Урок (Ясинский)
У раскрытого окна, выходившего в огород, где произрастали в изобилии подсолнечники, стоял пожилой человек, с реденькими седыми волосами, и набивал гильзы табаком. Он торопился, руки его тряслись. Наконец, смахнув веничком табачную пыль с сюртука, застёгнутого на все пуговицы, которые лишились уже там и сям, от долговременного употребления, обтягивавшей их материи, он накинул на себя зеленоватое пальто, сильно побелевшее на плечах, надел старомодный кашемировый цилиндр и вышел из дома. Уходя, он заметил, что солнце добралось уже до подоконника. Это означало, что скоро одиннадцать часов. Пожилой человек прибавил шагу.

Пётр Аникич — так звали пожилого человека — спешил на урок и боялся опоздать. Урок был чудесный — рубль в час — у генерала Дюкова, в единственном во всём городе аристократическом доме, дорожащем интересами просвещения. Другие обыватели, если иногда и обращались к учителю — подготовить сынишку в училище или прогимназию, то платили мало: норовили тремя рублями в месяц отделаться.

Город этот заштатный. В нём, в самом центре, шумно действуют водяные мельницы. Тут же пруд, в котором с утра до вечера купаются люди и лошади. На противоположном берегу дымят низенькие кузницы. Вообще город напоминает собою большое село.

Но в нём немало красивых домов, принадлежащих купцам, торгующим местными произведениями, каковы табак и пшеница. А на самом выезде стоит совсем уж щёгольской дом, с резными воротами, с медными сияющими бляхами у зеркальных окон, выкрашенный масляною тёмно-шоколадною краской. Пётр Аникич остановился здесь и робко позвонил.

Дубовая дверь бесшумно повернулась на петлях, и Петра Аникича встретил бойкий босой казачок, в плисовой поддёвке и синих шароварах.

— Марк Патрикиевич дома? — спросил учитель.

— Пишли в сад…

— Позови.

— Зараз…

— Подожди! А генерал дома? — понизив голос, произнёс Пётр Аникич.

Но казачок был уже далеко. Пётр Аникич вошёл в переднюю и сам снял и повесил своё пальто. Смиренной поступью, поглаживая волоса на затылке, направился он в зал.

Тут, несмотря на жаркий день, стояла прохлада; и от всего — от гладкого как лёд паркета, от стульев с высокими спинками, от сверкающей хрустальными подвесками люстры, веяло каким-то холодом, веяло чем-то неприветливым.

Пётр Аникич сел.

«Маленькому» человеку особенно неприятно ожидание в большой красивой комнате, где всё тебе чуждо, и каждая вещь точно смотрит на тебя с пренебрежением. Петру Аникичу десять минут показались часом. Уж не забыли ли, что сегодня урок? Или, пожалуй, взяли другого учителя? В пятьдесят лет трудно соперничать с молодыми людьми, с приезжими студентами, семинаристами и даже с гимназистами. Пётр Аникич соображал это и задумчиво смотрел на свои потёртые пуговицы.

Раздались лёгкие шаги. Сердце учителя тревожно забилось.

Сама генеральша, пожалуй… Вдруг что-нибудь скажет этакое. «Вот мы намерены проститься с вами, дорогой Пётр Аникич, или что-нибудь в этом роде»… — подумал он, почтительно вставая.

Но вошла девушка — дочь генерала от первой жены, приехавшая недавно из института, худенькая и беловолосая, с газетой в руке.

Он низко поклонился. Она сделала реверанс. Лицо у неё было чересчур розовое, скромные глазки.

— Вы, должно быть, сестрица Марка Патрикиевича? — спросил любезно с искательной улыбкой учитель, который ещё в первый раз видел эту девушку.

— Да. Он змея пускает. Сейчас я сама позову его, — сказала она. — Когда  нет, он всегда балуется, — прибавила она с лёгкой улыбкой и ушла.

Рот Петра Аникича растянулся чуть не до ушей. Жаль, что беседа с девушкой была так непродолжительна. Он смотрел ей вслед, прислушиваясь к шуму её шагов, замиравших вдали.

«Довольно миленькая, — решил он, наконец, и снова сел. — Гм! Значит — пока прочно, не отказывают». Ему нравилось также, что нет генеральши. Нет её, нет и генерала, потому что генеральша молоденькая, и генерал её одну никуда не пускает. Они всегда и всюду вместе. А их нет, значит урок сойдёт благополучно и никто не помешает своим присутствием.

(Пётр Аникич терпеть не мог, когда родители сидят во время урока в классной и слушают, что говорит учитель).

Он успокоился.

Тишина наступила мёртвая, какая может быть только в захолустьях. По временам билась где-то птичка в клетке, и слышно было, как звонко падают на пол зёрна.

Но стуча ногами как жеребёнок в зал вбежал Марк Патрикиевич, мальчик лет тринадцати, свежий и полный, со смуглой кожей и курчавый, с толстым носом и большими тёмными глазами, взгляд которых, тупой и ликующий, метался бесцельно. На нём была полотняная куртка, воротничок  был смят. На лбу каплями проступал пот.

Тяжело дыша, Марк Патрикиевич громко приветствовал учителя, повелительно крикнул в переднюю: «Воды!», и когда подали, выпил два стакана залпом, развалился на стуле и произнёс:

— Ффу! Батенька, вот жара!

Пётр Аникич улыбался дружески.

— Что вы, батенька, намерены сегодня делать? — начал Марк Патрикиевич, болтая ногой. — Урока я не приготовил — объявляю наперёд… Что ж? Будем повторять? Да?

Он сделал гримасу и почесал подбородок.

— Эта алгебра! — начал он. — Ей-Богу, такая трудная штука! Зачем она, право!.. Послушайте, вы познакомились с Пигалицей?! Видали?.. А вот ещё терпеть я не могу Греции… Архонты, синедрионы… Послушайте, неужели тогда голые ходили?.. В плащах? Ну, это всё равно, что в простыне. Ветер подует, и всё видно. Пигалица умерла бы тогда, если б взглянула. Преглупое создание! Всякой козявки боится! Ха-ха-ха! Вчера я на неё лягушкой, а она…

— О ком вы говорите? — спросил учитель.

— Вы не видали разве? О сестре. Боже! Не заметить Пигалицы!!

Марк Патрикиевич уронил назад голову и, раскачивая её направо и налево, широко улыбаясь и жмурясь, повторял ржущим голоском:

— Пигалица! Гге-ге… Пигалица! Это я сам выдумал её так называть! Честное и благородное слово, сам!.. Пигалица!

— Чем же мы, в самом деле, займёмся? — начал Пётр Аникич, делая серьёзное лицо и желая вести себя с тактом. — Вот вы урока не выучили. Это нехорошо, Марк Патрикиевич. Займёмся разве латынью?

Марк Патрикиевич тревожно вытаращил глаза.

— Мерси боку! О!

— Ну, так арифметикой?

— Мерси боку!

— Историей?

— Историей? Хм! Ну, хорошо, историей. Вот я египтян люблю. Расскажите мне ещё об египтянах…

— Нет уж вы мне расскажите! — возразил Пётр Аникич, сухо улыбнувшись. — А я послушаю.

«Главное, тактичность», — подумал он.

— Мерси! — произнёс Марк Патрикиевич капризно и поклонился. — Надо вам знать, батенька, что покойная  завещала  не принуждать меня. А то если всему учить сразу — дураком выйдешь… Слышите?

Он посмотрел на учителя сердитыми глазами.

Пётр Аникич нахмурился. Но в душе он почувствовал облегчение. «А Бог с ней, с этой тактичностью!»

— Почитайте хоть в таком случае. Или, впрочем, — прибавил он веселее, — я вам сам…

Марк Патрикиевич расцвёл и ринулся за книгой. Но на пороге остановился.

— … я про новую  говорю… — крикнул он, — просила, чтоб не заниматься в зале… Вы паркет портите ногами: пыль в дырявых сапогах приносите. Пойдёмте сюда!

— Пойдёмте! — смущённо отвечал учитель, проводя рукой по затылку. — Действительно, пыли на улицах столько… — бормотал он.

Они пришли в узенькую комнатку. На столе блестела изрезанная клеёнка, подоконник был залит чернилами. Огромный бумажный змей лежал в углу. Из окна виднелся сад, с жёлтыми дорожками, пёстрыми клумбами, беседкой и гипсовыми вазами, сверкавшими на солнце, как снег.

«Эк, великолепие!» — подумал учитель, почему-то пленившийся вазами. Машинально развернув книгу, подсунутую Марком Патрикиевичем, он принялся читать.

Но глаза его пробегали по страницам безучастно. Он не вникал в смысл того, что читал, потому что был занят совсем другим. Странным образом, эти гипсовые вазы, очевидно, недавно поставленные, — такие они были чистенькие и новенькие, — казались ему каким-то укором его неопрятности, и обидное напоминание о том, что у него сапоги дрянные, и он ими паркет портит, не выходило из его головы. Он чувствовал в мозгу тупую боль, какую чувствуют в бреду больные, когда в них пробуждается неясное сознание, что они бредят. Но мало-помалу Пётр Аникич разобрался в этом, впрочем, несложном хаосе. Ему вдруг показалось, что много лет назад, где-то, в другом городе, он уже видел такой же точно сад, такие же точно вазы, и такой же Марк Патрикиевич сидел перед ним и болтал ногой, и точно также ему было сделано тогда замечание, что он пыль в дырявых сапогах приносит… Морщинистые щёки его вспыхнули при воспоминании об этом. Вся жизнь его — ряд мелких, со стороны, может быть, незаметных, но глубоко уязвляющих обид! Вот уж тридцать лет оскорбляют его!

Он в волнении отодвинул книгу и стал молча глядеть в сад. Марк Патрикиевич тоже молчал и, продолжая болтать ногой, задумчиво смотрел на змея.

…«Тридцать лет!» — думал Пётр Аникич. Тридцать лет разъезжает он по всему югу России, из одного местечка в другое, из города в город, из деревни в деревню, то учителем, то гувернёром, то дядькой, кем придётся.

Три поколения воспиталось на его глазах. Между его учениками есть уже и важные чиновники, и богатые дельцы, и профессора. А он всё такой же бедняк как и был, и на нём всё такой же сюртук с облезлыми пуговицами, и дырявые сапоги, которыми корят его. Он опустился, забыл многое из того, что знал, и нет у него больше надежд на судьбу, на счастливый случай, который вдруг вывезет его, нет веры в себя…

— Послушайте, что ж вы не читаете? — закричал Марк Патрикиевич, отрываясь от размышлений о змее. — Право, только время напрасно теряем.

— Сейчас, сейчас.

Пётр Аникич стал читать опять монотонным голосом. Он силился вспомнить, действительно ли он видел когда-то этот сад и эти вазы. Теперь ему представлялось это неясно. Но зато без всяких усилий с его стороны, невольно вспоминалось другое — вспоминался сад поживописнее этого, с мраморными статуями, с фонтаном. В том саду у Петра Аникича произошло объяснение с красивой барышней. Узнав, что Пётр Аникич любит её, она пожала плечами, снисходительно улыбнулась — не величаво, не с презрением, а именно снисходительно или с жалостью, и ушла, не произнеся ни слова. На другой день утром ему был прислан с лакеем расчёт и в подарок — дюжина белья. Это водится, или, по крайней мере, так водилось в «хороших» домах, что гувернёру, когда он отходит от места, делают какой-нибудь полезный «презент» — погребец, или мало-поношенную шубу, или какую-либо серебряную вещь — часы, портсигар. Но в данном случае было что-то особенно обидное в этом «презенте». Самое же ужасное было, что он принял подарок…

Голос его прервался.

— Ну что ж вы стали? — закричал Марк Патрикиевич.

— Что такое?

— Вот ей-Богу! И притом же вы всё об Вавилоне. Да этого я не хочу… Наконец, читать и я сумею. Вы расскажите! О! Хитренький!

Марк Патрикиевич был недоволен. Учитель встрепенулся, вздохнул и захлопнул книжку.

— О чём рассказать? — спросил он, мигая. — Да, об египтянах? Хорошо, об египтянах. И так…

Он начал вяло рассказывать. Он припомнил Смарагдова и обрывки какого-то исторического романа, провёл перед Марком Патрикиевичем вереницу египтян и египтянок, священных быков, крокодилов, кошек, широко разлил мутный Нил и сочинил несколько имён. Потом он встал, спросил, который час, задал новый урок, в дополнение к старому, и протянул ученику руку.

— Смотрите! — крикнул ученик, ухмыляясь и не замечая его руки. — Вон в саду — Пигалица идёт! Ге-ге-ге! Пигалица! Гей! Эй, ты!

Девушка остановилась, подняла глаза и погрозила ему зонтиком.

— Учитель ушёл?

— Вот он, вот!

Обняв Петра Аникича сзади, он стал толкать его к окну, пыхтя от напряжения.

— Вот он! Любуйся, глупая Пигалица! Молоденький! Хорошенький! Ггэ-ге!

— Дурак, — сказала она, пожав плечами, и, покраснев, пошла дальше.

Пётр Аникич сердито вырвался.

— Что за шутки? — строго произнёс он, чувствуя, как опять горят его щёки. — Эк… — он хотел сказать: «болван!», хотел даже схватить балбеса за ухо. Но вдруг улыбнулся тупой улыбкой, которая ему самому была противна, и произнёс. — Эк какой вы силач!!

На улице он подумал: «Платили бы только»…

Солнце жгло немилосердно. Белая раскалённая пыль ела глаза. Пётр Аникич направился к плотине, под тень старых верб. Тут он стоял некоторое время, вытирая с лица пот. Глядя на прохладные брызги воды, разбивающейся о перекладины мельничного колеса, он выкуривал папиросу за папиросой. Пришла баба и стала стирать бельё. Пётр Аникич смотрел на неё, и в голове его мелькнуло, что хорошо было бы жениться. Он ещё не очень стар — всего пятьдесят лет. Поехать куда-нибудь в глушь, в качестве домашнего наставника к детям какой-нибудь этакой сорокалетней вдовы, да и жениться. То-то бы зажилось спокойно на старости лет! Свой угол, своя миска щей, своя чарка водки!

С этими мыслями он пошёл дальше. Мысли эти стали довольно часто являться у него. Но хотя в них не было ничего поэтического, и мало они походили на те розовые мечты, которые посещали его в молодости, однако, и они представлялись ему несбыточными. За ними у Петра Аникича всегда следовало самое мрачное настроение, которое надо было чем-нибудь разогнать.

Совершенно незаметно для самого себя, Пётр Аникич очутился у трактира. Однако, сначала он колебался, войти или нет. Денег в кармане самая малость. Но скучающий хозяин трактира, весь обросший волосами «кацап», в розовой рубашке, увидел его и закричал:

— А, Пётр Аникич! Давненько, сударь, жаловал! Входи, входи, чего робеть!

Пётр Аникич нахмурился и вошёл.

Когда он поздно вечером вернулся домой, то сильно шатался, но зато пел, был весел…

Пётр Аникич был счастлив, потому что был пьян.

Примечания 

Проза Иеронима Иеронимовича Ясинского
Русская проза
Рассказы
Литература 1881 года