Золотая цепь (Грин)/XI


XI 
— В самом деле, — сказал, помолчав, Дюрок, — это, пожалуй, лучше
всего.
     
— Ах, ах! — воскликнула Молли, смотря на меня со смехом и жалостью.
— Как же он теперь? Нельзя ли иначе? — Но полное одобрение слышалось в ее
голосе, несмотря на притворные колебания.
     
— Ну, что же, Санди? — Дюрок положил мне на плечо руку. — Решай! Нет
ничего позорного в том, чтобы подчиниться обстоятельствам, — нашим
обстоятельствам. Теперь все зависит от тебя.
     
Я воображал, что иду на смерть, пасть жертвой за Ганувера и Молли, но
умереть в юбке казалось мне ужасным концом. Хуже всего было то, что я не мог
отказаться; меня ждал, в случае отказа, моральный конец, горший смерти. Я
подчинился с мужеством растоптанного стыда и смирился перед лицом рока,
смотревшего на меня нежными черными глазами Молли. Тотчас произошло
заклание. Худо понимая, что делается кругом, я вошел в комнату рядом и,
слыша, как стучит мое опозоренное сердце, стал, подобно манекену, неподвижно
и глупо. Руки отказывались бороться с завязками и пуговицами. Чрезвычайная
быстрота четырех женских рук усыпила и ошеломила меня. Я чувствовал, что
смешон и велик, что я — герой и избавитель, кукла и жертва. Маленькие руки
поднесли мне зеркало; на голове очутился платок, и, так как я не знал, что с
ним делать, Молли взяла мои руки и забрала их вместе с платком под
подбородком, тряся, чтобы я понял, как прикрывать лицо. Я увидел в зеркале
искаженное расстройством подобие себя и не признал его. Наконец тихий голос
сказал: «Спасибо тебе, душечка!» — и крепкий поцелуй в щеку вместе с легким
дыханием дал понять, что этим Молли вознаграждает Санди за отсутствие у него
усов.
     
После того все пошло как по маслу, меня быстро вытолкнули к обществу
мужчин, от которого я временно отказался. Наступило глубокое, унизительное
молчание. Я не смел поднять глаз и направился к двери, слегка путаясь в
юбке; я так и ушел бы, но Эстамп окликнул меня: — Не торопись, я пойду с
тобой. Нагнав меня у самого выхода, он сказал: — Иди быстрым шагом по той
тропинке, так скоро, как можешь, будто торопишься изо всех сил, держи лицо
прикрытым и не оглядывайся; выйдя на дорогу, поверни вправо, к Сигнальному
Пустырю. А я пойду сзади.
     
Надо думать, что приманка была хороша, так как, едва прошел я две-три
лужайки среди светлого леса, невольно входя в роль и прижимая локти, как
делают женщины, когда спешат, как в стороне послышались торопливые голоса.
     
Шаги Эстампа я слышал все время позади, близко от себя. Он сказал: «Ну,
теперь беги, беги во весь дух!» Я полетел вниз с холма, ничего не слыша, что
сзади, но, когда спустился к новому подъему, раздались крики: «Молли! Стой,
или будет худо!» — это кричал Варрен. Другой крик, Эстампа, тоже приказывал
стоять, хотя я и не был назван по имени. Решив, что дело сделано, я
остановился, повернувшись лицом к действию.
     
На разном расстоянии друг от друга по дороге двигались три человека, --
ближайший ко мне был Эстамп, — он отступал в полуоборот к неприятелю. К
нему бежал Варрен, за Варреном, отстав от него, спешил Босс. «Стойте!» --
сказал Эстамп, целясь в последнего. Но Варрен продолжал двигаться, хотя и
тише. Эстамп дал выстрел. Варрен остановился, нагнулся и ухватился за ногу.
     
— Вот как пошло дело! — сказал он, в замешательстве оглядываясь на
подбегающего Босса.
     
— Хватай ее! — крикнул Босс. В тот же момент обе мои руки били крепко
схвачены сзади, выше локтя, и с силой отведены к спине, так что, рванувшись,
я ничего не выиграл, а только повернул лицо назад, взглянуть на вцепившегося
в меня Лемарена. Он обошел лесом и пересек путь. При этих движениях платок
свалился с меня. Лемарен уже сказал: — «Мо …», — но, увидев, кто я, был
так поражен, так взбешен, что, тотчас отпустив мои руки, замахнулся обоими
кулаками.
     
— Молли, да не та! — вскричал я злорадно, рухнув ниц и со всей силой
ударив его головой между ног, в самом низу — прием вдохновения. Он завопил
и свалился через меня. Я на бегу разорвал пояс юбки и выскочил из нее,
потом, отбежав, стал трясти ею, как трофеем.
     
— Оставь мальчишку, — закричал Варрен, — а то она удерет! Я знаю
теперь; она побежала наверх, к матросам. Там что-нибудь подготовили. Брось
все! Я ранен!
     
Лемарен не был так глуп, чтобы лезть на человека с револьвером, хотя бы
этот человек держал в одной руке только что скинутую юбку: револьвер был у
меня в другой руке, и я собирался пустить его в дело, чтобы отразить
нападение. Оно не состоялось — вся троица понеслась обратно, грозя
кулаками. Варрен хромал сзади. Я еще не опомнился, но уже видел, что
отделался дешево. Эстамп подошел ко мне с бледным и серьезным лицом.
     
— Теперь они постоят у воды, — сказал он, — и будут, так же, как
нам, грозить кулаками боту. По воде не пойдешь. Дюрок, конечно, успел сесть
с девушкой. Какая история! Ну, впишем еще страницу в твои подвиги и…
свернем-ка на всякий случай в лес!
     
Разгоряченный, изрядно усталый, я свернул юбку и платок, намереваясь
сунуть их где-нибудь в куст, потому что, как ни блистательно я вел себя, они
напоминали мне, что, условно, не по-настоящему, на полчаса, — но я был все
же женщиной. Мы стали пересекать лес вправо, к морю, спотыкаясь среди
камней, заросших папоротником. Поотстав, я приметил два камня, сошедшихся
вверху краями, и сунул меж них ненатуральное одеяние, от чего пришел
немедленно в наилучшее расположение духа.
     
На нашем пути встретился озаренный пригорок. Тут Эстамп лег, вытянул
ноги и облокотился, положив на ладонь щеку.
     
— Садись, — сказал он. — Надо передохнуть. Да, вот это дело!
     
— Что же теперь будет? — осведомился я, садясь по-турецки и
раскуривая с Эстампом его папиросы. — Как бы не произошло нападение?!
     
— Какое нападение?!
     
— Ну, знаете… У них, должно быть, большая шайка. Если они захотят
отбить Молли и соберут человек сто…
     
— Для этого нужны пушки, — сказал Эстамп, — и еще, пожалуй"
бесплатные места полицейским в качестве зрителей.
     
Естественно, наши мысли вертелись вокруг горячих утренних происшествий,
и мы перебрали все, что было" со всеми подробностями, соображениями,
догадками и ©себе картинными моментами. Наконец мы подошли к нашим
впечатлениям от Молли; почему-то этот разговор замялся, но мне все-таки
хотелось знать больше, чем то, чему был я свидетелем. Особенно меня
волновала мысль о Дигэ. Эта таинственная женщина непременно возникала в моем
уме, как только я вспоминал Молли. Об этом я его и спросил.
     
— Хм … — сказал он. — Дигэ… О, это задача! — И он погрузился в
молчание, из которого я не мог извлечь его никаким покашливанием.
     
— Известно ли тебе, — сказал он наконец, после того как я решил, что
он совсем задремал, — известно ли тебе, что эту траву едят собаки, когда
заболеют бешенством?
     
Он показал острый листок, но я был очень удивлен его глубокомысленным
тоном и ничего не сказал. Затем, в молчании, усталые от жары и друг от
друга, мы выбрались к морской полосе, пришли на пристань и наняли лодочника.
Никто из наших врагов не караулил нас здесь, поэтому мы благополучно
переехали залив и высадились в стороне от дома. Здесь был лес, а дальше шел
огромный, отлично расчищенный сад. Мы шли садом. Аллеи были пусты. Эстамп
провел меня в дом через одну из боковых арок, затем по чрезвычайно путаной,
сурового вида лестнице, в большую комнату с цветными стеклами. Он был
заметно не в духе, и я понял отчего, когда он сказал про себя: «Дьявольски
хочу есть». Затем он позвонил, приказал слуге, чтобы тот отвел меня к Попу,
и, еле передвигая ноги, я отправился через блестящие недра безлюдных стен в
настоящее путешествие к библиотеке. Здесь слуга бросил меня. Я постучал и
увидел Попа, беседующего с Дюроком.

11