Золотая цепь (Грин)/VII


VII 
Я не удивился, когда стена сошла со своего места и в яркой глубине
обширной, роскошной комнаты я увидел Попа, а за ним — Дюрока в пестром
халате. Дюрок поднял, но тотчас опустил револьвер, и оба бросились ко мне,
втаскивая меня за руки, за ноги, так как я не мог встать. Я опустился на
стул, смеясь и изо всей силы хлопая себя по колену.
     
— Я вам скажу, — проговорил я, — они женятся! Я видел! Та молодая
женщина и ваш хозяин. Он был подвыпивши. Ей-богу! Поцеловал руку. Честь
честью! Золотая цепь лежит там, за стеной, сорок поворотов через сорок
проходов. Я видел. Я попал в шкап и теперь судите, как хотите, но вам,
Дюрок, я буду верен и баста!
     
У самого своего лица я увидел стакан с вином. Стекло лязгало о зубы. Я
выпил вино, во тьме свалившегося на меня сна еще не успев разобрать, как
Дюрок сказал: — Это ничего. Поп! Санди получил свою порцию; он утолил жажду
необычайного. Бесполезно говорить с ним теперь.
     
Казалось мне, когда я очнулся, что момент потери сознания был краток, и
шкипер немедленно стащит с меня куртку, чтоб холод заставил быстрее
вскочить. Однако не исчезло ничто за время сна. Дневной свет заглядывал в
щели гардин. Я лежал на софе. Попа не было. Дюрок ходил по ковру, нагнув
голову, и курил.
     
Открыв глаза и осознав отлетевшее, я снова закрыл их, придумывая, как
держаться, так как не знал, обдадут меня бранью или все благополучно сойдет.
Я понял все-таки, что лучшее — быть самим собой. Я сел и сказал Дюроку в
спину: — Я виноват.
     
— Санди, — сказал он, встрепенувшись и садясь рядом, — виноват-то ты
виноват. Засыпая, ты бормотал о разговоре в библиотеке. Это для меня очень
важно, и я поэтому не сержусь. Но слушай: если так пойдет дальше, ты
действительно будешь все знать. Рассказывай, что было с тобой.
     
Я хотел встать, но Дюрок толкнул меня в лоб ладонью, и я опять сел.
Дикий сон клубился еще во мне. Он стягивал клещами суставы и выламывал скулы
зевотой; и сладость, не утоленная сладость мякла во всех членах. Поспешно
собрав мысли, а также закурив, что было моей утренней привычкой, я
рассказал, припомнив, как мог точнее, разговор Галуэя с Дигэ. Ни о чем
больше так не расспрашивал и не переспрашивал меня Дюрок, как об этом
разговоре.
     
— Ты должен благодарить счастливый случай, который привел тебя сюда,
— заметил он наконец, очень, по-видимому, озабоченный, — впрочем, я вижу,
что тебе везет. Ты выспался?
     
Дюрок не расслышал моего ответа: задумавшись, он тревожно тер лоб;
потом встал, снова начал ходить. Каминные часы указывали семь с половиной.
Солнце резнуло накуренный воздух из-за гардины тонким лучом. Я сидел,
осматриваясь. Великолепие этой комнаты, с зеркалами в рамах слоновой кости,
мраморной облицовкой окон, резной, затейливой мебелью, цветной шелк, улыбки
красоты в сияющих золотом и голубой далью картинах, ноги Дюрока, ступающие
по мехам и коврам, — все это было чрезмерно для меня, оно утомляло. Лучше
всего дышалось бы мне теперь жмурясь под солнцем на острый морской блеск.
Все, на что я смотрел, восхищало, но было непривычно.
     
— Мы поедем, Санди, — сказал, перестав ходить, Дюрок, — потом… но
что предисловие: хочешь отправиться в экспедицию?..
     
Думая, что он предлагает Африку или другое какое место, где приключения
неистощимы, как укусы комаров среди болот, я сказал со всей поспешностью: --
Да! Тысячу раз — да! Клянусь шкурой леопарда, я буду всюду, где вы.
     
Говоря это, я вскочил. Может быть, он угадал, что я думаю, так как
устало рассмеялся.
     
— Не так далеко, как ты, может быть, хочешь, но — в «страну
человеческого сердца». В страну, где темно.
     
— О, я не понимаю вас, — сказал я, не отрываясь от его сжатого, как
тиски, рта, надменного и снисходительного, от серых резких глаз под суровым
лбом. — Но мне, право, все равно, если это вам нужно.
     
— Очень нужно, — потому что мне кажется, — ты можешь пригодиться, и
я уже вчера присматривался к тебе. Скажи мне, сколько времени надо плыть к
Сигнальному Пустырю?
     
Он спрашивал о предместье Лисса, называвшемся так со старинных времен,
когда города почти не было, а на каменных столбах мыса, окрещенного именем
«Сигнальный Пустырь», горели ночью смоляные бочки, зажигавшиеся с разрешения
колониальных отрядов, как знак, что суда могут войти в Сигнальную бухту.
Ныне Сигнальный Пустырь был довольно населенное место со своей таможней,
почтой и другими подобными учреждениями.
     
— Думаю, — сказал я, — что полчаса будет достаточно, если ветер
хорош. Вы хотите ехать туда?
     
Он не ответил, вышел в соседнюю комнату и, провозясь там порядочно
времени, вернулся, одетый как прибрежный житель, так что от его светского
великолепия осталось одно лицо. На нем была кожаная куртка с двойными
обшлагами, красный жилет с зелеными стеклянными пуговицами, узкая
лакированная шляпа, напоминающая опрокинутый на сковороду котелок; вокруг
шеи — клетчатый шарф, а на ногах — поверх коричневых, верблюжьего сукна
брюк, — мягкие сапоги с толстой подошвой. Люди в таких вот нарядах, как я
видел много раз, держат за жилетную пуговицу какого-нибудь раскрашенного
вином капитана, стоя под солнцем на набережной среди протянутых канатов и
рядов бочек, и рассказывают ему, какие есть выгодные предложения от фирмы
«Купи в долг» или «Застрахуй без нужды». Пока я дивился на него, не смея,
конечно, улыбнуться или отпустить замечание, Дюрок подошел к стене между
окон и потянул висячий шнурок. Часть стены тотчас вывалилась полукругом,
образовав полку с углублением за ней, где вспыхнул свет; за стеной стало
жужжать, и я не успел толком сообразить, что произошло, как вровень с
упавшей полкой поднялся из стены род стола, на котором были чашки, кофейник
с горящей под ним спиртовой лампочкой, булки, масло, сухари и закуски из
рыбы и мяса, приготовленные, должно быть, руками кухонного волшебного духа,
— столько поджаристости, масла, шипенья и аромата я ощутил среди белых
блюд, украшенных рисунком зеленоватых цветов. Сахарница напоминала
серебряное пирожное. Ложки, щипцы для сахара, салфетки в эмалированных
кольцах и покрытый золотым плетеньем из мельчайших виноградных листьев
карминовый графин с коньяком — все явилось, как солнце из туч. Дюрок стал
переносить посланное магическими существами на большой стол, говоря: --
Здесь можно обойтись без прислуги. Как видишь, наш хозяин устроился довольно
затейливо, а в данном случае просто остроумно. Но поторопимся.
     
Видя, как он быстро и ловко ест, наливая себе и мне из трепещущего по
скатерти розовыми зайчиками графина, я сбился в темпе, стал ежеминутно
ронять то нож, то вилку; одно время стеснение едва не замучило меня, но
аппетит превозмог, и я управился с едой очень быстро, применив ту уловку,
что я будто бы тороплюсь больше Дюрока. Как только я перестал обращать
внимание на свои движения, дело пошло как нельзя лучше, я хватал, жевал,
глотал, отбрасывал, запивал и остался очень доволен собой. Жуя, я не
переставал обдумывать одну штуку, которую не решался сказать, но сказать
очень хотел и, может быть, не сказал бы, но Дюрок заметил мой упорный
взгляд.
     
— В чем дело? — сказал он рассеянно, далекий от меня, где-то в своих
горных вершинах.
     
— Кто вы такой? — спросил я и про себя ахнул. «Сорвалось-таки! --
подумал я с горечью. — Теперь держись, Санди!»
     
— Я?! — сказал Дюрок с величайшим изумлением, устремив на меня взгляд
серый как сталь. Он расхохотался и, видя, что я оцепенел, прибавил: --
Ничего, ничего! Однако я хочу посмотреть, как ты задашь такой же вопрос
Эстампу. Я отвечу твоему простосердечию. Я — шахматный игрок.
     
О шахматах я имел смутное представление, но поневоле удовлетворился
этим ответом, смешав в уме шашечную доску с игральными костями и картами.
«Одним словом — игрок!» — подумал я, ничуть не разочаровавшись ответом, а,
напротив, укрепив свое восхищение. Игрок — значит молодчинище, хват,
рисковый человек. Но, будучи поощрен, я вознамерился спросить что-то еще,
как портьера откинулась, и вошел Поп.
     
— Герои спят, — сказал он хрипло; был утомлен с бледным, бессонным
лицом и тотчас тревожно уставился на меня. — Вторые лица все на ногах.
Сейчас придет Эстамп. Держу пари, что он отправится с вами. Ну, Санди, ты
отколол штуку, и твое счастье, что тебя не заметили в тех местах. Ганувер
мог тебя просто убить. Боже сохрани тебя болтать обо всем этом! Будь на
нашей стороне, но молчи, раз уж попал в эту историю. Так что же было с тобой
вчера?
     
Я опять рассказал о разговоре в библиотеке, о лифте, аквариуме и
золотой цепи.
     
— Ну, вот видите! — сказал Поп Дюроку. — Человек с отчаяния способен
на все. Как раз третьего дня он сказал при мне этой самой Дигэ: «Если все
пойдет в том порядке, как идет сейчас, я буду вас просить сыграть самую
эффектную роль». Ясно, о чем речь. Все глаза будут обращены на нее, и она
своей автоматической, узкой рукой соединит ток.
     
— Так. Пусть соединит! — сказал Дюрок. — Хотя… да, я понимаю вас.
     
— Конечно! — горячо подхватил Поп. — Я положительно не видел такого
человека, который так верил бы, был бы так убежден. Посмотрите на него,
когда он один. Жутко станет. Санди, отправляйтесь к себе. Впрочем, вы опять
запутаетесь.
     
— Оставьте его, — сказал Дюрок, — он будет нужен.
     
— Не много ли? — Поп стал водить глазами от меня к Дюроку и обратно.
— Впрочем, как знаете.
     
— Что за советы без меня? — сказал, появляясь, сверкающий чистотой
Эстамп. — Я тоже хочу. Куда это вы собрались, Дюрок?
     
— Надо попробовать. Я сделаю попытку, хотя не знаю, что из этого
выйдет.
     
— А! Вылазка в трепещущие траншеи! Ну, когда мы появимся — два таких
молодца, как вы да я, — держу сто против одиннадцати, что не устоит даже
телеграфный столб! Что?! Уже ели? И выпили? А я еще нет? Как вижу, --
капитан с вами и суемудрствует. Здорово, капитан Санди! Ты, я слышал,
закладывал всю ночь мины в этих стенах?!
     
Я фыркнул, так как не мог обидеться. Эстамп присел к столу, хозяйничая
и накладывая в рот, что попало, также облегчая графин.
     
— Послушайте, Дюрок, я с вами!
     
— Я думал, вы останетесь пока с Ганувером, — сказал Дюрок. --
Вдобавок при таком щекотливом деле …
     
— Да, вовремя ввернуть слово!
     
— Нет. Мы можем смутить…
     
— И развеселить! За здоровье этой упрямой гусеницы!
     
— Я говорю серьезно, — настаивал Дюрок, — мне больше нравится мысль
провести дело не так шумно.
     
— … как я ем! — Эстамп поднял упавший нож.
     
— Судя по всему, что я знаю, — вставил Поп, — Эстамп очень вам
пригодится.
     
— Конечно! — вскричал молодой человек, подмигивая мне. — Вот и Санди
вам скажет, что я прав. Зачем мне вламываться в ваш деликатный разговор? Мы
с Санди присядем где-нибудь в кусточках, мух будем ловить… ведь так,
Санди?
     
— Если вы говорите серьезно, — ответил я, — я скажу вот что: раз
дело опасное, всякий человек может быть только полезен.
     
— Что? Дюрок, слышите голос капитана? Как он это изрек!
     
— А почему вы думаете об опасности? — серьезно спросил Поп.
     
Теперь я ответил бы, что опасность была необходима для душевного моего
спокойствия. «Пылающий мозг и холодная рука» — как поется в песне о
Пелегрине. Я сказал бы еще, что от всех этих слов и недомолвок,
приготовлений, переодеваний и золотых цепей веет опасностью точно так же,
как от молока — скукой, от книги — молчанием, от птицы — полетом, но
тогда все неясное было мне ясно без доказательств.
     
— Потому что такой разговор, — сказал я, — и клянусь гандшпугом,
нечего спрашивать того, кто меньше всех знает. Я спрашивать не буду. Я
сделаю свое дело, сделаю все, что вы хотите.
     
— В таком случае вы переоденетесь, — сказал Дюрок Эстампу. — Идите
ко мне в спальню, там есть кое-что. — И он увел его, а сам вернулся и стал
говорить с Попом на языке, которого я не знал.
     
Не знаю, что будут они делать на Сигнальном Пустыре, я тем временем
побывал там мысленно, как бывал много раз в детстве. Да, я там дрался с
подростками и ненавидел их манеру тыкать в глаза растопыренной пятерней. Я
презирал эти жестокие и бесчеловечные уловки, предпочитая верный, сильный
удар в подбородок всем тонкостям хулиганского измышления. О Сигнальном
Пустыре ходила поговорка: «На пустыре и днем — ночь». Там жили худые,
жилистые бледные люди с бесцветными глазами и перекошенным ртом. У них были
свои нравы, мировоззрения, свой странный патриотизм. Самые ловкие и опасные
воры водились на Сигнальном Пустыре, там же процветали пьянство, контрабанда
и шайки — целые товарищества взрослых парней, имевших каждое своего
предводителя. Я знал одного матроса с Сигнального Пустыря — это был
одутловатый человек с глазами в виде двух острых треугольников; он никогда
не улыбался и не расставался с ножом. Установилось мнение, которое никто не
пытался опровергнуть, что с этими людьми лучше не связываться. Матрос, о
котором я говорю, относился презрительно и с ненавистью ко всему, что не
было на Пустыре, и, если с ним спорили, неприятно бледнел, улыбаясь так
жутко, что пропадала охота спорить. Он ходил всегда один, медленно, едва
покачиваясь, руки в карманы, пристально оглядывая и провожая взглядом
каждого, кто сам задерживал на его припухшем лице свой взгляд, как будто
хотел остановить, чтобы слово за слово начать свару. Вечным припевом его
было: «У нас там».", «Мы не так», «Что нам до этого», — и все такое, отчего
казалось, что он родился за тысячи миль от Лисса, в упрямой стране дураков,
где, выпячивая грудь, ходят хвастуны с ножами за пазухой.
     
Немного погодя явился Эстамп, разряженный в синий китель и синие штаны
кочегара, в потрепанной фуражке; он прямо подошел к зеркалу, оглядев себя с
ног до головы.
     
Эти переодевания очень интересовали меня, однако смелости не хватило
спросить, что будем мы делать трое на Пустыре. Казалось, предстоят отчаянные
дела. Как мог, я держался сурово, нахмуренно поглядывая вокруг с
значительным видом. Наконец Поп объявил, что уже девять часов, а Дюрок --
что надо идти, и мы вышли в светлую тишину пустынных, великолепных стен,
прошли сквозь набегающие сияния перспектив, в которых терялся взгляд; потом
вышли к винтовой лестнице. Иногда в большом зеркале я видел себя, то есть
невысокого молодого человека, с гладко зачесанными назад темными волосами.
По-видимому, мой наряд не требовал перемены, он был прост: куртка, простые
новые башмаки и серое кепи.
     
Я заметил, когда пожил довольно, что наша память лучше всего усваивает
прямое направление, например, улицу; однако представление о скромной
квартире (если она не ваша), когда вы побыли в ней всего один раз, а затем
пытаетесь припомнить расположение предметов и комнат, — есть наполовину
собственные ваши упражнения в архитектуре и обстановке, так что, посетив
снова то место, вы видите его иначе. Что же сказать о гигантском здании
Ганувера, где я, разрываемый непривычкой и изумлением, метался как стрекоза
среди огней ламп, — в сложных и роскошных пространствах? Естественно, что я
смутно запомнил те части здания, где была нужда самостоятельно вникать в
них, там же, где я шел за другими, я запомнил лишь, что была путаница
лестниц и стен.
     
Когда мы спустились по последним ступеням, Дюрок взял от Попа длинный
ключ и вставил его в замок узорной железной двери; она открылась на
полутемный канал с каменным сводом, У площадки, среди других лодок, стоял
парусный бот, и мы влезли в него. Дюрок торопился; я, правильно заключив,
что предстоит спешное дело, сразу взял весла и развязал парус. Поп передал
мне револьвер; спрятав его, я раздулся от гордости, как гриб после дождя.
Затем мои начальники махнули друг другу руками. Поп ушел, и мы вышли на
веслах в тесноте сырых стен на чистую воду, пройдя под конец каменную арку,
заросшую кустами. Я поднял парус. Когда бот отошел от берега, я догадался,
отчего выплыли мы из этой крысиной гавани, а не от пристани против дворца:
здесь нас никто не мог видеть.

7