, не приложимы
к чувственно воспринимаемым вещам, хотя эти математические положения
истинны и «ласкают душу». Таким образом, ясно, что учение, противоположное
этому, должно утверждать нечто обратное, и тем, кто так говорит, следует
устранить только что указанное затруднение — почему, в то время как числа
вовсе не находятся в чувственно воспринимаемых вещах, их свойства присущи
чувственно воспринимаемым вещам.

Некоторые же, на том основании, что точка есть предел и край линии, линия
— плоскости, плоскость — тела, полагают, что необходимо должны существовать
такого рода сущности. Следует поэтому посмотреть, не слишком ли слаб этот
довод. В самом деле, края не сущности, а скорее пределы (так как для
хождения и вообще для движения имеется какой-то предел, то получается, что
и они должны быть определенным нечто и некоторой сущностью. Но это нелепо).
Не говоря уже о том, что даже если бы они были сущностями, все они были бы
сущностями данных чувственно воспринимаемых вещей (ибо приводимый довод
относился к этим вещам); так на каком основании будут они существовать
отдельно?

Кроме того, относительно всякого числа и математических предметов человек
не слишком уступчивый подделал бы выяснить то обстоятельство, что здесь пет
никакой связи между предшествующим и последующим если у числа нет
[отдельного] существования, то для тех, кто признает истинно сущими одни
лишь математические предметы, величины все же будут существовать, и если бы
не было этих последних, то все же будут существовать душа и чувственно
воспринимаемые тела; по природа, как это видно из ее явлений, не так
бессвязна, как плохая трагедия. Что же касается тех, кто признает идеи то
они, правда, избавлены от этого упрека, ибо они считают [пространственные]
величины состоящими из материи и числа (из двоицы — линии, из троицы,
пожалуй, плоскости, из четверицы или из других чисел — разницы здесь
никакой — твердые тела); но будут ли эти величины идеи, каким образом они
существуют и что они дают вещам? Ведь как и математические предметы, они
ничего им не дают. Да и нет о таких величинах ни одного математического
положения, если только не хотеть приводить математические предметы в
движение пли создавать о них какие-то особые учения . Но правда, не трудно,
принимая какие угодно предположения, без умолку распространяться о них.
Итак, эти [философы] ошибаются указанным образом, стремясь объединить с
идеями математические предметы. А те, кто впервые придумал два рода чисел —
число-эйдос и число математическое, — не разъяснили и не могли бы
разъяснить, каким образом и откуда именно возникает математическое число.
Дело в том, что они ставят его в промежутке между эйдетическим и чувственно
воспринимаемым числом. Ведь если оно получается из большого и малого, то
оно будет тождественно числу-идее (а он пространственные величины выводит
из некоторого другого малого и большого); указать же некоторое другое
[большое и малое] — значит указать, что элементов имеется больше; и если
начало каждого из этих двух родов чисел ость некоторое единое, то единое
будет чем-то общим этим [двум единым], и тогда надо выяснить, каким образом
оно становится и этим множеством; в то же время по этому учению число не
может возникнуть иначе как из единого и из неопределенной двоицы.

Все это лишено основания и находится в противоречии с самим собой и со
здравым смыслом и походит на ту «словесную канитель», о которой говорит
Симо-нид; получается такая же словесная канитель, как у рабов, когда они
не могут сказать ничего здравого. И кажется, что самые элементы — большое и
малое — вопиют, словно их тащат насильно: они не могут ведь никоим образом
породить число, кроме удвоенного от единицы.

Нелепо также, а скорее невозможно, признавать здесь возникновение вечного.
Относительно же пифагорейцев не должно быть никакого сомнения, признают ли
они возникновение или нет, ибо они ясно говорят, что сразу же, после того
как образовалось единое (то ли из плоскостей, или из поверхности тел, или
из семени, или из чего-то такого, что они затрудняются указать), ближайшая
часть беспредельного была привлечена [единым] и ограничена пределом. Но так
как они создают учение о мироздании и хотят говорить таким языком, каким
говорят рассуждающие о природе, то правильно будет рассмотреть их взгляды
на природу, но не в настоящем сочинении, ибо мы ищем начала в неподвижном,
так что необходимо исследовать возникновение именно такого рода
[неподвижных] чисел.

 ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ 

Итак, они утверждают, что для нечетного числа нет возникновения, явно
предполагая, что возникновение имеется для четного числа. А первое четное
число некоторые строят из неравного — из большого и малого после их
уравнения. Таким образом, неравенство между ними должно было иметь место
раньше их уравнения; а если бы они всегда были уравнены между собой, то они
не могли бы быть до этого неравными (ведь раньше того, что существует
всегда, нет ничего); стало быть, очевидно, что возникновение чисел они
признают не ради исследования их [природы].

С другой стороны, вызывает затруднение вопрос (а кто намерен легко
устранить его, тот заслуживает упрека), как относятся элементы и начала к
благому и прекрасному; вопрос заключается в том, имеется ли среди этих
начал такое, какое мы хотим называть благом самим по себе и наилучшим, или
нет, но оно позднейшего возникновения. Мнение тех, кто рассуждал о
божественном, совпадает, по-видимому, с мнением некоторых из нынешних
[философов], отрицающих подобное начало и утверждающих, что благо и
прекрасное появляются только с продвижением природы существующего. Так
считают те, кто опасается трудности, возникающей, когда, как это делают
некоторые, объявляют началом единое. Однако трудность эта возникает не
потому, что они началу приписывают благо как наличное в нем, а потому, что
единое у них начало, а именно начало в смысле элемента, и что число они
выводят из единого. Древние поэты рассуждают подобно им вот в каком
отношении: они говорят, что царствуют и управляют не первые боги, например
Ночь и Небо, или Хаос, или Океан, а власть принадлежит Зевсу. Говорить
такое им приходится потому, что, по их мнению, правители существующего
меняются, хотя по крайней мере те из поэтов, чьи сочинения разнородны, т.
е. кто не обо всем говорит в форме мифа; например, Ферекид и некоторые
другие считают первое породившее наилучшим, и точно так же маги и некоторые
из позднейших мудрецов, например Эмпедокл и Анаксагор, из коих первый
признал элементом дружбу, второй объявил началом ум. А из тех, кто говорит,
что имеются неподвижные сущности, некоторые утверждают, что
само-по-себе-единое есть само-по-себе-благо; однако они полагали, что
сущность его — это скорее всего единое.

Итак, трудность заключается в вопросе, какой из этих двух взглядов
правилен. И было бы странно, если первому, вечному и наисамодовлеющему
именно само это первое — самодовление и вечное сохранение — было бы присуще
не как благо. Между тем оно непреходяще и самодовлеюще не по какой-либо
иной причине, кроме той, что оно находится в благом состоянии. Стало быть,
говорить, что начало именно таково,-это, по всей вероятности, истинно, но,
чтобы оно было тем же, что единое, и если не им, то по крайней мере
элементом, а именно элементом чисел, — это невозможно. В самом деле, здесь
получается большая трудность, во избежание которой иные отвергли этот
взгляд, а именно те, кто признает единое первым началом и элементом, но
[только] для математического числа.

Ведь вое единицы становятся в таком случае чем-то благим по существу, и
получается огромное множество благ Кроме того, если эйдосы — числа, то все
эйдосы — нечто благое по существу. Но пусть признаются идеи чего бы то ни
было : если они принимаются только для того, что есть благое, то идеи нс
могут быть сущностями; если они принимаются и для сущностей, то благами
будут все животные и растения и [вообще] все причастное [идеям].

Таким образом, получаются и эти вот нелепости, и то, что элемент,
противоположный [единому], будет ли это множество или неравное, т. е.
большое и малое, есть само-по-себе-зло (поэтому один из них избегал
приписывать единому благо: ведь раз возникновение — из противоположностей,
то было бы необходимо, чтобы зло составляло природу множества; другие же
утверждают, что неравное составляет природу зла). Отсюда получается, что
все существующее, кроме одного — самого-но-себе-единого, — причастно злу,
что числа причастны более чистому злу, нежели [пространственные] величины, что зло есть вместилище блага и что оно причастно пагубному [началу] и стремится к нему, ибо одна противоположность пагубна для другой. И если,
как мы говорили, материя есть каждая вещь, сущая в возможности (например,
для действительного огня — огонь, сущий в возможности), то само зло будет
благом в возможности.

Все эти следствия получаются потому, что они признают то всякое начало
элементом, то противоположности — началами, то единое — началом, то числа —
первыми и отдельно существующими сущностями и эйдосами.

 ГЛАВА ПЯТАЯ 

Итак, если одинаково невозможно и не считать благо началом и считать его
началом указанным образом, то ясно, что начала и первые сущности
представлены при этом неправильно. Но неправильно понимает и тот, кто
начала мирового целого уравнивает с началом животных и растений на том
основании, что более совершенное всегда получается из неопределенного и
несовершенного, почему и утверждает, что и с первыми началами дело обстоит
таким же образом, так что само-по-себе-единое не есть даже нечто сущее.

На самом же деле и у животных и растений есть совершенные начала, из
которых они происходят, ведь человека рождает человек и семя не есть
первое. Нелепо также полагать, что место возникло одновременно с
математическими телами (ведь место принадлежит лишь единичным вещам,
поэтому они отделимы друг от друга по месту; математические же предметы не
находятся в каком-либо месте), и утверждать, что эти тела должны где-то
находиться, но при этом не сказать, что такое место.

Далее, тем, кто утверждает, что существующее возникает из элементов и что
первое из существующего — числа, следовало бы разобрать, какими разными
способами одно возникает из другого, и тогда уже говорить, каким именно
образом число возникает из начал.

Через смешение ли? Но не все допускает смешение, а возникающее [через
смешение] отлично [от своих элементов], и [тогда] единое не существовало
бы отдельно и не было бы чем-то самосущим; между тем они этого хотят.

А может быть, через сложение, как слог? Но тогда должно быть и положение
[элементов], и тот, кто мыслит [число], должен будет единое и многое
мыслить отдельно. Тогда число будет вот этим — единицей и множеством или
единым и неравным.

И так как «быть из чего-то» — в одном смысле значит происходить из того,
что входит в состав вещи, а в другом нет, то каким из этих двух способов
получается число? Из чего-то как из своих составных частей происходит лишь
то, что подвержено возникновению. А может быть, число происходит так, как
из семени? Но невозможно, чтобы от неделимого что-то отделилось. А может
быть, как из противоположного ему, не сохраняющегося [при его
возникновении]? Но то, что так возникает, состоит и из чего-то другого, что
сохраняется Стало быть, так как один считает единое противоположным
многому, другой — противоположным неравному, принимая единое за равное, то,
надо полагать, число получается как бы из противоположностей; значит,
должно было бы быть что-то иное, из чего как из сохраняющегося и из одной
противоположности состоит или возникло число Кроме того, почему же все
остальное, что возникает из противоположного ему или чему есть
противоположное, уничтожается, даже если оно и состоит из всего этого
противоположного, а число не уничтожается? Об этом ничего не говорится. И
все же противоположное вещи уничтожает ее, и будучи и не будучи составной
частью ее, как вражда уничтожает смесь (хотя это не должно было бы быть:
ведь не смеси она противоположна).

Не указано также, каким из этих двух способов числа бывают причинами
сущностей и бытия: так ли, как пределы (например, как точки для
пространственных величин), а именно как Эврит устанавливал, какое у какой
вещи число (например, это вот — число человека, а это — число лошади; и так
же как те, кто приводит числа к форме треугольника и четырехугольника, он
изображал при помощи камешков формы (животных) и растений), или же числа
суть причины потому, что созвучие есть числовое соотношение, и точно так же
человек и каждая из других вещей? Но каким образом свойства — белое,
сладкое и теплое — суть числа? Что числа не сущности и не причины формы —
это ясно, ибо соотношение есть сущность, а число — [число какой-то]
материи. Так, для плоти или кости сущность есть число в том смысле, что три
части составляет огонь и две — земля. И число, каково бы оно ни было,
всегда есть число чего-то: либо число частей огня, либо число частей земли,
либо число единиц. Сущность же означает, что в смеси имеется такое-то
количество [одного вещества] против такого-то количества [другого]; но это
уже не число, а соотношение смеси телесных чисел или каких бы то ни было
Других. Таким образом, число — число вообще или слагающееся из
[отвлеченных] единиц — не есть ни действующая причина, ни материя, ни
соотношение, ни форма вещей. Но конечно, оно и не целевая причина.

 ГЛАВА ШЕСТАЯ 

Можно было бы также поставить вопрос, какая польза от чисел в том, что
смешение выражено в числе-либо в легко исчисляемом, либо в нечетном. На
самом деле, смесь меда и молока нисколько не станет более целительной, если
их соотношение будет равно 3: 3, а она была бы более полезна, если бы без
всякого [определенного] соотношения сделали ее более жидкой, чем если
соотношение смеси выражено определенным числом, но напиток будет крепким.
Далее, соотношения смеси заключаются в сложении чисел, а не в [умножении]
чисел, например: 3+2, а не 3х2. Ведь при умножении должен сохраняться один
и тот же род и, следовательно, должен измеряться через 1 тот ряд, который
может быть выражен через 1х2х3, и через 4 — тот, который может быть выражен
через 4х5х6; поэтому все произведения, [в которые входит один и тот же
множитель], должны измеряться этим множителем. Следовательно, не будет
числом огня 2х5хЗхб и в то же время числом воды 2х3.

А если необходимо, чтобы все было связано с числом, то необходимо, чтобы
многое оказывалось одним и тем же, и одно и то же число — для вот этой вещи
и для другой. Так есть ли здесь число причина и благодаря ли ему существует
вещь или это не ясно? Например, имеется некоторое число движений Солнца, и
в свою очередь число движений Луны, и число для жизни и возраста у каждого
живого существа. Так что же мешает одним из этих чисел быть квадратными,
другим — кубическими, в одних случаях равными, в других — двойными? Ничто
этому не мешает, скорее необходимо [вещам] вращаться в этих [числовых
отношениях], если все связано с числом. А кроме того, под одно и то же
число могли бы подходить различные вещи; поэтому если для нескольких вещей
было бы одно и то же число, то они были бы тождественны друг другу,
принадлежа к одному и тому же виду числа; например, Солнце и Луна было бы
одним и тем же. Однако на каком основании числа суть причины? Есть семь
гласных, гармонию дают семь струн, Плеяд имеется семь, семи лет животные
меняют зубы (по крайней мере некоторые, а некоторые нет), было семь вождей
против Фив. Так разве потому, что число таково по природе, вождей оказалось
семь или Плеяды состоят из семи звезд? А может быть, вождей было семь,
потому что было семь ворот, или по какой-нибудь другой причине, а Плеяд
семь по нашему счету, а в Медведице — по крайней мере двенадцать, другие же
насчитывают их больше; и X, Ps, Z они объявляют созвучиями, и так как
музыкальных созвучий три, то и этих звуковых сочетаний, по их мнению, тоже
три, а что таких сочетаний может быть бесчисленное множество, это их мало
заботит (ведь GR также можно было бы обозначать одним знаком). Если же [они
скажут, что] каждое из этих сочетаний есть двойное по сравнению с
остальными [согласными], а другого такого звука нет, то причина здесь в
том, что при наличии трех мест [для образования согласных] в каждом из них
один [согласный] звук присоединяется к звуку S, и потому двойных сочетаний
только три, а не потому, что музыкальных созвучий три, ибо созвучий имеется
больше, а в языке больше таких сочетаний быть не может. В самом деле, эти
философы напоминают древних подражателей Гомера, которые мелкие сходства
видели, а больших не замечали. Некоторые же говорят, что таких сходств
много, например: из средних струн одна выражена через девять, другая —
через восемь, и точно так же эпический стих имеет семнадцать слогов,
равняясь по числу этим двум струнам, и скандирование дает для его правой
части девять слогов, а для левой — восемь; и равным образом утверждают, что
расстояние в алфавите от альфы до омеги равно расстоянию от самого низкого
звука в флейтах до самого высокого, причем у этих последних число равно
всей совокупной гармонии небес. И можно сказать, что никому бы не доставило
затруднения указывать и выискивать такие сходства у вечных вещей раз они
имеются и у вещей преходящих.

Но эти хваленые сущности которые имеются у чисел, равно как их
противоположности и вообще все относящееся к математике, так, как о них
говорят некоторые, объявляя их причинами природы, — все они, по крайней
мере при таком рассмотрении, ускользают из рук (ведь ничто среди них не
есть причина ни в одном из тех значений, которые были определены для
начал). [Сторонники этого взгляда] считают, однако, очевидным, что [в
числах] имеется благо, что в ряду прекрасного находится нечетное, прямое,
квадратное и степени некоторых чисел (совпадают же, говорят они, времена
года и такое-то число) и что все остальное, что они сваливают в одну кучу
на основе своих математических умозрений, имеет именно этот смысл. Потому
оно и походит на случайные совпадения. Действительно, это случайности,
пусть даже близкие друг к другу, а составляют они одно, лишь поскольку
имеется какое-то

соответствие между ними, ибо в каждом роде сущего есть нечто
соответствующее чему-то: как у линии прямое, так у плоскости, пожалуй,
ровное, у числа — нечетное, а у цвета — белое.

Далее, числа-эйдосы не составляют причины для гармоничного и тому подобного
(ибо эти числа, будучи равными между собой, различаются по виду: ведь и
единицы у них разные); значит, по крайней мере из-за этого нет нужды
признавать эйдосы.

Вот какие выводы следуют из этого учения, и их можно было бы привести еще
больше. Но уже то, что объяснить возникновение чисел столь мучительно и что
свести концы с концами здесь невозможно, свидетельствует, по-видимому, о
том, что математические предметы вопреки утверждениям некоторых нельзя
отделять от чувственно воспринимаемых вещей и что они не начала этих вещей.

Метафизика (Аристотель; Кубицкий)