Золотая цепь (Грин)/XVI


XVI 
Довольно было мне сойти по этой белой, сверкающей лестнице, среди
художественных видений, под сталактитами хрустальных люстр, озаряющих
растения, как бы только что перенесенные из тропического леса цвести среди
блестящего мрамора, — как мое настроение выровнялось по размерам
происходящего. Я уже не был главным лицом, которому казалось, что его
присутствие самое важное. Блуждание наверху помогло тем, что
изнервничавшийся, стремительный, я был все же не так расстроен, как могло
произойти обыкновенным порядком. Я сам шел к цели, а не был введен сюда.
Однако то, что я увидел, разом уперлось в грудь, уперлось всем блеском своим
и стало оттеснять прочь. Я начал робеть и, изрядно оробев, остановился, как
пень, посреди паркета огромной, с настоящей далью, залы, где расхаживало
множество народа, мужчин и женщин, одетых во фраки и красивейшие бальные
платья. Музыка продолжала играть, поднимая мое настроение из робости на его
прежнюю высоту.
     
Здесь было человек сто пятьдесят, может быть, двести. Часть их
беседовала, рассеявшись группами, часть проходила через далекие против меня
двери взад и вперед, а те двери открывали золото огней и яркие глубины стен,
как бы полных мерцающим голубым дымом. Но благодаря зеркалам казалось, что
здесь еще много других дверей; в их чистой пустоте отражалась вся эта зала с
наполняющими ее людьми, и я, лишь всмотревшись, стал отличать настоящие
проходы от зеркальных феерий. Вокруг раздавались смех, говор; сияющие
женские речи, восклицания, образуя непрерывный шум, легкий шум — ветер
нарядной толпы. Возле сидящих женщин, двигающих веерами и поворачивающихся
друг к другу, стояли, склоняясь, как шмели вокруг ясных цветов, черные
фигуры мужчин в белых перчатках, душистых, щеголеватых, веселых. Мимо меня
прошла пара стройных, мускулистых людей с упрямыми лицами; цепь девушек,
колеблющихся и легких, — быстрой походкой, с цветами в волосах и
сверкающими нитями вокруг тонкой шеи. Направо сидела очень тол стая женщина
с взбитой седой прической. В круге расхохотавшихся мужчин стоял плотный,
краснощекий толстяк, помахивающий рукой в кольцах; он что-то рассказывал.
Слуги, опустив руки по швам, скользили среди движения гостей, лавируя и
перебегая с ловкостью танцоров. А музыка, касаясь души холодом и огнем,
несла все это, как ветер несет корабль, в Замечательную Страну.
     
Первую минуту я со скорбью ожидал, что меня спросят, что я тут делаю,
и, не получив достаточного ответа, уведут прочь. Однако я вспомнил, что
Ганувер назвал меня гостем, что я поэтому равный среди гостей, и, преодолев
смущение, начал осматриваться, как попавшая на бал кошка, хотя не смел ни
уйти, ни пройти куда-нибудь в сторону. Два раза мне показалось, что я вижу
Молли, но — увы! — это были другие девушки, лишь издали похожие на нее.
Лакей, пробегая с подносом, сердито прищурился, а я выдержал его взгляд с
невинным лицом и даже кивнул. Несколько мужчин и женщин, проходя,
взглядывали на меня так, как оглядывают незнакомого, поскользнувшегося на
улице. Но я чувствовал себя глупо не с непривычки, а только потому, что был
в полном неведении. Я не знал, соединился ли Ганувер с Молли, были ли
объяснения, сцены, не знал, где Эстамп, не знал, что делают Поп и Дюрок.
Кроме того, я никого не видел из них и в то время, как стал думать об этом
еще раз, вдруг увидел входящего из боковых дверей Ганувера.
     
Еще в дверях, повернув голову, он сказал что-то шедшему с ним Дюроку и
немедленно после того стал говорить с Дигэ, руку которой нес в сгибе локтя.
К ним сразу подошло несколько человек. Седая дама, которую я считал
прилепленной навсегда к своему креслу, вдруг встала, избоченясь, с быстротой
гуся, и понеслась навстречу вошедшим. Группа сразу увеличилась, став самой
большой из всех групп зала, и мое сердце сильно забилось, когда я увидел
приближающегося к ней, как бы из зеркал или воздуха, — так неожиданно
оказался он здесь, — Эстампа. Я был уверен, что сейчас явится Молли, потому
что подозревал, не был ли весь день Эстамп с ней.
     
Поколебавшись, я двинулся из плена шумного вокруг меня движения и
направился, к Гануверу, став несколько позади седой женщины, говорившей так
быстро, что ее огромный бюст колыхался как пара пробковых шаров, кинутых
утопающему.
     
Ганувер был кроток и бледен. Его лицо страшно осунулось, рот стал ртом
старого человека. Казалось, в нем беспрерывно вздрагивает что-то при каждом
возгласе или обращении. Дигэ, сняв свою руку в перчатке, складывала и
раздвигала страусовый веер; ее лицо, ставшее еще красивее от смуглых голых
плеч, выглядело властным, значительным. На ней был прозрачный дымчатый шелк.
Она улыбалась. Дюрок первый заметил меня и, продолжая говорить с худощавым
испанцем, протянул руку, коснувшись ею моего плеча. Я страшно обрадовался;
вслед за тем обернулся и Ганувер, взглянув один момент рассеянным взглядом,
но тотчас узнал меня и тоже протянул руку, весело потрепал мои волосы. Я
стал, улыбаясь из глубины души. Он, видимо, понял мое состояние, так как
сказал: «Ну что, Санди, дружок?» И от этих простых слов, от его прекрасной
улыбки и явного расположения ко мне со стороны людей, встреченных только
вчера, вся робость моя исчезла. Я вспыхнул, покраснел и возликовал.
     
— Что же, поспал? — сказал Дюрок. Я снова вспыхнул. Несколько людей
посмотрели на меня с забавным недоумением. Ганувер втащил меня в середину.
     
— Это мой воспитанник, — сказал он. — Вам, дон Эстебан, нужен будет
хороший капитан лет через десять, так вот он, и зовут его Санди… э, как
его, Эстамп?
     
— Пруэль, — сказал я, — Санди Пруэль.
     
— Очень самолюбив, — заметил Эстамп, — смел и решителен, как Колумб.
     
Испанец молча вытащил из бумажника визитную карточку и протянул мне,
сказав: — Через десять лет, а если я умру, мой сын — даст вам какой-нибудь
пароход.
     
Я взял карточку и, не посмотрев, сунул в карман. Я понимал, что это
шутка, игра, у меня явилось желание поддержать честь старого, доброго
кондотьера, каким я считал себя в тайниках души.
     
— Очень приятно, — заявил я, кланяясь с наивозможной грацией. — Я
посмотрю на нее тоже через десять лет, а если умру, то оставлю сына, чтобы
он мог прочесть, что там написано.
     
Все рассмеялись.
     
— Вы не ошиблись! — сказал дон Эстебан Гануверу.
     
— О! ну, нет, конечно, — ответил тот, и я был оставлен, — при
триумфе и сердечном весельи. Группа перешла к другому концу зала. Я
повернулся, еще, первый раз свободно вздохнув, прошел между всем обществом,
как дикий мустанг среди нервных павлинов, и уселся в углу, откуда был виден
весь зал, но где никто не мешал думать.
     
Вскоре увидел я Томсона и Галуэя с тремя дамами, в отличном
расположении духа. Галуэй, дергая щекой, заложив руки в карманы и
покачиваясь на носках, говорил и смеялся. Томсон благосклонно вслушивался;
одна дама, желая перебить Галуэя, трогала его по руке сложенным веером, две
другие, переглядываясь между собой, время от времени хохотали. Итак, ничего
не произошло. Но что же было с Молли — девушкой Молли, покинувшей сестру,
чтобы сдержать слово, с девушкой, которая, милее и краше всех, кого я видел
в этот вечер, должна была радоваться и сиять здесь и идти под руку с
Ганувером, стыдясь себя и счастья, от которого хотела отречься, боясь
чего-то, что может быть страшно лишь женщине? Какие причины удержали ее? Я
сделал три предположения: Молли раздумала и вернулась; Молли больна и --
Молли уже была. — «Да, она была, — говорил я, волнуясь, как за себя, — и
ее объяснения с Ганувером не устояли против Дигэ. Он изменил ей. Поэтому он
страдает, пережив сцену, глубоко всколыхнувшую его, но бессильную вновь
засветить солнце над его помраченной душой». Если бы я знал, где она теперь,
то есть будь она где-нибудь близко, я, наверно, сделал бы одну из своих
сумасшедших штучек, — пошел к ней и привел сюда; во всяком случае,
попытался бы привести. Но, может быть, произошло такое, о чем нельзя
догадаться. А вдруг она умерла и от Ганувера все скрыто!
     
Как только я это подумал, страшная мысль стала неотвязно вертеться, тем
более, что немногое известное мне в этом деле оставляло обширные пробелы,
допускающие любое предположение. Я видел Лемарена; этот сорт людей был мне
хорошо знаком, и я знал, как изобретательны хулиганы, одержимые манией или
корыстью. Решительно, мне надо было увидеть Попа, чтобы успокоиться.
     
Сам себе не отдавая в том отчета, я желал радости в сегодняшний вечер
не потому только, что хотел счастливой встречи двух рук, разделенных
сложными обстоятельствами, — во мне подымалось требование торжества,
намеченного человеческой волей и страстным желанием, таким красивым в этих
необычайных условиях, Дело обстояло и развертывалось так, что никакого
другого конца, кроме появления Молли, — появления, опрокидывающего весь
темный план, — веселого плеска майского серебряного ручья, — я ничего не
хотел, и ничто другое не могло служить для меня оправданием тому, в чем,
согласно неисследованным законам человеческих встреч, я принял невольное,
хотя и поверхностное участие.
     
Не надо, однако, думать, что мысли мои в то время выразились такими,
словами, — я был тогда еще далек от привычного искусства взрослых людей, --
обводить чертой слова мелькающие, как пена, образы. Но они не остались без
выражения; за меня мир мой душевный выражала музыка скрытого на хорах
оркестра, зовущая Замечательную Страну.
     
Да, всего только за двадцать четыре часа Санди Пруэль вырос, подобно
растению индийского мага, посаженному семенем и через тридцать минут
распускающему зеленые листья. Я был старее, умнее, — тише. Я мог бы,
конечно, с великим удовольствием сесть и играть, катая вареные крутые яйца,
каковая игра называется — «съешь скорлупку», — но мог также уловить суть
несказанного в сказанном. Мне, положительно, был необходим Поп, но я не смел
еще бродить, где хочу, отыскивая его, и когда он, наконец, подошел, заметив
меня случайно, мне как бы подали напиться после соленого. Он был во фраке,
перчатках, выглядя оттого по-новому, но мне было все равно. Я вскочил и
пошел к нему.
     
— Ну, вот, — сказал Поп и, слегка оглянувшись, тихо прибавил: --
Сегодня произойдет нечто. Вы увидите. Я не скрываю от вас, потому что
возбужден, и вы много сделали нам. Приготовьтесь: еще неизвестно, что может
быть.
     
— Когда? Сейчас?
     
— Нет. Больше я ничего не скажу. Вы не в претензии, что вас оставили
выспаться?
     
— Поп, — сказал я, не обращая внимания на его рассеянную шутливость,
— дорогой Поп, я знаю, что спрашиваю глупо, но… но… я имею право. Я
думаю так. Успокойте меня и скажите: что с Молли?
     
— Ну что вам Молли?! — сказал он, смеясь и пожимая плечами. — Молли,
— он сделал ударение, — скоро будет Эмилия Ганувер, и мы пойдем к ней пить
чай. Не правда ли?
     
— Как! Она здесь?
     
— Нет.
     
Я молчал с сердитым лицом.
     
— Успокойтесь, — сказал Поп, — не надо так волноваться. Все будет в
свое время. Хотите мороженого?
     
Я не успел ответить, как он задержал шествующего с подносом Паркера,
крайне озабоченное лицо которого говорило о том, что вечер по-своему
отразился в его душе, сбив с ног.
     
— Паркер, — сказал Поп, — мороженого мне и Санди, большие порции.
     
— Слушаю, — сказал старик, теперь уже с чрезвычайно оживленным, даже
заинтересованным видом, как будто в требовании мороженого было все дело
этого вечера. — Какого же? Земляничного, апельсинового, фисташкового,
розовых лепестков, сливочного, ванильного, крем-брюле или …
     
— Кофейного, — перебил Поп. — А вам, Санди? Я решил показать
«бывалость» и потребовал ананасового, но — увы! — оно было хуже кофейного,
которое я попробовал из хрустальной чашки у Попа. Пока Паркер ходил, Поп
называл мне имена некоторых людей, бывших в зале, но я все забыл. Я думал о
Молли и своем чувстве, зовущем в Замечательную Страну.
     
Я думал также: как просто, как великодушно по отношению ко мне было бы
Попу, — еще днем, когда мы ели и пили, — сказать: «Санди, вот какое у нас
дело…» — и ясным языком дружеского доверия посвятить меня в рыцари
запутанных тайн. Осторожность, недолгое знакомство и все прочее, что могло
Попу мешать, я отбрасывал, даже не трудясь думать об этом, — так я доверял
сам себе.
     
Поп молчал, потом от великой щедрости воткнул в распухшую мою голову
последнюю загадку.
     
— Меня не будет за столом, — сказал он, — очень вас прошу, не
расспрашивайте о причинах этого вслух и не ищите меня, чтобы на мое
отсутствие было обращено как можно меньше внимания.
     
— Я не так глуп, — ответил я с обидой, бывшей еще острее от занывшего
в мороженом зуба, — не так я глуп, чтобы говорить мне это, как маленькому.
     
— Очень хорошо, — сказал он сухо и ушел, бросив меня среди
рассевшихся вокруг этого места привлекательных, но ненужных мне дам, и я
стал пересаживаться от них, пока не очутился в самом углу. Если бы я мог
сосчитать количество удивленных взглядов, брошенных на меня в тот вечер
разными людьми, — их, вероятно, хватило бы, чтобы заставить убежать с
трибуны самого развязного оратора. Что до этого?! Я сидел, окруженный
спинами с белыми и розовыми вырезами, вдыхал тонкие духи и разглядывал полы
фраков, мешающие видеть движение в зале. Моя мнительность обострилась
припадком страха, что Поп расскажет о моей грубости Гануверу и меня не
пустят к столу; ничего не увидев, всеми забытый, отверженный, я буду бродить
среди огней и цветов, затем Томеон выстрелит в меня из тяжелого револьвера,
и я, испуская последний вздох на руках Дюрока, скажу плачущей надо мной
Молли: «Не плачьте. Санди умирает как жил, но он никогда не будет спрашивать
вслух, где ваш щеголеватый Поп, потому что я воспитан морем, обучающим
молчанию».
     
Так торжественно прошла во мне эта сцена и так разволновала меня, что я
хотел уже встать, чтобы отправиться в свою комнату, потянуть шнурок стенного
лифта и сесть мрачно вдвоем с бутылкой вина. Вдруг появился человек в ливрее
с галунами и что-то громко сказал. Движение в зале изменилось. Гости потекли
в следующую залу, сверкающую голубым дымом, и, став опять любопытен, я тоже
пошел среди легкого шума нарядной оживленной толпы, изредка и не очень
скандально сталкиваясь с соседями по шествию.

16