Почему я подал в отставку (Твен; В. О. Т.)
ПОЧЕМУ Я ПОДАЛ В ОТСТАВКУ

Я подал в отставку. Правительство, кажется, намерено шествовать далее по тому же самому пути, пусть будет так, но одна спица в его колесе безвозвратно потеряна. Я состоял секретарем при сенатской комиссии по Конхологии и отказался от этой должности. Я не мог не заметить со стороны других органов правительства явное стремление воспрепятствовать мне приобрести какое-либо значение в совете нации, и, таким образом, я не мог более исполнять свои обязанности, не поступившись своим самолюбием.

Если бы я пожелал рассказать в отдельности о каждом из оскорблений, нанесенных мне в течение шести дней, пока я по делам службы находился в непосредственных сношениях с правительством, то рассказ мой занял бы целый том. Пригласив меня секретарем комиссии по Конхологии, мне не ассигновали даже никакого аванса, на который я бы мог играть на бильярде. Но это, как оно ни скучно! я бы еще перетерпел, если бы только встретил со стороны других членов кабинета вежливость, которая приличествовала моей должности. Однако, этого-то и не было. Как только я замечал, что начальник какого-либо управления вступил на ложный путь, я тотчас же бросал всякие дела, отправлялся туда и старался повернуть его на правильную дорогу, считая это своей прямой обязанностью. И хоть бы один единственный раз получил я за то благодарность. С наилучшими в свете побуждениями явился я к морскому министру и сказал ему:

—М. г., я не могу не усмотреть, что адмирал Фарагут ровно ничего не делает, как только шаландается по Европе, точно он предпринял какую-то увеселительную прогулку. По вашему, это, может быть, очень хорошо, но мне это представляется в несколько ином свете. Если ему там больше нечего делать, то пусть он лучше возвращается домой. Не имеется никакого резонного основания, чтобы человек, развлечения ради, таскал за собою целый флот. Это слишком дорогое развлечение. В принципе я ничего не имею против увеселительных прогулок для гг. флотских офицеров, но с тем, однако, чтобы такие прогулки преследовали хоть какую-нибудь разумную цель и обходились дешево. С этой точки зрения, отчего бы им не отправиться попросту на каком-нибудь плоту, ну хоть вниз по Миссисипи?.. Вы бы послушали, как он рассвирепел! Можно было подумать, что я совершил преступление. Но я всё-таки продолжал стоять на своем и указал ему, что такая увеселительная прогулка, отличаясь дешевизною, была бы преисполнена истинно-республиканскою простотою и, несомненно, безопасна. Для спокойной увеселительной прогулки не существует ничего лучшего, как именно плот.

Тогда морской министр опросил меня, кто я такой. Когда я объяснил ему, что стою в непосредственных отношениях к правительству, то он пожелал знать, в каких именно. Я скромно объяснил, что, оставляя в стороне странность такого вопроса, исходящего от члена того же самого правительства, считаю долгом напомнить ему, что состою секретарем сенатской комиссии по Конхологии. В ответ на это разразилась целая буря! Он закончил тем, что предложил мне убираться вон и впредь беспокоиться только о своих собственных служебных делах. Сначала я было имел намерение отколотить его, но, так как это могло бы повредить не только ему, но и другим лицам, а для меня лично не принесло бы никакой видимой пользы, то я и оставил его в покое.

Затем я отправился к военному министру, который сперва не желал вообще меня принять и пригласил к себе лишь после того, как ему доложили, что я стою в непосредственных отношениях к правительству. Приди я не по такому важному делу, мне, вероятно, и не удалось бы вовсе добраться до него. Так как он в то время как раз курил, то я попросил у него огня, а затем объяснил, что ничего не имею против утверждения с его стороны тех условий, которые поставлены генералом Леем для себя и для его товарищей, но, тем не менее, не могу одобрить той тактики, посредством которой он думает победить индейцев. По-моему, он слишком разбросался в своих военных действиях. Было бы несравненно практичнее согнать, как можно большее число индейцев в такое подходящее местечко, где хватило бы провианта для обеих воюющих сторон, и засим устроить им тут поголовную резню. Я объяснил ему, что для индейцев не существует ничего более доказательного, как именно поголовная резня. Но если он не может почему-либо согласиться на резню, то ближайшими за ней средствами против индейца могли бы служить: мыло и просвещение. Мыло и просвещение не действуют, конечно, так внезапно, как резня, но, по истечении достаточного периода времени, они оказываются еще более губительными, — ибо полузарезанный индеец может еще кое-как оправиться, если же индейца вымыть и просветить, то, рано или поздно, он погибнет наверняка. Эти два предмета расшатывают в корне его здоровье и подрывают основы самого его существования.

—М. г. — закончил я, — мы переживаем минуту, когда жестокость пролития крови стала необходимостью. Пошлите же каждому индейцу, опустошающему наши равнины, кусок мыла и азбуку, и пусть он умрет!

Военный министр спросил меня, состою ли я членом кабинета? Я ответил: да, конечно, и к тому же не от людей служащих ; тогда он спросил, какую же должность я занимаю, и я объяснил, что состою секретарем сенатской комиссия по Конхологии… Засим, по его приказанию, я был арестован за оскорбление должностного лица и лишен свободы в течение лучшей части этого дня.

После этого я было пришел к решению держаться на будущее время совсем в стороне, предоставив правительству шествовать далее самостоятельно по его рискованному пути. Но меня призывал долг, и я повиновался. Я отправился к министру финансов. «Что вы желаете?» спросил он. Этот любезный вопрос заставил меня отбросить излишнюю церемонность в обращении и я откровенно ответил: «пунш с ромом».

Но он возразил: — Если вас, милостивый государь, привело сюда как-нибудь дело, то потрудитесь изложить его, по возможности, в самых коротких словах.

Тогда я сказал, что чувствую себя весьма огорченным тем, что он счел приличным так негостеприимно переменить тему нашего разговора и что подобное обращение представляется мне несколько оскорбительным, но, в виду настоящего положения вещей, я оставляю это обстоятельство без внимания и перехожу прямо к делу. За сим я предпринял серьезное и всестороннее расследование по поводу непристойной растянутости его финансовых отчетов. Я высказал мысль, что они составляются и слишком длинно и непрактично, и топорно: в них нет ни описательных статеек, ни поэзии, ни чувства, ни героев, ни драматической завязки, ни картин, ни даже гравюр. В таком виде никто не в состоянии их читать, — это ясно, как Божий день. Я настоятельно убеждал его не компрометировать свое доброе имя подобным изданием. Раз он надеется достигнуть каких-либо результатов от своей литературной работы, то ему необходимо вносить в свои произведения возможно большее разнообразие. Надо остерегаться сухого перечня всяких мелочей. Я разъяснил ему, что значительная популярность календарей зависит от помещаемых там стихотворений, шуток и анекдотов, и что несколько шуток и анекдотов, умело рассеянных между финансовыми известиями, способствовали бы розничной продаже их гораздо более, чем все «внутренние доходы», сколько бы он их там ни настряпал. Я толковал обо всём этом в самом дружеском тоне, но министр финансов пришел почему-то в сильнейшее, очевидно — болезненное возбуждение. Он даже выразил мысль, что я осел. Он ругал меня самым непозволительным образом и сказал, что, если я еще раз когда-нибудь позволю себе вмешиваться в его дела, то он выбросит меня в окно. Я возразил на это, что, раз ко мне не желают относиться с тем уважением, которое подобает моему служебному положению, то лучше же я сам возьму шляпу и уйду; — и я действительно ушел. Вообще он вел себя как новоиспеченный литератор. Эти люди всегда думают, что, раз им удалось выпустить хотя одну книжку, они уже знают свое дело лучше всех других. Эти господа не признают ничьих указаний. Таким образом, в течение всего того времени, пока я находился в непосредственных отношениях к правительству, мне не удалось провести ни одного служебного дела без того, что бы не наткнуться на неприятности. И, всё-таки, я не делал ничего другого, даже не пытался делать что-нибудь другое, как только то, что считал несомненно полезным для отечества. Все причиненные мне несправедливости могли бы подбить меня к противозаконным и дурным поступкам, если бы мне не представлялось очевидным, что министр внутренних дел, военный министр, министр финансов и все другие мои коллеги уже в самом начале поклялись между собою, так или иначе, устранить меня от государственного управления. В течение всего периода, пока я находился в непосредственных отношениях к правительству, я присутствовал только в одном заседании совета министров. Но с меня довольно и одного этого заседания. Швейцар при дверях «Белого дома», казалось, не был расположен даже меня впустить туда, и я получил возможность войти только после вопроса, явились ли уже остальные члены совета? Он ответил, что они уже явились, и только тогда я переступил порог. Они действительно все уже были в сборе, но никто, однако, не предложил мне занять место. Они все глазели на меня, как будто я сюда ворвался насильно.

Наконец, президент сказал:

—Ну-с, милостивый государь, кто же вы такой?

Я протянул ему свою карточку и он прочел: «Марк Твэн, секретарь сенатской комиссии по Конхологии.» Тогда он осмотрел меня с головы до пят, как будто до сих пор никогда не слыхал обо мне.

Министр финансов сказал:

—Это тот самый навязчивый осел, который являлся ко мне с советом помещать, на манер календарей, стихотворения, шутки и анекдоты в моих финансовых отчетах.

Военный министр добавил:

—Это тот самый сумасшедший, который был у меня вчера с проектом умертвить часть индейцев посредством просвещения, а остальных перерезать.

Морской министр присовокупил:

—Я узнаю в этом молодом человеке ту самую личность, которая, в течение настоящей недели, неоднократно вмешивалась в мои дела. Он ужасно огорчен, что адмирал Фарагут таскает за собой целый флот, ради «увеселительной прогулки», как он называет это. Его предложение, касающееся устройства такой прогулки на плоту, настолько идиотично, что едва ли стоит еще что-нибудь говорить о нём.

Тогда я сказал:

—Милостивые государи, я не могу не заметить господствующее здесь стремление набросить покрывало гнусности на каждый акт моей служебной деятельности и воспрепятствовать мне всякими способами подать собственный голос в совете нации. Я не получил повестки на сегодняшнее заседание. Простому случаю обязан я тем, что узнал об этом заседании совета. Но оставим в стороне всё это. Я хочу знать только одно: — это заседание совета министров или нет?

Президент ответил утвердительно.

—В таком случае, — продолжал я, — приступим же к предмету нашего совещания и не будем терять драгоценное время во взаимных пикировках относительно наших служебных отношений.

Яа это ответил министр внутренних дел в своем обычно-добродушном тоне:

—Молодой человек, вы страдаете от недоразумения. Секретари отделов конгресса не состоят членами кабинета. И даже привратники Капитолия не состоят ими, хотя, может быть, это и странно. Поэтому, как бы высоко ни ценили мы, при наших совещаниях, вашу сверхчеловеческую прозорливость, мы всё-таки, руководствуясь буквой закона, не в праве сделать из неё какое-либо употребление. Совету нации приходится, к сожалению, обходиться без вашего содействия. Если вследствие этого произойдет какое-либо несчастье, — что, во всяком случае, не изъято из сферы совершенной невозможности, — то да послужить утешением в вашей печали тот факт, что вы и словом, и делом сделали всё от вас зависящее, чтобы отклонить это несчастье. Желаю вам всего хорошего. Будьте здоровы.

Эти полные нежности слова успокоили мой взволнованный дух и я вышел. Но слуги нации не знают полного покоя. Едва только достиг я своего местечка в Капитолии и, в качестве истого представителя народа, расположил ноги на столе, как вдруг во мне подскочил с свирепым видом один из сенаторов конхологической комиссии и сказал:

—Где же вы пропадали целый день?

Я заметил ему, что, если до этого есть дело кому-нибудь кроме меня самого, то я был в заседании совета министров.

—В заседании совета? Интересно знать, что же вы там делали? — Сделав вид, что я не замечаю отсутствия с его стороны прямого ответа на мой намек, что ему до этого нет никакого дела, — я подтвердил, что отправился в совет для совещаний.

Тогда он стал вести себя совсем неприлично и в заключение объявил, что уже три дня искал меня повсюду, чтобы я переписал его доклад о каких-то раковинах и, я сам не знаю, еще о чём-то, имеющем какое-то отношение к Конхологии, — но ни один человек не мог меня нигде найти. Это было уже слишком. Это было то перо, которое переломило горб секретарского верблюда. Я сказал:

—Да неужели же вы, милостивый государь, думаете, что я за 6 долларов в день стану еще работать? Если вы так понимаете мои обязанности, то позволяю себе рекомендовать сенатской комиссии по Конхологии нанять для этого какое-нибудь другое лицо. Я не признаю себя рабом какой бы то ни было партии! Я подаю в отставку. Что-нибудь одно: или свобода, или смерть!

И с этой минуты я разорвал связь с правительством. Непонятый в министерстве, непонятый в кабинете, непонятый, наконец, председателем той комиссии, стать украшением которой я стремился, я отошел в сторону от всех интриг, развязался раз навсегда с опасностями и искушениями моего высокого служебного положения и в минуту опасности оставил на произвол судьбы мое несчастное отечество. Но всё-таки я достаточно послужил государству и потому представил следующий

С.-А. Соединенным Штатам от г. Марка Твэна, дворянина секретаря сенатской комиссии по Конхологии (в отставке):

Ни одна статья этого счета не была мне уплачена, кроме несчастных 36 долларов за секретарские обязанности. Министр финансов, преследовавший меня до последней минуты, зачеркнул все остальные статьи и коротко пометил сбоку «оставить без последствий». Таким образом он разрешил, наконец, страшную альтернативу, положив начало непризнанию государственных долгов. Отныне нация погибла. Впрочем, президент республики обещал в своем докладе народным представителям упомянуть о моем счете и предложить произвести уплату по нём из первых же денег, которые будут получены государством в вознаграждение за Алабаму; как бы только он не забыл об этом обещании! Есть основание опасаться, что меня забудут к тому времени, когда будет выплачена алабамская контрибуция! Ведь кроме меня, при разрешении алабамского вопроса, придется не забыть еще очень многих других кредиторов государства.

Пока что, я закончил мою служебную карьеру. Пусть остаются на службе все те секретари, которые позволяют себя морочить. Я знаю в составе департаментов целую толпу таких, которых не только никогда не извещали о заседаниях кабинета, но к которым представители нации ни разу даже не обращались за советом по поводу ли войны, финансов или торговых дел, — как будто они совсем и не находятся в непосредственных отношениях к правительству, — и которые, тем не менее, неукоснительно, день за днем, торчат на службе и работают. Они отлично понимают то значение, которое имеют для нации, и бессознательно обнаруживают это своим поведением и манерами, с какими заказывают себе кушанья в ресторанах, и, тем не менее, они продолжают работать!

Я знаю одного чиновника, обязанности которого состоят в наклеивании в особую книгу самых разнообразных вырезок из газет, — иногда даже от 8 до 10 вырезок в день.

Он исполняет это дело довольно небрежно, но, во всяком случае, настолько хорошо, насколько может. Это в высшей степени утомительная работа. Она страшно изнуряет духовные способности человека. И, всё-таки, он за это получает ежегодно только 1800 долларов. С таким умом, каким он обладает, всякий молодой человек мог бы в любом деле заработать себе тысячи и десятки тысяч долларов, захоти он только этого. Но нет, его сердце принадлежит отечеству и он стремится служить ему, пока существует хоть одна газетная вырезка.

Я знаю и других секретарей, которые, хотя и не очень хорошо умеют писать, но которые все свои познания, самым деликатным образом, складывают к стопам отечества, и за 2.500 долларов в год страдают и мучаются. Всё, что они пишут, обыкновенно приходится сызнова переделывать другим секретарям; но вправе ли отечество претендовать на человека, который жертвует ему всё-таки лучшею частью всех своих познаний!

Существуют еще и такие секретари, которые, не исполняя никаких секретарских обязанностей, ждут какого-нибудь солидного места, ждут, ждут и ждут, — терпелнво ждут возможности пожертвовать собою отечеству, и за всё это ожидание получают только 2.000 долларов ежегодно. Разве это не прискорбно? — Это очень прискорбно! Если у члена конгресса имеется какой-нибудь приятель, обладающий выдающимися способностями и познаниями, но не имеющий определенных занятий, к которым можно бы было с пользою применить их, то он дарит такого своего приятеля отечеству и устраивает ему секретарское местечко в каком-нибудь министерстве. И этому челавеку предстоит всю жизнь работать, как рабу, для блага нации, ничего о нём недумающей и никогда ни в чём ему не сочувствующей; возиться с бумагами, и всё это за каких-нибудь 2.000—3.000 долларов в год. Если бы я захотел привести здесь полный перечень всех состоящих при разных департаментах секретарей с моими разъяснениями о том, сколько им приходится работать и сколько они за это получают, то все бы пришли к непоколебимому убеждению, что мы не имеем еще и половины необходимых нам секретарей и что те, которые ныне имеются на лицо, не получают и половины необходимого им содержания!..

Примечания 

Проза Марка Твена