Сознание и его границы (Бехтерев)/1888 (ВТ:Ё)
СОЗНАНИЕ и ЕГО ГРАНИЦЫ

Мы привыкли говорить о сознании как о явлении для нас хорошо известном на основании личного внутреннего опыта; тем не менее точное определение того, что следует понимать под сознанием, до последнего времени встречало немало затруднений.

По Лейбницу сознание является при условии, когда бессознательные представления души воспринимаются нашим «я». Это однако не определение, а лишь описание явления, притом описание, изложенное сообразно метафизическим воззрениям автора. Другие из психологов определяли сознание как особое внутреннее чувство, или же под сознанием понимали присущую нам способность различения. Наконец некоторые, как Гербарт, рассматривали сознание как сумму всех имеющихся налицо представлений.

Первое из только что упомянутых определений не может однако считаться достаточно обоснованным, второе принимает следствие за причину, а определение Гербарта обнимает собою лишь содержание сознания, не касаясь вопроса о самом сознании как явлении нашей психической жизни.

Из новейших представителей психологии по нашему вопросу заслуживают внимания взгляды двух выдающихся авторитетов — Спенсера и Вундта.

Первый в своих «Основаниях психологии» рассматривает сознание как известную внутреннюю перемену. По этому поводу он выражается между прочим следующим образом: «Все согласно принимают, что без перемены сознание невозможно: когда перемена в сознании прекращается, — прекращается и сознание. Но если непрерывная перемена есть то условие, при котором одном только возможно продолжение сознания, то отсюда следовало бы вывести, что все разнообразные явления сознания должны сводиться на перемены». В другом месте Спенсер поясняет: «Непрерывная перемена не есть ещё единственная вещь, требующаяся для составления сознания. Если перемены происходят без всякого порядка, то никакое собственно так называемое сознание не существует. Сознание есть не просто последовательность перемен, но правильная последовательность перемен — последовательность перемен, комбинированных и расположенных особенным образом. Перемены образуют сырой материал сознания, а развитие сознания есть организация их».

В этом определении, как и в определении сознания как способности различения, снова принято следствие за причину. Как наша способность различения является следствием нашего сознания, так и восприятие перемен является результатом сознания, а не причиной его.

Вундт по поводу сознания говорит следующее: «Так как сознание есть необходимое условие всякого внутреннего опыта, то понятно, что непосредственно из этого опыта мы не можем узнать сущности сознания. Все попытки определить сознание по явлениям внутреннего опыта приводят или к тавтологии или к определениям происходящих в сознании деятельностей, которые уже потому суть не сознание, что предполагают его. Сознание именно в том и состоит, что мы находим в себе те или другие состояния; независимо от последних оно не может быть мыслимо. Бессознательные процессы всегда представляются нами по тем свойствам, которыми они должны были бы отличаться в сознании. Если невозможно выразить отличительных признаков сознательных и бессознательных состояний, то тем менее можно дать определение сознания. Нам остаётся только изучать условия сознания, то есть те обстоятельства, которыми сопровождаются все сознательные явления».

Из только что приведённой выдержки очевидно, с какими затруднениями сталкиваются при определении понятия о сознании. Мы не можем однако согласиться в этом случае с мнением великого представителя физиологической психологии. Конечно, из внутреннего опыта нельзя определить сущности сознания; но дело не в определении его сущности, а в определении понятия о сознании как об известном явлении.

Хотя независимо от тех или других психических состояний немыслимо для нас сознание, тем не менее психические процессы, как известно, ничуть не обязательно связаны с сознанием. С другой стороны, хотя бессознательные процессы и представляются нам по тем свойствам, которыми они должны были бы отличаться в сознании, но зато мы с точностью знаем по внутреннему опыту, что кроме сознательных процессов, воспринимаемых нашим «я» как нечто субъективное, в нас существуют и бессознательные процессы, которые нами вовсе не воспринимаются как таковые. Это устанавливаемое внутренним опытом отличие сознательных психических процессов от бессознательных и даёт нам возможность сделать точное определение сознания.

Под сознанием мы понимаем ту субъективную окраску или то субъективное, то есть внутреннее, непосредственно нами воспринимаемое, состояние, которою или которым сопровождаются многие из наших психических процессов. Благодаря этой субъективной окраске мы можем различать наши психические процессы по их сложности и тем или другим присущим им особенностям. Таким образом мы различаем в нашем восприятии — ощущение, представление, стремление, желание, хотение и прочее, то есть те явления, сумма которых и составляет содержание нашего сознания.
Сделанное нами определение, конечно, не выражает собою сущности сознания, что впрочем и не требуется, но оно точно указывает на то явление в природе, о котором идёт речь. Во всяком случае главное, что мы должны отличать в нашей психической жизни — это сознательные и бессознательные процессы. В первых есть некоторый плюс, благодаря которому они становятся явлениями субъективными, чего нет во вторых.

Яркость той субъективной окраски, которою сопровождаются наши психические процессы, бывает различною, благодаря чему мы можем говорить о различной степени их сознательности. Некоторые лица, обладающие пылким воображением, как поэты и художники, отличаются особой живостью представлений, необыкновенной яркостью их. Так, про Гёте известно, что когда он хотел представить себе, например, цветок, то этот цветок являлся его воображению необыкновенно живо со всеми присущими ему красками и очертаниями лепестков; когда ему нужно было нарисовать готическую церковь, то эта церковь представлялась его уму также в живой пластической форме. С другой стороны, известно, что некоторые из художников, как, например, Мартенс, отличались такой живостью воображения, что при своей работе они буквально копировали на полотне представлявшиеся им субъективные образы. Подобные же, хотя быть может и не столь резкие примеры пылкого воображения, конечно, встречаются не только между художниками и поэтами, но и среди обыкновенных людей.

Очевидно, что если, как в указанных примерах, воспроизведённые представления, иначе говоря, воспоминательные образы, могут быть сравниваемы по яркости с ощущениями или чувственными образами, то одинаковым образом и эти последние у тех же лиц должны отличаться значительно большей яркостью, нежели у других. Такого рода лица справедливо называются впечатлительными натурами, так как всякое внешнее впечатление действует на них резче, сильнее обыкновенного.

С другой стороны, есть и антиподы этих лиц, отличающиеся поразительной тупостью восприятия и процессов представления.

В патологических случаях, в особенности при душевных болезнях, степень сознательности психических процессов, конечно, изменяется ещё в более значительных пределах, нежели у здоровых лиц. Необыкновенно яркие представления маньяка, например, не могут быть и сравниваемы с крайне бледными образами, смутно пробегающими в сознании слабоумного.

Степень сознательности психических процессов, впрочем, бывает различною и у каждого человека в зависимости от тех или других условий. Так, у большинства людей яркость представлений значительно поднимается к вечеру; поэтому-то вечернее время и является обычным временем мечты. Этим же объясняется и тот факт, что многие из поэтов для своих занятий предпочитали вечернее или даже ночное время. Физическое утомление, а равно и процессы пищеварения, напротив того, понижают в более или менее значительной степени яркость наших психических образов.

Независимо от степени сознательности психических процессов в вышеизложенном смысле различают ещё степень сознания, смотря по его содержанию, то есть смотря по присутствию в сознательной сфере тех или других представлений. Правильнее однако в этих случаях говорить о специальных видах сознания по сложности его содержания, а не о степени самого сознания, хотя и последняя при этом не остаётся неизменной.

Простейшей формой сознания, без всякого сомнения, следует признавать то состояние, когда ещё не выработано ни одного более или менее ясного представления, когда лишь существует неясное безотносительное чувствование собственного существования.

Более сложным является сознание в том случае, когда в нём присутствуют уже те или другие представления. В этом случае наиболее элементарной формой сознания следует признавать ту, при которой в сознании присутствует главным образом одна группа представлений о «я» как субъекте в отличие от не — «я» или объекта и из которой вырабатывается так называемое самосознание, иначе говоря, то состояние сознания, когда в нём присутствуют или, — что всё равно, — каждую минуту может быть вызван ряд представлений о положении собственного тела, о движении его членов и прочее.

Следующей по сложности формой сознания является сознание пространства, то есть то состояние сознательной сферы, когда человек может уже создавать пространственные представления об окружающем его мире. На основании этих-то пространственных представлений он и получает возможность ориентироваться относительно окружающей обстановки.

Несколько более сложной является та форма сознания, когда человек улавливает уже последовательность внешних явлений, благодаря чему вырабатывается сознание времени.

Дальнейшую по сложности степень сознания представляет сознание своей личности, иначе говоря, то состояние сознания, когда в его сферу могут быть введены те ряды представлений, которые составляют, так сказать, интимное ядро личности, как то: представления нравственные, религиозные, правовые и прочие. С этой формой сознания связаны также и первые проявления воли субъекта.

Наконец, высшею степенью сознания должно быть признано, без сомнения, то состояние внутреннего мира, когда человек, с одной стороны, обладает способностью по произволу вводить в сферу сознания те или другие из бывших прежде в его сознании представлений, с другой, — может давать отчёт о происходящих в его сознании явлениях, о смене одних представлений другими, иначе говоря, может анализировать происходящие в нём самом психические процессы.

Эта способность самопознавания является всегда характеристичнейшим признаком полного сознания; утрата же этой способности служит первым признаком начинающегося помрачения сознания.

Все вышеуказанные формы сознания представляют собою, собственно, различные степени развития его содержания. В самом деле, легко видеть, что каждая из форм сознания, кроме существования особой группы представлений, предполагает и присутствие представлений, характеризующих все предшествующие формы сознания. Но лучшим доказательством последовательности развития сознания в указанном направлении является прямое наблюдение над восстановлением сознания в то время, когда человек пробуждается из глубокого сна или обморока.

Первым явлением в периоде пробуждения в этом случае всегда является неясное чувствование собственного существования. В этом состоянии субъективно чувствуемые изменения в нас самих не относятся нами к какой-либо внешней причине, а воспринимаются лишь как внутренние перемены, происходящие в нас самих без всякого их отношения к окружающему миру. Лишь мало-помалу сознание пробуждается и субъект начинает сознавать себя человеком, покоящимся в известном положении. В дальнейшей фазе пробуждения сознаётся уже более или менее правильно и окружающая обстановка, а несколько позднее и последовательность событий, то есть время. Затем человек уже вступает в обладание всеми теми представлениями, которые его характеризуют как известную личность, но и при этом ещё не может быть речи о полном сознании до тех пор, пока человек не будет в состоянии дать ясный отчёт о всём происходящем в нём.

Развитие сознания в первоначальную эпоху жизни каждого человека, без всякого сомнения, происходить тем же путём и в той же самой последовательности. Между тем в патологических случаях, сопровождающихся прогрессирующим ослаблением умственной сферы, как при вторичном слабоумии и прогрессивном параличе помешанных, сознание постепенно претерпевает обратный метаморфоз.

В последнем случае первоначально утрачивается способность самопознавания, затем расстраиваются те ряды представлений, совокупность которых служит характеристикой нравственной личности данного лица; с течением же времени у такого рода больных утрачивается уже и сознание времени, а затем и сознание места, тогда как самосознание и сознание о «я» как субъекте остаются большею частью ненарушенными даже
и при значительной степени слабоумия. Но несомненно, что в некоторых случаях крайнего упадка умственных способностей утрачиваются и эти элементарные и в то же время более стойкие формы сознания, причём от всего умственного богатства человеку остаётся лишь одно неясное чувствование собственного существования.

Здесь не лишне заметить, что в просторечии понятие о бессознательности или неполном сознании смешивается с болезненно извращённым сознанием. Так, про душевнобольного, содержание сознания которого болезненно извращено, то есть наполнено вместо здоровых идей нелепыми представлениями, обычно говорят, что он находится в бессознательном или полусознательном состоянии. Правильнее однако в этом случае не говорить вовсе о бессознательности или неполной степени сознания, а лишь о болезненном его содержании, иначе говоря, о том или другом болезненном извращении сознания.

Познакомившись с тем, что следует понимать под сознанием и какие степени последнего могут быть различаемы, мы теперь же заметим, что далеко не все из воспринимаемых нами извне впечатлений сознательны. Напротив того огромная часть внешних впечатлений остаётся за порогом сознания и только относительно весьма малая их часть достигает сознательной сферы. В свою очередь из впечатлений, достигших сознательной сферы, часть остаётся в тёмном поле сознания и только остальная, относительно незначительная часть, выступает в нашем сознании с большей яркостью.

Чтобы лучше представить, в какой степени ограниченное количество из всего числа внешних впечатлений достигает сферы нашего сознания, я остановлю ваше внимание на одном обыденном и в то же время крайне поучительном примере.

Представьте себе, что вы идёте с своим другом по одной из многолюдных улиц и ведёте с ним ту или другую беседу. За время вашего путешествия вы получаете со всех сторон самые разнообразные впечатления — видите множество движущихся лиц в разнообразных костюмах, видите здания и монументы со всевозможными украшениями, слышите разговор проходящих людей, стук колёс проезжающих экипажей, слышите шелест платья, ощущаете на себе движение окружающего воздуха и прочее, и прочее. Несомненно, что все эти впечатления действуют на ваши органы чувств и вызывают известную реакцию в вашем мозгу; но, несмотря на то, окончив беседу с своим другом, вы едва ли в состоянии припомнить одну сотую или, — вернее, — тысячную часть из всего вами виденного и слышанного. При этом из числа припоминаемых впечатлений лишь те, на которые вы обратили особенное внимание, воспроизводятся вами легко и с особенною ясностью; для оживления же других в вашей памяти нередко требуется та или другая посторонняя помощь и несмотря на то они не могут быть воспроизведены в сознании с должною ясностью.

Таким образом из всех полученных за время путешествия впечатлений огромное большинство осталось ниже порога сознания, следовательно, скрылось в бессознательной сфере, из остающегося же меньшинства смутно припоминаемые впечатления едва лишь достигли сферы сознания и потому остаются в тёмном его поле, и только впечатления, припоминаемые с особенной живостью, суть впечатления, достигшие сферы ясного сознания.

Так как процесс, благодаря которому внешние впечатления достигают сферы сознания, в науке называется перцепцией, а процесс, благодаря которому то или другое впечатление входит в сферу ясного сознания, носит название аперцепции, то и те впечатления, которые едва лишь достигли сферы сознания и остаются в тёмном поле последнего, могут быть названы перцепированными, впечатления же, достигшие сферы ясного сознания, — аперцепированными.

Спрашивается, какие условия были причиной того, что из всех впечатлений, полученных за время путешествия, огромная масса не достигла сферы сознания? Условия эти заключались в том, что в данное время вы были отвлечены разговором с своим другом, следовательно, сознание наше было занято известным рядом представлений. В самом деле, не будь этого условия и, без сомнения, очень многое из того, что не вошло в сферу сознания, с яркостью запечатлелось бы в вашей памяти.

Но отчего же тот период времени, когда ум занят известным рядом представлений, является столь неблагоприятным для возникновения новых представлений под влиянием тех или других впечатлений? Ответ на этот второй вопрос может быть только один и именно следующий: в сознании не может одновременно вмещаться больше определённого числа представлений. Следовательно, наше сознание имеет свой объём, иначе говоря, свои определённые границы.

Как велик этот объём или как широки границы сознания, то есть какое количество представлений может одновременно присутствовать в нашем сознании, составляет не только крайне интересную задачу для исследования, но и задачу первостепенной важности. Не удивительно поэтому, что уже довольно давно этот вопрос был поставлен на очередь в психологии, но до развития так называемой психофизики или экспериментальной психологии все попытки подойти к решению его оставались бесплодными.

Ещё не так давно Вайтц из чисто теоретических соображений, а Штейнталь, основываясь на данных внутреннего восприятия, допускали, что в сознании одновременно может присутствовать лишь одно представление. Между тем Фортляге и Гербарт приходили к заключению, что число одновременно присутствующих в сознании представлений должно быть не менее двух, при случае же оно может возрасти до очень большого, точно не определимого числа.

Даже и по сие время некоторые из психологов придерживаются одного из вышеуказанных взглядов. Так, в книге профессора Владиславлева, изданной в 1881 году, мы находим следующее место: «Относительно сознательной жизни мы знаем, что в одно и тоже время душа не может иметь нескольких сознательных состояний; если нам кажется противное, то в этом случае мы быструю последовательность их принимаем за одно».

Не подлежит однако сомнению, что самонаблюдение совершенно непригодно для правильного решения рассматриваемого вопроса. Последнее представляется очевидным уже из того, что самонаблюдение имеет пред собою лишь аперцепированные представления, то есть представления, находящиеся в сфере ясного сознания; представления же, находящиеся в общем поле сознания или перцепированные, замечаются нами лишь после того, как они будут аперцепированы. Но легко понять, что эти последние в таком случае могут быть смешиваемы нами с предыдущими, вследствие чего и определение объёма сознания путём самонаблюдения не может быть сделано правильным.

Таким образом очевидно, что было бы совершенно бесплодно ещё раз обращаться в этом вопросе к методу самонаблюдения. Только экспериментальным путём можно достичь возможно точного и обстоятельного решения вопроса.

В этом отношении Гамильтон может считаться первым автором, применившим опыт, хотя и грубый, для решения вышеупомянутого вопроса. Он нашёл, что число одновременно воспринимаемых впечатлений в области зрения достигает от шести до семи.

Вундт однако придаёт очень мало цены только что упомянутому исследованию. Это видно по крайней мере из его заявления, что «наблюдения относительно одновременных моментальных впечатлений не могут привести здесь ни к какому результату по неопределённости границ внутреннего поля зрения».

Напротив того, наблюдение последовательных впечатлений, по мнению Вундта, может в некоторых случаях привести к решению вопроса. Так, если мы аперцепируем ряд следующих друг за другом внешних впечатлений, то, очевидно, что вместе с каждым новым актом аперцепции прежние впечатления из сферы ясного сознания мало-помалу передвигаются в общее более тёмное поле сознания, пока не исчезнут из сознания совершенно. Поэтому для определения объёма сознания в этом случае необходимо лишь выяснить, которое из ряда представлений находится на границе сознания в тот момент, когда аперцепируется новое представление.

Для этой цели пользуются ударами маятника метронома, возбуждающими в нас равномерно сменяющие друг друга простые звуковые представления. При этом имеется в виду определить то наибольшее число из ряда равномерно следующих друг за другом звуковых представлений, которое помещается в сфере ясного сознания. Убедиться же в том, что данное число последовательных звуковых представлений помещается в сфере ясного сознания, мы можем с помощью сравнения с таким же или несколько большим или меньшим числом новых звуковых представлений.

При этом возможность более или менее точного сравнения двух наибольших рядов однородных звуковых впечатлений доказывает, что соответствующее им число представлений и составляет собою объём сознания, иначе говоря, выражает то наибольшее число представлений, которое может одновременно помещаться в сфере ясного сознания.

Обстановка опытов заключается в том, что заставляют колебаться маятник метронома с известною скоростью, причём экспериментатор отделяет звонком один ряд ударов маятника от другого, который берётся или одинаковым с первым, или больше, или меньше его на один удар; исследуемый же, устранив совершенно умственный счёт ударов, должен сравнить один ряд слышимых им ударов с другим, то есть решить, был ли один ряд равен другому, или же был больше, или меньше его.

Если сравнение в огромном большинстве случаев произведено правильно, значит данное число ударов не превышает объёма сознания и воспринимается сознанием как одно целое. Таким образом мало-помалу находят то наибольшее число ударов, за которым уже не может быть точного сравнения. Это число, таким образом, и будет выражать собою объём сознания для последовательного ряда звуковых представлений.

При производстве опытов необходимо заметить, что из двух рядов звуковых впечатлений, первый ряд для определённого числа опытов остаётся всегда одинаковым, второй же ряд, следующий за звонком, как упомянуто выше, берётся по желанию экспериментатора или одинаковым с первым, или больше, или меньше его на один удар. С помощью первого ряда звуковых ударов экспериментирующий желает убедиться, действительно ли соответствующее ему число представлений может содержаться как целая группа в сфере сознания наблюдателя; второй же ряд звуковых ударов берётся лишь для сравнения с первым. При этом в опытах всегда начинают с относительно небольших чисел и затем постепенно переходят к опытам с большим числом ударов метронома, определяя тот максимальный предел, при котором ещё возможно сравнение двух рядов звуковых впечатлений.

Чтобы убедиться, что человек в состоянии сравнивать два ряда звуковых впечатлений, то есть может воспринимать их равенство или разницу, недостаточно конечно одного или двух-трёх опытов. Необходимо произвести большее их количество, причём точность сравнения в целом ряде опытов будет выражена отношением числа верных суждений к общему числу последних. Ввиду этого за наименьшее число опытов, годное для того или другого вывода, принято считать десять, а точность сравнения выражать десятичною дробью, обозначающею относительное число верных суждений.

Так как при производстве вышеуказанных опытов в каждом отдельном случае может быть выбор между тремя формами суждения, а именно — сравниваемое число может быть равно первому или больше, или меньше его, то по общим правилам психофизики необходимо допустить, что граница сознания достигается впервые в то время, когда получается более трети верных суждений из всего числа данных случаев или при точности сравнения, превышающей 0,33(3) В самом деле, одна треть правильных суждений в вышеуказанных опытах может получиться без всякого внимания к опытам, когда суждения будут говориться прямо наугад. Лишь превышение числа верных суждений одной трети общего их числа определит впервые границу сознания.

Конечно, чем более относительное число верных суждений, тем отчётливее данное число звуковых ударов запечатлевается в сознании и, следовательно, тем яснее сознание.

Наивысшая степень ясности сознания, разумеется, будет представлена теми случаями, при которых все суждения верны. Но такие случаи бывают далеко не часты, да и в обыденной жизни наивысшая степень ясности сознания, по-видимому, далеко не составляет постоянной принадлежности нашего «я». Поэтому за достаточную точность суждений для выражения сферы ясного сознания в вышеуказанных опытах, по моему мнению, правильнее всего признать цифру 0,7, стоящую почти на средине между 0,33(3), обозначающей границу сознания вообще, и 1,0, выражающей наибольшую ясность сознания.

Таким образом, число представлений, которое мы в состоянии сравнивать с одинаковым или на единицу большим, или меньшим числом подобных же представлений с точностью не менее 0,7 служит в то же время и выражением количества представлений, помещающихся в сфере ясного сознания. То же число представлений, которое мы в состоянии сравнивать с другим числом подобных же представлений или равным первому, или большим, или меньшим его на единицу с точностью не менее 0,33(3), может быть принято за полный объём сознания, вмещающий в себе не только сферу ясного сознания, но и тёмное поле последнего, иначе говоря, объём сознания, выражающий количество всех как аперцепированных, так и перцепированных представлений.

Для определения объёма ясного сознания, который нас только и будет интересовать в последующем изложении, как я убедился, может быть применён ещё и другой способ. Известно, что равномерно следующие друг за другом звуковые впечатления мы можем умственно расчленять на группы различной величины, руководясь тем или другим музыкальным тактом; таким образом равномерно следующие друг за другом звуковые впечатления могут быть расчленяемы нами на группы по 2, по 3, по 4, по 5, по 6, по 7, по 8 и более звуковых впечатлений.

Очевидно, что при подобном группировании звуковых впечатлений каждая группа воспринимается сознанием как одно целое. Поэтому наибольшая величина отдельных групп, воспринимаемых сознанием как целое, и будет выражать собою объем сознания, так как, если бы величина группы превышала объём сознания, она не могла бы быть и воспринята сознанием как одно целое.

Поэтому для определения объёма сознания в этом случае достаточно найти лишь ту наибольшую величину группы, которая ещё воспринимается сознанием как одно целое. Для этой цели звуковые впечатления, получаемые от ударов метронома, предлагают наблюдателю группировать, причём величина отдельных групп последовательно увеличивается до тех пор, пока группирование представляется ещё возможным. Последняя наибольшая группа, которую наблюдатель ещё в состоянии воспринимать как целое, и будет служить выражением объёма сознания.

Для проверки того, что группирование выполняется наблюдателем совершенно правильно, берут такой ряд звуковых впечатлений, который, будучи расчленён на группы определённой величины, оканчивался бы по желанию экспериментатора или полной группой, или группой без одного удара, или наконец полной группой плюс один удар; наблюдатель же, группирующий данные звуковые впечатления, должен определять — имел ли он дело с полною конечною группою или нет.

До сих пор опыты с определением объёма сознания производились лишь по первому методу, но я могу констатировать здесь, что и второй метод, как показали мне сравнительные опыты, даёт результаты совершенно одинаковые с первым.

При исследовании объёма сознания экспериментальным путём относительно равномерно следующих друг за другом звуковых впечатлений (какие даются, например, последовательными ударами маятника метронома) мы наталкиваемся прежде всего на следующий важный факт: объём сознания колеблется в зависимости от быстроты, с которою следуют впечатления друг за другом.

Наиболее благоприятною в этом отношении является та скорость, при которой аперцепция едва приспособляется к впечатлениям (Вундт). Эта скорость равняется приблизительно 0,3—0,5 сек. Начиная отсюда, число представлений, входящих в сферу сознания как целая группа, будет уменьшаться как при увеличении скорости представлений, так и при уменьшении этой скорости. Отсюда заключают, что в случае равномерно следующих друг за другом впечатлений объём сознания есть функция скорости, с которою отдельные впечатления сменяют друг друга.

Объём сознания, измеренный при указанной наиболее благоприятной скорости следования звуковых впечатлений, носит название наибольшего объёма ясного сознания. Этот наибольший объём сознания по опытам Вундта равняется двенадцати простым звуковым представлениям; в опытах Дице в двух случаях он равнялся шестнадцати, при скорости следования ударов в 0,3 сек., в других двух случаях при скорости ударов в 0,3—0,4 сек. равнялся четырнадцати и наконец ещё в двух случаях, при скорости ударов в 0,5 сек., равнялся также четырнадцати.

В моих опытах, при скорости следования звуковых впечатлений в 0,3 сек., в двух случаях наибольший объём сознания равнялся двенадцати, в других двух случаях — четырнадцати и восемнадцати.

Таким образом, во всех опытах наибольший объём ясного сознания колеблется в приблизительно одинаковых пределах, а именно: при самых благоприятных условиях он равен от двенадцати до шестнадцати,  18 простых звуковых представлений. При этом небольшие разницы между отдельными лицами легко могут быть объяснены не только различной степенью образования и неодинаковым развитием ума отдельных лиц, но и теми или другими побочными условиями, как то — степенью внимания к опытам со стороны исследуемого лица, временем опыта в течении дня и прочим.

Относительно зависимости объёма сознания от скорости следования друг за другом звуковых впечатлений здесь достаточно упомянуть, что уже при небольшом увеличении скорости качания маятника (относительно наиболее благоприятной скорости в 0,3—0,5 сек.) объём сознания быстро уменьшается и при скорости следования ударов в 0,2 и 0,1 сек. ясное восприятие уже совершенно прекращается; при замедлении же ударов метронома объём сознания, хотя и уменьшается прогрессивно, но далеко не так быстро, как при ускорении ударов.

Спрашивается, так ли дело обстоит с объёмом сознания, когда имеются в виду не простые, а сложные представления? Ответ на этот вопрос мы снова можем получить лишь в области экспериментальной психологии.

Мы уже упоминали, что получаемые нами звуковые впечатления, следующие равномерно друг за другом, мы можем умственно расчленять на группы, причём каждая группа, состоя из сочетанных звуковых впечатлений, воспринимается сознанием как одно целое. Этою нашею способностью расчленять равномерно следующие друг за другом звуковые впечатления на определённые группы мы и можем воспользоваться как средством определить объём сознания при условиях восприятия не простых, а сложных или, вернее, сочетанных звуковых впечатлений.

Рассматриваемый вопрос до сих пор почти не подвергался экспериментальной разработке. Правда, в 1836 году Дице в этом направлении были предпринимаемы опыты, но они отличаются, с одной стороны, неполнотой, что признается и самим автором, с другой стороны, — неточностью самого метода исследования.

Дело в том, что в опытах Дице каждое данное число звуковых впечатлений, расчленяемое наблюдателем на определённые группы, сравнивалось, как и в опытах без групп (то есть с одиночными звуковыми впечатлениями), или с равным числом таких же звуковых впечатлений, или с числом большим, или меньшим против первого ряда на один удар. При такой постановке опытов оказывается, что наблюдатель, хорошо и правильно группирующий звуковые впечатления, легко может давать верные суждения лишь потому, оканчивается ли второй ряд звуковых впечатлений полною или неполною группою. Представим себе, что при группировании звуковых впечатлений по три мы сравниваем ряд звуковых впечатлений, состоящий из пятнадцати ударов, следовательно, из пяти групп, с пятнадцатью же, а затем с четырнадцатью и шестнадцатью ударами. В каждом из этих опытов совершенно правильное суждение может быть высказано уже на основании того, что в первом случае второй ряд оканчивается полною группою, во втором случае он оканчивается группою без одного, а в третьем случае полною группою плюс один удар.

Таким образом, легко понять, что, какое бы количество звуковых впечатлений не было дано для сравнения наблюдателю, этот последний, если только будет правильно группировать впечатления, имеет возможность высказывать верные суждения совершенно независимо от того, укладывается ли то или другое число групп звуковых впечатлений в сфере сознания. Что это так и бывает в действительности, не отрицает и сам Дице. Поэтому для проверки подобных опытов он предлагает производить каждый раз ещё контрольные опыты, в которых второй ряд звуковых впечатлений должен быть или больше, или меньше против первого на полную группу.

Для всякого очевидно однако, что эти контрольные опыты и должны были бы быть теми опытами, с помощью которых мы определяем объём сознания в том случае, когда воспринимаемые звуковые впечатления мысленно разбиваются на те или другие группы.

В самом деле, при опытах с мысленным разделением звуковых впечатлений на группы каждая из последних воспринимается сознанием как целое, как единица, и потому сравнение должно быть производимо лишь между известным числом полных групп и другим числом, состоящим также из полных групп. Но в этом случае мы наталкиваемся на следующее затруднение: при опытах с большими группами, в особенности если исследование производится с малою скоростью качания маятника, оба ряда звуковых впечатлений должны различествовать между собою на довольно значительный промежуток времени. Возможно поэтому думать, что указанное обстоятельство может влиять на суждения наблюдателя.

Во избежание этого в подобных случаях необходимо производить контрольные опыты. Последние должны заключаться в том, что после известного ряда опытов предлагают наблюдателю сравнивать то же самое количество звуковых впечатлений, которое входило и в самые опыты, с тем однако условием, чтобы звуковые впечатления в этом случае не группировались, и суждение было высказано лишь на основании различия во времени, которое занимает в отдельности каждый ряд звуковых впечатлений.

Если эти контрольные опыты показывают, что данные ряды звуковых впечатлений могут быть сравниваемы между собою и без группирования, следовательно, по одному чувству времени, то в таких случаях в опытах с объёмом сознания второй ряд звуковых впечатлений должно взять или равным первому, или больше, или меньше его, но не на полную группу, а лишь на известную часть группы, о величине которой наблюдатель не должен иметь сведений.

Все эти условия были строго соблюдаемы при наших опытах с объёмом сознания, которые были произведены частью в лаборатории профессора Вундта в Лейпциге, частью в заведываемой мною лаборатории Казанского университета и с результатами которых я имею в виду сейчас познакомить вас.

Упомянутые опыты показывают, что и при восприятии сочетанных в группы звуковых впечатлений обнаруживается резкое различие относительно объёма сознания, смотря по скорости следования друг за другом этих впечатлений. И в этом случае за наиболее благоприятную для объёма сознания смену звуковых впечатлений мы должны принять почти ту же скорость их следования друг за другом, как и при восприятии одиночных звуковых впечатлений, а именно — в одну треть секунды; изменение же этой скорости в том или другом направлении всегда сопровождается резким уменьшением объёма сознания.

Особенно быстро уменьшается объём сознания при увеличении скорости следования друг за другом звуковых впечатлений. Так, уже при скорости качания маятника в одну пятую секунды объём сознания при восприятии наиболее простых сочетаний звуков (по два) понизился с восьми до шести, а образование некоторых из более сложных групп при этой скорости становилось уже совершенно невозможным. Между тем при замедлении скорости качания маятника объём сознания уменьшился в той же пропорции лишь в то время, когда звуковые впечатления сменяли друг друга со скоростью двух секунд.

Далее, крайне резкое влияние на объём сознания обнаруживает величина и качество самих групп, иначе говоря состав представлений. Чем более величина воспринимаемых групп, иначе говоря, чем сложнее представления, тем большее их количество зараз помещается в нашем сознании; наоборот, чем менее величина воспринимаемых групп, иначе говоря, чем менее сложны отдельные представления, тем большее их количество зараз помещается в нашем сознании. Наибольшее число самых простых групп (по два), содержащееся в сознании при возможно благоприятной скорости качания маятника, в моих опытах достигало девяти; наибольшее же число самых больших групп (по восемнадцать) при тех же условиях скорости качания маятника равнялось трём.

Дице при опытах с восприятием одиночных звуковых впечатлений обратил внимание между прочим на тот факт, что чётные количества впечатлений воспринимаются легче нечётных, благодаря чему и суждения при опытах с чётным количеством впечатлений отличается большей точностью, нежели суждения, при опытах с нечётным количеством впечатлений.

В опытах с восприятием звуковых впечатлений в виде групп я не нашёл однако подобной законосообразности, что, быть может, объясняется тем, что здесь на трудность или лёгкость восприятия влияют и другие условия, как, например, большая или меньшая лёгкость расчленения звуковых впечатлений на известные группы. Действительно, некоторые группы, особенно привычные для нашего уха, как, например, группа, состоящая из трёх впечатлений, воспринимаются нами всегда с особенною лёгкостью и вместе с тем при восприятии их обнаруживается нередко больший объём сознания, нежели при всех других группах, не исключая и простейшей группы по два.

Что касается других условий, влияющих на объём сознания, то из них мы остановимся лишь на влиянии умственного утомления.

Последнее оказывает всегда очень резкое влияние на объём сознания, в чём мы убеждаемся почти из каждого ряда соответствующих опытов. Дело в том, что в начале опытов с определением объёма сознания, последний всегда оказывается заметно большим, нежели при конце опытов, если только они продолжаются не менее одного часа.

Так, в одном случае после одночасового занятия психофизическими исследованиями человек, группируя по два звуковые впечатления, следующие друг за другом со скоростью 1 сек., дал при восприятии четырёх групп 0,7 верных суждений; при восприятии пяти групп 0,6; при восприятии шести групп 0,55; тогда как до занятий тот же субъект при подобном же группировании звуковых впечатлений одинаковой скорости дал при восприятии четырёх групп 0,8 верных суждений; при восприятии пяти групп также 0,8 верных суждений; при восприятии шести и семи групп 0,75; при восприятии восьми групп 0,6 верных суждений.

В другом случае после психофизических исследований человек, группируя звуковые впечатления той же скорости по три, при восприятии пяти групп дал 0,8 верных суждений; при восприятии шести и семи групп — 0,65 верных суждений; при восприятии восьми групп результат суждений выразился 0,6; тогда как, не будучи умственно утомлённым, тот же наблюдатель мог воспринимать пять и шесть групп с точностью в 0,85; семь групп — с точностью в 0,8; восемь групп — с точностью в 0,9; девять групп — с точностью в 0,75 и только при восприятии десяти групп точность суждений выразилась 0,6. В других подобных случаях результат всегда оказывался сходным.

К той же категории явлений, очевидно, следует отнести и тот факт, что по утрам результат исследования объёма сознания в общем оказывается заметно более благоприятным, нежели вечерами.

Следует однако заметить, что и независимо от тех или других посторонних условий сфера ясного сознания представляет изменяющееся протяжение. Она может суживаться и расширяться, причём в первом случае ясность сознания увеличивается, во втором — ослабевает.

Полная ясность сознания возможна лишь при том условии, когда внимание сосредоточивается на ограниченном числе представлений; в этом смысле мы можем говорить о фиксационной точке сознания или пункте наиболее ясного сознания. Но чем более ограничена сфера ясного сознания и чем оно ярче, тем более затемняется остальное поле сознания.

Нагляднее всего это доказывается на опытах с мгновенным освещением зрительных объектов с помощью электрической искры. Если, например, мы захотим читать печатный шрифт при моментальном освещении электрической искрой, то мы успеем при этом схватить несколько слов; если же мы будем стараться уловить лишь форму и очертание букв, то мы не успеем прочесть даже и полслова.

Из всех вышеизложенных данных мы убеждаемся, что наибольшая ясность сознания всегда приобретается нами насчёт величины его объёма. Таким образом, вместе с усилением ясности сознания пределы последнего, без того поразительно тесные, ещё более суживаются.

Посмотрим теперь, вследствие чего из огромного числа одновременно действующих на наши органы чувств впечатлений аперципируются или вводятся в сферу ясного сознания лишь определённые представления, иначе говоря, чему обязаны эти последние своим присутствием в нашем сознании?

Наблюдение показывает, что процесс введения представлений в сферу ясного сознания зависит только частью от внешних условий, иначе говоря, от объективных качеств подействовавшего на нас внешнего впечатления, главнейшим же образом — от внутренних условий. Чем сильнее известное впечатление и, следовательно, чем резче те изменения, которые оно вызвало в наших органах чувств, тем очевидно больше шансов оно имеет для введения в сферу ясного сознания. Точно также легко апперцепируются впечатления, отличающиеся особенной резкостью и новизною для наших органов чувств.

Относительно зрительных объектов играет известную роль между прочим и случайная фиксация их с помощью глаз, но влияние этого условия очевидно сводится также на вызывание более резких ощущений при фиксировании внешних предметов, нежели при отсутствии фиксации.

Не подлежит однако сомнению, что как объективные качества внешнего впечатления, так и фиксация зрительных объектов играет относительно незначительную роль в деле аперцепирования представлений. Доказательством тому служит тот факт, что многие в действительности весьма
сильные впечатления мы упускаем из виду только благодаря тому, что мы к ним равнодушны. Напротив того все впечатления, хотя бы и не обладающие большою силою, но возбуждающие в нас движение чувства благодаря ранее выработавшимся ассоциациям, тотчас же вводятся в пункт наиболее ясного сознания.

Для пояснения сказанного мы позволим себе развить здесь тот же пример, которым мы уже однажды воспользовались. Проходя по многолюдной улице, мы пропускаем тысячи разнородных по силе и качеству впечатлений, несомненно подействовавших на наши органы чувств. Но вот на той же улице произошла ссора двух людей, причём один из них стал наносить удары другому. Объективно обсуждая данное впечатление, мы не найдём в нём особенного преимущества ни по силе, ни по качеству сравнительно со множеством других одновременных впечатлений, а между тем данное впечатление тотчас же занимает наш ум и вводится в пункт наиболее ясного сознания или аперцепируется.

Зависит это от того, что рассматриваемое впечатление отличается от других силой сопряжённого с ним чувствования. Воспринимаемое в этом случае впечатление, благодаря укоренившимся в нашем сознании ассоциациям, тотчас же сопрягается с чувством боли, испытываемой побитым человеком, причём одновременно возникает и представление о жестокости бьющего, вызывая в нас чувство отвращения к нему и так далее. Следовательно, сила чувства, которым, благодаря тем или другим ассоциациям, сопровождается представление, — вот что в данном случае служит причиной, что это представление вводится в пункт наиболее ясного сознания.

Таким образом, из ряда одновременно воспринимаемых впечатлений, независимо от объективных свойств самого впечатления, в сферу ясного сознания с большей вероятностью будет введено то, которое сопряжено с наиболее сильным чувствованием.

С другой стороны, содержание сознания несомненно имеет существенное влияние на аперцепирование внешних впечатлений. Так, представления, недавно присутствовавшие в сознании, сравнительно с другими имеют более шансов возбудить наше внимание. Например, тон, недавно нами слышанный, всегда резче выделяется из других при совместном звучании. Точно также впечатления, находящиеся в более или менее тесном соотношении с содержанием сознания в данное время, а также и с укоренившимися в сознании представлениями (в особенности с теми, которые составляют так называемое нравственное ядро) обычно с особенной лёгкостью вводятся в сферу ясного сознания.

Но особенно благоприятную почву для акта аперцепции составляет особое состояние нашего сознания, которое мы называем ожиданием. В последнем случае, как показывают точные психофизические исследования, нередко аперцепируется мнимое впечатление прежде, чем происходит действительное. Так, при измерении психических актов с помощью аппарата Гиппа в опытах с определением так называемой простой сознательной реакции очень нередко случается так, что отметка, долженствующая быть произведённою непосредственно вслед за тем, как услышан удар падающего шарика о деревянную дощечку, в действительности производится или в момент удара шарика о дощечку (а не после, как должно бы быть), или даже прежде, чем шарик упадёт на дощечку.

Нельзя не заметить здесь, что внимание играет существенную роль в акте апперцепции. В самом деле, будет ли данное внешнее впечатление выдаваться своими объективными свойствами или, благодаря особым ассоциациям, будет возбуждать в нас шевеление чувства, или наконец будет находиться в тесном соотношении с присутствующими и в особенности с укоренившимися в нашем сознании представлениями — во всех этих случаях оно вводится в сферу ясного сознания лишь благодаря тому, что на него обращается внимание. С другой стороны, особенно благоприятная почва для аперцепции впечатлений, представляемая актом ожидания, без всякого сомнения, зависит от того, что здесь играет выдающуюся роль чрезмерное напряжение внимания к предстоящему впечатлению.

Значение внимания в деле аперцепции внешних впечатлений видно в особенности из того обстоятельства, что уже отвлечения нашего внимания в известном направлении достаточно для того, чтобы, несмотря на присутствие всех вышеуказанных условий, введение данного представления в сферу ясного сознания не совершилось.

Очевидно, что без участия внимания аперцепция представлений становится совершенно невозможною. Вот — факт, имеющий выдающееся значение в нашем вопросе. Он объясняет нам, почему наше сознание имеет столь тесные пределы. Дело в том, что внимание, необходимое для акта аперцепции, не может одновременно обращаться на множество внешних впечатлений, а лишь на небольшое число последних, которое, благодаря вниманию, и вводится в сферу ясного сознания.

В предыдущем изложении выяснено нами, в каких тесных пределах вращается наше сознание и указано между прочим на тот факт, что вместе с усилением ясности сознания сфера последнего ещё более суживается. Спрашивается, как согласовать с этими данными тот факт, что человеку свойственно особенное богатство и разнообразие умственного материала?

Объясняется это главным образом тем обстоятельством, что многие из представлений, раз возникших в нашем сознании и поблекших затем, как известно, не исчезают окончательно из нашей психической сферы, но лишь скрываются на более или менее продолжительное время от нашего умственного взора; они переходят, следовательно, в бессознательную сферу, откуда со временем при случае снова могут всплыть на поверхность сознания в виде так называемых воспроизведённых представлений или воспоминательных образов.

С самого младенчества запас таких, способных в то или другое время всплыть на поверхность сознания, представлений накопляется всё более и более, и у взрослого человека всё то, что составляет содержание сознания, не столько уже обязано своим происхождением внешним впечатлениям настоящего, сколько впечатлениям прошедшего. Таким образом, большая часть того, что наполняет наше сознание, возникает из непроницаемых глубин нашей бессознательной сферы. Равным образом и великие творчества мысли обязаны гораздо более бессознательной, нежели сознательной сфере.

Бессознательная сфера, таким образом, является тою сокровищницею нашей души, в которой хранится в скрытом состоянии большинство некогда ярко блиставших в сознании представлений и из которой происходит постоянное обновление сознательной сферы.

В противоположность тому, что объём сознательной сферы представляется, как мы видели, крайне ограниченным, бессознательная сфера ничуть не стеснена столь узкими пределами и объём её может считаться вообще очень обширным. В сущности мы не знаем точных границ бессознательной сферы, но что и здесь существуют определённые границы, известный объём, дальше которого человек не в состоянии переступить, доказывается тем фактом, что ни один из людей мира не может претендовать на обладание хотя бы значительной доли того огромного запаса знаний, который является результатом многовековой работы человеческой мысли.

Следовательно, бессознательную сферу ничуть нельзя представлять себе как таковую, в которой могло бы поместиться какое угодно количество умственного материала. Не подлежит впрочем сомнению, что с развитием умственной жизни пределы бессознательной сферы до известной степени расширяются. Этим по крайней мере только и можно объяснить способность интеллигентного человека укладывать в своей памяти такой запас сведений, какой для человека малообразованного является совершенно непреодолимым.

Следует заметить, что при том обмене, который происходит между элементами сознательной и бессознательной сферы всегда сохраняется между ними известная преемственная связь. Только существованием такой преемственной связи и можно объяснить себе нашу способность узнавания прошлых представлений. Как известно, мы не только воспроизводим прошлые представления, но и узнаём, что эти представления уже были когда-то в нашей сознательной сфере, а не явились вновь.

Эта присущая нам способность узнавания прошлых представлений играет вообще огромную роль в нашей психической жизни. Без такой способности представления, роившиеся в нашем сознании в прежнее время, мы бы уже не могли относить к нам самим и, следовательно, не могло бы быть и так называемого единства сознания личности, а вместе с тем и той непрерывности сознания, которая устанавливается с известного возраста в жизни каждого человека. Без такой способности мы не могли бы иметь и понятия о времени, так как все воспоминаемые нами прошлые события казались бы нам лишь игрой нашего воображения в настоящем.

С другой стороны, преемственностью между процессами сознательными и бессознательными объясняется между прочим тот поразительный с виду факт, что процессы, совершающиеся в бессознательной сфере человека, служат нередко руководством его сознательных действий. В самом деле, как часто мы приходим к тем или другим решениям, не сознавая ясно или даже и вовсе тех мотивов, которые привели нас к подобным решениям. Впоследствии однако, по принятии определённых решений, часто измышляются и мотивы последних, хотя они уже не имеют для нас того практического значения, как сознательные мотивы  и  до принятия известного решения.

Ещё более поразительный пример влияния бессознательной психической сферы на действия, совершаемые сознательно, представляют так называемые внушённые идеи гипнотиков. Мы знаем, что эти идеи, будучи восприняты в гипнотическом состоянии, впоследствии всплывают на поверхность сознания и принуждают человека к поступкам и действиям, стоящим в прямом противоречии со всеми его нравственными убеждениями. И в самом деле, не насилие ли это бессознательной сферы над волей человека, когда последнему в состоянии гипноза внушают идею украсть или убить, и этот человек по возвращении своего сознания выполняет деяние, противное всем его нравственным воззрениям?

Мы не будем углубляться далее во взаимные отношения сознательной и бессознательной сферы. Заметим лишь, что сознание, в свою очередь, обнаруживает ничуть не меньшее, если не большее влияние на бессознательную сферу. Сознание не только открывает человеку его внутренний мир, иначе говоря, даёт ему возможность чувствовать приятное и неприятное, испытывать радость и горе, понимать пользу и вред, но оно воздействует и на все те, часто необъяснимые для самого лица, стремления и влечения, которые, зарождаясь в бессознательной сфере и овладевая человеком нередко ещё с раннего возраста, влекут его к действиям и поступкам, противным чувству долга и нравственности. Правда, это воздействие не всегда приводит к победе нравственных мотивов, но во всяком случае высоконравственные поступки и великие жертвы на пользу человечества возможны лишь благодаря сознанию.

С рассматриваемой точки зрения сознание может быть уподоблено яркому светильнику, который, озаряя собою глубокие тайники нашей психической сферы, в то же время позволяет нам заблаговременно предвидеть последствия своих деяний и даёт возможность находить средства для противодействия тем или другим пагубным для нас влечениям.

 Примечания 

Сознание и его границы