Метафизика (Аристотель; Кубицкий)/Книга четвёртая
Книга четвёртая 

 ГЛАВА ПЕРВАЯ 

Есть некоторая наука, исследующая сущее как таковое, а также то, что ему
присуще само по себе. Эта наука не тождественна ни одной из так называемых
частных наук, ибо ни одна из других наук не исследует общую природу сущего
как такового, а все они, отделяя себе какую-то часть его, исследуют то, что
присуще этой части, как, например, науки математические. А так как мы ищем
начала и высшие причины, то ясно, что они должны быть началами и причинами
чего-то самосущного (physeos tines kath' hauten). Если же те, кто искал
элементы вещей, искали и эти начала, то и искомые ими элементы должны быть
элементами не сущего как чего-то привходящего, а сущего как такового. А
потому и нам необходимо постичь первые причины сущего как такового.

 ГЛАВА ВТОРАЯ 

О сущем говорится, правда, в различных значениях, но всегда по отношению к
чему-то одному, к одному естеству и не из-за одинакового имени, а так, как
все здоровое, например, относится к здоровью или потому, что сохраняет его,
или потому, что содействует ему, или потому, что оно признак его, или же
потому, что способно воспринять его; и точно так же врачебное по отношению
к врачебному искусству (одно называется так потому, что владеет этим
искусством, другое — потому, что имеет способность к нему, третье-потому,
что оно его применение), и мы можем привести и другие случаи подобного же
словоупотребления. Так вот, таким же точно образом и о сущем говорится в
различных значениях, но всякий раз по отношению к одному началу; одно
называется сущим потому, что оно сущность, другое — потому, что оно
состояние сущности, третье — потому, что оно путь к сущности, или
уничтожение и лишенность ее, или свойство ее, или то, что производит или
порождает сущность и находящееся в каком-то отношении к ней; или оно
отрицание чего-то из этого или отрицание самой сущности, почему мы и о
не-сущем говорим, что оно есть не-сущее. И подобно тому как все здоровое
исследуется одной наукой, точно так же обстоит дело и в остальных случаях.
Ибо одна наука должна исследовать не только то, что сказывается о
принадлежащем к одному [роду], но и то, что сказывается о том, что
находится в каком-то отношении к одному естеству: ведь и это в некотором
смысле сказывается о принадлежащем к одному [роду]. Поэтому ясно, что и
сущее как таковое должно исследоваться одной наукой. А наука всюду
исследует главным образом первое — то, от чего зависит остальное и через
что это остальное получает свое название. Следовательно, если первое —
сущность, то философ, надо полагать, должен знать начала и причины
сущностей.

Каждый род [существующего] исследуется одной наукой, так же как
воспринимается одним чувством; так, грамматика, например, будучи одной
наукой, исследует все звуки речи. Поэтому и все виды сущего как такового
исследует одна по роду наука, а отдельные виды — виды этой науки.

Итак, сущее и единое — одно и то же, и природа у них одна, поскольку они
сопутствуют друг другу так, как начало и причина, но не в том смысле, что
они выражаемы через одно и то же определение (впрочем, дело не меняется,
если мы поймем их и так; напротив, это было бы даже удобнее).
Действительно, одно и то же — «один человек» и «человек», «существующий
человек» и «человек», и повторение в речи «он есть один человек» и «он есть
человек» не выражает что-то разное (ясно же, что [«сущее»] не отделяется
[от «единого»] ни в возникновении, ни в уничтожении), и точно так же
«единое» [от «сущего» не отделяется]; так что очевидно, что присоединение
их не меняет здесь смысла и что «единое» не есть здесь что-то другое по
сравнению с сущим. Кроме того, сущность каждой вещи есть «единое» не
привходящим образом, и точно так же она по существу cвоему есть сущее. Так
что, сколько есть видов единого, столько же и видов сущего, и одна и та же
по роду наука исследует их суть; я имею в виду, например, исследование
тождественного, сходного и другого такого рода, причем почти все
противоположности сводятся к этому началу; однако об этом достаточно того,
что было рассмотрено нами в «Перечне противоположностей».

И частей философии столько, сколько есть видов сущностей, так что одна из
них необходимо должна быть первой и какая-то другая — последующей. Ибо сущее
<и единое> непосредственно делятся на роды, а потому этим родам будут
соответствовать и науки. С философом же дело обстоит так же, как и с тем,
кого называют математиком: и математика имеет части, и в ней есть некая
первая и вторая наука и другие последующие.

Далее, так как одна наука исследует противолежащее одно другому, а единому
противолежит многое и так как отрицание и лишенность исследуются одной
наукой, потому что в обоих случаях исследуется нечто единое, относительно
чего имеется отрицание или лишенность (в самом деле, мы говорим, что это
единое или вообще не присуще чему-нибудь или не присуще какому-нибудь роду;
при отрицании для единого не устанавливается никакого отличия от того, чти
отрицается, ибо отрицание того, что отрицается, есть его отсутствие; а при
лишенности имеется и нечто лежащее в основе, относительно чего
утверждается, что оно чего-то лишено); так как, стало быть, единому
противостоит многое, то дело указанной нами науки познавать и то, что
противолежит перечисленному выше, а именно иное, или инаковое, несходное и
неравное, а также все остальное, производное от них или от множества и
единого. И сюда жe принадлежит и противоположность: ведь и
противоположность есть некоторого рода различие, а различие есть инаковость
(heterotes). Поэтому так как о едином говорится в различных значениях, то и
о них, конечно, будет говориться в различных значениях, но познание их всех
будет делом одной науки, ибо нечто исследуется разными науками не в том
случае, когда оно имеет различные значения, а в том, если их нельзя
поставить ни в подчинение, ни в какое-либо другое отношение к одному [и
тому же]. А так как все значения [в нашем случае] возводятся к чему-то
первому, например все, что обозначается как единое, — к первому единому, то
нужно признать, что так же обстоит дело и с тождественным, и с различным, а
также с [другими?] противоположностями. Поэтому, различив, в скольких
значениях употребляется каждое, надлежит затем указать, каково его
отношение к первому в каждом роде высказываний. А именно: одно имеет
отношение к первому в силу того, что обладает им, другое — в силу того, что
производит его, третье — иным подобного же рода образом.

Таким образом, совершенно очевидно, <об этом речь шла при изложении
затруднений>, что сущее, единое, противоположное и тому подобное, а также
сущность надлежит объяснять одной науке (а это был один из вопросов в
разделе о затруднениях). И философ должен быть в состоянии исследовать все
это. В самом деле, если это не дело философа, то кому же рассмотреть,
например, одно ли и то же Сократ и сидящий Сократ, и противоположно ли
чему-то одному лишь одно, или что такое противоположное и в скольких
значениях о нем говорится? Точно так же и относительно всех других подобных
вопросов. Так как все это есть существенные свойства (prthle kath' hauta)
единого и сущего как таковых, а не как чисел, или линий, или огня, то ясно,
что указанная наука должна познать и суть тождественного, сходного, равного
и тому подобного и противолежащего им и их свойства. И ошибка тех, кто их
рассматривает, не в том, что они занимаются делом, не свойственным
философу, а в том, что они ничего толком не знают о сущности, которая
первее свойств. Ведь если [и] число как таковое имеет свои свойства,
например нечетное и четное, соизмеримость и равенство, превышение и
недостаток, причем эти свойства присущи числам и самим по себе, и в их
отношении друг к другу; если и тело, неподвижное и движущееся, не имеющее
тяжести и имеющее ее, обладает другими свойствами, лишь ему принадлежащими,
то точно так же и сущее как таковое имеет свойства, лишь ему
принадлежащие; и вот относительно этих свойств философу и надлежит
рассмотреть истину.

Подтверждением этому служит то, что диалектики и софисты подделываются под
философов (ибо софистика — это только мнимая мудрость, и точно так же
диалектики рассуждают обо всем, а общее всем — сущее); рассуждают же они об
этом явно потому, что это принадлежность философии. Действительно,
софистика и диалектика занимаются той же областью, что и философия, но
философия отличается от диалектики способом применения своей способности, а
от софистики — выбором образа жизни. Диалектика делает попытки исследовать
то, что познает философия, а софистика — это философия мнимая, а не
действительная.

Далее, в каждой паре противоположностей одно есть лишенность, и все
противоположности сводимы к сущему и не-сущему, к единому и множеству,
например: покой — к единому, движение — к множеству; с другой стороны, все,
пожалуй, признают, что существующие вещи и сущность слагаются из
противоположностей; по крайней мере все признают началами
противоположности; так, одни признают началами нечетное и четное, другие —
теплое и холодное, третьи — предел и беспредельное, четвертые — дружбу и
вражду. По-видимому, и все остальные противоположности сводимы к единому и
множеству (оставим в силе это сведение, как мы его приняли [в другом
месте]), а уж признаваемые другими начала полностью подпадают под единое и
множество как под их роды. Таким образом, и отсюда ясно, что исследование
сущего как такового есть дело одной науки. Действительно, все это или
противоположности, или происходит из противоположностей, начала же
противоположностей — это единое и множество. А они исследуются одной
наукой, все равно, имеют ли они одно значение или, как это, пожалуй, и
обстоит на самом деле, не одно значение. Однако если о едином и говорится в
различных значениях, то все же остальные значения его так или иначе
соотносимы с первым, и так же будет обстоять дело и с противоположным им; и
уже поэтому, даже если сущее или единое не общее и не одно и то же для
всего или не существуют отдельно (чего, пожалуй, на самом деле и нет), а
единство состоит в одних случаях лишь в соотносимости с одним, в других — в
последовательности, уже поэтому, стало быть, не дело геометра, например,
исследовать, что такое противоположное или совершенное сущее или единое,
тождественное или различное, разве только в виде предпосылки.

Итак, ясно, что исследование сущего как такового и того, что ему как
таковому присуще, есть дело одной науки и что та же наука исследует не
только сущности, но и то, что им присуще: и то, что было указано выше, и
предшествующее и последующее, род и вид, целое и часть и тому подобное.

 ГЛАВА ТРЕТЬЯ 

Теперь следует объяснить, должна ли одна наука или разные заниматься, с
одной стороны, тем, что в математике называется аксиомами, с
другой — сущностью. Совершенно очевидно, что и такие аксиомы должна
рассматривать одна наука, а именно та, которой занимается философ, ибо
аксиомы эти имеют силу для всего существующего, а не для какого-то особого
рода отдельно от всех других. И применяют их все, потому что они истинны
для сущего как такового, а каждый род есть сущее; но их применяют
настолько, насколько это каждому нужно, т. е. насколько простирается род,
относительно которого приводятся доказательства. Так как, стало быть,
аксиомы имеют силу для всего, поскольку оно есть сущее (а сущее ведь обще
всему), то ясно, что тому, кто познает сущее как таковое, надлежит
исследовать и аксиомы. Поэтому никто из тех, кто изучает частное, не
берется каким-то образом утверждать о них, истинны ли они или нет, — ни
геометр, ни арифметик, разве только кое-кто из рассуждающих о природе, со
стороны которых поступать так было вполне естественно: ведь они полагали,
что они одни изучают природу в целом и сущее [как таковое]. Но так как есть
еще кто-то выше тех, кто рассуждает о природе (ибо природа есть лишь один
род сущего), то тому, кто исследует общее и первую сущность, необходимо
рассматривать и аксиомы; что же касается учения о природе, то оно также
есть некоторая мудрость, но не первая. А попытки иных рассуждающих об
истине разобраться, как же следует понимать [аксиомы], объясняются их
незнанием аналитики, ибо [к рассмотрению] должно приступать, уже заранее
зная эти аксиомы, а не изучать их, услышав про них.

Что исследование начал умозаключения также есть дело философа, т. е. того,
кто изучает всякую сущность вообще, какова она от природы, — это ясно. А
тот, кто в какой-либо области располагает наибольшим знанием должен быть в
состоянии указать наиболее достоверные начала своего предмета, и,
следовательно, тот, кто располагает таким знанием о существующем как
таковом должен быть в состоянии указать эти наиболее достоверные начала для
всего. А это и есть философ. А самое достоверное из всех начал — то,
относительно которого невозможно ошибиться, ибо такое начало должно быть
наиболее очевидным (ведь все обманываются в том, что не очевидно) и
свободным от всякой предположительности. Действительно, начало, которое
необходимо знать всякому постигающему что-либо из существующего, не есть
предположение; а то, что необходимо уже знать тому, что познает хоть
что-нибудь, он должен иметь, уже приступая к рассмотрению. Таким образом,
ясно, что именно такое начало есть наиболее достоверное из всех; а что это
за начало, укажем теперь. А именно: невозможно, чтобы одно и то же в одно и
то же время было и не было присуще одному и тому же в одном и том же
отношении (и все другое, что мы могли бы еще уточнить, пусть будет уточнено
во избежание словесных затруднений) — это, конечно, самое достоверное из всех
начал, к нему подходит данное выше определение. Конечно, не может кто бы то
ни было считать одно и то же существующим и не существующим, как это, по
мнению некоторых, утверждает Гераклит; но дело в том, что нет необходимости
считать действительным то, что утверждаешь на словах. Если невозможно,
чтобы противоположности были в одно и то же время присущи одному и тому
же (пусть будут даны нами обычные уточнения этого положения), и если там,
где одно мнение противоположно другому, имеется противоречие, то очевидно,
что один и тот же человек не может в одно и то же время считать одно и то
же существующим и не существующим; в самом деле, тот, кто в этом ошибается,
имел бы в одно и то же время противоположные друг другу мнения. Поэтому
все, кто приводит доказательство, сводят его к этому положению как к
последнему: ведь по природе оно начало даже для всех других аксиом.

 ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ 

Есть, однако, такие, кто, как мы сказали, и сам говорит, что одно и то же
может в одно и то же время и быть и не быть, и утверждает, что так считать
вполне возможно. Этого мнения придерживаются и многие рассуждающие о
природе. Мы же приняли, что в одно и то же время быть и не быть нельзя, и на
этом основании показали, что это самое достоверное из всех начал.

Так вот, некоторые по невежеству требуют, чтобы и оно было доказано, ведь
это невежество не знать, для чего следует искать доказательства и для чего
не следует. На самом же деле для всего без исключения доказательства быть
не может (ведь иначе приходилось бы идти в бесконечность, так что и в этом
случае доказательства не было бы); а если для чего-то не следует искать
доказательства, то они, надо полагать, не будут в состоянии сказать, какое
же начало считают они таким [не требующим доказательства] в большей мере.

И все же можно и относительно их утверждения доказать путем опровержения,
что так дело обстоять не может, если только возражающий против нас что-то
высказывает; если же он ничего не высказывает, то было бы смешно искать
доводы против того, у кого нет доводов ни для чего, именно поскольку у него
их нет: ведь такой человек, поскольку он такой, подобен ребенку. Что же
касается опровергающего доказательства, то оно, по-моему, отличается от
обычного доказательства: относительно того, кто приводит обычное
доказательство, можно было бы полагать, что он предвосхищает то, что
вначале подлежит доказательству; если же в этом повинен другой, то имеется
уже опровержение, а не доказательство. Исходная точка всех подобных доводов
состоит не в том, чтобы требовать [от противника] признать, что нечто или
существует, или не существует (это можно было бы, пожалуй, принять за
предвосхищение того, что вначале подлежит доказательству), а в том, чтобы
сказанное им хоть что-то означало и для него, и для другого; это ведь
необходимо, если только он что-то высказывает, иначе он ничего не говорит
ни себе, ни другому. Но если такую необходимость признают, то
доказательство уже будет возможно; в самом деле, тогда уже будет налицо
нечто определенное. Однако почву для ведения доказательства создает не тот,
кто доказывает, а тот, кто поддерживает рассуждение: возражая против
рассуждений, он поддерживает рассуждение. А кроме того, тот, кто с этим
согласился, согласился и с тем, что есть нечто истинное и помимо
доказательства, <так что не может что-либо [в одно и то же время] обстоять
так и иначе>.

Прежде всего, таким образом, ясно, что верно по крайней мере то, что слово
«быть» или слово «не быть» обозначает нечто определенное, следовательно, не
может что-либо [в одно и то же время] обстоять так и не так. Далее, если
«человек» означает что-то одно, то пусть это будет «двуногое живое
существо». Под «означает что-то одно» я разумею, что если «человек» есть
вот это, то для того, кто есть человек, «быть человеком» будет означать
именно вот это (не важно при этом, если кто скажет, что слово имеет больше
одного значения, лишь бы их было определенное число; в таком случае для
каждого значения можно было бы подобрать особое имя; я имею в виду,
например, если бы кто сказал, что «человек» имеет не одно значение, а
несколько и «двуногое живое существо» — лишь одно из них, а кроме того,
имелось бы и несколько других, число которых было бы, однако, определенно,
то для каждого значения можно было бы подобрать особое имя. Если же это
было бы не так, а сказали бы, что слово имеет бесчисленное множество
значений, то совершенно очевидно, что речь была бы невозможна; в самом
деле, не означать что-то одно — значит ничего не означать; если же слова
ничего [определенного] не обозначают, то конец всякому рассуждению за и
против, а в действительности — и в свою защиту, ибо невозможно что-либо
мыслить, если не мыслят что-то одно; а если мыслить что-то одно возможно,
то для него можно будет подобрать одно имя.

Итак, слово, как это было сказано вначале, что-то обозначает, и притом
что-то одно. Тогда «быть человеком» не может означать то же, что «не быть
человеком», если «человек» означает не только [нечто] относительно чего-то
одного, но и само это одно (ведь мы полагаем, что «означать нечто одно» —
это не то, что «означать [нечто] относительно чего-то одного», иначе и
«образованное», и «бледное», и «человек» означали бы одно [и то же], и,
следовательно, все было бы одним, ибо все было бы однозначно).

И точно так же не может одно и то же быть и не быть [в одно и то же время],
разве лишь при многозначности слова, как, например, в том случае, если то,
что мы называем человеком, другие называли бы нечеловеком; но вопрос у нас
не о том, может ли одно и то же в одно и то же время называться человеком и
не-человеком, а о том, может ли оно на деле быть тем и другим
[одновременно]. Если же «человек» и «не-человек» не означают разное, то
ясно, что и «быть не-человеком» и «быть человеком» не означают разное, так
что быть человеком было бы то же, что и быть не-человеком, ибо то и другое
было бы одно: цель «быть одним» означает именно это, как, например,
«одежда» и «платье», если только значение их одно. А если «человек» и
«не-человек» — одно, то и «быть человеком» и «быть не-человеком» — одно.
Между тем было показано, что «человек» и «не-человек» означают разное.

Стало быть, если о чем-то правильно сказать, что оно человек, то оно
необходимо должно быть двуногим живым существом (ведь именно это означает,
как было сказано, «человек»); а если это необходимо, то оно в одно и то же
время не может не быть двуногим живым существом (ибо «необходимо должно
быть» означает именно: «не может не быть»). Итак, нельзя вместе правильно
сказать об одном и том же, что оно и человек и нечеловек.

И то же рассуждение применимо и к небытию человеком; в самом деле, «быть
человеком» и «не быть человеком» означает разное, если уже «быть бледным» и
«быть человеком» — разное: ведь «быть человеком» и «не быть человеком»
противолежат друг другу гораздо больше, [чем «быть бледным» и «быть
человеком»], так что они [уж, конечно], означают разное. Если же станут
утверждать, что и «бледное» означает то же, [что и «человек»], то мы снова
скажем то же, что было сказано и раньше, а именно, что в таком случае все
будет одним, а не только то, что противолежит друг другу. Но если это
невозможно, то получается указанный выше вывод, если только спорящий
отвечает на поставленный ему вопрос.

Если же он в своем ответе на прямо поставленный вопрос присовокупляет и
отрицания, то это не будет ответ на вопрос. Конечно, ничто не мешает, чтобы
одно и то же было и человеком и бледным и имело еще бесчисленное множество
других свойств, однако в ответ на вопрос, правильно ли, что вот это есть
человек или нет, надо сказать нечто такое, что имеет одно значение, и не
нужно прибавлять, что оно также бледно и велико: невозможно перечислить все
привходящие свойства, поскольку их имеется бесчисленное множество; так
пусть спорящий или перечислит все эти свойствам или не указывает ни одного.
И точно так же пусть даже одно и то же будет сколько угодно раз человеком и
не-человеком, — в ответ на вопрос, есть ли это человек, не следует еще
присовокуплять, что это в то же время и не-человек, если только не
добавлять все другие привходящие свойства, какие только есть и каких нет; а
если спорящий делает это, то уже нет обсуждения.

И вообще те, кто придерживается этого взгляда, на деле отрицают сущность и
суть бытия вещи: им приходится утверждать, что все есть привходящее и что
нет бытия человеком или бытия живым существом в собственном смысле. В самом
деле, если что-то есть бытие человеком в собственном смысле, то это не
бытие не-человеком или небытие человеком (и то и другое ведь отрицания
первого), ибо одним было означенное, а это было сущностью чего-то. Означать
же сущность чего-то имеет тот смысл, что бытие им не есть нечто другое.
Если же бытие человеком в собственном смысле значит бытие не-человеком в
собственном смысле или небытие человеком в собственном смысле, то бытие
человеком будет чем-то еще другим. А потому те, кто придерживается этого
взгляда, должны утверждать, что ни для одной вещи не может быть такого
[обозначающего сущность] определения, а что все есть привходящее. Ведь
именно этим отличаются между собой сущность и привходящее; так, например,
бледное есть нечто привходящее для человека, потому что он бледен, но он не
есть сама бледность. Если же обо всем говорилось бы как о привходящем, то
не было бы ничего первого, о чем [что-то сказывается], раз привходящее
всегда означает нечто высказываемое о некотором предмете. Приходилось бы,
стало быть, идти в бесконечность. Но это невозможно, так как связывать друг
с другом можно не более двух привходящих свойств. В самом деле, привходящее
не есть привходящее для привходящего, разве только когда оба суть
привходящее для одного и того же; я имею в виду, например, что бледное
образованно, а образованное бледно, поскольку оба они привходящее для
человека. Но «Сократ образован» имеет не тот смысл, что то и другое —
[«Сократ» и «образованный»] — привходящи для чего-то другого. Стало быть,
так как об одних привходящих свойствах говорится в этом смысле, а о других
— в ранее указанном смысле, то привходящее, о котором говорится в таком
смысле, в каком бледное есть привходящее для Сократа, не может восходить до
бесконечности, как, например, для бледного Сократа нет другого еще
привходящего свойства, ибо из всей совокупности привходящих свойств не
получается чего-либо единого. Но и для «бледного», конечно, не будет
какого-то иного привходящего, например «образованное». Ведь «образованное»
есть привходящее для «бледного» не больше, чем «бледное» есть привходящее
для «образованного»; и вместе с тем было установлено, что имеется
привходящее в этом смысле и есть привходящее в том смысле, в каком
«образованное» есть привходящее для Сократа; в этом же последнем смысле
привходящее не есть привходящее для привходящего, а таково лишь привходящее
в первом смысле; следовательно, не все будет сказываться как привходящее.
Таким образом, и в этом случае должно существовать нечто, означающее
сущность. А если так, то доказано, что противоречащее одно другому не может
сказываться вместе.

Далее, если относительно одного и того же вместе было бы истинно все
противоречащее одно другому, то ясно, что все было бы одним [и тем же].
Действительно, одно и то же было бы и триерой, и стеной, и человеком, раз
относительно всякого предмета можно нечто одно и утверждать и отрицать, как
это необходимо признать тем, кто принимает учение Протагора. И в самом
деле, если кто считает, что человек не есть триера, то ясно, что он не
триера. Стало быть, он есть также триера, раз противоречащее одно другому
истинно. И в таком случае получается именно как у Анаксагора: «все вещи
вместе», и, следовательно, ничего не существует истинно. Поэтому они,
видимо, говорят нечто неопределенное, и, полагая, что говорят о сущем, они
говорят о не-сущем, ибо неопределенно то, что существует в возможности, а
не в действительности. Но им необходимо все и утверждать и отрицать.
Действительно, нелепо, если относительно каждого предмета отрицание его
допустимо, а отрицание чего-то другого — того, что ему не присуще, —
недопустимо. Так, например, если о человеке правильно сказать, что он не
человек, то ясно, что правильно сказать, что он или триера, или не триера.
Если правильно утверждение, то необходимо правильно и отрицание; а если
утверждение недопустимо, то во всяком случае [соответствующее] отрицание
будет скорее допустимо, нежели отрицание самого предмета. Если поэтому
допустимо даже это отрицание, то допустимо также и отрицание того, что он
триера; а если это отрицание, то и утверждение.

Вот какой вывод получается для тех, кто высказывает это положение, а также
вывод, что нет необходимости [в каждом случае] или утверждать, или
отрицать. В самом деле, если истинно, что кто-то есть человек и не-человек,
то ясно, что истинно также то, что он не есть ни человек, ни не-человек,
ибо для двух утверждений имеются два отрицания, а если указанное
утверждение есть одно высказывание, состоящее из двух, то одним будет и
отрицание, противолежащее этому утверждению.

Далее, либо дело обстоит во всех случаях так, как они говорят, тогда нечто
есть и белое и не-белое, и сущее и не-сущее (и то же можно сказать о всех
других утверждениях и отрицаниях), либо дело так обстоит не во всех
случаях, а в некоторых так, в некоторых же не так. И если не во всех
случаях, то относительно тех утверждений и отрицаний, с которыми дело так
не обстоит, имеется согласие; если же так обстоит дело во всех случаях, то
опять-таки либо относительно чего допустимо утверждение, относительно того
допустимо и отрицание, и относительно чего допустимо отрицание,
относительно того допустимо и утверждение, либо относительно чего
утверждение допустимо, относительно того, правда, допустимо отрицание, но
относительно чего допустимо отрицание, не всегда допустимо утверждение. А
если имеет место этот последний случай, то, надо полагать, есть нечто явно
не-сущее, и это положение было бы достоверным; а если не-бытие есть что-то
достоверное и понятное, то еще более понятным было бы противолежащее ему
утверждение. Если же одинаково можно утверждать то, относительно чего
имеется отрицание, то опять-таки либо необходимо говорят правильно, когда
разделяют утверждение и отрицание (например, когда утверждают, что нечто
бело и, наоборот, что оно не бело), либо не говорят правильно. И если не
говорят правильно, когда их разделяют, то в этом случае ни то ни другое не
высказывается, и тогда ничего не существует (но как могло бы говорить или
ходить то, чего нет?); кроме того, все было бы тогда одним [и тем же], как
сказано уже раньше, и одним и тем же были бы и человек, и бог, и триера, и
противоречащее им (в самом деле, если противоречащее одно другому будет
одинаково высказываться о каждом, то одно ничем не будет отличаться от
другого, ибо если бы оно отличалось, то это отличие было бы истинным [для
него] и присуще лишь ему). Но точно такой же вывод получается, если можно
высказываться правильно, когда разделяют утверждение и отрицание; и, кроме
того, получается, что все говорят и правду и неправду, и, кто это
утверждает, сам должен признать, что он говорит неправду. В то же время
очевидно, что в споре с ним речь идет ни о чем: ведь он не говорит ничего
[определенного]. Действительно, он не говорит да или нет, а говорит и да и
нет и снова отрицает и то и другое, говоря, что это не так и не этак, ибо
иначе уже имелось бы что-то определенное. Далее, если в случае истинности
утверждения ложно отрицание, а в случае истинности отрицания ложно
утверждение, то не может быть правильным, если вместе утверждается и
отрицается одно и то же. Но может быть, скажут, что мы этим утверждаем то,
что с самого начала подлежало доказательству (to keimenon).

Далее, ошибается ли тот, кто считает, что дело таким-то образом либо
обстоит, либо не обстоит, и говорит ли правду тот, кто принимает и то и
другое вместе? Если этот последний говорит правду, то какой смысл имеет
утверждение, что природа вещей именно такова? И если он говорит неправду, а
более прав тот, кто придерживается первого взгляда, то с существующим дело
уже обстоит определенным образом, и можно сказать (an), что это истинно и
не может в то же время быть неистинным. Если же все одинаково говорят и
неправду и правду, то тому, кто так считает, нельзя будет что-нибудь
произнести и сказать, ибо он вместе говорит и да и нет. Но если у него нет
никакого мнения, а он только одинаково что-то полагает и не полагает, то
какая, в самом деле, разница между ним и ребенком? А особенно это очевидно
из того, что на деле подобных взглядов не держится никто: ни другие люди,
ни те, кто высказывает это положение. Действительно, почему такой человек
идет в Мегару, а не остается дома, воображая, что туда идет? И почему он
прямо на рассвете не бросается в колодезь или в пропасть, если окажется
рядом с ними, а совершенно очевидно проявляет осторожность, вовсе не
полагая, таким образом, что попасть туда одинаково нехорошо и хорошо? Стало
быть, ясно, что одно он считает лучшим, а другое — не лучшим. Но если так,
то ему необходимо также признавать одно человеком, другое нечеловеком, одно
сладким, другое несладким. Ведь не все он ищет и принимает одинаковым
образом, когда, полагая, что хорошо бы, [например], выпить воды или
повидать человека, после этого ищет их; а между тем он должен был бы
считать все одинаковым, если одно и то же было бы одинаково и человеком, и
нечеловеком. Но, как было сказано, всякий человек, совершенно очевидно,
одного остерегается, а другого нет. Поэтому все, по-видимому, признают, что
дело обстоит вполне определенно (haples), если не со всем, то с тем, что
лучше и хуже. Если же люди признают это не на основании знания, а на
основании одного лишь мнения, то тем более им необходимо заботиться об
истине, как и больному нужно гораздо больше заботиться о здоровье, чем
здоровому, ибо тот, у кого одно лишь мнение, в сравнении со знающим не
может здраво относиться к истине.

Далее, пусть все сколько угодно обстоит «так и [вместе с тем] не так», все
же «большее» пли «меньшее» имеется в природе вещей; в самом деле, мы не
можем одинаково назвать четными число «два» и число «три», и не в
одинаковой мере заблуждается тот, кто принимает четыре за пять, и тот, кто
принимает его за тысячу. А если они заблуждаются неодинаково, то ясно, что
один заблуждается меньше, и, следовательно, он больше прав. Если же большая
степень ближе, то должно существовать нечто истинное, к чему более близко
то, что более истинно. И если даже этого нет, то уж во всяком случае
имеется нечто более достоверное и более истинное, и мы, можно считать,
избавлены от крайнего учения, мешающего что-либо определить с помощью
размышления.

 ГЛАВА ПЯТАЯ 

Из этого же самого мнения, [которое мы сейчас разобрали], исходит и учение
Протагора, и оба они необходимо должны быть одинаково верными или
неверными. В самом деле, если все то, что мнится и представляется, истинно,
все должно быть в одно и то же время и истинным и ложным. Ведь многие имеют
противоположные друг другу взгляды и считают при этом, что те, кто держится
не одних с ними мнений, заблуждаются; так что одно и то же должно и быть и
не быть. А если это так, то все мнения по необходимости совершенно истинны,
ибо мнения тех, кто заблуждается, и тех, кто говорит правильно,
противолежат друг другу; а если с существующим дело обстоит именно так, то
все говорят правду.

Ясно, таким образом, что оба этих учения исходят из одного и того же образа
мыслей. Но обсуждение нельзя вести со всеми ими одинаково: одних надо
убеждать, других одолевать [словесно]. Действительно, если кто пришел к
такому мнению вследствие сомнений, неведение легко излечимо (ибо надо
возражать не против их слов, а против их мыслей). Но если кто говорит так
лишь бы говорить, то единственное средство против него — изобличение его в
том, что его речь — это лишь звуки и слова. А тех, у кого это мнение было
вызвано сомнениями, к нему привело рассмотрение чувственно воспринимаемого.
Они думали, что противоречия и противоположности совместимы, поскольку они
видели, что противоположности происходят из одного и того же; если, таким
образом, не-сущее возникнуть не может, то, значит, вещь раньше одинаковым
образом была обеими противоположностями; как и говорит Анаксагор, что
всякое смешано во всяком, и то же Демокрит: и он утверждает, что пустое и
полное одинаково имеются в любой частице, хотя, по его словам, одно из них
есть сущее, я другое — не-сущее. Так вот, тем, кто приходит к своему
взгляду на основании таких соображений, мы скажем, что они в некотором
смысле правы, в некотором ошибаются. Дело в том, что о сущем говорится
двояко, так что в одном смысле возможно возникновение из не-сущего, а в
другом нет, и одно и то же может вместе быть и сущим и не-сущим, но только
не в одном и том же отношении. В самом деле, в возможности одно и то же
может быть вместе [обеими] противоположностями, но в действительности нет.
А кроме того, мы потребуем от этих людей признать, что среди существующего
имеется и некая другого рода сущность, которой вообще не присуще ни
движение, ни уничтожение, ни возникновение.

Равным образом и к мысли об истинности [всего] того, что представляется,
некоторых также привело рассмотрение чувственно воспринимаемого. Судить об
истине, полагают они, надлежит, не опираясь [на мнение] большего или
меньшего числа людей: ведь одно и то же одним кажется сладким на вкус, а
другим — горьким, так что если бы все были больны или помешаны, а двое или
трое оставались здоровыми или в здравом уме, то именно они казались бы
больными и помешанными, а остальные нет.

Кроме того, говорят они, у многих других животных представления об одном и
том же противоположны нашим, и даже каждому отдельному человеку, когда он
воспринимает чувствами, одно и то же кажется не всегда одним и тем же. Так
вот, какие из этих представлений истинны, какие ложны — это не ясно, ибо
одни нисколько не более истинны, чем другие, а все — в равной степени.
Поэтому-то Демокрит и утверждает, что или ничто не истинно, или нам во
всяком случае истинное неведомо.

А вообще же из-за того, что разумение они отождествляют с чувственным
восприятием, а это последнее считают неким изменением, им приходится
объявлять истинным все, что является чувствам. На этом основании прониклись
подобного рода взглядами и Эмпедокл, и Демокрит, и чуть ли не каждый из
остальных философов. В самом деле, и Эмпедокл утверждает, что с изменением
нашего состояния меняется и наше разумение:
Разум растет у людей в соответствии с мира познаньем.
А в другом месте он говорит:
И поскольку другими они становились, всегда уж также и мысли другие им
приходили…
И Парменид высказывается таким же образом:
Как у каждого соединились весьма гибкие члены, так и ум будет у человека:Одно ведь и то же мыслит в людях — во всех и в каждом .То членов природа, ибо мысль — это то, чего имеется больше.Передают и изречение Анаксагора, сказанное им некоторым его друзьям, что вещи будут для них такими, за
какие они их примут. Утверждают, что и Гомер явно держался этого мнения: в
его изображении Гектор, будучи оглушен ударом, «лежит, мысля иначе», так
что выходит, что мыслят и помешанные, но иначе. Таким образом, ясно, что
если и то и другое есть разумение, то, значит, вещи в одно и то же время
находятся в таком и не в таком состоянии. Отсюда вытекает самая большая
трудность: если уж люди, в наибольшей мере узревшие истину, которой можно
достичь (а ведь это те, кто больше всего ищет ее и любит), имеют подобные
мнения и высказывают их относительно истины, то как действительно не пасть
духом тем, кто только начинает заниматься философией? Ведь в таком случае
искать истину — все равно что гнаться за неуловимым.

Причина, почему они пришли к такому мнению, заключается в том, что, выясняя
истину относительно сущего, они сущим признавали только чувственно
воспринимаемое; между тем по природе своей чувственно воспринимаемое в
значительной мере неопределенно и существует так, как мы об этом сказали
выше; а потому они говорят хотя и правдоподобно, но неправильно (ибо скорее
так подобает говорить, нежели так, как Эпихарм говорит против Ксенофана).
Кроме того, видя, что вся эта природа находится в движении, и полагая, что
относительно изменяющегося нет ничего истинного, они стали утверждать, что
по крайней мере о том, что изменяется во всех отношениях, невозможно
говорить правильно. Именно на основе этого предположения возникло наиболее
крайнее из упомянутых мнений — мнение тех, кто считал себя последователями
Гераклита и коего держался Кратил, который под конец полагал, что не
следует ничего говорить, и только двигал пальцем и упрекал Гераклита за его
слова, что нельзя войти в одну и ту же реку дважды, ибо сам он полагал, что
этого нельзя сделать и единожды.

А мы против этого рассуждения скажем, что изменяющееся, пока оно
изменяется, дает, правда, этим людям некоторое основание считать его
несуществующим, однако это во всяком случае спорно; в самом деле, то, что
утрачивает что-нибудь, имеет [еще] что-то из утрачиваемого, и что-то из
возникающего уже должно быть. И вообще, если что-то уничтожается, должно
наличествовать нечто сущее, а если что-то возникает, то должно существовать
то, из чего оно возникает, и то, чем оно порождается, и это не может идти в
бесконечность. Но и помимо этого укажем, что изменение в количестве и
изменение в качестве не одно то же. Пусть по количеству вещи не будут
постоянными, однако мы познаем их все по их форме. Кроме того, те, кто
держится такого взгляда, заслуживают упрека в том, что, хотя они и видели,
что даже среди чувственно воспринимаемого так дело обстоит лишь у меньшего
числа вещей, они таким же образом высказались о мире в целом. Ибо одна лишь
окружающая нас область чувственно воспринимаемого постоянно находится в
состоянии уничтожения и возникновения; но эта область составляет, можно
сказать, ничтожную часть всего, так что было бы справедливее ради тех,
[вечных], вещей оправдать эти, нежели из-за этих осудить те. Кроме того,
ясно, что мы и этим людям скажем то же, что было сказано уже раньше, а
именно: нужно им объяснить и их убедить, что существует некоторая
неподвижная сущность (physis). Впрочем, из их утверждения о том, что вещи в
одно и то же время существуют и не существуют, следует, что все находится
скорее в покое, чем в движении; в самом деле, [если исходить из этого
утверждения], то не во что чему-либо измениться: ведь все уже наличествует
во всем.

Что касается истины, то, полагая, что не все представляемое истинно, прежде
всего скажем, что восприятие того, что свойственно воспринимать тому или
иному отдельному чувству, конечно, не обманчиво, но представление не то же
самое, что восприятие. Далее, достойно удивления, что эти философы
недоумевают, такого ли размера величины и таковы ли цвета, как они
представляются на расстоянии или как вблизи, и таковы ли они, как они
кажутся здоровым или как больным, а также такой ли тяжести тело, как это
кажется слабым или как это кажется сильным, и что истинно — то ли, чти
представляется спящим, или то, что бодрствующим. Что на самом деле они так
не думают, это очевидно, ибо никто, если ему ночью покажется, что он в
Афинах, в то время как он находится в Ливии, не отправится в Одеон. А кроме
того, в отношении будущего, как говорит и Платон, конечно, неравноценны
мнение врачевателя и мнение невежды, например, относительно того,
выздоровеет ли такой-то или нет. Далее, среди самих чувственных восприятий
неравноценны восприятие чуждого для данного чувства предмета и восприятие
того, что свойственно воспринимать лишь ему, иначе говоря, восприятие им
предмета смежного чувства и восприятие своего предмета: в отношении цвета
решает зрение, а не вкус, в отношении же вкушаемого — вкус, а не зрение;
причем ни одно из этих чувств никогда не свидетельствует нам в одно и то же
время об одном и том же предмете, что он таков и вместе с тем не таков. Да
и в различное время [чувство обманывается] не относительно самого свойства,
а только относительно того, у чего оно оказалось. Я имею в виду, например,
что то же самое вино, если изменится оно само или лицо, принимающее его,
может показаться то сладким, то несладким; но само сладкое, каково оно,
когда оно есть, никогда не менялось, а о нем всегда высказываются
правильно, и то, что должно быть сладким, необходимо будет таковым. Но
именно эту необходимость отвергают все эти учения: подобно тому как для них
нет сущности чего бы то ни было, так и ничего, по их мнению, не бывает по
необходимости: ведь с тем, что необходимо, дело не может обстоять и так и
иначе, а потому если что-то существует по необходимости, то оно не может
быть таковым и [вместе с тем] не таковым.

Вообще если существует одно лишь чувственно воспринимаемое, то не было бы
ничего, если бы не было одушевленных существ, ибо тогда не было бы
чувственного восприятия. Что в таком случае не было бы ни чувственно
воспринимаемых свойств, ни чувственных восприятий — это, пожалуй, верно
(ибо они суть то или другое состояние того, кто воспринимает), но чтобы не
существовали те предметы, которые вызывают чувственное восприятие, хотя бы
самого восприятия и не было, — это невозможно. Ведь чувственное восприятие,
конечно же, не воспринимает самого себя, а имеется и нечто иное помимо
восприятия, что необходимо первее его, ибо то, что движет по природе,
первее движимого, и дело не меняется от того, соотносят их друг с другом
или нет.

 ГЛАВА ШЕСТАЯ 

И среди тех, кто убежден в правильности таких воззрений, и тех, кто только
говорит о них, некоторые испытывают вот какое сомнение: они спрашивают, кто
же судит о том, кто в здравом уме, и кто вообще правильно судит о каждой
вещи. Испытывать такого рода сомнения — это все равно что сомневаться в том,
спим ли мы сейчас или бодрствуем. А смысл всех подобных сомнений один и тот
же. Те, кто их испытывает, требуют для всего обоснования; ведь они ищут
начало и хотят его найти с помощью доказательства, хотя по их действиям
ясно, что они в этом не убеждены. Но, как мы сказали, это их беда: они ищут
обоснования для того, для чего нет обоснования; ведь начало доказательства
не есть [предмет] доказательства.

Их легко можно было бы в этом убедить (ведь постичь это нетрудно); но те,
кто ищет в рассуждении лишь [словесного] одоления, ищут невозможного, ибо
они требуют, чтобы указали им на противоположное, тогда как они с самого
начала говорят противоположное. Если же не все есть соотнесенное, а кое-что
существует и само по себе, то уже не все, что представляется, может быть
истинным; в самом деле, то, что представляется, представляется кому-нибудь,
а потому тот, кто говорит, что все представляемое истинно, все существующее
признает соотнесенным. Поэтому те, кто ищет в рассуждении лишь [словесного]
одоления, а вместе с тем требует поддержки своих положений, должны
принимать в соображение, что то, что представляется, существует не
[вообще], а лишь для того, кому оно представляется, когда, как и в каких
условиях оно представляется. Если же они хотя и будут поддерживать свои
положения, но не таким именно образом, то скоро окажется, что они сами себе
противоречат. Действительно, одно и то же может казаться на вид медом, а на
вкус нет, и так как у нас два глаза, то для каждого в отдельности оно может
иметь не один и тот же вид, если оба видят не одинаково. Тем, кто по
упомянутым прежде причинам признает истинным все, что представляется, и на
этом основании утверждает, что все одинаково ложно и истинно (ведь не всем
вещь представляется одной и той же и даже одному и тому же человеку — не
всегда одной и той же, а часто в одно и то же время имеются о ней
противоположные представления; так, если заложить палец за палец, то
осязание принимает за две вещи то, относительно чего зрение показывает, что
это одна вещь), [мы ответим: да], но представляемое не одинаково ложно и
истинно для одного и того же восприятия одним и тем же чувством при одних и
тех же условиях и в одно и то же время; так что с этими [оговорками]
представляемое будет, можно сказать, истинно. Но быть может, поэтому тем,
кто высказывается упомянутым образом не в силу сомнений, а только ради
того, чтобы говорить, приходится утверждать, что это вот представляемое не
вообще истинно, а истинно для этого вот человека. И, как уже было сказано
раньше, им приходится признавать все [существующее] соотнесенным и
зависящим от мнения и чувственного восприятия, так что ничто, мол, не
возникло и ничто не будет существовать, если раньше не составят мнение об
этом; однако если [вопреки этому] что-то возникло или будет существовать,
то ясно, что не все может быть соотнесено с мнением.

Далее, если есть нечто одно [соотнесенное], оно должно быть соотнесено с
одним или с чем-то определенным [по числу]; и точно так же если одно и то
же есть и половина чего-то и равное чему-то, то оно во всяком случае не
есть равное по отношению к двойному. Поэтому если по отношению к имеющему
мнение человек и то, о чем это мнение, — одно и то же, то человеком будет
не имеющий мнение, а то, о чем мнение. Если же каждая вещь существовала бы
[лишь] в соотношении с имеющим мнение, то имеющий мнение существовал бы в соотношении с бесчисленными по виду предметами.

О том, что наиболее достоверное положение — это то, что противолежащие друг
другу высказывания не могут быть вместе истинными, и о том, какие выводы
следуют для тех, кто говорит, что такие высказывания вместе истинны, и
почему они так говорят, — об этом достаточно сказанного. Но так как
невозможно, чтобы противоречащее одно другому было вместе истинным в
отношении одного и того же, то очевидно, что и противоположности не могут
быть вместе присущи одному и тому же. В самом деле, из двух
противоположностей одна есть Лишенность в не меньшей степени, [чем
противоположность], и притом Лишенность сущности; а Лишенность есть
отрицание в отношении некоторого определенного рода. Итак, если невозможно
одно и то же правильно утверждать и отрицать в одно и то же время, то
невозможно также, чтобы противоположности были в одно и то же время присущи
одному и тому же, разве что обе присущи ему лишь в каком-то отношении, или
же одна лишь в каком-то отношении, а другая безусловно.

 ГЛАВА СЕДЬМАЯ 

Равным образом не может быть ничего промежуточного между двумя членами
противоречия, а относительно чего-то одного необходимо что бы то ни было
одно либо утверждать, либо отрицать. Это становится ясным, если мы прежде
всего определим, что такое истинное и ложное. А именно: говорить о сущем,
что его нет, или о не-сущем, что оно есть, — значит говорить ложное; а
говорить, что сущее есть и не-сущее не есть, — значит говорить истинное.
Так что тот, кто говорит, что нечто [промежуточное между двумя членами
противоречия] есть или что его нет, будет говорить либо правду, либо
неправду. Но в этом случае ни о сущем, ни о не-сущем не говорится, что его
нет или что оно есть. Далее, промежуточное между двумя членами противоречия
будет находиться или так, как серое между черным и белым, или так, как то,
что не есть ни человек, ни лошадь, находится между человеком и лошадью.
Если бы оно было промежуточным во втором смысле (lloytus), оно не могло бы
изменяться (ведь изменение происходит из нехорошего в хорошее или из
хорошего в нехорошее). Между тем мы все время видим, что [у промежуточного]
изменение происходит, ибо нет иного изменения, кроме как в противоположное
и промежуточное. С другой стороны, если имеется промежуточное [в первом
смысле], то и в этом случае белое возникало бы не из не-белого; между тем
этого не видно. Далее, все, что постигается через рассуждение (dianoeton) и
умом, мышление (dianoia), как это ясно из определения [истинного и
ложного], либо утверждает, либо отрицает — и когда оно истинно, и когда
ложно: оно истинно, когда вот так-то связывает, утверждая или отрицая; оно
ложно, когда связывает по-иному. Далее, такое промежуточное должно было бы
быть между членами всякого противоречия, если только не говорят лишь ради
того, чтобы говорить; а потому было бы возможно и то, что кто-то не будет
говорить ни правду, ни неправду, и было бы промежуточное между сущим и
не-сущим, так что было бы еще какое-то изменение [в сущности],
промежуточное между возникновением и уничтожением. Далее, должно было бы
быть промежуточное и в таких родах, в которых отрицание влечет за собой
противоположное, например: в области чисел — число, которое не было бы ни
нечетным, ни не-нечетным. Но это невозможно, что ясно из определения
[четного и нечетного]. Далее, если бы было такое промежуточное, то пришлось
бы идти в бесконечность и число вещей увеличилось бы не только в полтора
раза, но и больше. В самом деле, тогда это промежуточное можно было бы в
свою очередь отрицать, противопоставляя его [прежнему] утверждению и
отрицанию [вместе], и это было бы чем-то [новым], потому что сущность
его — некоторая другая. Далее, если на вопрос, бело ли это, скажут, что нет,
то этим отрицают не что иное, как бытие, а отрицание [его] — это небытие.

Некоторые пришли к этому мнению так же, как и к другим странным мнениям:
будучи не в состоянии опровергнуть обманчивые доводы, они уступают доводу и
признают умозаключение верным. Одни, таким образом, утверждают это
положение по указанной причине, а другие потому, что они для всего ищут
обоснования. Началом же [для возражения] против всех них должны послужить
определения. А определение основывается на необходимости того, чтобы
сказанное им что-то значило, ибо определением будет обозначение сути
(logos) через слово. И по-видимому, учение Гераклита, что все существует и
не существует, признает все истинным; напротив, по учению Анаксагора, есть
нечто посредине между членами противоречия, а потому все ложно; в самом
деле, когда все смешалось, тогда смесь уже не будет ни хорошее, ни
нехорошее, так что [о ней уже] ничего нельзя сказать правильно.

 ГЛАВА ВОСЬМАЯ 

Из сделанного нами различения очевидно также, что не может быть правильным
то, что говорится [об истинном и ложном] единообразно, и притом в отношении
всего, как это принимают некоторые, — одни утверждают, что ничто не истинно
(ибо ничто, мол, не мешает всем высказываниям быть такими, как
высказывание, что диагональ соизмерима), другие, наоборот, что все истинно.
Эти утверждения почти те же, что и учение Гераклита; в самом деле, тот, кто
утверждает, что все истинно и что все ложно, высказывает также и каждое из
этих утверждений отдельно, так что если каждое из них несостоятельно, то
необходимо, чтобы несостоятельным было и это [двойное] утверждение. Далее,
имеются явно противоречащие друг другу утверждения, которые не могут быть
вместе истинными; но они, конечно, не могут быть и все ложными, хотя
последнее утверждение скорее могло бы показаться вероятным, если исходить
из того, что было сказано [этими лицами]. А в ответ на все подобные учения
необходимо, как мы это говорили и выше в наших рассуждениях, требовать не
признания того, что нечто есть или не есть, а чтобы сказанное ими что-то
означало, так что в споре [с ними] надлежит исходить из определения,
согласившись между собой относительно того, что означает ложное пли
истинное. Если же ложное есть не что иное, как отрицание истины, то все не
может быть ложным, ибо один из двух членов противоречия должен быть
истинным. Кроме того, если относительно чего бы то ни было [одного]
необходимо либо утверждение, либо отрицание, то невозможно, чтобы и
отрицание и утверждение были ложными, ибо ложным может быть лишь один из
обоих членов противоречия. В итоге со всеми подобными взглядами необходимо
происходит то, что всем известно, — они сами себя опровергают.
Действительно, тот, кто утверждает, что все истинно, делает истинным и
утверждение, противоположное его собственному, и тем самым делает свое
утверждение неистинным (ибо противоположное утверждение отрицает его
истинность); а тот, кто утверждает, что все ложно, делает и это свое
утверждение ложным. Если же они будут делать исключение — в первом случае
для противоположного утверждения, заявляя, что только оно одно не истинно,
а во втором — для собственного утверждения, заявляя, что только оно одно не
ложно, — то приходится предполагать бесчисленное множество истинных и
ложных утверждений, ибо утверждение о том, что истинное утверждение
истинно, само истинно, и это может быть продолжено до бесконечности.

Очевидно также, что не говорят правду ни те, кто утверждает, что все
находится в покое, ни те, кто утверждает, что все движется. В самом деле,
если все находится в покое, то одно и то же было бы всегда истинным и одно
и то же — всегда ложным; а между тем ясно, что бывает перемена (ведь тот,
кто так говорит, сам когда-то не существовал, и его опять не будет). А если
все находится в движении, то ничто не было бы истинным; тогда, значит, все
было бы ложно, между тем доказано, что это невозможно. И кроме того, то,
что изменяется, необходимо есть сущее, ибо изменение происходит из чего-то
во что-то. Однако неверно, что все только иногда находится в покое или в
движении, а вечно — ничто, ибо есть нечто, что всегда движет движущееся и
первое движущее само неподвижно.

Метафизика (Аристотель; Кубицкий)