Дерсу Узала/Полный текст/II. СТАРОВЕРЫ И ЗОЛОТОИСКАТЕЛИ

II

 СТАРОВЕРЫ И ЗОЛОТОИСКАТЕЛИ 
Высадка на берег. — Горбуша. — Залив Рында. — Вечные переселенцы. — Приспособляемость к местным условиям жизни. — Взгляд на инородцев. — Первобытный коммунизм. — Таинственные следы. — Люди, скрывающиеся в тайге. — Золотая лихорадка.

За ночь море немного успокоилось, ветер стих, и туман начал рассеиваться. Наконец, выглянуло солнце и осветило угрюмые скалистые берега.

30-го числа вечером миноносцы дошли до залива Джигит. П. Г. Тигерстедт предложил мне переночевать на судне, а завтра с рассветом начать выгрузку. Всю ночь качался миноносец на мертвой зыби. Качка была бортовая, и я с нетерпением ждал рассвета. С каким удовольствием мы все сошли на твердую землю. Когда миноносцы стали сниматься с якоря, моряки помахали нам платками, мы ответили им фуражками. В рупор ветром донесло: «Желаем успеха!»

Минут через десять все суда скрылись из виду.

Местом высадки был назначен залив Джигит, а не бухта Терней, на том основании, что там, вследствие постоянного прибоя, нельзя выгружать мулов.

Как только ушли миноносцы, мы стали ставить палатки и собирать дрова. В это время кто-то из стрелков пошел за водой и, вернувшись, сообщил, что в устье реки бьется много рыбы. Стрелки закинули неводок и поймали столько рыбы, что не могли вытащить сеть на берег. Пойманная рыба оказалась горбушей (Oncorhynchus gorbuscha. Walb.). Вместе с нею попали еще две небольшие рыбки: 1) огуречник (Osmerus eperlanus dentex. Steind.)— род корюшки с темными пятнами по бокам и на спине. Это было очень странно, потому что идет она вдоль берега моря и никогда не заходит в реки и 2) колючка (Pygosteus sinensis. Guich.) — обитательница заводей и слепых рукавов, вероятно, снесенная к устью быстрым течением реки.

Горбуша еще не имела того безобразного вида, который она приобретает впоследствии, хотя челюсти ее начали уже немного загибаться и на спине появился небольшой горб. Я распорядился взять только несколько рыб, а остальных пустить обратно в воду. Все с жадностью набросились на горбушу, но она скоро приелась, и потом уже никто не обращал на нее внимания.

После полудня мы с Н. А. Десулави пошли осматривать окрестности. Он собирал растения, а я охотился.

Залив Рында находится под 44°47’ с. ш. и 13°22’ в. д. от Гринвича и состоит из двух заливов: северного, именуемого Джигитом, и южного — Пластуном. Оба они открыты со стороны моря и потому во время непогоды не всегда дают судам защиту. Наибольшая глубина их равна . Горный хребет, разделяющий оба упомянутых залива, состоит из кварцевого порфира и порфирита со включением вулканического стекла. Чем ближе к морю, тем горы становятся ниже и на самом берегу представляются холмами высотою .

На прибрежных лугах около кустарников Н. А. Десулави обратил мое внимание на следующие растения, особенно часто встречающиеся в этих местах. 1) Астру (Aster tataricus. L.) с удлиненными ромбовидными и зазубренными листьями, имеющую цветы фиолетово-желтые с белым хохолком величиной с копейку, расположенные красивой метелкой. 2) Затем особый вид астрагала (Astragalus membranaceus. Fish.), корни которого в массе добывают китайцы для лекарственных целей. Это крупное многолетнее растение имеет ветвистый стебель, мелкие листья и многочисленные мелкие бледно-желтые цветы. 3) Крупную живокость (Delphinium Maackianum. Regel.) с синими цветами, у которой вся верхняя часть покрыта нежным пушком. 4) Затем волосистый журавельник (Geranium Vlasovianum. Fish.) с грубыми глубоконадрезанными листьями и с нежными малиновыми цветами. 5) Темнопурпуровую кровохлебку (Sanguisorba officinalis. Lin.) с ее оригинальными перистыми листьями. 6) Крупнолистную горечавку (Gentiana macrophila. Pal.) — растение с толстым корнем и толстым стеблем и с синевато-фиолетовыми цветами, прикрытыми длинными листьями. И, наконец, 7) из числа сложноцветных Saussurea Maximoviczii Herder., имеющую высокий стройный стебель, зазубренные лировидные листья и фиолетовые цветы.

Из пернатых в этот день мы видели сокола-сапсана. Он сидел на сухом дереве на берегу реки и, казалось, дремал, но вдруг завидел какую-то птицу и погнался за нею. В другом месте две вороны преследовали сорокопута. Последний прятался от них в кусты, но вороны облетали куст с другой стороны, прыгали с ветки на ветку и старались всячески поймать маленького разбойника. Тут же было несколько овсянок: маленькие рыженькие птички были сильно встревожены криками сорокопута и карканьем ворон и поминутно то садились на ветви деревьев, то опускались на землю.

В окрестностях залива Рында водятся пятнистые олени. Они держатся на полуострове Егорова, окаймляющем залив с северо-востока. Раньше их здесь было гораздо больше. В 1904 году выпали глубокие снега, и тогда много оленей погибло от голода.

Дня через три (7 июля) пришел пароход «Эльдорадо», но ни А. И. Мерзлякова, ни мулов на нем не было. Приходилось, значит, ждать другой оказии. На этом пароходе в Джигит приехало две семьи староверов. Они выгрузились около наших палаток и заночевали на берегу. Вечером я подошел к их огню и увидел старика, беседующего с Дерсу. Удивило меня то обстоятельство, что старовер говорил с гольдом таким приятельским тоном, как будто они были давно знакомы между собою. Они вспоминали каких-то китайцев, говорили про тазов и многих называли по именам.

—	Должно быть, вы раньше встречали друг друга? — спросил я старика.

—	Как же, как же, — отвечал старовер, — я давно знаю Дерсу. Он был еще молодым, когда мы вместе с ним ходили на охоту. Жили мы в то время на реке Даубихе, в деревне Петропавловке, а на охоту ходили на реку Улахе, бывали на Фудзине и на Ното.

И опять они принялись делиться воспоминаниями: вспомнили, как ходили за «пантами», как стреляли медведей, вспоминали какого-то китайца, которого называли «Косозубым», вспоминали переселенцев, которых называли странными прозвищами — «Зеленый Змий» и «Деревянное Ботало». Первый, по их словам, отличался злобным характером, второй — чрезмерной болтливостью. Гольд отвечал и смеялся от души. Старик угощал его медом и калачиками. Мне приятно было видеть, что Дерсу любят.

Старовер пригласил меня присесть к огню, и мы разговорились. Естественно, что разговор перешел на тему об их переселении на новое место.

—	Жили мы раньше, — говорил старовер, — около Петропавловского озера, на реке Амуре. Называли мы так это озеро потому, что пришли к нему как раз в день Св. Петра и Павла. Но недолго нам пришлось сидеть на одном месте. Кругом болото, мошка… Тогда мы перешли на реку Даубихе и здесь основали деревню Петропавловку. Жилось там хорошо, пока не пошла «шуга».

—	Какая шуга? — спросил я.

—	А переселенцы, — просто отвечал он, — хохлы, «саратовские», запасные солдаты из Владивостока, мастеровые и прочие. Мы их шугой зовем.

—	Отчего же вы их так не любите?

—	Да видишь ли, разврат они приносят, пьянство, кражи, ругань, ссоры, леность. Ну, крали бы друг у друга, дрались бы между собой. Так нет, начали и нас туда же втягивать. Пошли жалобы, волостные и мировые суды — просто беда. Отродясь не было у нас завода, чтобы по судам таскаться. Вот старики и задумали уйти от греха подальше и переселились на реку Судзухе. Там в вершине была фанза Юнбеши. Тут мы и поселились. Первый туда переехал Батюков, а за ним потянулись и остальные. Новая деревня тоже стала называться «Юнбеши», а когда переселенческое начальство потребовало переименовать деревню по-русски, мы назвали ее «Батюково», по фамилии первого засельщика. На Судзухе прожили мы хорошо лет пять. Смотрим, опять шуга идет. Начальство приказало не мешать им. Мы мешать-то не мешали, но и помогать не помогали. Так прожили мы с новыми соседями три года. Наконец, невтерпеж стало. Поверишь ли, в поле ничего нельзя оставить: плуг оставишь — украдут, коня — уведут, корову — зарежут, сено из зародов и то стали воровать. А кроме того, с приходом людей начались лесные пожары, зверь отдалился; стали переселенцы перегораживать реку и не пропускать к нам рыбу. Терпели мы, терпели, да и решили искать новые места. Послали ходоков на север. Они обошли весь морской берег и облюбовали Джигит. Вот мы и переехали.

—	Ну, а если и сюда придут эти переселенцы? — спросил я.

—	Тогда мы дальше поедем. Из-за этого мы и хороших домов не строим. Мы уже вперед знаем, что более пяти лет нам не прожить на одном месте.

—	Да ведь это разорение — переезжать с места на место.

—	Зачем разоряться? Дома-то и все недвижимое у нас те же поселенцы скупают.

—	Зато приходится каждый раз целину подымать для пашен. Это стоит и денег и труда.

—	Мы земли-то мало пашем, — отвечал старовер, — только хватило бы хлеба до конца лета. Зато вдали от жилых мест мы охотничаем и знатно соболюем. Ну, есть и другие заработки.

—	Какие же? — спросил я его.

—	Да разные, — отвечал он, смотря на что урожай будет. Жить здесь в краю можно хорошо, лишь бы подальше от людей: места привольные, земли много, рыбой хоть пруд пруди, зверя много, лесу много. Чего еще надо? Знай работай, не ленись. Надо присмотреться, что есть и что можно взять.

В самом деле, китайцы жили и богатели. На те же места приехали переселенцы из России и начали беднеть, несмотря на то, что от казны они получали еще некоторое пособие. Старовер был прав. Надо не край к себе прцспособить, а себя приспособить к краю.

Дерсу не дождался конца нашей беседы и ушел, а я еще долго сидел у старика и слушал его рассказы. Когда я собрался уходить, случайно разговор опять перешел на Дерсу.

—	Хороший он человек, правдивый, — говорил старовер. — Одно только плохо — нехристь он, азиат, в Бога не верует, а вот, поди-ка, живет на земле все равно так же, как и я. Чудно, право! И что с ним только на том свете будет?

—	Да то же, что со мной и с тобой, — ответил я ему.

—	Оборони, Царица Небесная, — сказал старовер и перекрестился. — Я истинный христианин по церкви апостольской, а он что? Нехристь! У него и души-то нет, а пар.

Старовер с пренебрежением плюнул и стал укладываться на ночь. Я распрощался с ним и пошел к своему биваку. У огня с солдатами сидел Дерсу. Взглянув на него, я сразу увидел, что он куда-то собирается.

—	Ты куда? — спросил я его.

—	На охоту, — отвечал он. — Моя хочу один козуля убей. Надо староверу помогай, у него детей много. Моя считал — шесть есть.

«Не душа, а пар» — вспомнились мне слова старовера. Хотелось мне отговорить Дерсу не ходить на охоту для этого «истинного христианина по церкви апостольской», но этим я доставил бы ему только огорчение — и воздержался.

На другой день утром Дерсу возвратился очень рано. Он убил оленя и просил меня дать ему лошадь для доставки мяса на бивак. Кроме того, он сказал, что видел свежие следы такой обуви, которой нет ни у кого в нашем отряде и ни у кого из староверов. По его словам, неизвестных людей было трое. У двоих были новые сапоги, а у третьего старые, стоптанные, с железными подковами на каблуках. Зная наблюдательность Дерсу, я нисколько не сомневался в правильности его выводов.

Часам к десяти утра Дерсу возвратился и привез с собой мясо. Он разделил его на три части. Одну часть отдал солдатам, другую староверам, третью китайцам соседних фанз. Стрелки стали протестовать.

—	Нельзя, — возразил Дерсу. — Наша так не могу. Надо кругом люди давай. Чего-чего один люди кушай — грех.

Этот первобытный коммунизм всегда красной нитью проходил во всех его действиях. Трудами своей охоты он одинаково делился со всеми соседями, независимо от национальности, и себе оставлял ровно столько, сколько давал другим.

Дня через два я, Дерсу и Захаров переправились на другую сторону залива Джигит. Не успели мы отойти от берега и ста шагов, как Дерсу опять нашел чьи-то следы. Они привели нас к оставленному биваку. Дерсу принялся осматривать его с большим вниманием. Он установил, что здесь ночевали русские — четыре человека, что приехали они из города и раньше никогда в тайге не бывали. Первое свое заключение он вывел из того, что на земле валялись коробки из-под папирос, банки из-под консервов, газеты и корка такого хлеба, какой продается в городе. Второе он усмотрел из неумелого устройства бивака, костра и, главное, по дровам. Видно было, что ночевавшие собирали всякий рухляк, какой попадался им под руку, причем у одного из них сгорело одеяло.

С тех пор все чаще и чаще приходилось слышать о каких-то людях, скрывающихся в тайге. То видели их самих, то находили биваки, лодки, спрятанные в кустах, и т. д. Это становилось подозрительным. Если бы это были китайцы, вопрос решился бы не в их пользу. Мы усмотрели бы в них хунхузов. Но, судя по следам, это были русские.

Каждый день приносил что-нибудь новое. Наконец недостаток продовольствия принудил этих таинственных людей выйти из лесу. Некоторые из них явились к нам в бивак с просьбой продать им сухарей. Естественно, начались расспросы, из которых выяснилось следующее.

Во Владивостоке в начале этого года разнесся слух, что в окрестностях залива Джигит находятся богатейшие золотые россыпи и даже алмазы. Масса безработных, в надежде на скорое и легкое обогащение, бросилась на побережье моря. Они пробирались туда на лодках, шхунах и на пароходах небольшими партиями. Высадившись где-нибудь на берег около Джигита, они пешком, с котомками за плечами, тайком пробирались к воображаемому Эльдорадо. Золотая лихорадка охватила всех — и старых и молодых. И в одиночку, и по двое, и по трое, перенося всяческие лишения, усталые, обеспокоенные долгими и тщетными поисками, эти несчастные, измученные люди бродили по горам в надежде найти хоть крупинку золота. Они тщательно скрывали цели своего приезда, прятались в тайге и нарочно распускали самые нелепые слухи, лишь бы сбить с толку своих конкурентов. Они все перессорились между собою и начали следить друг за другом. Когда без всяких данных одна партия шла искать золото в какой-нибудь распадок, другой казалось, что именно там-то и есть алмазы. Эта другая партия старалась опередить первую, и нередко дело доходило до кровопролития. Видя, что золото не так-то легко найти и что для этого нужны опыт, время и деньги, они решили поселиться тут же, где-нибудь поблизости. Тогда они отправились во Владивосток и, получив в переселенческом управлении денежные пособия, возвратились назад в качестве переселенцев. Часть золотоискателей поселилась в бухте Терней у лесопромышленника Гляссера.

 Примечания автора 

 Примечания издательства