Золотая цепь (Грин)/XV


XV 
Я забежал вперед только затем, чтобы указать, как был крепок мой сон.
Просто я некоторое время не существовал.
     
Открыв глаза, я повернулся и сладко заложил руки под щеку, намереваясь
еще поспать. Меж тем, сознание тоже просыпалось, и, в то время как тело
молило о блаженстве покоя, я увидел в дремоте Молли, раскалывающую орехи.
Вслед нагрянуло все; холодными струйками выбежал сон из членов моих — и в
оцепенении неожиданности, так как после провала воспоминание явилось в
потрясающем темпе, я вскочил, сел, встревожился и протер глаза.
     
Был вечер, а может быть, даже ночь. Огромное лунное окно стояло перед
мной. Электричество не горело. Спокойная полутьма простиралась из дверей в
двери, среди теней высоких и холодных покоев, где роскошь была погружена в
сон. Лунный свет проникал глубину, как бы осматриваясь. В этом смешении
сумерек с неприветливым освещением все выглядело иным, чем днем --
подменившим материальную ясность призрачной лучистой тревогой. Линия света,
отметив по пути блеск бронзовой дверной ручки, колено статуи, серебро
люстры, распыливалась в сумраке, одна на всю мраморную даль сверкала
неизвестная точка, — зеркала или металлического предмета… почем знать?
Вокруг меня лежало неведение. Я встал, пристыженный тем, что был забыт, как
отбившееся животное, не понимая, что только деликатность оставила спать
Санди Пруэля здесь, вместо того, чтобы волочить его полузаснувшее тело через
сотню дверей.
     
Когда мы высыпаемся, нет нужды смотреть на часы, — внутри нас, если не
точно, то с уверенностью, сказано уже, что спали мы долго. Без сомнения, мои
услуги не были экстренно нужны Дюроку или Попу, иначе за мной было бы
послано. Я был бы разыскан и вставлен опять в ход волнующей опасностью и
любовью истории. Поэтому у меня что-то отняли, и я направился разыскивать
ход вниз с чувством непоправимой потери. Я заспал указания памяти
относительно направления, как шел сюда, — блуждал мрачно, наугад, и так
торопясь, что не имел ни времени, ни желания любоваться обстановкой.
Спросонок я зашел к балкону, затем, вывернувшись из обманчиво схожих
пространств этой части здания, прошел к лестнице и, опустясь вниз, пополз на
широкую площадку с запертыми кругом дверьми. Поднявшись опять, я предпринял
круговое путешествие около наружной стены, стараясь видеть все время с одной
стороны окна, но никак не мог найти галерею, через которую шел днем; найди я
ее, можно было бы рассчитывать если не на немедленный успех, то хотя на то,
что память начнет работать. Вместо этого я снова пришел к запертой двери и
должен повернуть вспять или рискнуть погрузиться во внутренние проходы, где
совершенно темно.
     
Устав, я присел и, сидя, рвался идти, но выдержал, пока не превозмог
огорчения одиночества, лишавшего меня стойкой сообразительности. До этого я
не трогал электрических выключателей, не из боязни, что озарится все
множество помещений или раздастся звон тревоги, — это приходило мне в
голову вчера, — но потому, что не мог их найти. Я взял спички, светил около
дверей и по нишам. Я был в прелестном углу среди мебели такого вида и такой
хрупкости, что сесть на нее мог бы только чистоплотный младенец. Найдя
штепсель, я рискнул его повернуть. Мало было мне пользы; хотя яркий свет сам
по себе приятно освежил зрение, озарились, лишь эти стены, напоминающие
зеркальные пруды с отражениями сказочных перспектив. Разыскивая выключатели,
я мог бродить здесь всю ночь. Итак, оставив это намерение, я вышел вновь на
поиски сообщения с низом дома и, когда вышел, услышал негромко доносящуюся
сюда прекрасную музыку.
     
Как вкопанный я остановился: сердце мое забилось. Все заскакало во мне,
и обида рванулась едва не слезами. Если до этого моя влюбленность в Дюрока,
дом Ганувера, Молли была еще накрепко заколочена, то теперь все гвозди
выскочили, и чувства мои заиграли вместе с отдаленным оркестром, слышимым
как бы снаружи дома. Он провозгласил торжество и звал. Я слушал, мучаясь.
Одна музыкальная фраза, — какой-то отрывистый перелив флейт, — манила и
манила меня, положительно она описывала аромат грусти и увлечения. Тогда
взволнованный, как будто это была моя музыка, как будто все лучшее,
обещаемое ее звуками, ждало только меня, я бросился, стыдясь сам не зная
чего, надеясь и трепеща, разыскивать проход вниз.
     
В моих торопливых поисках я вышагал по неведомым пространствам, местами
озаренным все выше восходящей луной, так много, так много раз
останавливался, чтобы наспех сообразить направление, что совершенно
закружился. Иногда, по близости к центру происходящего внизу, на который
попадал случайно, музыка была слышна громче, дразня нарастающей
явственностью мелодии. Тогда я приходил в еще большее возбуждение, совершая
круги через все двери и повороты, где мог свободно идти. От нетерпения ныло
в спине. Вдруг, с зачастившим сердцем, я услышал животрепещущий взрыв
скрипок и труб прямо где-то возле себя, как мне показалось, и, миновав
колонны, я увидел разрезанную сверху донизу огненной чертой портьеру. Это
была лестница. Слезы выступили у меня на глазах. Весь дрожа, я отвел
нетерпеливой рукой тяжелую материю, тронувшую по голове, и начал сходить
вниз подгибающимися от душевной бури ногами. Та музыкальная фраза, которая
пленила меня среди лунных пространств, звучала теперь прямо в уши, и это
было как в день славы, после морской битвы у островов Ката-Гур, когда я,
много лет спустя, выходил на раскаленную набережную Ахуан-Скапа, среди
золотых труб и синих цветов.

15