Золотая цепь (Грин)/Эпилог/Глава I


Эпилог: Глава I 
В 1915 году эпидемия желтой лихорадки охватила весь полуостров и
прилегающую к нему часть материка. Бедствие достигло грозной силы; каждый
день умирало по пятьсот и более человек.
     
Незадолго перед тем в числе прочей команды вновь отстроенного парохода
«Валкирия», я был послан принять это судно от судостроительной верфи Ратнера
и К° в Лисс, где мы и застряли, так как заболела почти вся нанятая для
«Валкирии» команда. Кроме того, строгие карантинные правила по разным
соображениям не выпустили бы нас с кораблем из порта ранее трех недель, и я,
поселившись в гостинице на набережной Канье, частью скучал, частью проводил
время с сослуживцами в буфете гостиницы, но более всего скитался по городу,
надеясь случайно встретиться с кем-нибудь из участников истории,
разыгравшейся пять лет назад во дворце «Золотая цепь».
     
После того, как Орсуна утром на другой день после тех событий увез меня
из «Золотой цепи» в Сан-Риоль, я еще не бывал в Лиссе — жил полным
пансионером, и за меня платила невидимая рука. Через месяц мне написал Поп,
— он уведомлял, что Ганувер умер на третий день от разрыва сердца и что он,
Поп, уезжает в Европу, но зачем, надолго ли, а также что стало с Молли я
другими, о том ничего не упомянул. Я много раз перечитал это письмо. Я
написал также сам несколько писем, но у меня не было никаких адресов, Броме
мыса Гардена и дона Эстебана. Эти письма я так и послал. В них я пытался
разузнать адреса Попа и Молли, но, так как письмо в «Золотую цепь» было
адресовано мной разом Эстампу и Дюроку, — ответа я не получил, может быть,
потому, что они уже выехали оттуда. Дон Эстебан ответил; но ответил именно
то, что не знает, где Поп, а адрес Молли не сообщает затем, чтобы я лишний
раз не напомнил ей о горе своими посланиями. Под конец он советовал мне
заняться моими собственными делами.
     
Итак, я больше никому не писал, но с возмущением и безрезультатно ждал
писем еще месяца три, пока не додумался до очень простой вещи: что у всех
довольно своих дел и забот, кроме моих. Это открытие было неприятно, но
помогло мне наконец оторваться от тех тридцати шести часов, которые я провел
среди сильнейших волнений и опасности, восхищения, тоски и любви. Постепенно
я стал вспоминать «Золотую цепы», как отзвучавшую песню, но чтобы ничего не
забыть, потратил несколько дней на записывание всех разговоров и случаев
того дня: благодаря этой старой тетрадке я могу теперь восстановить все
доподлинно. Но еще много раз после того я видел во сне Молли и, кажется, был
неравнодушен к ней очень долго, так как сердце мое начинало биться
ускоренно, когда где-нибудь слышал я это имя.
     
На второй день прибытия в Лисс я посетил тот закоулок порта, где стояла
«Эспаньола», когда я удрал с нее. Теперь стояли там две американских шхуны,
что не помешало мне вспомнить, как пронзительно гудел ветер ночью перед
появлением Дюрока и Эстампа. Я навел также справки о «Золотой цепи»,
намереваясь туда поехать на свидание с прошлым, но хозяин гостиницы
рассказал, что этот огромный дом взят городскими властями под лазарет и там
помещено множество эпидемиков. Относительно судьбы дома в общем известно
было лишь, что Ганувер, не имея прямых наследников и не оставив завещания,
подверг тем все имущество длительному процессу со стороны сомнительных
претендентов, и дом был заперт все время до эпидемии, когда, по его
уединенности, найдено было, что он отвечает всем идеальным требованиям
гигантского лазарета.
     
У меня были уже небольшие усы: начала также пушиться нежная борода,
такая жалкая, что я усердно снимал ее бритвой. Иногда я с достоинством
посматривал в зеркало, сжимал губы и двигал плечом, — плечи стали
значительно шире.
     
Никогда не забывая обо всем этом, держа в уме своем изящество и
молодцеватость, я проводил вечера либо в буфете, либо на бульваре, где
облюбовал кафе «Тонус».
     
Однажды я вышел из кафе, когда не было еще семи часов, — я ожидал
приятеля, чтобы идти вместе в театр, но он не явился, прислав подозрительную
записку, — известно, какого рода, — а один я не любил посещать театр.
Итак, это дело расстроилось. Я спустился к нижней аллее и прошел ее всю, а
когда хотел повернуть к городу, навстречу мне попался старик в летнем
пальто, котелке, с тросточкой, видимо, вышедший погулять, так как за его
свободную руку держалась девочка лет пяти.
     
— Паркер! — вскричал я, становясь перед ним лицом к лицу.
     
— Верно, — сказал Паркер, всматриваясь. Память его усиленно работала,
так как лицо попеременно вытягивалось, улыбалось и силилось признать, кто я
такой. — Что-то припоминаю, — заговорил он нерешительно, — но извините,
последние годы плохо вижу.
     
— «Золотая цепь»! — сказал я.
     
— Ах, да! Ну, значит… Нет, разрази бог, — не могу вспомнить.
     
Я хлопнул его по плечу: — Санди Пруэль, — сказал я, — тот самый,
который все знает!
     
— Паренек, это ты?! — Паркер склонил голову набок, просиял и умильно
заторжествовал:
     
— О, никак не узнать! Форма к тебе идет! Вырос, раздвинулся. Ну что
же, надо поговорить! А меня вот внучка таскает: «пойдем, дед, да пойдем», --
любит со мной гулять.
     
Мы прошли опять в «Тонус» и заказали вино; девочке заказали сладкие
пирожки, и она стала их анатомировать пальцем, мурлыча и болтая ногами, а мы
с Паркером унеслись за пять лет назад. Некоторое время Паркер говорил мне
«ты», затем постепенно проникся зрелищем перемены в лице изящного загорелого
моряка, носящего штурманскую форму с привычной небрежностью опытного
морского волка, — и перешел на «вы».
     
Естественно, что разговор был об истории и судьбе лиц, нам известных, а
больше всего — о Молли, которая обвенчалась с Дюроком полтора года назад.
Кроме того, я узнал, что оба они здесь и живут очень недалеко, — в
гостинице «Пленэр», приехали по делам Дюрока, а по каким именно, Паркер
точно не знал, но он был у них, оставшись очень доволен как приемом, так и
угощением. Я был удивлен и рад, но больше рад за Молли, что ей не пришлось
попасть в цепкие лапы своих братцев. С этой минуты мне уже не сиделось, и я
машинально кивал, дослушивая рассказ старика. Я узнал также, что Паркер знал
Молли давно, — он был ее дальним родственником с материнской стороны.
     
— А вы знаете, — сказал Паркер, — что она приезжала накануне того
вечера, одна, тайно в «Золотую цепь» и что я ей устроил? Не знаете… Ну,
так она приходила проститься с тем домом, который покойник выстроил для нее,
как она хотела, — глупая девочка! — и разыскала меня, закутанная платком
по глаза. Мы долго ходили там, где можно было ходить, не рассчитывая
кого-нибудь встретить. Ее глаза разблестелись, — так была поражена, --
известно, Ганувер размахнулся, как он один умел это делать. Да. Большое
удовольствие было написано на ее лице, — на нее было вкусно смотреть.
Ходила и замирала. Оглядывалась. Постукивала ногой. Стала тихонько петь.
Вот, — а это было в проходе между двух зал, — наперерез двери прошла та
авантюристка с Ганувером и Галуэем. Молли отошла в тень, и нас никто не
заметил. Я взглянул, — совсем другой человек стоял передо мной. Я что-то
заговорил, но она махнула рукой, — заторопилась, умолкла и не говорила
больше ничего, пока мы не прошли в сад и не разыскали лодку, в которой она
приехала. Прощаясь, сказала: «Поклянись, что никому не выдашь, как я ходила
здесь с тобой сегодня». Я все понял, клятву дал, как она хотела, а про себя
думал: «Вот сейчас я изложу ей все свои мнения, чтобы она выбросила эти
мысли о Дигэ». И не мог. Уже пошел слух; я сам не знал, что будет, однако
решился, а посмотрю на ее лицо, — нет охоты говорить, вижу по лицу, что
говорить запрещает и уходит с обидой. Решался я так три раза и — не
решился. Вот какие дела!
     
Паркер стал говорить дальше; как ни интересно было слушать обо всем, из
чего вышли события того памятного вечера, нетерпение мое отправиться к
Дюроку росло и разразилось тем, что, страдая и шевеля ногами под стулом, я,
наконец, кликнул прислугу, чтоб расплатиться.
     
— Ну, что же, я вас понимаю, — сказал Паркер, — вам не терпится
пойти в «Пленэр», Да и внучке пора спать. — Он снял девочку со стула и взял
ее за руку, а другую руку протянул мне, сказав: — Будьте здоровы!..
     
— До свидания! — закричала девочка, унося пирожки в пакете и
кланяясь. — До свидания! спасибо! спасибо!
     
— А как тебя зовут? — спросил я.
     
— Молли! Вот как! — сказала она, уходя с Паркером. Праведное небо!
Знал ли я тогда, что вижу свою будущую жену? Такую беспомощную, немного
повыше стула?!

21