Золотая цепь (Грин)/XIX


XIX 
Между тем почти все разошлись, немногие оставшиеся советовались о
чем-то по сторонам, вдалеке от покинутого стола. Несколько раз пробегающие
взад и вперед слуги были задержаны жестами одиноких групп и беспомощно
разводили руками или же давали знать пожатием плеч, что происшествия этого
вечера для них совершенно темны. Вокруг тревожной пустоты разлетевшегося в
прах торжества без восхищения и внимания сверкали из-за черных колонн
покинутые чудеса золотой цепи. Никто более не входил сюда. Я встал и вышел.
Когда я проходил третью по счету залу, замечая иногда удаляющуюся тень или
слыша далеко от себя звуки шагов, — дорогу пересек Поп. Увидев меня, он
встрепенулся.
     
— Где же вы?! — сказал Поп — Я вас ищу. Пойдемте со мной. Все
кончилось очень плохо!
     
Я остановился в испуге, так что, спеша и опередив меня. Поп должен был
вернуться.
     
— Не так страшно, как вы думаете, но чертовски скверно. У него был
припадок. Сейчас там все, и он захотел видеть вас. Я не знаю, что это
значит. Но вы пойдете, не правда ли?
     
— Побежим! — вскричал я. — Ну, ей, должно быть, здорово тяжело!
     
— Он оправится, — сказал Поп, идя быстрым шагом, но как будто
топтался на месте — так я торопился сам. — Ему уже значительно лучше. Даже
немного посмеялись. Знаете, он запустил болезнь и никому не пикнул об этом!
Вначале я думал, что мы все виноваты. А вы как думаете?
     
— Что же меня спрашивать? — возразил я с обидой. — Ведь я знаю менее
всех!
     
— Не очень виноваты, — продолжал он, обходя мой ответ. — В чем-то не
виноваты, это я чувствую. Ах, — как он радовался! Те! Это его спальня.
     
Он постучал в замкнутую высокую дверь, и, когда собирался снова
стучать, Эстамп открыл изнутри, немедленно отойдя и договаривая в сторону
постели прерванную нашим появлением фразу — «поэтому вы должны спать. Есть
предел впечатлениям и усилиям. Вот пришел Санди».
     
Я увидел прежде всего сидящую у кровати Молли; Ганувер держал ее руку,
лежа с высоко поднятой подушками головой. Рот его был полураскрыт, и он
трудно дышал, говоря с остановками, негромким голосам, Между краев
расстегнутой рубашки был виден грудной компресс.
     
В этой большой спальне было так хорошо, что вид больного не произвел на
меня тяжелого впечатления. Лишь присмотревшись к его как бы озаренному
тусклым светом лицу, я почувствовал скверное настроение минуты.
     
У другого конца кровати сидел, заложив ногу на ногу, Дюрок, дон Эстебан
стоял посредине спальни. У стола доктор возился с лекарствами. Капитан
Орсуна ходил из угла в угол, заложив за широкую спину обветренные, короткие
руки. Молли была очень нервна, но улыбалась, когда я вошел.
     
— Сандерсончик! — сказала она, блеснув на момент живостью, которую не
раздавило ничто. — Такой был хорошенький в платочке! А теперь… Фу!.. Вы
плакали? Она замахала на меня свободной рукой, потом поманила пальцем и
убрала с соседнего стула газету.
     
— Садитесь. Пустите мою руку, — сказала она ласково Гануверу. — Вот
так! Сядем все чинно.
     
— Ему надо спать, — резко заявил доктор, значительно взглядывая на
меня и других.
     
— Пять минут, Джонсон! — ответил Ганувер. — Пришла одна живая душа,
которая тоже, я думаю, не терпит одиночества. Санди, я тебя позвал, — как
знать, увидимся ли мы еще с тобой? — позвал на пару дружеских слов. Ты
видел весь этот кошмар?
     
— Ни одно слово, сказанное там, — произнес я в лучшем своем стиле
потрясенного взрослого, — не было так глубоко спрятано и запомнено, как в
моем сердце.
     
— Ну, ну! Ты очень хвастлив. Может быть и в моем также. Благодарю
тебя, мальчик, ты мне тоже помог, хотя сам ты был, как птица, не знающая,
где сядет завтра.
     
— Ох, ох! — сказала Молли. — Ну как же он не знал? У него есть на
руке такая надпись, — хотя я и не видела, но слышала.
     
— А вы?! — вскричал я, задетый по наболевшему месту устами той,
которая должна была пощадить меня в эту минуту. — Можно подумать, — как
же, — что вы очень древнего возраста! — Испугавшись собственных слов, едва
я удержался сказать лишнее, но мысленно повторял: «Девчонка! Девчонка!»
     
Капитан остановился ходить, посмотрел на меня, щелкнул пальцами и
грузно сел рядом.
     
— Я ведь не спорю, — сказала девушка, в то время как затихал смех,
вызванный моей горячностью. — А может быть, я и правда старше тебя!
     
— Мы делаемся иногда моложе, иногда — старше, — сказал Дюрок.
     
Он сидел в той же позе, как на «Эспаньоле», отставив ногу, откинувшись,
слегка опустив голову, а локоть положа на спинку стула.
     
— Я шел утром по береговому песку и услышал, как кто-то играет на
рояле в доме, где я вас нашел, Молли. Точно так было семь лет тому назад,
почти в той же обстановке. Я шел тогда к девушке, которой более нет в живых.
Услышав эту мелодию, я остановился, закрыл глаза, заставил себя перенестись
в прошлое и на шесть лет стал моложе.
     
Он задумался. Молли взглянула на него украдкой, потом, выпрямившись и
улыбаясь, повернулась к Гануверу.
     
— Вам очень больно? — сказала она. — Быть может, лучше, если я тоже
уйду?
     
— Конечно, нет, — ответил он. — Санди, Молли, которая тебя так
сейчас обидела, была худым черномазым птенцом на тощих ногах всего только
четыре года назад. У меня не было ни дома, ни ночлега. Я спал в брошенном
бараке.
     
Девушка заволновалась и завертелась.
     
— Ах, ах! — вскричала она. — Молчите, молчите! Я вас прошу.
Остановите его! — обратилась она к Эстампу.
     
— Но я уже оканчиваю, — сказал Ганувер, — пусть меня разразит гром,
если я умолчу об этом. Она подскакивала, напевала, заглядывала в щель барака
дня три. Затем мне были просунуты в дыру в разное время: два яблока, старый
передник с печеным картофелем и фунт хлеба. Потом я нашел цепь.
     
— Вы очень меня обидели, — громко сказала Молли, — очень. --
Немедленно она стала смеяться. — Там же и зарыли ее, эту цепь. Вот было
жарко! Сандерс, вы чего молчите, позвольте спросить?
     
— Я ничего, — сказал я. — Я слушаю.
     
Доктор прошел между нами, взяв руку Ганувера.
     
— Еще минута воспоминаний, — сказал он, — тогда завтрашний день
испорчен. Уйдите, прошу вас!
     
Дюрок хлопнул по колену рукой и встал. Все подошли к девушке — веселой
или грустной? — трудно было понять, так тосковало, мгновенно освещаясь
улыбкой или становясь внезапно рассеянным, ее подвижное лицо. Прощаясь, я
сказал: «Молли, если я вам понадоблюсь, рассчитывайте на меня!..» — и, не
дожидаясь ответа, быстро выскочил первый, почти не помня, как холодная рука
Ганувера стиснула мою крепким пожатием.
     
На выходе сошлись все. Когда вышел доктор Джонсон, тяжелая дверь
медленно затворилась. Ее щель сузилась, блеснула последней чертой и исчезла,
скрыв за собой двух людей, которым, я думаю, нашлось поговорить кое о чем,
— без нас и иначе, чем при нас.
     
— Вы тоже ушли? — сказал Джонсону Эстамп.
     
— Такая минута, — ответил доктор. — Я держусь мнения, что врач
должен иногда смотреть на свою задачу несколько шире закона, хотя бы это
грозило осложнениями. Мы не всегда знаем, что важнее при некоторых
обстоятельствах — жизнь или смерть. Во всяком случае, ему пока хорошо.

19