Метафизика (Аристотель; Кубицкий)/Книга вторая
Книга вторая 

 ГЛАВА ПЕРВАЯ 

Исследовать истину в одном отношении трудно, в другом легко. Это видно из
того, что никто не в со стоянии достичь ее надлежащим образом, но и не
терпит полную неудачу, а каждый говорит что-то о природе и поодиночке,
правда, ничего или мало добавляет к истине, но, когда все это складывается,
получается заметная величина. Поэтому если дело обстоит примерно так, как у
нас говорится в пословице: «Кто же не попадет в ворота [из лука]?», то в
этом отношении исследовать истину легко; однако, что, обладая некоторым
целым, можно быть не в состоянии владеть частью,-это показывает трудность
исследования истины.

Но поскольку трудность двоякая, причина ее, быть может, не в вещах, а в нас
самих: действительно, каков дневной свет для летучих мышей, таково для
разума в нашей душе то, что по природе своей очевиднее всего. И справедливо
быть признательным не только тем, чьи мнения мы можем разделить, но и тем,
кто высказался более поверхностно: ведь и они в чем-то содействовали
истине, упражняя до нас способность [к познанию]. В самом деле, если бы не
было Тимофея, мы не имели бы многих лирических песен; а если бы не было
Фринида, то не было бы Тимофея. То же можно сказать и о тех, кто говорил об
истине, — от одних мы позаимствовали некоторые мнения, а благодаря другим
появились эти.

Верно также и то, что философия называется знанием об истине. В самом деле,
цель умозрительного знания — истина, а цель знания, касающегося
деятельности, — дело: ведь люди деятельные даже тогда, когда они
рассматривают вещи, каковы они, исследуют не вечное, а вещь в ее отношении к чему-то и в настоящее время. Но мы не
знаем истины, не зная причины. А из всех вещей тем или иным свойством в
наибольшей степени обладает та, благодаря которой такое же свойство присуще
и другим; например, огонь наиболее тепел, потому что он и для других вещей
причина тепла. Так что и наиболее истинно то, что для последующего есть
причина его истинности. Поэтому и начала вечно существующего всегда должны
быть наиболее истинными: они ведь истинны не временами и причина их бытия
не в чем-то другом, а, наоборот, они сами причина бытия всего остального;
так что в какой мере каждая вещь причастна бытию, в такой и истине.

 ГЛАВА ВТОРАЯ 

Ясно во всяком случае, что имеется некоторое начало и что причины
существующего не беспредельны — ни в смысле беспредельного ряда, ни по
виду. В самом деле, не может одно возникать из другого как из материи
беспредельно, например: плоть из земли, земля из воздуха, воздух из огня, и
так безостановочно; точно так же и то, откуда начало движения, не
составляет беспредельного ряда, например так, что человек приведен в
движение воздухом, воздух — солнцем, солнце — враждой, и так далее без
конца. Подобным же образом и цель не может идти в бесконечность — хождение
ради здоровья, здоровье ради счастья, счастье ради чего-то еще, и так
беспрестанно одно ради другого. И точно так же дело обстоит и с сутью бытия
вещи. Ибо в отношении средних [звеньев], вне которых имеется что-то
последнее и что-то предшествующее, предшествующее необходимо должно быть
причиной последующего. Если нам надо сказать, что из этих трех есть
причина, то мы укажем первое, во всяком случае не последнее, ибо то, что в
конце, ни для чего не есть причина; но и не среднее, ибо оно причина только
одного (при этом не имеет никакого значения, будет ли одно среднее или
больше, бесконечное ли множество средних [звеньев] или конечное). У
беспредельного в этом смысле и у беспредельного вообще все части одинаково
средние, вплоть до ныне рассматриваемой; так что если нет ничего первого,
то вообще нет никакой причины.

Но точно так же и по направлению вниз нельзя идти в бесконечность, если по
направлению вверх имеется начало, так, чтобы из огня возникала вода, из
воды — земля, и так беспрестанно какой-нибудь другой род. В самом деле, в
двух смыслах можно говорить, что одно возникает из другого (помимо тех
случаев, когда «одно из другого» означает «одно после другого», например
олимпийские игры «из» истмийских): или так, как из мальчика, который
изменяется, — взрослый мужчина, или так, как воздух из воды. Говоря «как
взрослый мужчина из мальчика», мы имеем в виду «как возникшее — из того,
что прежде возникало, или завершенное — из того, что прежде завершалось»
[здесь всегда есть что-то промежуточное: как между бытием и небытием —
возникновение, так и возникающее — между сущим и не-сущим; ведь учащийся —
это становящийся знаток, и именно это мы имеем в виду, когда говорим, что
«из» учащегося возникает знаток). А «как из воздуха — вода» означает
возникновение через уничтожение одного из них. Поэтому в первом случае нет
взаимного перехода, и взрослый мужчина не становится мальчиком (ибо здесь
из возникновения возникает не то, что находится в возникновении, а то, что
существует после возникновения; и точно так же день — «из» утра, потому что
день — после утра, и поэтому утро не может возникать из дня). А во втором
случае имеет место взаимный переход. Но и в том и в другом случае
невозможно идти в бесконечность. Действительно, в первом случае
промежуточное необходимо имеет конец, а во втором одно переходит в другое;
причем уничтожение одного из них есть возникновение другого.

Вместе с тем первое, будучи вечным, не может уничтожиться; в самом деле,
так как возникновение по направлению вверх не беспредельно, то необходимо,
чтобы не было вечным то, из чего как из первого возникло что-то через его
уничтожение.

Далее, «то, ради чего», — это конечная цель, а конечная цель — это не то,
что существует ради другого, а то, ради чего существует другое; так что
если будет такого рода последнее, то не будет беспредельного движения; если
же нет такого последнего, то не будет конечной цели. А те, кто признает
беспредельное [движение], невольно отвергают благо как таковое; между тем
никто не принимался бы за какое-нибудь дела, если бы не намеревался прийти
к какому-нибудь пределу. И не было бы ума у поступающих так, ибо тот, кто
наделен умом, всегда действует ради чего-то, а это нечто — предел, ибо
конечная цель есть предел.

Но точно так же и суть бытия вещи нельзя сводить к другому определению,
более пространному: ведь предшествующее определение всегда есть определение
в большей мере, а последующее — нет; если же первое не есть определение сути
бытия вещи, то еще менее последующее. Далее, те, кто так утверждает,
уничтожают знание: ведь невозможно знать, пока не доходят до неделимого. И
познание [в таком случае] невозможно, ибо как можно мыслить то, что
беспредельно в этом смысле? Ведь здесь дело не так обстоит, как с линией, у
которой деление, правда, может осуществляться безостановочно, но которую
нельзя помыслить, не прекратив его; так что, кто хочет обозреть ее в
беспредельной делимости, тот не может исчислять ее отрезки. Но в движущейся
вещи необходимо мыслить и материю. И ничто беспредельное не может иметь
бытие; а если и не так, то во всяком случае существо (to einai)
беспредельного не беспредельно.

С другой стороны, если бы были беспредельны по количеству виды причин, то и
в этом случае не было бы возможно познание: мы считаем, что у нас есть
знание тогда, когда мы познаем причины; а беспредельно прибавляемое нельзя
пройти в конечное время.

 ГЛАВА ТРЕТЬЯ 

Усвоение преподанного зависит от привычек слушателя; какие у нас сложились
привычки, такого изложения мы и требуем, и то, что говорят против
обыкновения, кажется неподходящим, а из-за непривычности — более непонятным
и чуждым, ибо привычное более понятно. А какую силу имеет привычное,
показывают законы, в которых то, что выражено в форме мифов и по-детски
просто, благодаря привычке имеет большую силу, нежели знание самих законов.
Одни не воспринимают преподанного, если излагают математически, другие — если
не приводят примеров, третьи требуют, чтобы приводилось свидетельство
поэта. И одни хотят, чтобы все излагалось точно, а других точность тяготит
или потому, что они не в состоянии связать [одно с другим], или потому, что
считают точность мелочностью. В самом деле, есть у точности что-то такое,
из-за чего она как в делах, так и в рассуждениях некоторым кажется
низменной. Поэтому надо приучиться к тому, как воспринимать каждый предмет,
ибо нелепо в одно и то же время искать и знание, и способ его усвоения.
Между тем нелегко достигнуть даже и одного из них.

А математической точности нужно требовать не для всех предметов, а лишь для
нематериальных. Вот почему этот способ не подходит для рассуждающего о
природе, ибо вся природа, можно сказать, материальна. А потому надлежит
прежде всего рассмотреть, что такое природа. После этого станет ясным и то,
чем занимается учение о природе, <есть ли исследование причин и начал дело
одной или нескольких наук>.

Метафизика (Аристотель; Кубицкий)