Золотая цепь (Грин)/V


V 
Итак, я остался один.
     
Было от чего сесть. Я сел на мягкий, предупредительно пружинистый стул;
перевел дыхание. Потикиванье часов вело многозначительный разговор с
тишиной.
     
Я сказал: «Так, здорово. Это называется влипнуть. Интересная история».
Обдумать что-нибудь стройно у меня не было сил. Едва появилась связная
мысль, как ее честью просила выйти другая мысль. Все вместе напоминало
кручение пальцами шерстяной нитки. Черт побери! — сказал я наконец,
стараясь во что бы то ни стало овладеть собой, и встал, жаждя вызвать в душе
солидную твердость. Получилась смятость и рыхлость. Я обошел комнату,
механически отмечая: — Кресло, диван, стол, шкап, ковер, картина, шкап,
зеркало, — Я заглянул в зеркало. Там металось подобие франтоватого красного
мака с блаженно-перекошенными чертами лица. Они достаточно точно отражали
мое состояние. Я обошел все помещение, снова заглянул в спальню, несколько
раз подходил к двери и прислушивался, не идет ли кто-нибудь, с новым
смятением моей душе. Но было тихо. Я еще не переживал такой тишины --
отстоявшейся, равнодушной и утомительной. Чтобы как-нибудь перекинуть мост
меж собой и новыми ощущениями, я вынул свое богатство, сосчитал монеты, --
тридцать пять золотых монет, — но почувствовал себя уже совсем дико.
Фантазия моя обострилась так, что я отчетливо видел сцены самого
противоположного значения. Одно время я был потерянным наследником знатной
фамилии, которому еще не находят почему-то удобным сообщить о его величии.
Контрастом сей блистательной гипотезе явилось предположение некой мрачной
затеи, и я не менее основательно убедил себя, что стоит заснуть, как кровать
нырнет в потайной трап, где при свете факелов люди в масках приставят мне к
горлу отравленные ножи. В то же время врожденная моя предусмотрительность,
держа в уме все слышанные и замеченные обстоятельства, тянула к открытиям по
пословице «куй железо, пока горячо», Я вдруг утратил весь свой жизненный
опыт, исполнившись новых чувств с крайне занимательными тенденциями, но
вызванными все же бессознательной необходимостью действия в духе своего
положения.
     
Слегка помешавшись, я вышел в библиотеку, где никого не было, и обошел
ряды стоящих перпендикулярно к стенам шкапов. Время от времени я нажимал
что-нибудь: дерево, медный гвоздь, резьбу украшений, холодея от мысли, что
потайной трап окажется на том месте, где я стою. Вдруг я услышал шаги, голос
женщины, сказавший: «Никого нет», — и голос мужчины, подтвердивший это
угрюмым мычанием. Я испугался — метнулся, прижавшись к стене между двух
шкапов, где еще не был виден, но, если бы вошедшие сделали пять шагов в эту
сторону, — новый помощник библиотекаря, Санди Пруэль, явился бы их взору,
как в засаде. Я готов был скрыться в ореховую скорлупу, и мысль о шкапе,
очень большом, с глухой дверью без стекол была при таком положении
совершенно разумной. Дверца шкапа не была прикрыта совсем плотно, так что я
оттащил ее ногтями, думая хотя стать за ее прикрытием, если шкап окажется
полон. Шкап должен был быть полон, — в этом я давал себе судорожный отчет,
и, однако, он оказался пуст, спасительно пуст. Его глубина была достаточной,
чтобы стать рядом троим. Ключи висели внутри. Не касаясь их, чтобы не
звякнуть, я притянул дверь за внутреннюю планку, отчего шкап моментально
осветился, как телефонная будка. Но здесь не было телефона, не было ничего.
Одна лакированная геометрическая пустота. Я не прикрыл двери плотно,
опять-таки опасаясь шума, и стал, весь дрожа, прислушиваться. Все это
произошло значительно быстрее, чем сказано, и, дико оглядываясь в своем
убежище, я услышал разговор вошедших людей.
     
Женщина была Дигэ, — с другим голосом я никак не смешал бы ее
замедленный голос особого оттенка, который бесполезно передавать, по его
лишь ей присущей хладнокровной музыкальности. Кто мужчина — догадаться не
составляло особого труда: мы не забываем голоса, язвившего нас. Итак, вошли
Галуэй и Дигэ.
     
— Я хочу взять книгу, — сказала она подчеркнуто громко. Они
переходили с места на место.
     
— Но здесь, действительно, нет никого, — проговорил Галуэй.
     
— Да. Так вот, — она словно продолжала оборванный разговор, — это
непременно случится.
     
— Ого!
     
— Да. В бледных тонах. В виде паутинных душевных прикосновений.
Негреющее осеннее солнце.
     
— Если это не самомнение.
     
— Я ошибаюсь?! Вспомни, мой милый, Ричарда Брюса. Это так естественно
для него.
     
— Так. Дальше! — сказал Галуэй. — А обещание?
     
— Конечно. Я думаю, через нас. Но не говорите Томсону. — Она
рассмеялась. Ее смех чем-то оскорбил меня. — Его выгоднее для будущего
держать на втором плане. Мы выделим его при удобном случае. Наконец просто
откажемся от него, так как положение перешло к нам. Дай мне какую-нибудь
книгу… на всякий случай … Прелестное издание, — продолжала Дигэ тем же
намеренно громким голосом, но, расхвалив книгу, перешла опять в сдержанный
тон: — Мне показалось, должно быть. Ты уверен, что не подслушивают? Так
вот, меня беспокоят… эти… эти.
     
— Кажется, старые друзья; кто-то кому-то спас жизнь или в этом роде,
— сказал Галуэй. — Что могут они сделать, во всяком случае?!
     
— Ничего, но это сбивает. Далее я не расслышал.
     
— Заметь. Однако пойдем, потому что твоя новость требует размышления.
Игра стоит свеч. Тебе нравится Ганувер?
     
— Идиот!
     
— Я задал неделовой вопрос, только и всего.
     
— Если хочешь знать. Даже скажу больше, — не будь я так хорошо
вышколена и выветрена, в складках сердца где-нибудь мог бы завестись этот
самый микроб, — страстишка. Но бедняга слишком… последнее перевешивает.
Втюриться совершенно невыгодно.
     
— В таком случае, — заметил Галуэй, — я спокоен за исход
предприятия. Эти оригинальные мысли придают твоему отношению необходимую
убедительность, совершенствуют ложь. Что же мы будем говорить Томсону?
     
— То же, что и раньше. Вся надежда на тебя, дядюшка «Вас-ис-дас».
Только он ничего не сделает. Этот кинематографический дом выстроен так
конспиративно, как не снилось никаким Медичи.
     
— Он влопается.
     
— Не влопается. За это-то я ручаюсь. Его ум стоит моего, — по своей
линии.
     
— Идем. Что ты взяла?
     
— Я поищу, нет ли… Замечательно овладеваешь собой, читая такие
книги.
     
— Ангел мой, сумасшедший Фридрих никогда не написал бы своих книг,
если бы прочел только тебя.
     
Дигэ перешла часть пространства, направляясь в мою сторону. Ее быстрые
шаги, стихнув, вдруг зазвучали, как показалось мне, почти у самого шкапа.
Каким ни был я новичком в мире людей, подобных жителям этого дома, но тонкий
мой слух, обостренный волнениями этого дня, фотографически точно отметил
сказанные слова и вылущил из непонятного все подозрительные места. Легко
представить, что могло произойти в случае открытия меня здесь. Как мог
осторожно и быстро, я совсем прикрыл щели двери и прижался в угол. Но шаги
остановились на другом месте. Не желая испытать снова такой страх, я
бросился шарить вокруг, ища выхода — куда! — хотя бы в стену. И тут я
заметил справа от себя, в той стороне, где находилась стена, узкую
металлическую защелку неизвестного назначения. Я нажал ее вниз, вверх,
вправо, в отчаянии, с смелой надеждой, что пространство расширится, --
безрезультатно. Наконец, я повернул ее влево. И произошло, — ну, не прав ли
я был в самых сумасбродных соображениях своих? — произошло то, что должно
было произойти здесь. Стена шкапа бесшумно отступила назад, напугав меня
меньше, однако, чем только что слышанный разговор, и я скользнул на блеск
узкого, длинного, как квартал, коридора, озаренного электричеством, где
было, по крайней мере, куда бежать. С неистовым восторгом повел я обеими
руками тяжелый вырез стены на прежнее место, но он пошел, как на роликах, и
так как он был размером точно в разрез коридора, то не осталось никакой
щели. Сознательно я прикрыл его так, чтобы не открыть даже мне самому. Ход
исчез. Меж мной и библиотекой стояла глухая стена.

5