Золотая цепь (Грин)/Эпилог/Глава II


Эпилог: Глава II 
Волнение прошлого. Несчастен тот, кто недоступен этому изысканному
чувству; в нем расстилается свет сна и звучит грустное удивление. Никогда,
никогда больше не повторится оно! По мере ухода лет, уходит его осязаемость,
меняется форма, пропадают подробности. Кажется так, хотя его суть та, — та
самая, в которой мы жили, окруженные заботами и страстями. Однако что-то
изменилось и в существе. Как человек, выросший лишь умом — не сердцем,
может признать себя в портрете десятилетнего, — так и события, бывшие
несколько лет назад, изменяются вместе с нами и, заглянув в дневник, многое
хочется переписать так, как ощущаешь теперь. Поэтому я осуждаю привычку
вести дневник. Напрасная трата времени!
     
В таком настроении я отправил Дюроку свою визитную карточку и сел,
читая газету, но держа ее вверх ногами. Не прошло и пяти минут, а слуга уже
вернулся, почти бегом.
     
— Вас просят, — сказал он, и я поднялся в бельэтаж с замиранием
сердца. Дверь открылась, — навстречу мне встал Дюрок. Он был такой же, как
пять лет назад, лишь посеребрились виски. Для встречи у меня была
приготовлена фраза: «Вы видите перед собой фигуру из мрака прошлого и верно
с трудом узнаете меня, так я изменился с тех пор», — но, сбившись, я сказал
только: «Не ожидали, что я приду?»
     
— О, здравствуй, Санди! — сказал Дюрок, вглядываясь в меня. --
Наверно, ты теперь считаешь себя старцем, для меня же ты прежний Санди, хотя
и с петушиным баском. Отлично! Ты дома здесь. А Молли, — прибавил он, видя,
что я оглядываюсь, — вышла; она скоро придет.
     
— Я должен вам сказать, — заявил я, впадая в прежнее свое легкомыслие
искренности, — что я очень рад был узнать о вашей женитьбе. Лучшую жену, --
продолжал я с неуместным и сбивающим меня самого жаром, — трудно найти. Да,
трудно! — вскричал я, желая говорить сразу обо веем и бессильный соскочить
с первой темы.
     
— Ты много искал, сравнивал? У тебя большой опыт? — спросил Дюрок,
хватая меня за ухо и усаживая. — Молчи. Учись, входя в дом, хотя бы и после
пяти лет, сказать несколько незначительных фраз, ходящих вокруг и около
значительного, а потому, как бы значительных.
     
— Как?! Вы меня учите?
     
— Мой совет хорош для всякого места, где тебя еще не знали болтливым и
запальчивым мальчуганом. Ну, хорошо. Выкидывай свои пять лет. Звонок около
тебя, протяни руку и позвони.
     
Я рассказал ему приключения первого моряка в мире, Сандерса Пруэля из
Зурбагана (где родился) под самым лучшим солнцем, наиярчайше освещающим
только мою фигуру, видимую всем, как статуя Свободы, — за шестьдесят миль.
     
В это время прислуга внесла замечательный старый ром, который мы стали
пить из фарфоровых стопок, вспоминая происшествия на Сигнальном Пустыре и в
«Золотой цепи».
     
— Хорошая была страница, правда? — сказал Дюрок. Он задумался, его
выразительное, твердое лицо отразило воспоминание, и он продолжал: — Смерть
Ганувера была для всех нас неожиданностью. Нельзя было подумать. Были
приняты меры. Ничто не указывало на печальный исход. Очевидно, его
внутреннее напряжение разразилось с большей силой, чем думали мы. За три
часа до конца он сидел и говорил очень весело. Он не написал завещания, так
как верил, что, сделав это, приблизит конец. Однако смерть уже держала руку
на его голове. Но, — Дюрок взглянул на дверь, — при Молли я не буду
поднимать разговора об этом, — она плохо спит, если поговорить о тех днях.
     
В это время раздался легкий стук, дверь слегка приоткрылась и женский
голос стал выговаривать рассудительным нежным речитативом: «Настой-чи-во
прося впус-тить, нель-зя ли вас преду-пре-дить, что э-то я, ду-ша мо-я…»
     
— Кто там? — притворно громко осведомился Дюрок.
     
— При-шла оч-ко-вая змея, — докончил голос, дверь раскрылась, и
вбежала молодая женщина, в которой я тотчас узнал Молли. Она была в костюме
пепельного цвета и голубой шляпе, При виде меня, ее смеющееся лицо внезапно
остыло, вытянулось и снова вспыхнуло.
     
— Конечно, я вас узнала! — сказала она. — С моей памятью, да не
узнать подругу моих юных дней?! Сандерсончик, ты воскрес, милый?! Ну,
здравствуй, и прости меня, что я сочиняла стихи, когда ты, наверно, ждал
моего появления. Что, уже выпиваете? Ну, отлично, я очень рада, и.. и.. не
знаю, что еще вам сказать. Пока что я сяду.
     
Я заметил, как смотрел на нее Дюрок, и понял, что он ее очень любит; и
оттого, как он наблюдал за ее рассеянными, быстрыми движениями, у меня
родилось желание быть когда-нибудь в его положении.
     
С приходом Молли общий разговор перешел, главным образом, на меня, и я
опять рассказал о себе, затем, осведомился, где Поп и Эстамп. Молли без
всякого стеснения говорила мне «ты», как будто я все еще был прежним Санди,
да и я, присмотревшись теперь к ней, нашел, что хотя она стала вполне
развившейся женщиной, но сохранила в лице и движениях три четверти прежней
Молли. Итак, она сказала:
     
— Попа ты не узнал бы, хотя и «все знаешь»; извини, но я очень люблю
дразниться. Поп стал такой важный, такой положительный, что хочется выйти
вон! Он ворочает большими делами в чайной фирме. А Эстамп — в Мексике. Он
поехал к больной матери; она умерла, а Эстамп влюбился и женился. Больше мы
его не увидим.
     
У меня были желания, которые я не мог выполнить и беспредельно томился
ими, улыбаясь и разговаривая, как заведенный. Мне хотелось сказать:
«Вскрикнем, — увидимся и ужаснемся, — потонем в волнении прошедшего пять
лет назад дня, вернем это острое напряжение всех чувств! Вы, Молли, для меня
— первая светлая черта женской юности, увенчанная смехом и горем, вы,
Дюрок, — первая твердая черта мужества и достоинства! Я вас встретил
внезапно. Отчего же мы сидим так сдержанно? Отчего наш разговор так стиснут,
так отвлечен?» Ибо перебегающие разговоры я ценил мало. Жар, страсть, слезы,
клятвы, проклятия и рукопожатия, — вот что требовалось теперь мне!
     
Всему этому — увы! — я тогда не нашел бы слов, но очень хорошо
чувствовал, чего не хватает. Впоследствии я узнал, отчего мы мало вспоминали
втроем и не были увлечены прошлым. Но и теперь я заметил, что Дюрок правит
разговором, как штурвалом, придерживая более к прохладному северу, чем к
пылкому югу.
     
— Кто знает?! — сказал Дюрок на ее «не увидим». — Вот Сандерс Пруэль
сидит здесь и хмелеет мало-помалу. Встречи, да еще неожиданные, происходят
чаще, чем об этом принято думать. Все мы возвращаемся на старый след,
кроме…
     
— Кроме умерших, — сказал я глупо и дико. Иногда держишь в руках
хрупкую вещь, рассеянно вертишь ее, как — хлоп! — она треснула. Молли
призадумалась, потом шаловливо налила мне рома и стала напевать, сказав:
«Вот это я сейчас вам сыграю». Вскочив, она ушла в соседнюю комнату, откуда
загремел бурный бой клавиш. Дюрок тревожно оглянулся ей вслед.
     
— Она устала сегодня, — сказал он, — и едва ли вернется. --
Действительно, во все возрастающем громе рояля слышалось упорное желание
заглушить иной ритм. — Отлично, — продолжал Дюрок, — пусть она играет, а
мы посидим на бульваре. Для такого предприятия мне не найти лучшего
спутника, чем ты, потому что у тебя живая душа.
     
Уговорившись, где встретимся, я выждал, пока затихла музыка, и стал
уходить. — «Молли! Санди уходит», — сказал Дюрок. Она тотчас вышла и
начала упрашивать меня приходить часто и «не вовремя»: «Тогда будет видно,
что ты друг». Потом она хлопнула меня по плечу, поцеловала в лоб, сунула мне
в карман горсть конфет, разыскала и подала фуражку, а я поднес к губам
теплую, эластичную руку Молли и выразил надежду, что она будет находиться в
добром здоровье.
     
— Я постараюсь, — сказала Молли, — только у меня бывают головные
боли, очень сильные. Не знаешь ли ты средства? Нет, ты ничего не знаешь, ты
лгун со своей надписью! Отправляйся!
     
Я больше никогда не видел ее. Я ушел, запомнив последнюю виденную мной
улыбку Молли, — так, средней веселости, хотя не без юмора, и направился в
«Портовый трибун», — гостиницу, где должен был подождать Дюрока и где, к
великому своему удивлению, обрел дядюшку Гро, размахивающего стаканом в
кругу компании, восседающей на стульях верхом.

22