Украинское движение (Стороженко)/XXV
XXV 

Выше мы охарактеризовали украинское церковное движение и указали, что Всеукраинский церковный собор 1918 года удовлетворил беснующихся украинских попов, которые оставались там в ничтожном меньшинстве и не могли прикрыть авторитетом Собора свои низменные партийные вожделения. Только последовавшее в 1920 году укрепление советской власти в Южной России создало такую политическую обстановку, при которой они получили возможность порвать всякую связь с Русской Православной Церковью и основать новую украинскую религиозную общину, по существу сектантскую, но которую они упорствуют ложно называть Украинской Православной Церковью, чтобы вводить в заблуждение простой народ. Иудейская власть поддерживает всякие распри, раздоры и несогласия в Православной Церкви на Руси, справедливо полагая, что единодушное выступление против нее всех русских православных сломило бы ее силу. С величайшим сочувствием отнеслась она и к еретическим затеям украинских попов. Еще в мае и июне 1919 года, в самый разгар расстрелов, большевики с Раковским во главе передали в распоряжение украинских попов четыре киевских храма: Николаевский военный собор на Печерке, Софийский собор и Андреевскую церковь на Старом городе и Ильинскую церковь на Безаковской улице, чтобы они могли совершать в них богослужение на «мове». Приход деникинцев прервал было их деятельность, и они »разбежались из Киева; но после водворения в Киеве в третий раз [большевиков они вернулись и весной 1920 года, с согласия советского правительства, опять завладели вышеупомянутыми четырьмя храмами. Местные епископы Назарий, Василий и Дмитрий, в руках которых, за отъездом за границу митрополита Антония, находилась духовная власть, с самого начала отнеслись к поведению украинских попов отрицательно и запретили им совершение богослужения, но это нисколько не остановило дерзких сектантов. Попы Липковский, Шараевский, Тарнавский, Грушевский, Филиппенко, диаконы Дурдуковский и Недзельницкий привлекли в свой поповский кружок еще несколько светских неистовых украинских шовинистов, как-то: М. Н. Мороза, И. С. Приймака, И. В. Тарасенко, Г. Д. Болкушевского и других, и, таким образом, самочинно образовалась Всеукраинская церковная рада. Сочинили для нее устав и достигли утверждения его большевистской властью, чтобы она могла свободно развивать свою деятельность. Она должна была заняться агитацией и вербовкой членов в украинские приходы по всей Южной России. В данном случае украинцы применили план действий, выработанный коммунистами, у которых тоже коммунистическая партия выделяет правящий комитет, имеющий задачей усеивать страну комячейками. Рада начала работу с Киева, где в первую очередь навербованы были члены в четыре прихода при четырех захваченных церквах. Она и впредь осталась высшим правящим органом Украинской Церкви, хотя состав ее менялся в зависимости от обстоятельств. Те сектантские новшества, ради которых Церковная рада шла на разрыв с Православной Русской Церковью и звала к нему население Южной России, относятся главным образом к двум областям: к области церковного управления и к области богослужения. В первой области стремления Рады можно свести к следующим положениям:

1) существовавшая до сих пор на Руси церковная организация, воспринятая от Византии, исповедовала не православие, а цареславие и панославие, то есть служила орудием прославления царя и панов (помещиков), но не снисходила к нуждам и интересам простого рабочего люда;

2) новая украинская церковь будет крестьянской и рабочей;

3) она будет управляться не епископами на началах монархических, а самим народом через посредство приходских, волостных и уездных собраний и советов (рад), причем каждый уезд будет соответствовать и епархии, ибо будет иметь своего архиерея;

4) возглавляться будет украинская церковь Всеукраинской церковной радой и Всеукраинским церковным собором, созываемым Радой через каждые пять лет на праздник Покрова Пресвятой Богородицы;

5) в управлении церковью везде будет проведено выборное начало: священников будут избирать приходские собрания, епископов — уездные, а митрополита Киевского и всея Украины будет избирать Всеукраинский церковный собор или, по его уполномочию, Всеукраинская церковная рада;

6) епископат в церковном управлении может иметь только совещательный голос; область деятельности его ограничивается рукоположением избираемых приходами священников и благолепным отправлением архиерейских служений. В богослужебной области главнейшим и основным требованием Рада ставит произнесение всех церковных служб на украинской «мове», причем, конечно, предполагается, что необходимые для этого книги будут переведены с церковнославянского языка на «мову».

Рада предчувствовала, что когда вместо торжественной тысячелетней славянской речи в стенах какого-либо сельского храма впервые раздадутся слова простонародной базарной «мовы», то многие соблазняемые ею меньшие братья и сестры станут неудержимо смеяться. Поэтому на Всеукраинском церковном соборе в октябре 1921 года по ее почину осмеяние «мовы» приравнено было к хуле на Духа Святого и постановлено было карать смеявшихся отлучением от Церкви (гл. VIII, § 2 соборных постановлений). Для оживления богослужения предполагалось постепенно ввести в него внецерковные простонародные песни и обряды религиозного характера, сохранившиеся местами в Малороссии от глубокой языческой старины.

Области собственно веры Рада не касалась в своих предположениях, за исключением провозглашения Тараса Шевченко святым пророком и включения «Шевченковских дней» (рождения его и смерти — 25 и 26 февраля ст. ст.) в число церковных праздников. Затем шли всяческие поблажки для духовенства: отменялось обязательное повседневное ношение ряс и разрешалось ходить в любой приличной одежде по желанию; отменялось обязательное ношение длинных волос и бород; разрешались разводы с женами, а также вторые и третьи браки с соблюдением норм большевистского законодательства; отменялись привилегии монашества, и разрешалось занятие епископских кафедр женатым лицам из белого духовенства.

С таким бедным запасом идей, нахватанных у большевиков, и со слепым, болезненным пристрастием к мужицкой «мове» приступила Церковная рада к организации украинских приходов. Тем временем Василий Липковский с усердием, достойным лучшей цели, спешно «перекладывал» с церковнославянского языка на «мову» тексты вечерни, повечерия, полунощницы, утрени, часов и литургии.

Для «организации украинских приходов» Церковная рада должна была прибегнуть к разнообразным приемам агитации и опереться на отбросы сел — на так называемые «комитеты незаможних» («босячни»). Дело в том, что и после революции приходская жизнь по селам текла еще своим обычным, исстари заведенным порядком. Огромное большинство сельского духовенства хотя в общении с паствой говорило «по-сильскому», то есть по-малорусски, но чуждо было «украинской идее», как это обнаружилось и на церковном соборе 1918 года. Славянское богослужение было ему привычно и мило. Затем, священники, как люди практической жизни, высоко ценили ту независимость от произвола прихожан, какую обеспечивал им епископальный строй управления и какой они лишались при переходе к управлению «радянскому» (советскому). Всякий, знающий условия сельской жизни и низкий уровень развития нравственного чувства у простонародья, легко может представить себе, какой ад создался бы для сколько-нибудь интеллигентного священника в селе, если бы осуществились в полной мере вожделения украинских сектантов и священник и в своем избрании, и в ежедневном своем быте поставлен был в зависимость от усмотрения «парахвіяльной рады». Понятно, что в среде наличного духовенства Южной России церковная рада могла иметь лишь очень немногих приверженцев, у которых неистовый украинский фанатизм заглушал чувство самосохранения и сознание крайней невыгодности перехода к «радянскому» строю.

Крестьянская масса не успела еще переварить последствий революции и с тупым равнодушием смотрела на возню украинских сектантов.

Церковной раде предстояло побороть сопротивление духовенства и косность прихожан, и к возможному достижению успеха в своем предприятии она пробовала подходить обыкновенно одним из двух путей: или запугивая и устрашая духовенство, или соблазняя разными приманками и посулами худшие элементы населения приходов. Объясним это на примерах.

Май 1921 года. Праздничный день. На севере Киевской губернии в сельском деревянном храме, расположенном на песчаном пригорке, совершается литургия. Дивно, захватывающе служит немолодой священник. Поют псаломщик неопределенных лет, с щетинистым небритым лицом и маленький хор из трех-четырех пожилых женщин. Среди молящихся видны почти одни женщины в темных свитках и лаптях, повязанные на головах большими красными или пестрыми платками, концы которых спускаются на плечи. Мужчины наперечет: пять-шесть, и то седые старики, тоже в темных свитках и лаптях. Духом молитвы веет в храме. В середине обедни шумно входит в церковь группа молодых людей, одетых по-городскому. Это железнодорожники с ближайшей станции, появившиеся на службе при большевиках, после того, как прежний  личный состав или вымер от тифа, или был изгнан как «старорежимный». Все они — украинские большевики. В церкви не стесняются и ведут себя вызывающе развязно. Литургия кончилась. Священник выходит из алтаря служить панихиды. Железнодорожники подступают к нему и грубо начинают спрашивать на галицийской «мове», почему-де он противится Всеукраинской церковной раде и не служит по-украински. Значит, он — контрреволюционер, ибо украинское богослужение — это одно из завоеваний революции. Наиболее резкий из них вынимает из бокового кармана лист бумаги, на котором гектографически отпечатан текст протокола о присоединении священника и прихожан такого-то села (точки) к автокефальной украинской церкви. Все вместе, перебивая друг друга, настаивают на немедленном подписании протокола священником и в случае несогласия грозят ему «чрезвычайкой». Напоминают о том, что на днях на соседней станции расстреляли двух «старорежимников». Прихожане-де подпишут потом. Священник дрожит, на глазах — слезы; проносятся мысли о семье из шести душ, которая может лишиться кормильца; тем не менее выдерживает характер и твердо заявляет, что протокола не подпишет без предварительных переговоров с прихожанами. Между тем бабы, слыша горячие пререкания, спешат поскорее оставить церковь. Задерживаются только заказавшие панихиды. Томительная пауза молчания, и раздраженные железнодорожники, размахивая руками, удаляются. Затея сорвалась. Против непокорного священника поднялись страшные гонения со стороны местных революционных организаций. Он вынужден был спасаться, перейдя на приход в глухое село, верстах в тридцати от железной дороги, где неожиданно скончался настоятель. В следующий воскресный день в другом соседнем со станцией селе явившиеся туда железнодорожники так запугали священника, что он подписал протокол.

Гораздо хуже приходилось священнику там, где среди его паствы проживали лица, прикосновенные к затеям Всеукраинской церковной рады. Параграф 4 сочиненного Радой нормального устава для организации украинских приходов давал им в руки такое орудие против священника, которого последний, при условиях советского режима, не в состоянии уже был отразить, как бы он ни был тверд в своих убеждениях. В этом параграфе сказано, что украинский приход считается организованным, если двадцать лиц рабочего возраста (старше восемнадцати лет), без различия пола, выразили согласие его образовать.

Перенесемся воображением в Южную Киевщину, в места, прославленные когда-то зверствами гайдамаков, которым так любят подражать нынешние «украинцы». В одном приходе настоятельствовал почтенный старый батюшка, пробывший на этом месте свыше сорока лет. Он имел в селе собственную усадьбу, благоустроенное хозяйство, на его глазах выросло все население прихода, за исключением глубоких стариков и старух, которых он застал юными молодоженами. Конечно, он рассчитывал окончить жизнь в своем уютном домике. Учителем в сельской школе состоял бродяга, беженец из Холмщины, завзятый «украинец», горячий сторонник Церковной рады. Он решил устранить с прихода старого священника и занять его место. Для этого он подобрал двадцать знакомых парубков и девчат из участвовавших в ; церковном хоре и уговорил их подписать протокол об организации «украинского» прихода. Благодаря агитации учителя дали свои подписи также члены «комнезама» (комитета незаможных, то есть бедняков), олицетворявшие в себе главную большевистскую власть, и разные революционно настроенные сельские отбросы. Позиция учителя была укреплена: «украинский» приход, организованный на законном основании, находился под покровительством «власти» и имел право выбрать его настоятелем. Отныне всякая попытка старого священника и большей части прихожан защищаться от навязываемого нового порядка могла рассматриваться как контрреволюция, что в Большевии небезопасно. Между тем  учитель написал к какому-то знакомому в Раде, чтобы оттуда прислали одного из киевских украинских попов отслужить в селе показательную обедню на «мове». И вот однажды в субботу с ближайшей железнодорожной станции прибыл в село стриженый «пип», имея в кармане отлитографированный текст утрени и литургии и запас всяческих советских пропусков и удостоверений для устрашения селян. Остановился он на квартире учителя. В воскресенье рано утром, пока еще не зазвонили к утрене, «пип», учитель, члены «комнезама» и целая гурьба парубков и девчат, подписавших протокол, отправились к церкви, чтобы не допустить до служения старого священника. Когда последний пришел, его заставили удалиться. Несмотря на протесты церковного старосты и некоторых пожилых прихожан, к служению приступил украинский «пип». Парубки и девчата составили хор под руководством учителя и пели если не по-украински, за недостатком книг на «мове», то с украинской «вымовой» (произношением). Так как стояла летняя страдная пора, то народу в церкви, кроме собравшихся по зову учителя, было мало, и служба прошла тускло и без подъема. Уходя из церкви, украинский «пип», вероятно по просьбе учителя, незаметно похитил и унес антиминс. Так как отправление богослужения без антиминса невозможно, то этим путем учитель рассчитывал отстранить старого священника от церкви до той поры, пока он сам не успеет добиться своего избрания и рукоположения. Впоследствии эта история кончилась тем, что бродяга учитель не только сделался украинским попом, но еще, с помощью «комнезама», выгнал священника, как «буржуя», из его собственного дома, чтобы самому там поселиться. Все это произошло несмотря на то, что три четверти прихода были против учителя и против украинизации богослужения.

Годовой почти опыт (с лета 1920-го до весны 1921 года) убедил Всеукраинскую церковную раду в том, что, за немногими исключениями, она не может рассчитывать на содействие наличного южнорусского духовенства и что ей для осуществления ее планов необходимо создать новый штат священников. Но рукополагать священников имеет право только епископ, а между тем в среду Рады не вошел ни один епископ. Таким образом, остро ставился вопрос о необходимости иметь своего — «украинского радянского» епископа. Наиболее неугомонные члены церковной Рады, как, например, Чеховский и Левицкий, ломали себе голову, как этого достигнуть при крайне враждебном отношении к «украинцам» всего южнорусского епископата, выразившемся в том, что в феврале месяце 1921 года «собор епископов» лишил духовного сана всех священников, участвовавших в Раде, и отлучил от Церкви всех заседавших в ней мирян.

В конце мая 1921 года состоялся в Киеве съезд представителей сельских приходов Киевской епархии. Съезд этот был партийный, то есть к участию в нем приглашены были Радой только лица, известные ей своей приверженностью к украинству. Ввиду разрыва сношений с «собором епископов» на съезде решили сделать попытку обзавестись собственными епископами из членов Рады. Выбрали кандидатами во епископы двух вдовых священников, Стефана Орлика и Павла Погорелко, и уполномочили их ехать в Тифлис к грузинскому патриарху, который, по слухам, благоприятно относился к украинскому автокефально-сектантскому движению и согласился бы их посвятить. Однако советская власть не пустила их дальше Харькова. Тогда они направились в Полтаву к архиепископу Парфению, уволенному на покой по тяжкой болезни (он страдал диабетом), но призванному временно управлять Полтавской епархией вследствие отъезда за границу архиепископа Феофана. Архиепископ Парфений, в миру Памфил Андреевич Левицкий, был уроженцем села Плешивца Гадяцкого уезда Полтавской губернии. По окончании курса Киевской Духовной академии он несколько лет служил в духовно-учебном ведомстве помощником смотрителя духовного училища. Приняв монашество в 1892 году, он был ректором Вифанской духовной семинарии под Москвой, а потом викарием Московской митрополии, епископом Можайским. Самостоятельную кафедру получил он сначала в Каменец-Подольске, но не успел пробыть здесь, помнится, и двух лет, как перемещен был в Тулу. На кафедре Тульской и Белевской он был награжден саном архиепископа. В бытность в Каменец-Подольске владыка Парфений поддался было влиянию тамошних рясоносных «украинцев», в особенности протоиерея Сицинского, и согласился на введение в местной духовной семинарии преподавания истории «Украины» и истории «украинской литературы». Это обстоятельство создало ему репутацию украинофила, каковым он в действительности не был, и послужило поводом к переводу его в Тулу. Владыка Парфений всегда любил Малороссию, да и нельзя не любить столь прекрасной родины. В молодости он занимался ее историей и написал исследование о киевском митрополите Иоасафе Кроковском. Но он любил также Москву, которой посвятил лучшие годы своего епископского служения, уважал ее набожных благотворителей, которые передавали в его распоряжение крупные пожертвования на построение храмов в Малороссии. Владыке Парфению чужд был и непонятен украинский шовинизм, относящийся к «кацапам» с какой-то звериной ненавистью. Если он, как малороссиянин, с удовольствием принял поручение Святейшего Синода проредактировать предположенный к изданию на синодальный счет перевод Евангелия на малороссийское наречие, то это не значило, что он сочувствует выделению Украинской автокефальной Церкви (да еще с сектантскими уклонениями), о чем тогда и помину не было. С такой же готовностью редактировал он по поручению Святейшего Синода перевод на современный русский язык житий святых (Четьих Миней), составленных его славным земляком — святым Дмитрием Ростовским (Туптало). Напрасно Церковная рада забежала вперед и распорядилась поминать за богослужением «Высокопреосвященнейшего Парфения, архиепископа Всеукраинского». Когда Стефан Орлик и Павел Погорелко явились к нему за посвящением во епископы, то он им сказал: «Поищите себе для этого кого-либо другого». В начале 1922 года владыка Парфений скончался.

Из Полтавы претенденты на епископский сан отправились разыскивать преосвященнейшего Агапита, архиепископа Екатеринославского, который был уроженцем Золотоношского уезда Полтавской губернии и обнаружил свои украинские симпатии тем, что 6 декабря ст. ст. 1918 года в Киеве на Софийской площади, у памятника Богдану Хмельницкому, приветствовал на «мове» Симона Петлюру и расцеловался с ним. Они побывали в Симферополе, но застали владыку Агапита возвратившимся в Екатеринослав. Они уговаривали его ехать с ними в Киев и возглавить^ собою Всеукраинскую Церковь или посвятить их. Ни на то, ни на другое владыка Агапит не согласился. Когда в 1922 году начались гонения на религию, он был арестован советским правительством и умер в «чрезвычайке» от истязаний. Стефан Орлик и Павел Погорелко возвратились в Киев незадолго до 1/14 октября 1921 года, когда должен был открыться созванный Церковной радой партийный Всеукраинский церковный собор. Неудача их поездки страшно обозлила Раду, и последняя решила идти на крайние меры, чтобы только достигнуть цели и иметь свой украинский епископат. На собор съехалось до пятисот делегатов, все «щирые украинцы». Характерно, что собор в первом же своем постановлении выразил благодарность советскому правительству «за издание закона об отделении Церкви от государства, который гарантирует (?!) свободу веры и дает возможность населению по своей воле (?) организовать церковную и религиозную жизнь». Потом было подтверждено, что собор считает себя законным, хотя в нем не принимает участия ни один епископ; что он властен разрешить все текущие вопросы, так как Украинская Церковь автокефальна; что он принимает начала управления Церковью, выработанные Церковной радой (изложены выше). Вслед за этим начались прения по вопросу об епископате. Одни полагали, что нужно посвятить собором, не обращаясь за хиротонией к епископам, одного архиепископа и вместе митрополита всея Украины, а тот уже посвятит традиционным порядком сколько понадобится епископов. В особенности за такой выход из положения ратовал бывший учитель духовного училища Н. М. Чеховский, главная умственная сила собора после В. К. Липковского. Другие, напротив, думали, что следует пригласить на собор через особую депутацию представителя патриарха Тихона в Киеве экзарха Михаила (Ермакова) и просить его посвятить двух украинских епископов из двенадцати намеченных собором кандидатов. Большинство высказалось за посылку депутации, и она была снаряжена из пятнадцати лиц с М. В. Левицким во главе. Экзарх Михаил прибыл в Софийский храм, где заседал собор, однако не только не согласился удовлетворить просьбу собора, но объявил самый собор незаконным сборищем (как это и было по существу), противным канонам. Он объяснил, что епископов в Южной России будет вполне достаточно, так как в недавнее время он посвятил и еще будет посвящать епископов в важнейшие уездные города, и после некоторых пререканий с М. В. Левицким удалился. Как и следовало ожидать, партийный Всеукраинский собор не обратил никакого внимания на слова экзарха Михаила. Решено было так: если одиннадцать двенадцатых частей соборян письменно выскажутся за посвящение первого архиепископа и вместе митрополита собором, в таком случае приступить к выбору кандидата на этот сан. Из 294 присутствующих членов собора 284 ответили «да», 3 — «нет» и 7 воздержались вовсе от подачи записки. Таким образом, получилось количество голосов более требуемого (11/12 = 270). После этого кандидатом в митрополиты 8/21 октября 1921 года выбрали женатого протоиерея Василия Константиновича Липковского. На следующий день его провозгласили митрополитом, а в воскресенье, 15/28 октября, состоялось его посвящение.

Этот обряд сам Липковский описывает так. «В посвящении приняли участие тридцать священников и все миряне, каких только в состоянии был вместить в своих стенах Софийский храм. В момент посвящения по толпе пробежала волна энтузиазма. Члены собора и все присутствующие клали руки на плечи друг другу, пока цепи рук не дошли до священников, меня окружавших. Последние возложили свои руки на меня» (Orientalia Christiana. 1923. № 4, P. 29 [175]). Ставя далее многоточие, В. К. Липковский умалчивает, что затем его подвели к почивающим в Софийском храме мощам убитого татарами в местечке Скриголове 1 мая 1498 года киевского митрополита Макария и возложили на его голову мертвую руку священномученика. Вот каким путем положено было основание украинского епископата. Приведенная В. К. Липков-ским цифра участвовавших в его хиротонии священников — тридцать (мобилизованы были на этот случай все силы) — показывает, как численно ничтожна была та группа неистовых украинских попов, которая из-за революционных и украинско-шовинистических вожделений нарушила вековой церковный мир в Южной России и безжалостно повергла в бездну адски мучительных переживаний тысячи своих духовных собратий, обыкновенных приходских священников.

В. К. Липковский родился 7 сентября ст. ст. 1864 года в селе Попудном Липовецкого уезда Киевской губернии в семье священника. Биограф его особенно подчеркивает, что под влиянием своих старших сестер он в возрасте семи лет зачитывался уже «Кобзарем» Шевченко и знал наизусть его стихотворение «Сон» (одно из гнусных революционных произведений пьяной музы Шевченко, в котором он издевается, между прочим, над императрицей Александрой Феодоровной, давшей В. А. Жуковскому деньги на выкуп его из крепостной зависимости у Энгельгардта). Удивительно, как это биограф не подчеркнул еще, что будущий украинский митрополит знал наизусть и кощунственное стихотворение Шевченко «Мария», где Мать Господа нашего Иисуса Христа изображается на основании легенды Талмуда. В. К. Липковский проходил обыкновенную духовную школу и в 1889 году окончил курс Киевской Духовной академии. После этого он два года был учителем Закона Божия в двухклассной школе в местечке Шполе и в приготовительном классе гимназии в городе Черкассах, а 20 октября ст. ст. принял священство и 11 лет пробыл настоятелем прихода в городе Липовце. В 1903 году он был назначен смотрителем Киевского училища для приготовления учителей церковноприходских школ. В 1905 году он принимал горячее участие в революционных выступлениях группы киевского городского духовенства и в связи с этим был уволен от должности смотрителя училища и определен настоятелем прихода к киевском предместье Соломенка. Живя под Киевом, В. К. Липковский сотрудничал в левых киевских газетах, как-то: «Последние новости» (Брейтмана), «Огни» (Прохаски) и в других, группировал вокруг себя кружок единомышленников, подготовлявший украинское церковное движение. Революция 1917 года дала возможность кружку В. К. Липковского обнаружить свои планы. В эпоху Центральной рады кружок этот созвал украинский церковный съезд, на котором было решено освободить «украинскую» церковь от власти Московского патриарха, объявить ее автокефальной и как можно скорее созвать Всеукраинский церковный собор. В октябре 1917 года В. К. Липковский организовал из членов своего кружка церковное братство «Воскресения Христова», которое вскоре преобразовалось в Церковную раду. По настоянию лиц, вошедших в нее, патриарх Тихон, как упомянуто выше, благословил созыв Всеукраинского собора 1918 года.

Сделавшись митрополитом «народного посвящения» («народно высвяченным»), В. К. Липковский немедленно начал посвящать епископов из своих приятелей. Первым был посвящен о. Нестор Шараевский. Когда этот нелепый батюшка был законоучителем белоцерковской гимназии, то выступал против украинцев и за это переведен был попечителем Киевского учебного округа Зиловым в одну из киевских гимназий. В Киеве Шараевский первоначально примкнул к клубу русских националистов и во время болгаро-турецкой войны выступил там с диким и бессмысленным докладом, в котором «восточный вопрос» выводил из библейского сказания об Агари и Измаиле (Быт. 16). После революции 1917 года он перекинулся в украинский лагерь. В промежуток времени с конца октября 1921 года по конец июля 1922 года В. К. Липковским были посвящены в епископы, кроме Нестора Шараевского, назначенного в Киев, еще 19 лиц, а именно: Иван Теодорович — в Винницу, Александр Ярошенко — в Харьков, Георгий Михновский — в Чернигов, Григорий Сторо-женко — в Екатеринослав, Конон Бей — в Канев, Евфимий Калишевский — в Звенигородку, Владимир Бриосневский — в Белую Церковь, Георгий Евченко — в Оквиру, Иван Павловский — в Черкассы, Николай Пивоваров — в Таращу, Марк Грушевский — на Волынь (без определения местопребывания), Константин Мальшюкевич — в Умань, Николай Ворецкий — в Гайсин, Стефан Орлик — в Житомир, Михаил Маляревский — в Полонное, Иосиф Оксиюк — в Каменец-Подольск, Владимир Даховский — в Переяслав, Константин Кротович — в Полтаву и Николай Хиряй — в Нежин. К сожалению, мы не знаем биографий этих епископов-«самосвятов», как их называют в народе, но, по слухам, между ними некоторые не были даже никогда священниками, а занимались учительством, кооперацией, счетоводством, страховым делом. Нетрудно представить себе, насколько они мало соответствуют сану православного епископа. Эти «епископы» усердно занялись рукоположением священников. В конце июля 1922 года В. К. Липковский писал своему приятелю диакону Павлу Корсуновскому в Америку: «В общем мы посвятили около тысячи священников. Некоторые — холостые, но они могут жениться, как того пожелают. Почти все наши священники и даже епископы обрили себе бороды и остригли волосы, ходят в куртках или в пиджаках. Что касается меня, то я сохраняю бороду и длинные волосы, ношу рясу» (Orientalia Christiana. 1923. № 4. P. 35 [163]). Люди, которых рукополагали «самосвяты» в священники «украинской благодати» (официальный термин), были самые низкопробные — полуинтеллигентная шушера из псаломщиков, народных учителей, волостных писарей, кооператоров, бухгалтеров, ура-социалистов. Да ничего лучшего, при всем желании, и нельзя было найти в Болыневии в 1922 году, в особенности при условии исповедания «щирого украинства», после того разгрома умственных сил страны, какой учинили иудеи за пять лет своего владычества. Шли эти люди в украинские попы не для Иисуса, как говорили в старину, а для хлеба куса. Нужно помнить, что при большевистском режиме Южная Россия хронически голодает и обеспеченный «кус хлеба» в ней — удел счастливцев. И вот тысяча голодных людей бросилась на штурм приходов, на которых годами, часто десятками лет, иногда наследственно сидели представители старого законного духовенства. Иудейская власть «пока» была на стороне штурмующих, ибо видела в прежних священниках — «буржуев». Можно легко себе представить, какой ад водворился в церковной жизни Южной России.

«Украинская вера» в начальном своем фазисе (весной 1921 года) давала уже повод к тем неприятным сценам, которые мы для примера описали с натуры. В 1922 году борьба разгорелась вокруг тысячи храмов, к доходам которых протискивались попы «украинской» благодати, организуя из хулиганствующей молодежи и сельских отбросов украинские приходы в среде существующих. На первых порах истинно православное духовенство растерялось, й во многих местах «украинцам» удавалось путем насилий, драк, ругательств, при участии «комнезамов», овладевать храмами и даже изгонять священников из их собственных домов, как это было в рассказанном выше случае. Но постепенно, хотя и с опозданием, истинно православное духовенство поняло, что с «украинцами» необходимо бороться на почве большевистского закона об отделении Церкви от государства. Составлен был нормальный устав православного прихода, согласный с требованиями этого закона, и лозунгом борьбы провозглашено было сохранение славянского богослужения. Население, несмотря на свою косность, почувствовало, что творится что-то неладное, и все лучшие элементы сел стали примыкать к старому духовенству. Таким образом, почти повсюду при оспариваемых храмах образовалось по две приходских общины: «славянская» и «украинская», каждая со своим священником и причтом. В. К. Липковский говорит об этом в упомянутом письме, но гордо добавляет: «Украинская община, очевидно, объединяет более деятельных членов, и успех почти всегда за нами». В устах лжемитрополита здесь непростительное самохвальство. Чтобы понять истинное положение вещей, нужно заменить слова «деятельные члены» словом «гайдамаки» или «хулиганы», и тогда смысл будет ясен: «украинцы» в приходах имеют успех постольку, поскольку они применяют разбойничьи приемы для изгнания законных пастырей. В другом месте письма В. К. Липковский выражается прямее: «Выгоняют своих прежних попов и требуют священников украинской благодати» (Orientalia Christiana. 1923. № 4. P. 31 [159]). Так злорадствует над участью своих духовных собратьев человек, именующий себя высшим пастырем стада Христова, но, очевидно, исповедующий Тараса Шевченко с его клокочущей злобой, а не Иисуса Христа с Его безграничной любовью. Господь Иисус Христос завещал нам признак, по которому надлежит узнавать Его учеников: «По тому узнают все, что вы Мои ученики, если будете иметь любовь между собою» (Ин. 13, 35). Безошибочно мы можем определить на основании собственных слов В. К. Липковского, что он духом чужд учения Христова, а является одним из великих грешников, производящих «разделения и соблазны» вопреки учению Христа. Апостол Павел сказал о таких людях, что они «служат не Господу нашему Иисусу Христу, а своему чреву и ласкательством и красноречием обольщают сердца простодушных» (Рим. 16, 18).

Медовый месяц дружеских отношений между Церковной радой и иудейской властью быстро истек. Уже в июльском письме (1922 год) В. К. Липковский не скрывал, что «правительство по отношению к украинской церкви занимает там и сям, в особенности по селам, положение подозрительное и даже враждебное», что «коммунизм борется с украинскою церковью, как вообще со всякой религией» (Orientalia Christiana. P. 32 [160]).

Когда в Большевии начались гонения на христианство, особенно усилившиеся с весны 1923 года, то подверглась им и Украинская Церковь. В анонимном письме от 17 марта н. ст. 1923 года сообщаются следующие сведения о карах, постигших «украинских епископов»: Иосиф Оксиюк изгнан из Каменец-Подольска водворен на жительство в Харьков под надзором всеукраинской «чрезвычайки», Стефан Орлик просидел три месяца в «чрезвычайке», Георгий Евченко сидит в секретной тюрьме, Григорий Стороженко провел два с половиной месяца в тюрьме, и ему воспрещен въезд в Киев. О самом «митрополите» В. К. Липковском сообщается, что по распоряжению ГПУ (Государственного политического управления, иначе — прежней «чрезвычайки») он был арестован во время объезда им «украинских» приходов Киевской губернии в местечке Богуслав, пробыл там в заключении три недели и подвергался непрерывным допросам. «Украинцы», эти церковные и политические сектанты, всегда любили ставить себя на одну доску с иудеями, глупо считая себя наравне с иудеями «преследуемой» нацией. Иудейско-украинская дружба и теперь постоянно отмечается серьезной польской печатью (см., например, «Dziennik Poznański» от 24.02.1924, статья «Wśród Ukraińców»). Характерно в этом отношении заключение анонимного письма: «Самую главную деятельность в противо-христианской пропаганде, наибольшую горячность в организации всевозможных козней против нашей (то есть украинской) Церкви, как и против всякой религии, проявила, разумеется, «преследуемая нация» — жиды. Без сомнения, они делают вид, будто бы они выступают также против своих синагог, но это сказки для маленьких детей. Они оберегают свой жидовский «закон», потому что это единственный цемент, их связывающий; но они разрушают — исключительно и единственно — христианство, ибо они знают, что становятся господами того христианского народа, который остается без веры» (Orientalia Christiana. 1923. № 4. P. 89 [217]).

Большевия огорожена от нас китайской стеной самого изощренного в мире политического сыска, с трудом проникают оттуда запоздалые вести. Поэтому очень трудно судить о том, что там делается. Однако имеются сведения, что за последний год (с мая 1923-го по май 1924 года) «украинская» церковь потерпела в народе полный крах. Недавно нам довелось читать следующее газетное сообщение (от 1 июня н. ст. 1924 г.): «По упорно циркулирующим в Киеве и Харькове слухам, представители Украинской автокефальной Церкви (Липковского) обратились к патриарху Тихону с просьбой о выяснении тех условий, при которых Украинская автокефальная Церковь могла бы вновь вступить в каноническое единение с московским патриаршим престолом. От имени патриарха Тихона представителям Украинской Церкви было сообщено, что Православная Церковь не может рассматривать украинскую автокефальную иерархию как православную каноническую иерархию, и потому вопрос об объединении украинских автокефалистов с Российской Церковью может быть разрешен только путем принесения раскаяния и полного безусловного подчинения автокефалистов воле патриарха. Вопрос же о правах украинского языка в церковном богослужении уже давно разрешен патриархом в положительном смысле, и единственным препятствием к введению украинского языка в православное богослужение на Украине до сих пор является воля самого православного населения и духовенства».

Из этого сообщения можно заключить, что сами вожаки украинского церковного движения убедились наконец в полной его несостоятельности и ищут приличного выхода из создавшегося для них глупого положения. Им можно посоветовать единственный наилучший выход: сознать свое умственное и нравственное убожество, удалиться со сцены церковной жизни и перестать сеять «разделения и соблазны», против которых так вооружался апостол Павел.

Примечания 

25