Гражданская община древнего мира (Куланж)/Книга 3/IV

 Глава IV. Город 

Гражданская община и город не были синонимами у древних. Гражданская община была религиозный и политический союз семей и триб; город же был местом собраний, местом жительства и, главным образом, святилищем целого союза.

Нельзя судить о древних городах по тем городам, какие мы видим теперь. Строится несколько домов, — это деревня, поселок; незаметно число домов увеличивается, — из деревни образуется город; наконец, мы окружаем его, если есть место, рвом или стеной. Город у древних не вырастал постепенно вследствие постепенного медленного роста количества людей и построек. Город основывался сразу, все целиком в один день.

Но гражданская община должна была сложиться раньше, и это являлось делом наиболее долгим и трудным. Раз только семьи, фратрии и трибы решали соединиться и иметь общий культ, тотчас же основывался и город, чтобы стать святилищем этого общего культа. Поэтому основание города было всегда актом религиозным.

Для первого примера мы возьмем самый Рим, вопреки тому недоверию, с каким относятся к его древнейшей истории. Повторяют весьма часто, что Ромул был предводителем шайки искателей приключений, что он создал себе народ, призывая к себе бродяг и воров, и эти люди, собранные без всякого выбора, построили наудачу несколько хижин, чтобы хранить в них свою добычу. Но древние писатели представляют нам факты совершенно иначе, и нам кажется, что для тех, кто желает познакомиться с древностью, должно быть первым правилом — опираться на свидетельства, идущие из древних времен. Писатели говорят, действительно, об убежище, т. е. о священной ограде, куда Ромул принимал всех приходящих к нему, в чем он только следовал примеру других основателей городов. Но убежище это не было городом и открыто оно было лишь после полного основания и построения города. Это был придаток к Риму, но не сам Рим; убежище не составляло даже части города Ромула, так как было выстроено на склоне Капитолийского холма, тогда как город занимал вершину Палатинского. Важно различать ясно двойной состав римского народонаселения. В убежище находились авантюристы, у которых не было ни роду, ни племени, на Палатинском холме — люди, пришедшие из Альбы, т. е. люди, уже сорганизовавшиеся в общество, разделенные на роды и курии, имевшие уже свой домашний культ и свои законы. Убежище это нечто вроде слободы, предместья, где хижины строятся случайно, без всякого порядка; на Палатинском же холме возвышается священный религиозный город.

Древность изобилует сведениями о способе основания этого города. Мы находим их у Дионисия Галикарнасского, почерпнувшего эти сведения у авторов более древних; у Плутарха, в «Фастах» Овидия, Тацита, у Катона Старшего, который взял их из древних летописей, и еще у двух писателей, которые должны внушать нам особое доверие: ученый Варрон и ученый Веррий Флакк, сохраненный для нас отчасти Фестом; оба они весьма сведущи в римских древностях, оба правдивы, ни в коем случае не легковерны, и оба знают очень хорошо приемы исторической критики. Все эти писатели сообщают нам воспоминания о религиозной церемонии, ознаменовавшей собою основание Рима, и мы не вправе отвергать такое большое количество свидетельств.

Мы нередко встречаем у древних поражающие нас факты, но разве это основание — считать все эти факты проста баснями, особенно же, если эти факты не согласные с нашими понятиями, вполне гармонируют с понятиями древних? В их частной жизни мы видим религию, которая руководила всеми их поступками, мы видим далее, что эта религия соединила их в общество; что же удивительного будет после сказанного нами в том, что и основание города тоже являлось актом священным, и что Ромул должен был сам совершать обряды, соблюдавшиеся повсюду?

Первой заботой основателя являлся выбор места для нового города. Выбор этот — дело весьма важное; верили, что судьба народа зависит от него; поэтому он и предоставлялся всегда на решение богов. Если бы Ромул был греком, он вопросил бы Дельфийский оракул; если бы он был самнитом, то пошел бы по следам священного животного — волка или дятла. Но Ромул — латин, сосед этрусков, посвященный в науку гаданий, и он просит богов открыть ему их волю по полету птиц. Боги указывают ему на Палатинский холм.

Вот наступил, наконец, день основания. Ромул принес прежде всего жертву богам; затем вокруг него собрались все его сотоварищи; они развели костер из хвороста, и каждый из них перескочил через огонь. Этот обряд объясняется тем, что весь народ должен быть чистым для предстоящего священнодействия, а древние верили, что, прыгая через священный огонь, они очищаются от всякой нравственной и физической нечистоты.

Когда эта предварительная церемония приготовила народ к последующему великому акту основания, то Ромул выкопал небольшую круглую яму и бросил в нее землю, принесенную с собою из Альбы. Затем каждый из его товарищей подходил к яме в свою очередь и бросал в нее немного земли, принесенной с собою с родины. Это весьма замечательный обряд; важно отметить ту идею древних, которая лежала в его основании. Прежде чем прийти на Палатинский холм, люди эти жили в Альбе или в каком-либо из других соседних городов. Там находился их очаг, там жили и были погребены их отцы; а религия запрещала покидать место, где стоял очаг, где покоились божественные предки. Поэтому для того, чтобы уйти оттуда, не совершив нечестия, каждый из этих людей должен был прибегнуть к фикции, должен был унести с собою под видом горсти земли — священную землю, где были погребены предки, ту землю, с которой были связаны маны этих предков; только унося с собою свою землю и своих предков, человек мог переселиться. Этот обряд необходимо было совершить, чтобы каждый мог сказать, указывая на новое место поселения: это также земля отцов моих, terra patrum, patria; здесь мое отечество, потому что здесь маны моей семьи.

Яма, в которую бросал, таким образом, каждый понемногу земли, называлась mundus; слово же это на древнем религиозном языке обозначало обитель, область манов. Отсюда именно, по поверьям, души умерших уходили трижды в год, жаждая увидеть хоть на минуту дневной свет.

Разве в этих легендах не высказываются действительные идеи древних людей? Бросая в яму горсть земли, взятой с родных полей, они думали заключить здесь же, вместе с тем, и души предков. Этим душам, собранным здесь, должен был воздаваться вечный культ, а они должны были блюсти своих потомков. На этом именно месте Ромул поставил алтарь и зажег священный огонь. Это и был очаг гражданской общины.

Вокруг этого очага должен был подняться город, как поднимался дом вокруг домашнего очага. Ромул провел черту, обозначающую ограду — городскую стену. И здесь самые мельчайшие подробности были определены ритуалом. Основатель города должен был проводить борозду медным сошником, а плуг его должны были тащить белый бык и белая корова. Ромул с покрывалом на голове, в священнических одеждах, сам держал ручки плуга и направлял его с пением молитв. Товарищи его шли сзади, соблюдая благоговейное молчание. По мере того, как плужник поднимал пласты земли, их тщательно откладывали вовнутрь ограды, чтобы ни одна частица священной земли не осталась вовне, со стороны чужих.

Эта ограда, черта, проводимая религией, неприкосновенна. Ни посторонний, ни гражданин не имеют права переступить ее. Перепрыгнуть через эту черту есть большой грех. Римское предание рассказывает, что брат основателя совершил это святотатство и поплатился за него жизнью.

Но для того, чтобы можно было входить в город и выходить из него, черта в нескольких местах прерывалась, тут Ромул поднимал плуг и нес его. Перерывы эти назывались portae; здесь были городские ворота.

На этой черте, или несколько позади, впоследствии возводились стены, они считались тоже священными. Никто не смел прикоснуться к ним, даже для того, чтобы их исправить, без разрешения верховного жреца. По обе стороны этой стены некоторое пространство земли посвящалось религии, оно называлось pomoerium, этой земли нельзя было ни пахать, ни возводить на ней построек.

Такова была, судя по многочисленным древним свидетельствам, церемония основания Рима. Если кто спросит, как могло сохраниться воспоминание об ней вплоть до писателей, от которых мы почерпнули эти сведения, то дело здесь в том, что церемонии эти ежегодно возобновлялись в народной памяти годовым праздником, который назывался днем рождения Рима. Этот праздник соблюдался из года в год во все древние времена, и народ римский празднует его даже доныне и в то же самое число — 21 апреля, как и некогда. Так на пути беспрерывных перемен люди остаются верны своим древним обычаям!

Было бы неосновательным предположить, что подобные обряды были впервые изобретены Ромулом. Наоборот, вполне вероятно, что раньше Рима многие другие города были основаны таким же точно образом. Варрон говорит, что этот ритуал был общепринятым в Лациуме и Этрурии. Катон Старший, изучавший летописи всех народов Италии для своей книги «Origines», сообщает нам, что аналогичные обряды совершались всеми основателями городов. У этрусков были книги обрядов, и там значился полный ритуал этой церемонии.

Подобно италийцам, и греки верили, что место для города должно быть избрано и указано человеку божеством. Так что, когда они собирались основывать новый город, то спрашивали совета у Дельфийского оракула. Геродот указывает как на нечестие или безумие на поступок спартанца Дориея, который дерзнул строить город, «не спросив совета у оракула и не исполнив ни одного из предписанных обрядов», и благочестивый историк не удивляется, что город, построенный таким образом, вопреки правилам, просуществовал всего только три года. Фукидид, вспоминая день основания Спарты, говорит о священных песнях и жертвоприношениях, которые были принесены по этому случаю. Тот же историк сообщает нам, что у афинян были свои обряды, которые они всегда строго соблюдали при основании колоний. В одной из комедий Аристофана можно видеть довольно точное изображение происходившей в таких случаях церемонии. Изображая комическое основание города Птиц, поэт имел, без сомнения, в виду обычаи, которые соблюдались людьми при основании их городов: вот почему он вывел на сцену жреца, зажигающего огонь на очаге и призывающего богов, поэта, поющего гимны, и прорицателя, дающего предсказания.

Павзаний путешествовал по Греции во времена Адриана. Прибыв в Мессению, он расспрашивал жрецов об основании города Мессены и передал нам их рассказ. Событие было не слишком давнее: происходило оно во времена Эпаминонда. За три столетия до этого мессенцы были изгнаны из своей страны и жили рассеянными среди других греков, лишенные отечества, но охраняя с благочестивым усердием свои обычаи и народную веру. Фивяне хотели возвратить их в Пелопоннес, чтобы поместить под боком у Спарты врага, но самое трудное оказалось склонить к этому самих мессенцев. Эпаминонд, имея дело с суеверными людьми, счел нужным пустить в ход предсказание оракула, предвещавшее народу возвращение в его древнее отечество Чудесные знамения указали, что народные боги мессенцев, покинувшие их в то время, когда мессенцы были покорены, теперь стали к ним снова благоволить. Тогда этот робкий народ решился возвратиться в Пелопоннес, следуя за войском фивян. Теперь предстояло решить, где будет построен новый город, так как нечего было и думать о том, чтобы возвратиться снова в древние города страны: все эти города были осквернены завоеванием. Чтобы избрать место для основания города на этот раз, не оказалось в распоряжении обычного средства — совета Дельфийского оракула, так как Пифия была на стороне Спарты. По счастью, у богов были и другие средства открыть людям свою волю: один из мессенских жрецов имел вещий сон: ему явился во сне один из богов его народа и сказал, что он хочет поселиться на горе Итоме и звал туда же за собой народ. Таким образом, место для нового города было указано: оставалось узнать только, какие обряды требовались для его основания, но мессенцы их забыли; принять же обряды фивян или какого-либо другого народа они не могли, а потому совершенно не знали, как им строить город. Но тут, весьма кстати, приснился сон другому мессенцу: боги повелели ему отправиться на гору Итому, найти там тис рядом с миртой и копать землю в этом месте. Он повиновался и откопал урну, а в ней оказались оловянные листочки, на которых был начертан полный ритуал священной церемонии. Жрецы тотчас же сняли с них копию и записали в свои книги. По этому поводу распространилось верование, будто урна была зарыта на этом месте одним из мессенских царей ранее завоевания страны.

Как только ритуал был добыт, приступили к самому основанию. Прежде всего жрецы принесли жертву, призывая древних богов Мессении — Диоскуров, Юпитера Итомского, древних героев, известных и почитаемых предков. Все эти покровители страны покинули ее, очевидно, в тот день, по верованиям древних, когда враг стал господином в стране; теперь их заклинали вернуться. Произносились священные молитвы, сила которых должна была заставить богов поселиться в новом городе вместе с гражданами. Это было главное. Самым важным и существенным для этих людей являлось водворить богов вместе с собою, и можно думать, что это именно и было единственной целью всей религиозной церемонии. Совершенно так же, как сотоварищи Ромула выкопали яму, надеясь сложить туда манов своих предков, точно так же и современники Эпаминонда призывали своих героев, божественных предков и богов страны. Они верили, что заклинаниями и ритуалом они привяжут их к земле, на которой должны были поселиться сами, и заключат их вовнутрь намеченной ими ограды. Поэтому они им говорили: «Пойдемте с нами, о, божественные существа! И будем жить вместе в этом городе». Первый день был употреблен на жертвоприношения и на молитвы. На другой день была намечена городская черта при пении религиозных гимнов всем народом.

Сначала кажется удивительным, когда узнаешь от древних авторов, что не было города, даже самого древнего, который не претендовал бы на то, что знает своего основателя и день своего основания; но происходит это потому, что воспоминания о священных обрядах, сопровождавших это основание, не могли исчезнуть из народной памяти: всякий год справлялась годовщина, совершались жертвоприношения. Афины так же, как и Рим, праздновали день своего рождения.

Случалось часто, что в городе, уже построенном, селились поселенцы или завоеватели. Им незачем было строить собственные дома, потому что ничто не препятствовало им занимать дома побежденных. Но они должны были исполнить священный обряд основания, т. е. воздвигнуть собственный очаг и поместить в новом жилище своих народных богов. Вот почему мы находим у Фукидида и Геродота, что дорийцы основали Спарту, а ионийцы Милет, хотя и те и другие нашли названные города не только уже построенными, но и очень древними.

Обычаи эти указывают очень ясно, чем был в представлении древних город. Окруженный священной оградой, расстилаясь кругом алтаря, он был священным жилищем, вмещающим богов и людей гражданской общины. Тит Ливий говорит о Риме: «В этом городе нет места, которое не было бы запечатлено религией и занято каким-нибудь божеством… Боги обитают в нем». То, что Тит Ливий говорит о Риме, мог сказать каждый человек о своем собственном городе, потому что, если только город был основан согласно религиозным обрядам, то он принимал в свою ограду богов-покровителей, которые будто врастали в его почву, чтобы никогда уже ее не покидать. Каждый город был святилищем; каждый город можно было назвать святым.

Так как боги были навеки связаны с городом, то и народ не должен был никогда покидать того места, где основались его боги. В этом отношении было взаимное обязательство, нечто вроде договора между богами и людьми. Плебейские трибуны сказали однажды, что Рим, опустошенный галлами, есть не более как груда развалин, тогда как в пяти милях оттуда существует вполне отстроенный прекрасный большой город, расположенный в прекрасной местности и лишенный жителей с тех пор, как римляне его завоевали; что надо поэтому покинуть разрушенный Рим и переселиться в Вейи, но благочестивый Камилл возразил им: «Наш город основан по обрядам религии, сами боги назначили это место и поселились здесь с нашими отцами. Как бы он ни был разрушен, он все еще обитель наших народных богов». И римляне остались в Риме.

Совершенно естественно, что с городом, который боги воздвигали и продолжали наполнять своим присутствием, соединялось нечто священное и божественное. Известно, что римские легенды обещали Риму вечность, и у каждого города были подобные же легенды. Все города строились для того, чтобы существовать вечно.

18