Виктор Вавич (Житков)/Книга вторая/Дураки
Дураки 

АНДРЕЙ Степанович шел домой — полная голова новостей. Все новости расставлены в голове — одна в другую входит, переходит. Ловкая догадка и опять факты, факты, факты. Ему немного досадно было, что он их не предсказал. «Как же так, уж хотел сказать, тогда, за ужином, при всех, и вдруг чего-то испугался, что проврусь. Вроде этого ведь почти сказал. Досадища какая. Начну так — слушайте: сегодня в одиннадцать часов утра стало известно…» — и он представил напряженное внимание, все лица к нему, и Тиктин прибавил шагу. Скорей обычного шагал он по лестнице и только в передней стал молчалив, медлителен. С радостью заметил два чужих пальто на вешалке — пусть и они слушают. Минута настала: Анна Григорьевна разливала суп.

— Слушайте! — начал Андрей Степанович голосом повелительным и обещающим. Все обернулись на голос. — Сегодня в одиннадцать часов не двинулся ни один поезд во всей России.

Все молчали, не трогая супа. Андрей Степанович заправил салфетку.

— Раз! Сегодня уже с ночи не передавалось никаких, абсолютно, телеграмм! Во всей России. Два! — он строго взглянул на Башкина и ткнул вилкой в хлеб.

— Так это ведь вчера днем еще…

— Виноват! — оборвал Андрей Степанович. 

Надя отвернулась, она откинулась на спинку стула, скрестила руки и стала глядеть в карниз потолка.

— О том, что делается в Петербурге, мы ничего не знаем. Но вот факты: приехавший вчера из Москвы субъект…

— А вот ниоткуда не прибывшая, — начала говорить Наденька, все глядя в потолок, — может тебя обрадовать, что сейчас не загорится электричество. И что в доме у нас налито во все чайники и кружки дополна воды…

Андрей Степанович видел, как Наденька наклонилась к тарелке и начала есть с самым скучающим видом. И ясно, что нарочно. Застукала ложкой по-будничному. Тогда Андрей Степанович решил ударить на весь стол прогнозом: смелым и ошеломляющим.

— Начнется… — сказал он, нахмурив брови, и стряхнул прядь со лба.

— По-моему, началось, а не начнется, — сказала Надя и заела слова лапшой,

— Да, конечно, уже началось, — заговорил Башкин и сплюснул хлебный шарик на скатерти, — началась всеобщая забастовка, которой пугали уж три месяца.

— Это кого? Вас пугали? — спросил Санька и ткнул открыто локтем Надю, а она недовольно поморщилась в его сторону.

— Правительство, конечно, пугали. Меня пугать нечего, я уж всеми, кажется, запуган.

Все ели суп, и все торжественное внимание лопнуло давно, и Андрей Степанович откинулся назад и, ни на кого не глядя, сказал вдоль стола:

— Может быть, теперь пророки мне скажут: испугалось ли правительство и что оно с перепугу станет делать? Ну-ка… пророки! — повторил Тиктин между ложками супа. — Пророки, которые колесо истории… подмазывают или поворачивают… да-да: так куда же колесо-то обязано… того.

Все молчали.

— Так вот — на кого это колесо наедет, сейчас вот, завтра: наедет оно на самодержавие или на нас?

Тиктин обиженно, зло глядел на дочь. 

Показалось, что она сейчас начнет деланно свистеть, вверх перед собой.

— Не удостаивают, — крепко сказал Тиктин. — Вы, может быть, милостивый государь, нам что-нибудь разъясните? — обратился вдруг Тиктин к Башкину.

— По-моему, — запел Башкин высоким фальцетом, он поднял брови и украдкой глянул, как Наденька. Наденька глядела прямо на него и улыбалась, сощурив глаза. — По-моему, — сказал смелее Башкин, — колесо катится себе, — и он обвел в воздухе круг, — катится и катится и, кого надо, того раздавит… — и опять взглянул на Наденьку: — и просто мозжит себе без жалости, — и Башкин сам хихикнул.

— Кого? Кого? — крикнул строго Андрей Степанович и выпрямился на стуле.

— Дураков!

Санька с громом отодвинул стул.

— Вон! — заорал Андрей Степанович. — Вон! Марш! 

Башкин водил глазами, Наденька глядела вниз, лица ее не видно.

— Марш, вам говорят! — Андрей Степанович стоял, тряслась борода, тряслись волосы.

Башкин встал и, не спуская глаз с Андрея Степановича, все время обратясь к нему лицом, попятился из комнаты. Слышно было, как шумно дышала Анна Григорьевна. Башкин тихо притянул за собой дверь, и медленно повернулась ручка. Андрей Степанович стоял. Все молчали.

— По́шло все страшно, — сказала Надя, бросила салфетку на стул и вышла деловыми шагами.

— Дура! — крикнул Андрей Степанович и сел. Он несколько раз черпнул ложкой из порожней тарелки.

— Морду надо было набить! — Санька стукал кулаком по столу. — Набить рожу подлецу.

— Прекрати! — сдавленно сказала Анна Григорьевна. Санька осекся и все еще давил кулаком скатерть. — Сами перемигивались… — она кивнула на пустой Надин стул и вдруг всхлипнула и, прижав салфетку ко рту, быстро вышла из-за стола. Андрей Степанович крутым кругом повел за ней глазами. Санька сидел боком к столу и тыкал вилкой в скатерть. До боли во лбу хмурил брови.

— Позвони, — все прежней крепкой нотой сказал Тиктин. 

Санька надавил грушу звонка, и закачалась тяжелая висячая лампа. Дуняша вошла с блюдом.

— Вот манера, — ворчал под нос Санька, — набирать в дом паршивых щенков разных, хромых котят… сволочь всякую… чтоб гадила… по всей квартире… милосердие… — И все краснея, краснея, Санька завертелся на стуле, привстал.

— Ешь! — скомандовал Андрей Степанович. И они вдвоем зло резали жаркое на тарелках.

     
Башкин быстро сбежал с лестницы и хлопнул парадной дверью, быстрым шагом дошел до угла, еще не видя улицы. И вдруг серым мраком запутала, закутала его улица. Он вдруг повернул назад и тут хватился, что уж стемнело, а фонарей нет, и какая-то темная людская вереница громкими сапогами дробит по тротуару, и мягкими кучками опухли все ворота, и в кучках гудит городской шепот. И когда вот крикнул мальчишка, звонко, по-удалому, его сгребли и засунули назад в ворота. Башкин перешел на другую
сторону и стал против тиктинской парадной. Он топтался и вздрагивал спиной.

«Выйдет, выйдет непременно, — думал Башкин о Наденьке, — и тогда я пойду и объясню, сразу же заговорю возмущенно, что колесо — это издевательство. Да просто вызов, конечно же вызов. И не объяснять же суть в самом деле. Суть! Так и скажу — суть! Суть! Суть!»

В парадной Тиктиных желтый свет — швейцар нес керосиновую лампу. А сзади Башкина все шли люди, и голоса отрывочные, сухим горлом. И по спине ерзал мороз. И вот тяжелые шаги, и уж вблизи только узнал Башкин — городовой. Он подходил, широко шагая, как по лесу, чтоб меньше хрустело, и придерживал рукой шашку. Весь нагнулся вперед. Он шагнул с мостовой на тротуар, вытянул вперед шею и цепко глянул на Башкина.

— Проходи! — И мотнул ножнами в сторону: резко и приказательно. — Проходи, говорю, — вполголоса рыкнул городовой.

Говор у ворот заглох. Башкин стоял, глядел в глаза городовому, сжимал в кармане носовой платок.

— Пшел! — крикнул в голос городовой и толкнул Башкина в плечо. Башкин споткнулся.

— Как вы смеете!

— А, ты еще рассказывать, твою в кости бабушку, — городовой поймал его за рукав, шагнул к воротам, как со щенком на веревке, и от кучки народу отстал дворник, он взял Башкина у локтя.

— Веди! — зло сказал городовой, и Башкин весь хлестнулся вперед и крикнул от боли меж лопаток.

— А!!!

— Молчи, молчи, ты! — хрипло шептал дворник. — Молчи лучше, а то целый не будешь.

Он вел его по мостовой быстрым шагом мимо темных домов, и пугливый свет мелькал в щелках окон.

Выл где-то холодным воем фабричный гудок, долго, без остановки, как от боли.

2/011