Мещане (Горький)
Драматургия Максима Горького
Русская драматургия‎
Литература 1901 года



Мещане 

 Действующие лица 

Место действия — маленький провинциальный город.

 Обстановка 

 Комната в зажиточном мещанском доме. Её правый угол отрезан двумя глухими переборками; они выступают в комнату прямым углом и, стесняя задний план её, образуют на переднем ещё маленькую комнату, отделённую от большой деревянной аркой. В арке протянута проволока, на ней висит пёстрый занавес. В задней стене большой комнаты — дверь в сени и другую половину дома, где помещается кухня и комнаты нахлебников. Слева от двери — огромный, тяжёлый шкаф для посуды, в углу сундук, справа — старинные часы в футляре. Большой, как луна, маятник медленно качается за стеклом, и, когда в комнате тихо, слышится его бездушное — да, так! да, так! В левой стене — две двери: одна в комнату стариков, другая — к Петру. Между дверями печь, облицованная белыми изразцами. У печи — старый диван, обитый клеёнкой, пред ним — большой стол, на котором обедают, пьют чай. Дешёвые венские стулья с тошнотворной правильностью стоят у стен. Слева же у самого края сцены — стеклянная горка, в ней — разноцветные коробочки, пасхальные яйца, пара бронзовых подсвечников, ложки чайные и столовые, несколько штук серебряных стаканчиков, стопок. В комнате за аркой, у стены против зрителя — пианино, этажерка с нотами, в углу кадка с филодендроном. В правой стене — два окна, на подоконниках — цветы, у окон — кушетка, около неё — у передней стены — маленький стол.

 Действие первое 

 Вечер, около пяти часов. В окна смотрит осенний сумрак. В большой комнате — почти темно. , полулежа на кушетке, читает книгу,  у стола — шьёт.

 (читает). «Взошла луна. И было странно видеть, что от неё, такой маленькой и грустной, на землю так много льется серебристо-голубого, ласкового света»... (Бросает книгу на колени себе.) Темно.

. Зажечь лампу?

. Не надо! Я устала читать...

. Как это хорошо написано! Просто так... и грустно... за душу берёт...

 Пауза.

Ужасно хочется знать — какой конец? поженятся они — иль нет?

 (с досадой). Не в этом дело...

. А я бы такого не полюбила... нет!

. Почему?

. Скучный он... И всё жалуется... Неуверенный потому что... Мужчина должен знать, что ему нужно делать в жизни...

 (негромко). А... Нил — знает?

 (уверенно). Он знает!

. Что же?

. Я... не могу вам это рассказать... так просто, как он говорит... Но только — дурным людям... злым и жадным — плохо будет от него! Не любит он их...

. Кто — дурён? И кто — хорош?

. Он знает!..

 Татьяна молчит, не глядя на Полю. Поля, улыбаясь, берёт книгу с её колен.

Хорошо это написано! Она очень уж привлекательная... такая прямая, простая, душевная! Вот как видишь женщину-то, в милом образе описанную, так и сама себе лучше кажешься...

. Какая наивная... смешная ты, Поля! А меня — раздражает вся эта история! Не было такой девушки! И усадьбы, и реки, и луны — ничего такого не было! Всё это выдумано. И всегда в книгах описывают жизнь не такой, какая она на самом деле... у нас, у тебя, например...

. Пишут про интересное. А в нашей жизни — какой интерес?

 (не слушая, с раздраженьем). Мне часто кажется, что книги пишут люди... которые не любят меня и... всегда спорят со мной. Как будто они говорят мне: это лучше, чем ты думаешь, а вот это — хуже...

. А я думаю, что все писатели непременно добрые... Посмотрела бы я на писателя!..

 (как бы сама с собою). Дурное и тяжёлое они изображают не так, как я его вижу... а как-то особенно... более крупно... в трагическом тоне. А хорошее — они выдумывают. Никто не объясняется в любви так, как об этом пишут! И жизнь совсем не трагична... она течёт тихо, однообразно... как большая мутная река. А когда смотришь, как течёт река, то глаза устают, делается скучно... голова тупеет, и даже не хочется подумать — зачем река течёт?

 (задумчиво глядя пред собой). Нет, Я бы посмотрела на писателя! Вы читали, а я нет-нет да и подумаю — какой он? Молодой? старый? брюнет?..

. Кто?

. Вот этот писатель...

. Он умер...

. Ах... жалко как! Давно? Молодой?

. Средних лет. Он пил водку...

. Бедненький...

 Пауза.

И почему это — умные люди пьянствуют? Вот этот, нахлебник ваш, певчий... он ведь умный, а — пьёт... почему это?

. Жить скучно...

 (заспанный, выходит из своей комнаты). Экая тьма! Кто это сидит?

. Я... и Татьяна Васильевна...

. Что ж вы огонь не зажжёте?

. Мы сумерничаем...

. В мою комнату от стариков запах деревянного масла проходит... Должно быть, от этого во сне видел, будто плыву по какой-то реке, а вода в ней густая, как дёготь... Плыть тяжело... и я не знаю — куда надо плыть... и не вижу берега. Попадаются мне какие-то обломки, но когда я хватаюсь за них — они рассыпаются в прах... гнилые, трухлявые. Ерунда... (Насвистывая, шагает по комнате.) Пора бы чай пить.

 (зажигая лампу). Пойду, похлопочу... (Уходит.)

. По вечерам у нас в доме как-то особенно... тесно и угрюмо. Все эти допотопные вещи как бы вырастают, становятся ещё крупнее, тяжелее... и, вытесняя воздух, — мешают дышать. (Стучит рукой в шкаф.) Вот этот чулан восемнадцать лет стоит на одном месте... восемнадцать лет... Говорят — жизнь быстро двигается вперёд, а вот шкафа этого она никуда не подвинула ни на вершок... Маленький я не раз разбивал себе лоб о его твердыню... и теперь он почему-то мешает мне. Дурацкая штука... Не шкаф, а какой-то символ... чёрт бы его взял!

. Какой ты скучный, Пётр... Тебе вредно жить так...

. Как это?

. Ты нигде не бываешь... только наверху у Лены... каждый вечер. И это очень беспокоит стариков...

 Пётр, не отвечая, ходит и свищет.

Знаешь — я стала сильно уставать... В школе меня утомляет шум и беспорядок... здесь — тишина и порядок. Хотя у нас стало веселее с той поры, как переехала Лена. Да-а, я очень устаю! А до праздников ещё далеко... Ноябрь... Декабрь.

 Часы бьют, шесть раз.

 (высовывая голову из двери, своей комнаты). Засвистали козаченьки! Прошение-то, поди‑ка, опять не написал?

. Написал, написал...

. Насилу-то удосужился... эхе-хе! (Скрывается.)

. Какое это прошение?

. О взыскании с купца Сизова 17 р. 50 к. за окраску крыши на сарае...

 (выходит с лампой). А на дворе-то опять дождик пошёл. (Подходит к шкафу, достаёт из него посуду и накрывает на стол.). Холодно у нас чего-то. Топили, а холодно. Старый дом-то... продувает... охо-хо! А отец-то, ребятишки, опять сердитый... поясницу, говорит, ломит у него. Тоже старый... а всё неудачи да непорядки... расходы большие... забота.

 (брату). Ты вчера у Лены сидел?..

. Да...

. Весело было?

. Как всегда... пили чай, пели... спорили...

. Кто с кем?

. Я с Нилом и Шишкиным.

. По обыкновению...

. Да. Нил восторгался процессом жизни... ужасно он раздражает меня... проповедью бодрости, любви к жизни... Смешно! Слушая его, начинаешь представлять себе эту никому не известную жизнь... чем-то вроде американской тётушки, которая вот-вот явится и осыплет тебя разными благами... А Шишкин проповедовал пользу молока и вред табака... да уличал меня в буржуазном образе мыслей.

. Всё одно и то же...

. Да, по обыкновению...

. Тебе... очень нравится Лена?

. Н-ничего... она славная... весёлая...

. Вертушка она! Зряшная её жизнь! Каждый божий день гости у неё, чаи да сахары... пляс да песня... а вот умывальника купить себе не может! Из таза умывается да на пол воду хлещет... дом-то гноит...

. А я вчера была в клубе... на семейном вечере. Член городской управы Сомов, попечитель моей школы, едва кивнул мне головой... да. А когда в зал вошла содержанка судьи Романова, он бросился к ней, поклонился, как губернаторше, и поцеловал руку.

. Экой бесстыдник, а? Где бы взять честную девушку под ручку да уважить её, поводить её по зале-то вальяжненько, на людях-то...

 (брату). Нет, ты подумай! Учительница, в глазах этих людей, заслуживает меньше внимания, чем распутная, раскрашенная женщина...

. Не стоит замечать таких... пошлостей... Нужно ставить себя выше... А она хоть и распутная, но не красится...

. Ты почём знаешь? Лизал ей щёки-то? Сестру обидели, а он за обидчицу заступается...

. Мамаша! Будет вам...

. Нет, при матери совершенно нельзя говорить...

 За дверью в сени слышны тяжёлые шаги.

. Ну-ну! Окрысились... Ты бы, Пётр, чем шаги-то вышагивать, самовар втащил... а то Степанида жалуется — тяжело, дескать...

 (вносит самовар, ставит его на пол около стола и, выпрямившись, задыхаясь, говорит хозяйке). Ну, и как вам будет угодно, а только опять говорю — сил моих нет лешего этакого таскать, — ноженьки подламываются...

. Что же — особого человека нанять прикажешь?

. Как хотите! Пускай певчий носит — что ему? Пётр Васильич, поставь на стол самовар, ей-ей, мочи нет!

. Ну, давай... эх!

. Спасибо. (Уходит.)

. В самом деле, Петя, скажи‑ка ты певчему-то, пусть бы он самовар-от подавал? Право...

 (тоскливо вздыхает). О боже мой...

. А не сказать ли ему, чтоб он воду носил, полы мыл, трубы чистил и, кстати уж, бельё стирал?

 (с досадой отмахивается от него рукой). Что зря говоришь? Всё это своим порядком и без него делают... А самовар внести...

. Мамаша! Каждый вечер вы поднимаете сей роковой вопрос — вопрос о том, кому носить самовар. И поверьте, что вопрос этот пребудет неразрешённым до поры, пока вы не наймёте дворника...

. На кой шут он нужен, дворник? Отец сам двор убирает...

. И это называется — скряжничеством. А скряжничать нехорошо, имея в банке...

. Ш-ш! Нишкни! Отец услышит — он те задаст банк! Ты́ в банк-то деньги вложил?

. Послушайте!

 (вскакивая). Пётр, да оставь хоть ты... ведь терпения не хватает...

 (подходя к ней). Ну, не кричи! Незаметно для себя втягиваешься в эти споры...

. Застонали! Слова сказать матери-то нельзя...

. Изо дня в день — одно и то же... На душу от этих прений садится какая-то копоть, ржавчина...

 (кричит в дверь своей комнаты). Отец! Иди чай пить...

. Когда истечёт срок моего отлучения от университета, я уеду в Москву и, как прежде, буду приезжать сюда на неделю, не больше. За три года университетской жизни я отвык от дома... от всего этого крохоборства и мещанской суеты... Хорошо жить одному, вне прелестей родного крова!..

. А мне вот некуда ехать...

. Я говорю тебе — поезжай на курсы...

. Ах, зачем мне курсы? Я жить, жить я хочу, а не учиться... пойми!

 (снимая чайник с самовара, обожгла руку и вскрикивает). Ах, пострели те горой!

 (брату). И я не знаю, не представляю — что значит жить? Как я могла бы жить?

 (задумчиво). Н-да, жить надо умеючи... осторожно...

 (выходит из своей комнаты, и, оглядев детей, садится её стол). Нахлебников звали?

. Петя! Позови-ко...

 Пётр уходит. Татьяна идёт к столу.

. Опять пилёного сахару купили? Сколько раз я говорил...

. Ну, не всё ли равно, папаша?

. Я говорю не тебе, а матери. Тебе, я знаю, всё равно...

. Всего фунт купила я, отец. Целая голова есть, только не успели расколоть... не сердись!

. Я не сержусь... Я говорю: пилёный сахар тяжёл и не сладок, стало быть, невыгоден. Сахар всегда нужно покупать головой... и колоть самим. От этого будут крошки, а крошки в кушанье идут. И сахар самый (заметая) он лёгкий, сладкий... (Дочери.) Ты чего морщишься да вздыхаешь?

. Ничего, ничего... так...

. А коли ничего, так незачем и вздыхать. Неужто отцовы слова так тяжело слушать? Не для себя ради, а для вас же, молодых, говорим. Мы своё прожили, вам — жить. А когда глядишь на вас, то не понимаешь, как, собственно, вы жить думаете? К чему у вас намерения? Наш порядок вам не нравится, это мы видим, чувствуем... а какой свой порядок вы придумали? Вот он, вопрос. Н-да...

. Папаша! Подумайте, который раз говорите вы мне это?

. И ещё, и без конца, до гроба говорить буду! Ибо — обеспокоен я в моей жизни. Вами обеспокоен... Зря, не подумавши хорошо, пустил я вас в образование... Вот — Петра выгнали, ты — в девках сидишь...

. Я работаю... я...

. Слыхал. А кому польза от этой работы? Двадцать пять рублей твои — никому не надобны и тебе самой. Выходи замуж, живи законным порядком, — я сам тебе пятьдесят в месяц платить буду...

 (всё время разговора отца с дочерью беспокойно вертится на стуле, несколько раз пытается что-то сказать и, наконец, ласково спрашивает). Отец! Ватрушечки... не хочешь ли? От обеда остались... а?

 (оборачиваясь к ней, смотрит на неё сначала сердито и потом, улыбаясь в бороду, говорит). Ну, тащи ватрушки... тащи... Эхе-хе!

 Акулина Ивановна бросается к шкафу, а Бессемёнов говорит дочери.

Видишь, мать-то, как утка от собаки птенцов своих, вас от меня защищает... Всё дрожит, всё боится, как бы я словом-то не ушиб вас... Ба, птичник! Явился, пропащий!

 (является в дверях, за ним молча входит ). Мир сему дому, хозяину седому, хозяйке-красотке, чадам их любезным — во веки веков!

. У тебя опять разрешение вина?

. С горя!

. С какого это?

 (рассказывает, здороваясь). Зяблика продал сегодня... Три года держал птицу, тирольской трелью пела, — продал! Почувствовал себя за этот поступок низким человеком и — растрогался. Жаль птицу, привык... любил...

 Поля, улыбаясь, кивает отцу головой.

. А зачем продавал, коли так?

 (придерживаясь за спинки стульев, ходит вокруг стола). Цену хорошую дали...

. А что тебе деньги? Всё равно зря промотаешь...

 (усаживаясь). Верно, мать! Деньги мне не к рукам... верно!

. Значит, опять-таки не было резона продавать...

. Был резон. Слепнуть стала птица... стало быть, скоро помрёт...

 (усмехаясь). Ты однако не совсем дурак...

. Рази я это от ума поступил? Это от низости натуры моей...

  входят.

. А Нил где?

. Ушёл с Шишкиным на репетицию.

. Где это они играть хотят?

. В манеже. Спектакль для солдат.

 (Тетереву). Божьей дудке — почтение! Синиц ловить идём, дядя?

. Можно. А когда?

. Хоть завтра.

. Не могу. Покойник есть...

. До обедни?

. Могу. Заходи. Акулина Ивановна! А не осталось ли чего-нибудь от обеда? Каши или в этом роде чего-либо?..

. Изволь, батюшка, есть. Поля, принеси‑ка там...

 Поля уходит.

. Премного благодарен. Ибо сегодня, как вам это известно, не обедал я по случаю похорон и свадьбы...

. Знаю, знаю...

 Пётр, взяв налитый стакан, уходит в комнату за аркой, сопровождаемый испытующим взглядом отца и недружелюбным Тетерева. Несколько секунд все пьют и едят молча.

. А хорошо ты, Терентий Хрисанфович, заработаешь в этом месяце. Почти каждый день покойник.

. Везёт... ничего.

. И свадьбы часто...

. И женятся усердно...

. Вот накопи деньжат, да и сам женись.

. Не хочется...

 Татьяна уходит к брату, и между ними начинается тихая беседа.

. Не женись, не надо! Нашему брату, чудаку, женитьба ни к чему. Лучше пойдем снегирей ловить...

. Согласен...

. Расчудесное это занятие — снегирей ловить! Только что снег выпал, земля словно в пасхальную ризу одета... чистота, сияние и кроткая тишина вокруг. Особенно ежели день солнечный — душа поёт от радости! На деревьях ещё осенний лист золотом отливает, а уж ветки серебрецом снежка пухлого присыпаны... И вот на этакую умилительную красоту — гурлы! гурлы! — вдруг с небес чистых стайка красных птичек опустится, цви! цви! цви! И словно маки расцветут. Толстенькие эдакие пичужки, степенные, вроде генералов. Ходят и ворчат и скрипят — умиление души! Сам бы в снегиря обратился, чтобы с ними порыться в снегу... эх!..

. Глупая птица, снегирь.

. Я сам глупый...

. Рассказано хорошо...

 (Перчихину). Младенец ты...

. Люблю птичек ловить! Что есть на свете лучше певчей птицы?

. А ловить её, птицу-то, грех. Знаешь?

. Знаю. Но ежели люблю? И ничего кроме делать не умею. Я так полагаю, что всякое дело любовью освящается...

. Всякое?

. Всякое!

. А ежели кто любит чужую собственность прикарманивать?

. Это уж будет не дело, а воровство.

. Мм... Оно пожалуй...

 (зевая). Охо-хо! Скушно что-то... И как это по вечерам скушно всегда... Хоть бы ты, Терентий Хрисанфович, гитару свою принёс да поиграл бы...

 (спокойно). При найме мною квартиры, достопочтенная Акулина Ивановна, я не брал на себя обязанности увеселять вас...

 (не разобрав). Как ты сказал?

. Громко и внятно.

 (с удивлением и досадой). Смотрю я на тебя, Терентий Хрисанфович, и дивуюсь. Человек ты... извини за выражение, совсем... никудышный — никчёмный, но гордость в тебе — чисто барская. Откуда бы?

 (спокойно). Врождённая...

. Чем же ты гордишься-то, скажи на милость?

. Так это он — чудачит всё. Какая в нём гордость может быть?

. Мама!

 (встрепенувшись). А? Ты что?

 Татьяна укоризненно качает головой.

Али я опять что не так сказала? Ну, ин буду молчать... Бог с вами!

 (обиженный). Ты, мать, осторожнее выражай свои мысли. Мы живём среди лиц образованных. Они на всё могут навести критику с точки науки и высших свойств ума. А мы с тобой люди старые, глупые...

 (миролюбиво). Что уж там! Конечно уж... они ведь знают.

. А это ты, брат, верно сказал. Хоть и в шутку, а верно...

. Я не в шутку...

. Погоди! Старики — действительно глупый народ...

. Особенно как на тебя посмотришь.

. Я — не в счёт. Я даже так полагаю: не было бы стариков — не было бы и глупости... Старый человек думает, как сырое дерево горит, — больше чаду, чем огня...

 (улыбаясь). Одобряю...

 Поля ласково смотрит на отца и гладит его плечо рукой.

 (угрюмо). Так, так! Ну, ври дальше...

 Пётр и Татьяна, прерывая свою беседу, с улыбкой смотрят на Перчихина.

 (воодушевлённо болтает). Старики, главное дело, упрямые! Он, старик, и видит, что ошибся, и чувствует, что ничего не понимает, но сознаться в том — не может. Гордость! Жил, дескать, жил, одних штанов, может, сорок штук износил и вдруг — понимать перестал! Как так? Обидно! Ну, он своё и долбит — я стар, я прав. А куда уж? Ум стал тяжёлый у него... А у молодых — ум быстрый, лёгкий...

 (грубо). Ну, ты заврался однако... Ты вот что мне скажи: коли мы глупы, стало быть — надо нас учить уму-разуму?

. Где там? В камни стрелять — стрелы терять...

. Погоди, не перебивай! Я постарше тебя. Я говорю: чего же быстрые-то умы по углам от нас, стариков, разбегаются, да оттуда смешные рожи показывают, а говорить с нами не хотят? Вот ты и подумай... И я пойду подумаю... один, коли глуп я для вашей компании (с шумом отодвигает свой стул и в дверях своей комнаты говорит) ... образованные мои дети...

 Пауза.

 (Петру и Татьяне). Ребятишки! Вы чего старика обижаете?

 (улыбаясь). Да это ты его обидел...

. Я? в жизнь ни разу никого не обижал...

. Эх, братцы! Нехорошо у нас... За что старика обидели? Все надутые, все недовольные... а он — стар, ему покой нужен... его уважать надо бы... Ведь отец... Пойду к нему. Палагея, ты вымой посуду-то...

 (подходя к столу). И за что на нас рассердился отец?

 (в дверях). А ты больше бегай от него... умная!

 Поля моет посуду, а Тетерев, облокотясь о стол, тяжёлым взглядом смотрит ей в лицо. Перчихин идёт к Петру и присаживается у стола. Татьяна медленно уходит в свою комнату.

 (Тетереву). Вы что смотрите на меня... так?

. Так...

. О чём думаешь, Петя?

. Куда бы уйти...

. Давно я хочу тебя спросить, скажи ты мне, пожалуйста: что такое канализация?

. Ну, зачем тебе? Рассказывать это так, чтоб ты ясно понял, — долго... и скучно...

. А ты сам-то знаешь всё-таки?

. Знаю...

 (недоверчиво глядя в лицо Петра). Мм...

. Как долго не идёт Нил Васильевич...

. Какие у вас хорошие глаза...

. Вы это и вчера говорили.

. Скажу и завтра...

. Зачем?

. А не знаю... Вы, может быть, думаете, что я влюблён в вас?

. Господи! Ничего я не думаю.

. Ничего? Жаль! Вы подумайте...

. Да... о чём?

. Ну, хоть бы о том, чего ради я пристаю к вам? Подумайте и скажите мне...

. Какой вы чудак!

. Знаю... Вы говорили мне это. Я тоже повторю вам — уходите отсюда! Вам вредно бывать в этом доме... уходите!

. Вы объясняетесь в любви? Может быть, мне уйти?

. Нет, не беспокойтесь! Я не считаю вас предметом одушевлённым...

. Неостроумно...

 (Тетереву). Какой вы задира!

 Тетерев отходит в сторону и внимательно прислушивается к разговору Петра и Перчихина.

 (выходит из своей комнаты, кутаясь в шаль, садится за пианино и спрашивает, разбирая ноты). Нил ещё не пришёл?

. Нет...

. Скушновато... Да, вот что, Петя: прочитал я прошлый раз в листке, будто в Англии летающие корабли выстроены. Корабль будто как следует быть, но ежели сел ты на него, надавил эдакую кнопку — фию! Сейчас это поднимается он птицей под самые под облаки и уносит человека неизвестно куда... Будто очень многие англичаны без вести пропали. Верно это? Петя?

. Ерунда!

. А печатают...

. Мало ли ерунды печатают.

. Много разве?

 Татьяна тихо наигрывает что-то грустное.

 (c досадой). Конечно, много!

. Ты не сердись. И что это, в самом деле, все вы, молодые, на нас, подержанных людей, свысока глядите? И даже никак говорить не желаете? Нехорошо!

. Дальше!..

. Дальше вижу я, что надо мне уходить. Надоел. Поля, ты скоро домой пойдёшь?

. Вот уберусь только... (Выходит из комнаты, сопровождаемая взглядом Тетерева.)

. Н-да... Забыл ты, Петя, как мы с тобой, бывало, чижиков ловили. В ту пору любил ты меня...

. Я и теперь...

. Вижу, чувствую... как ты теперь!

. Я в то время леденцы и пряники любил, а теперь в рот не беру...

. Понимаю... Дядя Терентий! Идём пиво пить?

. Не расположен...

. Ну, я один. В кабачке — весело. В кабачке — просто. А у вас — с тоски помрёшь, не в комплимент вам будь сказано. Ничего вы не делаете... никаких склонностей не имеете... А то давайте в карты играть? В свои козыри? Как раз четверо...

 Тетерев смотрит на Перчихина и улыбается.

Не желаете? Ну, воля ваша... Стало быть, прощайте! (Подходя к Тетереву, щелкает себя по горлу.) Идём?

. Нет...

 Перчихин уходит, безнадёжно махая рукой. Несколько секунд тишины. Отчётливо слышны тихие ноты пьесы, которую медленно разбирает Татьяна. Пётр, лежа на кушетке, вслушивается и насвистывает мелодию. Тетерев встаёт со стула и ходит по комнате. В сенях, за дверью, с громом падает что-то железное — ведро или самоварная труба. Слышен голос Степаниды: «Куда те чёрт понёс»...

 (не прерывая игры). Как долго Нил не приходит...

. Никто не идёт...

. Ты ждёшь Елену?..

. Кого-нибудь...

. Никто к вам не придёт...

. Какой вы всегда мрачный...

. Никто не придёт к вам, ибо у вас нечего взять...

. Так говорит Терентий Богословский...

 (настойчиво). Замечаете ли вы, что у пьяненького, подержанного птичника — жив дух и жива душа его, тогда как вы оба, стоя на пороге жизни, — полумёртвы?

. А вы? Вы о себе какого мнения?

 (вставая со стула). Господа, оставьте! Ведь уж это было, было! Вы спорили об этом...

. Мне нравится ваш стиль, Терентий Хрисанфович... И нравится ваша роль — роль судьи всех нас... Но я желал бы понять — почему именно эту роль вы играете... Вы говорите всегда так, точно читаете нам акафист за упокой...

. Таковых акафистов не бывает...

. Ну, всё равно. Я хочу сказать — вот вы не любите нас...

. Очень...

. Спасибо за откровенность.

 Входит .

. Кушайте на здоровье.

. Чем вы угощаете?

. Дерзостями...

. Правдой...

. А я хочу идти в театр... Не пойдёт ли кто со мной?

. Я...

. Что сегодня?

. «Вторая молодость»... Идёмте, Татьяна Васильевна?

. Нет... Я в этот сезон едва ли буду ходить в театр. Надоело. Меня злят, раздражают все эти драмы с выстрелами, воплями, рыданиями.

 Тетерев ударяет пальцем по клавише пианино, и по комнате разливается густой, печальный звук.

Всё это неправда. Жизнь ломает людей без шума, без криков... без слёз... незаметно...

 (угрюмо). Разыгрывают драмы на тему о страданиях любви, и никто не видит тех драм, которые терзают душу человека, стоящего между «хочу» и «должен»...

 Тетерев, улыбаясь, продолжает бить по клавишам басов.

 (смущённо улыбаясь). А мне нравится в театре... ужасно. Вот, например, Дон Сезар де Базан, испанский дворянин... удивительно хорошо! Настоящий герой...

. Я похож на него?

. Ой, что вы! Совсем ни капли!..

 (усмехаясь). Эх... жаль!

. Когда актёр на сцене объясняется в любви, — я слушаю и злюсь... Ведь этого не бывает, не бывает!..

. Ну, я иду... Терентий Хрисанфович, — идёте?

 (перестаёт трогать клавиши). Нет. Я не пойду с вами, если вы не находите во мне ничего общего с испанским дворянином...

 Поля, смеясь, уходит.

 (глядя вслед ей). Что ей испанский дворянин?

. Она чувствует в нём здорового человека...

. Он красиво одет...

. И весел... Весёлый человек — всегда славный человек... Подлецы редко бывают весёлыми людьми.

. Ну, с этой точки зрения вы должны быть величайшим злодеем на земле...

 (снова начиная извлекать из пианино густые, тихие звуки). Я просто — пьяница, не больше. Вы знаете, почему в России много пьяниц? Потому что быть пьяницей удобно. Пьяниц у нас любят. Новатора, смелого человека — ненавидят, а пьяниц — любят. Ибо всегда удобнее любить какую-нибудь мелочь, дрянь, чем что-либо крупное, хорошее...

 (расхаживая по комнате). У нас в России... у нас в России... Как это странно звучит! Разве Россия — наша? Моя? Ваша? Что такое — мы? Кто — мы?

 (напевает). Мы во-ольные птицы...

. Терентий Хрисанфович! Перестаньте, пожалуйста, звонить... уж очень погребально!

 (продолжая). Я аккомпанирую настроению...

 Татьяна с досадой выходит из комнаты в сени.

 (задумчиво). Н-да... Вы... в самом деле перестаньте, это расстраивает нервы... Я думаю, что, когда француз или англичанин говорит: Франция! Англия!.. он непременно представляет себе за этим словом нечто реальное, осязаемое... понятное ему... А я говорю — Россия и — чувствую, что для меня это — звук пустой. И у меня нет возможности вложить в это слово какое-либо ясное содержание.

 Пауза. Тетерев звонит.

Есть много слов, которые произносишь по привычке, не думая о том, что скрыто за ними... Жизнь... Моя жизнь... Чем наполняются эти два слова?.. (Молчит, расхаживая.)

 Тетерев, тихо ударяя по клавишам, наполняет комнату стонущими звуками струн и с улыбкой, застывшей на его лице, следит за Петром.

Чёрт дернул меня принять участие в этих дурацких волнениях! Я пришёл в университет учиться и учился... перестаньте звонить, пожалуйста! Никакого режима, мешавшего мне изучать римское право, я не чувствовал... нет! По совести... нет, не чувствовал! Я чувствовал режим товарищества... и уступил ему. Вот два года моей жизни вычеркнуто... да! Это насилие! Насилие надо мной — не правда ли? Я думал: кончу учиться, буду юристом, буду работать... читать, наблюдать... буду жить!

 (иронически подсказывает). Родителям на утешение, церкви и отечеству на пользу, в роли покорного слуги общества...

. Общество? Вот что я ненавижу! Оно всё повышает требования к личности, но не даёт ей возможности развиваться правильно, без препятствий... Человек должен быть гражданином прежде всего! — кричало мне общество в лице моих товарищей. Я был гражданином... чёрт их возьми... Я... не хочу... не обязан подчиняться требованиям общества! Я — личность! Личность свободна... послушайте! Бросьте это... этот чёртов звон...

. Я же аккомпанирую вам... мещанин, бывший гражданином — полчаса?

 Шум за дверями в сенях.

 (раздраженно). Вы... не издевайтесь!

 Тетерев, вызывающе глядя на Петра, продолжает звонить. Входят , , ,  и вслед за ними .

. Что значит этот звон погребальный? Здравствуйте, страшный букан! Здравствуйте, почти прокурор! Что вы тут делали?

 (хмуро). Глупости...

. Это я вызванивал отходную человеку, безвременно угасшему...

 (Тетереву). Слушай! У меня к тебе просьба! (Что-то шепчет на ухо ему. Тетерев кивает головой.)

. Ах, господа! Как интересно было на репетиции!

. О прокурор! Как свирепо ухаживал за мной поручик Быков!

. Телёнок ваш Быков...

. Почему вы полагаете, что мне интересно знать, кто и как ухаживал за вами?

. Ой, вы не в духе?

. Пётр Васильевич всегда не в духе.

. Это обычное состояние его духа...

. Танечка! И ты, по обыкновению, грустна, как ночь сентябрьская?

. Да, по обыкновению...

. А мне — ужасно весело! Господа, скажите — почему мне всегда весело?

. Отказываюсь отвечать на вопрос — мне самому тоже всегда весело!

. И мне!..

. Мне — не всегда, но...

. Постоянно...

. Танечка! Ты остришь? Вот хорошо! Букан! Отвечайте — почему мне весело?

. О воплощённое легкомыслие!

. Ка-ак! Хорошо! Я вспомню вам эти слова, когда вы будете объясняться мне в любви!

. Однако я бы поел чего-нибудь... Мне скоро на дежурство идти...

. На всю ночь? Бедный!

. На целые сутки... Пойду однако в кухню, поклонюсь Степаниде...

. Я скажу ей... (Уходит с Нилом.)

 (Елене). Э... позвольте! Да разве я должен влюбиться в вас?

. Да, дерзкий человек! Да, мрачное чудовище! Да! Да!

 (отступая пред ней). Повинуюсь... Мне это не трудно... Я однажды был влюблён сразу в двух девиц и в одну замужнюю женщину...

 (продолжая наступать на него). Ну и что же?

. Бесполезно...

 (вполголоса, указывая глазами на Петра). Что у вас с ним вышло?

 Тетерев смеётся. Они тихо беседуют.

 (Петру). Слушай, брат, — нет ли целкового дня на три? Понимаешь — башмаки лопнули...

. На... Семь за тобой...

. Помню...

. Пётр Васильевич! Почему вы не принимаете участия в наших спектаклях?

. Я же не умею играть...

. А мы-то разве умеем?

. Ходили бы хоть на репетиции. Солдатики ужасно интересные! Один, Ширков, такой уморительный! Наивный, славный, улыбается так ласково, конфузливо... и ничего не понимает...

 (искоса наблюдая за Еленой). Ну, знаете, я плохо разумею, как могут быть интересны люди, которые ничего не понимают?

. Да ведь там не один Ширков...

. Допускаю, что их целая рота...

. Как можно говорить такие вещи? Вот уж не понимаю — что это у вас? Аристократизм, что ли?

 (вдруг громко). Жалеть я не умею...

. Ш-ш-ш!..

. Как вам известно, я мещанин...

. Тем менее понятно твоё отношение к простым людям...

. Меня никто никогда не жалел...

 (вполголоса). А вы разве не знаете, что нужно платить добром за зло?

. Не имею ни крупной, ни мелкой монеты...

. Ах, тише!..

 (вслушиваясь в разговор Елены с Тетеревом). А мне непонятно... чего ради вы играете в симпатии к этим простым людям...

. Мы — не играем... мы делимся, чем можем, с ними...

. И даже не это... Просто нам приятно бывать в их среде... Они безыскусственны... среди их дышишь чем-то здоровым... как в лесу. Нашему брату, буквоеду, никогда не мешает освежаться...

 (настойчиво, со скрытым раздраженьем) Просто вы любите жить иллюзиями... И подходите вы к вашим солдатам с некоторым тайным намерением... смешным, простите за правду! Освежаться среди солдат, это, извините...

. Да не только солдат! Ведь вы же знаете, что мы устраиваем спектакли и в депо...

. Всё равно. Я говорю о том, что, называя всю эту вашу... беготню и суету живым делом, вы обманываетесь. Вы ведь убеждены, что способствуете развитию личности... и прочее... И это — самообман. Придёт завтра офицер или мастер, даст личности в рожу и вышибет из её головы всё, что вы успели заронить в неё, — если ещё успели...

. Как досадно слушать такие речи!

 (мрачно). Н-да... Речи неладные... Не первый раз я слышу их, и всё более они не нравятся мне... Когда-нибудь мы с тобой, Пётр, разговоримся... навсегда!

 (холодно и лениво). Страшусь! Но жажду этой встречи...

 (горячо вскрикивает). Зачем вы напускаете на себя всё это? Господа! Зачем он хочет, чтоб его считали злым?

. Ради оригинальности, я думаю.

. Конечно! Интересничает! Все мужчины интересничают... при женщинах. Один изображает пессимиста, другой Мефистофеля... А сами — просто лентяи...

. Кратко, ясно... и здорово!

. А что же — комплименты я вам буду говорить? Ждите! Знаю я вас!

. В этом случае вы знаете больше, чем я. А не знаете ли вы, кстати, вот чего: следует платить добром за зло или не следует? То есть, проще говоря, — считаете вы добро и зло равноценными или же нет?

. Поехали парадоксы на немазаных колёсах!

. Погодите, не мешайте ему! Это интересно. Я, господа, люблю Тетерева слушать! Всё-таки он — нет-нет да и загонит в мозг какую-нибудь занозу... А ведь у нас у всех, правду говоря, мыслишки-то всё ходовые, стёртые, как старые пятаки...

. Ты слишком великодушен... распространяя свои личные достоинства на всех...

. Ну-ну! Надо говорить правду, брат! Даже в пустяках надо быть правдивым! Я прямо сознаюсь — никогда ещё я ни одного оригинального слова не сказал! А хочется, господа!

. А вот и сказал!

 (живо). Н-ну? Врёшь? Что такое?

. Сказал, брат! Верно... А что — сам догадайся.

. Ну, это нечаянно вышло...

. Нарочно оригинальным не будешь. Я пробовал...

. Да говорите же вы, мучитель, о добре и зле!

. Ну‑ка, заводи философскую волынку!

 (становясь в позу). Достопочтенные двуногие! Когда вы говорите, что зло следует оплачивать добром, — вы ошибаетесь. Зло есть качество прирождённое вам и потому — малоценное. Добро — вы сами придумали, вы страшно дорого платили за него и потому — оно суть драгоценность, редкая вещь, прекраснее которой нет на земле ничего. Отсюда вывод — уравнивать добро со злом невыгодно для вас и бесполезно. Я говорю вам — добром платите только за добро. И никогда не платите больше того, сколько получено вами, дабы не поощрять в человеке чувство ростовщика. Ибо человек — жаден. Получив однажды больше того, сколько следовало ему, в другой раз захочет получить ещё больше. А также не платите ему меньше, чем должны. Ибо если вы его раз обсчитаете — человек злопамятен! — он скажет про вас «банкроты!», перестанет уважать и в другой раз не добро уже сделает вам, а только подаст милостину. Братие! будьте строго точны в уплате за добро, содеянное вам! Ибо нет на земле ничего печальнее и противней человека, подающего милостину ближнему своему! Но за зло — всегда платите сторицею зла! Будьте жестоко щедры, вознаграждая ближнего за зло его вам! Если он, когда вы просили хлеба, дал камень вам, — опрокиньте гору на голову его! (Тетерев начинает шутливо, постепенно переходит в серьезный тон и кончает свою речь сильно, убеждённо. Кончив, он, тяжело ступая, отходит в сторону.)

 Минута общего молчания. Все смущены, почувствовав в словах его что-то тяжёлое, искреннее.

 (тихо). Однако вы... должно быть, много потерпели от людей...

 (оскалив зубы). Но это дало мне весёлую надежду, что и они, со временем, потерпят от меня... или, вернее, — за меня...

 (входит с миской в руках и куском хлеба. Говоря, он внимательно следит, как бы не разлить содержимое миски.)

 За ним идёт .

Всё это философия! Плохая у тебя, Таня, привычка делать из пустяков философию! Дождь идёт — философия, палец болит — другая философия, угаром пахнет — третья. И когда я слышу такие философии из пустяков, так мне невольно думается, что не всякому человеку грамота полезна...

. Какой ты... грубый, Нил!

 (садится за стол и ест). Чего там — грубый?.. Скучно тебе жить, — займись чем-нибудь. Кто работает, тот не скучает. Дома тяжело — поезжай в деревню, там живи и учи... а то — в Москву, сама поучись...

. Так её! И ещё проберите вот этого (указывает на Тетерева), — этого вот!

 (искоса посмотрев). Тоже, чадушко! В Гераклиты метит...

. Назови меня Свифтом, если тебе не трудно!..

. Много чести!

. Да, многонько!..

. А мне это было бы приятно...

. Какой лакомый!..

 (глядя в миску). Не погневайся... А что... того... Поля была? То есть куда она ушла?

. В театр. А что?

. Ничего... так... вообще — спрашиваю...

. Тебе её нужно?

. Нет, не нужно... то есть сейчас не нужно... а вообще, всегда... нужно. О, чёрт... запутался!

 Все улыбаются, кроме Татьяны.

 (настойчиво). Зачем? Зачем она тебе?..

 Нил, не отвечая, ест.

 (Татьяне быстро). За что он тебя пробирал? Скажи?

. Да, это интересно!

. Мне тоже нравится, как Нил Васильев нотации читает...

. А мне — как он ест...

. Я всё недурно делаю...

. Ну же, Таня, говори!

. Не хочется...

. Ей никогда ничего не хочется!

. Почему ты знаешь? А может быть, я очень хочу... умереть?

. Фи, гадость!

. Брр! Не люблю говорить о смерти!

. Что можно сказать о смерти до поры, пока не умрешь?

. Вот истинный философ!

. Идёмте, господа, ко мне! Пора, самовар, наверное, давно готов...

. А хорошо теперь чайку хлебнуть! Да и подзакусить бы... можно надеяться?

. Конечно!

 (указывая на Нила). А то я смотрю на него и — завидую, грешный человек!

. Не завидуй — я уже всё съел! Я тоже пойду с вами, у меня ещё более часа свободного времени...

. Ты лучше отдохнул бы до дежурства...

. Сойдёт и так...

. Пётр Васильевич! Идёте?

. Если позволите...

. Благосклонно разрешаю! Вашу руку...

. Становитесь все в пары. Нил Васильевич, ко мне...

 (Татьяне). Значит, вы — со мной...

. Вот — говорят, что женщин на земле больше, чем мужчин. Однако я живал во многих городах, и всегда, везде мне не хватало дамы...

 (смеясь, идёт к двери и напевает). Allons, enfants de la patri...i...i...e!

 (толкая Петра в спину). Двигайся живее, сын отечества!..

 Уходят с шумом, пением и смехом. Комната несколько секунд остаётся пустой. Потом дверь из комнаты стариков отворяется, выходит  и, позёвывая, гасит лампы. Слышен голос старика, монотонно читающего псалтирь у себя в комнате. Во тьме, натыкаясь на стулья, старуха проходит обратно к себе.

 3анавес

 Действие второе 

 Та же комната.

 Осенний полдень. За столом сидит старик .  неслышно и медленно ходит взад и вперёд. , стоя у переборки, смотрит в окно.

. Битый час говорю я вам... детки мои милые, а, видно, нет у меня таких слов, чтобы сердца вашего коснулись... Один спиной меня слушает, другая ходит, как ворона по забору.

. Я сяду... (Садится.)

 (оборачиваясь лицом к отцу). Ты скажи прямо — чего ты хочешь от нас?

. Хочу понять, что вы за люди... Желаю знать — какой ты человек?

. Подожди! Я отвечу тебе... ты поймешь, увидишь. Дай прежде кончу учиться...

. Н-да... Учиться... Учись! Но ты не учишься... а фордыбачишь. Ты вот научился презрению ко всему живущему, а размера в действиях не приобрёл. Из университета тебя выгнали. Ты думаешь — неправильно? Ошибаешься. Студент есть ученик, а не... распорядитель в жизни. Ежели всякий парень в двадцать лет уставщиком порядков захочет быть... тогда всё должно придти в замешательство... и деловому человеку на земле места не будет. Ты научись, будь мастером в твоём деле и тогда — рассуждай... А до той поры всякий на твои рассуждения имеет полное право сказать — цыц! Я говорю это тебе не со зла, а по душе... как ты есть мой сын, кровь моя, и всё такое. Нилу я ничего не говорю... хоть много положил труда на него, хоть он и приёмыш мой... но всё же он — чужая кровь. И чем дальше — тем больше он мне чужой. Я вижу — будет он прохвостом... актёром будет или ещё чем-нибудь в этаком духе... Может, даже социалистом будет... Ну — туда ему и дорога!

 (выглядывая из двери, жалобным и робким голосом). Отец! не пора ли обедать?

 (строго). Пошла ты! Не суйся, когда не надо...

 Акулина Ивановна скрывается за дверью. Татьяна укоризненно смотрит на отца, встаёт со стула и снова бродит по комнате.

Видели? Мать ваша ни минуты покоя не знает, оберегая вас... всё боится, как бы я не обидел... Я не хочу никого обижать... Я сам обижен вами, горько обижен!.. В доме моём я хожу осторожно, ровно на полу везде битое стекло насыпано... Ко мне и гости, старые приятели, перестали ходить: у тебя, говорят, дети образованные, а мы — народ простой, ещё насмеются они над нами! И вы не однажды смеялись над ними, а я со стыда горел за вас. Все приятели бросили меня, точно образованные дети — чума. А вы никакого внимания на отца своего не обращаете... никогда не поговорите с ним ласково, никогда не скажете, какими думами заняты, что делать будете? Я вам — как чужой... А ведь я — люблю вас!.. Люблю! Понимаете вы, что значит — любовь? Тебя вот выгнали — мне это больно. Татьяна зря в девках сохнет, мне это обидно... и даже конфузно пред людьми. Чем Татьяна хуже многих прочих, которые выходят замуж и... всё такое? Мне хочется видеть тебя, Пётр, человеком, а не студентом... Вон Филиппа Назарова сын — кончил учиться, женился, взял с приданым, две тыщи в год получает... в члены управы попадёт...

. Подождите... и я женюсь...

. Да, я вижу! Ты — хоть завтра готов... Ну, только — на ком? На вертушке, на беспутной бабёнке... да ещё и вдове! Э-эх!

 (вскипая). Вы не имеете права называть её... так!

. Как — так? Вдовой или беспутной?

. Папаша! Пожалуйста... пожалуйста, оставьте это! Пётр... Уйди!.. или — молчи! Я ведь вот — молчу! Слушайте... Я — не понимаю ничего... Отец!.. Когда вы говорите — я чувствую — вы правы! Да, вы правы, знаю! Поверьте, я... очень это чувствую! Но ваша правда — чужая нам... мне и ему... понимаете? У нас уже своя... вы не сердитесь, постойте! Две правды, папаша...

 (вскакивая). Врёшь! Одна правда! Моя правда! Какая ваша правда? Где она? Покажи!

. Отец, не кричи! Я тоже скажу... ну, да! Ты прав... Но твоя правда узка нам... мы выросли из неё, как вырастают из платья. Нам тесно, нас давит это... То, чем ты жил, твой порядок жизни, он уже не годится для нас...

. Ну да! Вы... вы! Как же... вы образовались... а я дурак! А, вы...

. Не то, папаша! Не так...

. Нет — то! К вам ходят гости... целые дни шум... ночью спать нельзя... Ты на моих глазах шашни с постоялкой заводишь... ты всегда надута... а я... а мы с матерью жмёмся в углу...

 (врываясь в комнату, жалобно кричит). Голубчики! Да я ведь... родной ты мой! Разве я говорю что? Да я и в углу!.. и в углу, в хлеву! Только не ругайтесь вы! Не грызите друг друга... милые!

 (одной рукой привлекая её, а другой отталкивая). Пошла прочь, старуха! Не нужна ты им. Оба мы не нужны! Они — умные!.. Мы — чужие для них...

 (стонет). Какая мука! Какая... мука!..

 (бледный, с отчаянием). Пойми, отец... ведь глупо это! Глупо! Вдруг, ни с того ни с сего...

. Вдруг? Врёшь! Не вдруг... годами нарывало у меня в сердце!..

. Петя, уступи! Не спорь!.. Таня... пожалейте отца!

. Глупо? Дурак ты! Страшно... а не глупо! Вдруг... жили отец и дети... вдруг — две правды... звери вы!

. Пётр, уйди! Успокойся, отец... ну, прошу...

. Безжалостные! Стеснили нас... Чем гордитесь? Что сделали? А мы — жили! Работали, строили дома... для вас... грешили... может быть, много грешили — для вас!

 (кричит). Просил я тебя, чтоб ты... всё это делал?

. Пётр! Ради...

. Ступай вон, Пётр! Я не могу, я ухожу... (В изнеможении опускается на стул.)

. А! бежите... от правды, как черти от ладана... Зазрила совесть!

 (широко распахнув дверь из сеней, останавливается на пороге. Он — с работы. Лицо у него чёрное, закопчённое дымом, измазанное сажей, руки тоже грязные. Он в короткой куртке, промасленной до блеска, подпоясан ремнём, в высоких грязных сапогах по колено. Протягивая руку, он говорит). Дайте поскорее двугривенный, извозчику заплатить!

 Его неожиданное появление и вдруг раздавшийся спокойный голос сразу прекращают шум в комнате, и несколько секунд все молчат, неподвижно глядя на него.

(Он замечает впечатление и, сразу сообразив в чём дело, с улыбкой сожаления говорит.) Н-ну-у! Опять баталия!

 (грубо кричит). Ты, нехристь! Куда пришёл!

. А? Куда?

. В шапке! Шапку...

. Что, в самом деле? Грязный лезешь прямо в горницы... ишь ты!

. Да вы двугривенный-то дайте!

 (даёт ему деньги и вполголоса говорит). Иди сюда скорее...

 (с улыбкой). На помощь? Трудно приходится! Сейчас!

. Ишь! Вот он!.. Тоже — всё с рывка, с наскоку... Тоже нахватался где-то... чего-то... Уважения нет ни к чему на свете...

 (подделываясь под тон мужа). И впрямь... Сорванец какой! Таня, ты поди... поди в кухню... в кухню! скажи Степаниде — обедать...

 Татьяна уходит.

 (угрюмо улыбаясь). Ну, а Петра куда пошлёшь? Э-эх ты! Глупая старуха! Глупая ты... Пойми, я не зверь какой! Я от души... от страха за них... от боли душевной кричу... а не от злости. Чего же ты их разгоняешь от меня?

. Да я ведь знаю... голубчик мой! Я знаю всё... да жалко их! Мы старые с тобой... мы — таковские! Куда нас? Господи! На что нас? А им — жить! Они, милые, горя-то от чужих много увидят...

. Отец, ты, право, напрасно... волнуешься... Ты вообразил что-то...

. Боюсь я! Время такое... страшное время! Всё ломается, трещит... волнуется жизнь!.. За тебя боюсь... Вдруг что-нибудь... кто нас поддержит в старости? Ты — опора нам... Вон Нил-то... вишь какой? И этот... птица эта, Тетерев... тоже! Ты сторонись их! Они... не любят нас! Гляди!

. Э, полно! Ничего со мной не будет... Вот, подожду ещё немного... потом подам прошение...

. Подай‑ка ты, Петя, поскорее, успокой отца...

. Я в тебя, Пётр, верю, когда ты вот так говоришь... рассудительно, серьёзно... Верю, что ты жизнь проживёшь не хуже меня... Ну, а иной раз...

. Ну, давай, оставим это! Будет... Подумай, как часто у нас бывают такие сцены!

. Голубчики вы мои!

. Вот ещё Татьяна... эх! Бросить бы ей это училище... Что оно для неё? Одно утомление...

. Да, ей надо отдохнуть...

. Ох, надо!

 (входит раздетый, в синей блузе, но ещё неумытый). Обедать скоро будем, а?

 Пётр, при виде Нила, быстро выходит в сени.

. Рожу-то умыл бы сначала, а потом об еде спрашивал.

. Ну, рожа у меня не велика, вымою живо, а вот есть я хочу, как волк! Дождь, ветер, холодище, паровоз старый, скверный... измаялся я в эту ночь — прямо сил нет! Заставить бы начальника тяги прокатиться в такую погодку, да на этаком паровозе...

. Болтай больше! Что-то, я смотрю, ты про начальников-то легко говорить стал... смотри, худа не было бы!

. Начальникам худо не будет...

. Отец не про них говорит, а про тебя.

. Ага, про меня...

. Да, про тебя!

. Ага!..

. Ты не гакай, а слушай...

. Я слушаю...

. Зазнаваться ты стал...

. Давно?

. Ты таким языком со мной не смей говорить!

. А у меня один язык (высовывая язык, показывает), и я со всеми им говорю...

 (всплескивая руками). Ах ты, бесстыдник! Кому ты язык показываешь?

. Погоди, мать, постой!

 Акулина Ивановна, укоризненно покачивая головою, уходит.

Ты... умник! Я хочу с тобой говорить...

. После обеда?

. Сейчас!

. Лучше бы после обеда! Право, я голоден, устал, продрог... сделайте одолжение, отложите разговор! И потом, — что вы можете мне сказать? Ругаться ведь будете... а мне ругаться с вами неприятно... лучше бы вы... того... сказали бы прямо, что терпеть меня не можете... и чтоб я...

. Ну, чёрт с тобой! (Уходит в свою комнату и плотно, крепко прикрывает дверь за собою.)

 (ворчит). И отлично! Лучше чёрт, чем ты... (Напевая себе под нос, ходит по комнате.)

 Татьяна входит.

Опять лаялись?

. Ты не можешь себе представить...

. Ну! превосходно представляю... Разыгрывали драматическую сцену из бесконечной комедии, под названием «Ни туда, ни сюда»...

. Тебе хорошо говорить так! Ты умеешь стоять в стороне...

. Я умею оттолкнуть от себя в сторону всю эту канитель. И скоро — оттолкну решительно, навсегда... Переведусь в монтёры, в депо... надоело мне ездить по ночам с товарными поездами! Ещё если б с пассажирскими! С курьерским, например, — фьить! Режь воздух! Мчись на всех парах! А тут — ползёшь с кочегаром... скука! Я люблю быть на людях...

. От нас ты однако бегаешь...

. Да... прости за правду! — убежишь ведь! Я жить люблю, люблю шум, работу, весёлых, простых людей! А вы разве живёте? Так как-то слоняетесь около жизни и по неизвестной причине стонете да жалуетесь... на кого, почему, для чего? Непонятно.

. Ты не понимаешь?

. То-то нет! Когда человеку лежать на одном боку неудобно — он перевёртывается на другой, а когда ему жить неудобно — он только жалуется... А ты сделай усилие, — перевернись!

. Ты знаешь — один философ сказал, что только глупому жизнь кажется простой!

. Философы в глупостях, должно быть, знают толк. Но я ведь умником себя не считаю... Я просто нахожу, что с вами жить почему-то невыносимо скучно. Думаю, потому что очень уж вы любите на всё и вся жаловаться. Зачем жаловаться? Кто вам поможет? Никто не поможет... И некому, и... не стоит...

. Откуда в тебе эта чёрствость, Нил?

. А это — чёрствость?

. Жестокость... Я думаю, что ты заразился ею от Тетерева, который ненавидит за что-то всех людей.

. Ну, не всех... (Усмехаясь.) Тебе этот Тетерев не кажется похожим на топор?

. Топор? Какой топор?

. Обыкновенный, железный топор на деревянном топорище...

. Нет, не шути! Не надо... Знаешь... с тобой приятно говорить... ты такой свежий... Но только вот... невнимателен ты...

. К чему?

. К людям... Ко мне, например...

. Мм... наверно, не ко всем.

. Ко мне...

. К тебе? Н-да...

 Оба молчат. Нил рассматривает свои сапоги. Татьяна смотрит на него с ожиданием чего-то.

Видишь ли... Я к тебе... то есть я тебя...

 Татьяна делает движение к нему, Нил, ничего не замечая.

Очень уважаю... и люблю. Только мне не нравится — зачем ты учительница? Дело это тебе не по душе, утомляет, раздражает тебя. А дело — огромное! Ребятишки — ведь это люди в будущем... Их надо уметь ценить, надо любить. Всякое дело надо любить, чтобы хорошо его делать. Знаешь — я ужасно люблю ковать. Пред тобой красная, бесформенная масса, злая, жгучая... Бить по ней молотом — наслаждение! Она плюет в тебя шипящими, огненными плевками, хочет выжечь тебе глаза, ослепить, отшвырнуть от себя. Она живая, упругая... И вот ты сильными ударами с плеча делаешь из неё всё, что тебе нужно...

. Для этого нужно быть сильным...

. И ловким...

. Послушай, Нил... Тебе иногда не жалко...

. Кого?

 (входит). У вас обедали? Нет? Идёмте ко мне, пожалуйста! Какой пирог я испекла! Где прокурор? Прекрасный пирог!

 (подходя к Елене). Я иду! О, я съем весь прекрасный пирог! Я умираю с голода, меня нарочно не кормят! На меня рассердились здесь за что-то...

. За язык, наверное... Таня, идём!

. Я только скажу маме... (Уходит.)

. Откуда вы знаете, что я показал отцу язык?

. Что-о? Я ничего не знаю! Что такое?

. Ну, я и не скажу... Лучше вы расскажите мне о прекрасном пироге.

. Я узна́ю! А о пироге... знаете, меня научил печь пироги один арестант, осуждённый за убийство. Муж позволял ему помогать на кухне. Он был такой жалкенький, худенький...

. Муж?

. Милостивый государь! Мой муж был двенадцати вершков роста...

. Он был так низок?

. Молчать! И имел вот такие усы (показывает пальцами, какие усы) длиною по три вершка...

. Первый раз слышу о человеке, достоинства которого измеряются вершками!

. Увы! У него не было никаких достоинств, кроме усов!

. Это грустно! Продолжайте о пироге...

. Он, этот арестант, был повар... и убил свою жену... Но мне он очень нравился. Он ведь убил её как-то так...

. Между прочим... понимаю!

. Убирайтесь! Не хочу с вами говорить.

 , появляясь в двери, смотрит на них. Из другой двери выходит .

Прокурор! Ко мне... есть пирог!..

. С удовольствием!

. Его сегодня папенька пробрал за непочтение...

. Ну, перестань...

. И я удивляюсь — как решается он идти к вам без спроса?

 (глядя на дверь в комнату стариков, беспокойно). Идти, так идёмте!

. Идите, я сейчас приду...

 Нил, Пётр и Елена уходят. Татьяна идёт в свою комнату, но в это время из комнаты стариков раздаётся голос Акулины Ивановны.

. Таня!

 (останавливается, нетерпеливо поводя плечами). Что?

 (в двери). Подь‑ка сюда! (Почти шёпотом.) Что, Петруша-то опять к той пошёл?

. Да... и я иду...

. Ах ты горе наше горькое, а? Завертит она, егоза, Петю! Уж я чувствую!.. Ты бы хоть поговорила ему. Поговорила бы: братец, мол, отстранись! Не пара, мол, она тебе... сказала бы ты ему! Ведь у ней и денег-то всего-навсего три тыщи, да мужнина пенсия... я знаю!

. Мамаша, оставьте это! Елена совсем не обращает внимания на Петра...

. Нарочно это! Нарочно! Она, шельма, разжигает его... Показывает только видимость такую, что-де ты мне не интересен... а сама следит за ним, как кошка за чижом...

. Ах!.. да что мне! Мне-то что? Говорите сами... оставьте меня! Поймите, — я устала!

. Да ты не сейчас поговори с ним... Ты поди, ляг, отдохни...

 (почти кричит) Мне негде отдохнуть! Я навсегда устала... навсегда! Понимаете? На всю жизнь... от вас устала... от всего! (Быстро уходит в сени.)

 Акулина Ивановна делает движение к дочери, как бы желая остановить её, но, всплеснув руками, остаётся на месте, недоумело раскрыв рот.

 (выглядывая из двери). Опять схватка?

 (встрепенувшись). Нет, ничего... это так...

. Что так? Надерзила она тебе?

 (торопливо). Нет, ничего, что ты это? Я ей говорю... обедать, мол, пора! А она говорит — не хочу! Я говорю — как не хочешь? А она...

. Завралась ты, мать!

. Правое слово!

. И сколько ты, ради их, врёшь предо мной! Взгляни‑ка мне в глаза-то... Не можешь... эх ты!

 Акулина Ивановна стоит пред мужем, понуря голову, молча. Он тоже молчит, задумчиво поглаживая бороду. Потом, вздохнув, говорит.

Нет, зря всё-таки разгородились мы от них образованием-то...

 (тихо). Полно, отец! Теперь и простые-то люди тоже не лучше...

. Никогда не надо детям давать больше того, сколько сам имеешь... И всего мне тяжелее, что не вижу я в них... никакого характера... ничего эдакого... крепкого... Ведь в каждом человеке должно быть что-нибудь своё... а они какие-то... ровно бы без лиц! Вот Нил... он дерзок... он — разбойник. Но — человек с лицом! Опасный... но его можно понять... Э-эхе-хе!.. Я вот, в молодости, церковное пение любил... грибы собирать любил... А что Пётр любит?

 (робко, со вздохом). К постоялке ушёл...

. Ну вот!.. Погоди же! — Я её... ущемлю!

 Входит , заспанный и мрачный более, чем всегда. В руке — бутылка водки и рюмка.

Терентий Хрисанфович! Опять разрешил?

. Вчера, после всенощной...

. С чего это?..

. Без причины. Обедать скоро?

. Сейчас накрою... (Начинает хлопотать.)

. Эхма, Терентий Хрисанфович, умный ты человек... а вот губит тебя водочка!..

. Почтенный мещанин, — ты врёшь! Меня губит не водка, а сила моя... Избыток силы — вот моя гибель...

. Ну, сила лишней не бывает...

. Опять врёшь! Теперь сила — не нужна. Нужна ловкость, хитрость... нужна змеиная гибкость. (Засучивая рукав, показывает кулак.) Гляди, — если я этой штукой ударю по столу, — разобью его вдребезги. С такими руками — нечего делать в жизни. Я могу колоть дрова, но мне трудно и смешно писать, например... Мне некуда девать силы. Я могу найти себе место по способностям только в балагане, на ярмарке, где мог бы рвать железные цепи, поднимать гири... и прочее. Но я учился... И хорошо учился... за что и был изгнан из семинарии. Я учился и не хочу жить напоказ, не хочу, чтоб ты, придя в балаган, любовался мною со спокойным удовольствием. Я желаю, чтобы все смотрели на меня с беспокойным неудовольствием...

. Злой ты...

. Скоты такой величины, как я, не бывают злыми, — ты не знаешь зоологии. Природа — хитра. Ибо, если к силе моей прибавить злобу, — куда бежишь ты от меня?

. Мне бежать некуда... я в своём доме.

. Ты бы молчал, отец.

. Верно! Ты в своём доме. Вся жизнь — твой дом, твоё строение. И оттого — мне негде жить, мещанин!

. Живёшь ты зря... ни к чему. Но ежели бы захотел...

. Не хочу захотеть, ибо — противно мне. Мне благороднее пьянствовать и погибать, чем жить и работать на тебя и подобных тебе. Можешь ли ты, мещанин, представить себе меня трезвым, прилично одетым и говорящим с тобою рабьим языком слуги твоего? Нет, не можешь...

  входит и при виде Тетерева пятится назад. Он, заметив её, широко улыбается и, кивая головой, говорит, протягивая ей руку.

Здравствуйте и не бойтесь... Я ничего не скажу вам больше... ибо всё знаю!

 (смущённо). Что?.. ничего вы не можете знать...

. А, пришла! Ну‑ка, иди‑ка, скажи Степаниде, чтобы щи несла...

. Пора... (К Тетереву.) Люблю я слушать, как ты рассуждаешь... Особенно про себя самого хорошо выходит у тебя. Так вот — глядишь на тебя, страшен ты! А начнешь ты мысли-то свои высказывать, я и чувствую твою слабость... (Довольно и тихо смеётся.)

. И ты нравишься мне. Ибо ты в меру — умён и в меру — глуп; в меру — добр и в меру — зол; в меру честен и подл, труслив и храбр... ты образцовый мещанин! Ты законченно воплотил в себе пошлость... ту силу, которая побеждает даже героев и живёт, живёт и торжествует... давай, выпьем перед щами, почтенный крот!

. Принесут — выпьем. Но, между прочим, зачем ты ругаешься?.. Без причины не надо обижать людей... Надо рассуждать кротко, складно, чтобы слушать тебя было занятно... а если ты будешь людей задевать словами — никто не услышит тебя, а кто услышит — дурак будет!

 (входя). Поля пришла?

 (ухмыляясь). Пришла...

. А тебе её на что?

 (не отвечая ей. Тетереву). Эге-э! Разрешил? Опять? Часто же начал ты...

. Лучше пить водку, чем кровь людей... тем паче, что кровь теперешних людей — жидка, скверна и безвкусна... Здоровой, вкусной крови осталось мало, — всю высосали...

 . Степанида несёт миску. Поля — тарелку с мясом.

 (подходя к ней). Здравствуй! Готов ответ?

 (вполголоса). Не сейчас же... при всех...

. Вот важность! Чего бояться?

. Кому?

. Мне... и вот ей...

. Что такое?

. Не понимаю...

 (усмехаясь). А я — понимаю... (Наливает водки и пьёт.)

. В чём дело? Ты чего, Палагея?

 (смущённая, тихо). Ничего...

 (усаживаясь за стол). Секрет... Тайна!

. А коли тайна — говорите где-нибудь в углу, а не при людях. То есть, это, я скажу, насмешка какая-то... хоть беги из дома! Какие-то знаки, недомолвки, заговоры... А ты сиди дураком и хлопай глазами... Я тебя, Нил, спрашиваю, кто я тебе?

. Уж что это, Нил, право...

 (спокойно). Вы мне приёмный отец... Но сердиться и поднимать истории не следует... Ничего особенного не случилось...

 (вставая со стула, на который только что села). Нил... Васильевич сделал... сказал мне... вчера вечером... спросил...

. Что спросил?.. Ну?

 (спокойно). Вы не пугайте её... Я спросил её — не хочет ли она выйти за меня замуж...

 Бессемёнов удивлённо смотрит на него и Полю, держа в воздухе ложку. Акулина Ивановна тоже замерла на месте. Тетерев смотрит пред собой, тяжело моргая глазами. Кисть его руки, лежащей на колене, вздрагивает. Поля низко наклонила голову.

(Продолжает.). А она сказала, что ответит мне сегодня... Ну, вот и всё...

 (махая рукой). И очень... просто... и больше ничего...

. Та-ак... Действительно... очень просто! (С горечью.) И модно... по-новому! Впрочем — что уж тут!

. Нехристь ты, нехристь! Отчаянная ты голова!.. Чай бы, с нами первоначально поговорить надо...

 (с досадой). Вот дёрнуло меня за язык!

. Оставь, мать! Не наше дело! Ешь и молчи. И я буду молчать...

 (хмелея). А я буду говорить... А впрочем, и я пока молчу...

. Да... Лучше всем молчать. Но всё-таки, Нил... не торовато благодаришь ты меня за мою хлеб-соль... Исподтишка живёшь...

. За хлеб-соль вашу я платил трудом и впредь платить буду, а воле вашей подчиниться не могу. Вы вон хотели женить меня на дуре Седовой, потому только, что за нею десять тысяч приданого. На что мне её нужно? А Полю я люблю... Давно люблю и ни от кого это не скрывал. Всегда я жил открыто и всегда буду так жить. Укорять меня не в чем, обижаться на меня не за что.

 (сдержанно). Так, так! Очень хорошо... Ну что ж? Женитесь. Мы вам не помеха. Только на какие же капиталы жить-то будете? Коли не секрет — скажите.

. Работать будем. Я перевожусь в депо... А она... у неё тоже дело будет. Вы по-прежнему будете получать с меня тридцать рублей в месяц.

. Поглядим. Посулы легки...

. Вексель возьмите с меня...

. Мещанин! Возьми с него вексель! Возьми!

. Вас в это дело не просят мешаться...

. Тоже... советчик какой!

. Нет, ты возьми! Не возьмёшь ведь — совесть коротка, не посмеешь... Нил, дай ему подписку: обязуюсь, мол, ежемесячно...

. Я могу и подписку взять... есть за что, так я думаю. С десяти лет кормил, поил, обувал, одевал — до двадцати семи... Н-да...

. Не лучше ли нам после считаться, не сейчас?

. Можно и после. (Вдруг вскипая.) Ну, только помни, Нил, — отныне ты мне... и я тебе — враги! Обиды этой я не прощу, не могу! Знай!

. Да какая обида? В чём обида? Ведь не ожидали же вы, что я на вас женюсь?

 (кричит, не слушая). Помни! Издеваться над тем, кто тебя кормил, поил... без спроса... без совета... тайно... Ты! Смирная! Тихая! Что понурилась? А! Молчишь? А знаешь, что я могу тебя...

 (вставая со стула). Ничего вы не можете! Будет шуметь! В этом доме я тоже хозяин. Я десять лет работал и заработок вам отдавал. Здесь, вот тут (топает ногой в пол и широким жестом руки указывает кругом себя) вложено мною не мало! Хозяин тот, кто трудится...

 Во время речи Нила Поля встаёт и уходит. В дверях ей встречаются . Пётр, заглянув в комнату, скрывается. Татьяна стоит в дверях, держась за косяк.

 (ошеломлённо таращит глаза на Нила). Ка-ак? Хозяин? Ты?

. Уйдём, отец! Уйдём... пожалуйста, уйдем! (Грозя кулаком Нилу.) Ну, Нилка! Ну, уж... погоди! (Со слезами.) Уж погоди... дождёшься!

 (настойчиво). Да, хозяин тот, кто трудится... Запомните‑ка это!

 (тащит за собой мужа). Идём, старик! И-идём! Бог с ними!.. Не говори, не кричи! Кто нас услышит?

 (уступая усилиям жены). Ну, хорошо! Оставайся... хозяин! Поглядим... кто хозяин! Увидим! (Уходит к себе.)

 Нил взволнованно расхаживает по комнате. Где-то на улице, далеко, играет шарманка.

. Вот заварил кашу! И чёрт меня дёрнул спросить её... Дурак! То есть, положительно не могу я ничего скрыть... лезет всё наружу помимо воли! Ах ты...

. Ничего! Сцена очень интересная. Я слушал и смотрел с удовольствием. Очень недурно, очень! Не волнуйся, брат! У тебя есть способности... ты можешь играть героические роли. В данный момент герой нужен... поверь мне! В наше время все люди должны быть делимы на героев, то есть дураков, и на подлецов, то есть людей умных...

. Чего ради заставил я Полю пережить такую... гадость?.. Испугалась... нет, она не пуглива! Обиделась, наверно... тьфу!

 Татьяна, всё ещё стоя в дверях, при имени Поли делает движение. Звуки шарманки умолкают.

. Людей очень удобно делить на дураков и мерзавцев. Мерзавцев — тьмы! Они живут, брат, умом звериным, они верят только в правду силы... не моей силы, не этой вот, заключённой в груди и руке моей, а в силу хитрости... Хитрость — ум зверя.

 (не слушая). Теперь придётся ускорить свадьбу... Ну, и ускорим... Да, она ещё не ответила мне. Но я знаю, что она скажет... милая моя девчушка!.. Как ненавижу я этого человека... этот дом... всю жизнь эту... гнилую жизнь! Здесь все... какие-то уроды! Никто не чувствует, что жизнь испорчена ими, низведена к пустякам... что из неё они делают себе темницу, каторгу, несчастие... как они ухитряются делать это? Не понимаю! Но — ненавижу людей, которые портят жизнь...

 Татьяна делает шаг вперёд, останавливается. Потом неслышно идёт к сундуку и садится на него, в углу. Она согнулась, стала маленькой и ещё более жалкой.

. Жизнь украшают дураки. Дураков — немного. Они всё ищут чего-то, что не им нужно, не только им одним... Они любят выдумывать проспекты всеобщего счастья и тому подобной ерунды. Хотят найти начала и концы всего сущего. Вообще — делают глупости...

 (задумчиво). Да, глупости! На это я мастер... Ну, она потрезвее меня... Она — тоже любит жизнь... такой внимательной, спокойной любовью... Знаешь, мы с ней великолепно будем жить! Мы оба — смелые... и, если захотим чего, — достанем! Да, мы с ней достанем... Она какая-то... новорождённая... (Смеётся.) Мы с ней прекрасно будем жить!

. Дурак может всю жизнь думать о том, почему стекло прозрачно, а мерзавец просто делает из стекла бутылку...

 Вновь играет шарманка уже близко, почти под окнами.

. Ну, ты всё о бутылках!

. Нет, я о дураках. Дурак спрашивает себя — где огонь, пока он не зажжён, куда девается, когда угасает? А мерзавец сидит у огня, и ему тепло...

 (задумчиво). Да-а... тепло...

. В сущности — они оба глупы. Но — один глуп красиво, геройски, другой — тупо, нищенски глуп. И оба они, хотя разными дорогами, но приходят в одно место — в могилу, только в могилу, друг мой... (Хохочет.)

 Татьяна тихо качает головой.

 (Тетереву). Ты чего?

. Смеюсь... Оставшиеся в живых дураки смотрят на умершего собрата и спрашивают себя — где он? А мерзавцы просто наследуют имущество покойного и продолжают жизнь тёплую, жизнь сытую, жизнь удобную... (Хохочет.)

. Однако ты здорово напился... Шёл бы к себе, а?

. Укажи — где это?

. Ну, не дури! Хочешь, отведу?

. Меня, брат, не отведёшь. Я не состою в родстве ни с обвиняемыми... ни с потерпевшими. Я — сам по себе. Я — вещественное доказательство преступления! Жизнь испорчена! Она — скверно сшита... Не по росту порядочных людей сделана жизнь, говорю я. Мещане сузили, окоротили её, сделали тесной... и вот я есмь вещественное доказательство того, что человеку негде, нечем, незачем жить...

. Ну, иди же, иди!

. Оставь меня! Ты думаешь, могу упасть? Я уже упал, чудак ты! Давно-o! Я, впрочем, думал было подняться; но прошёл мимо ты и, не заметив, не нарочно, вновь толкнул меня. Ничего; иди себе! Иди, я не жалуюсь... Ты — здоров и достоин идти, куда хочешь, так, как хочешь... Я, падший, сопровождаю тебя взглядом одобрения — иди!

. Что ты болтаешь? Интересно что-то... но непонятно...

. И не понимай! Не надо! Некоторые вещи лучше не понимать, ибо понимать их бесполезно... Ты иди, иди!

. Ну, хорошо, я ухожу. (Уходит в сени, не замечая Татьяну, прижавшуюся в углу.)

 (кланяясь вслед ему). Желаю счастия, грабитель! Ты незаметно для себя отнял мою последнюю надежду и... чёрт с ней!

 Идёт к столу, где оставил бутылку, и замечает в углу комнаты, фигуру Татьяны.

Это-о кто, собственно говоря?

 (тихо). Это я...

 Звуки шарманки сразу обрываются.

. Вы? Мм... а я думал, мне почудилось...

. Нет, это я...

. Понимаю... Но — почему вы? Почему вы тут?

 (негромко, но ясно, отчётливо). Потому что мне негде, нечем, незачем жить...

 Тетерев молча идёт к ней тихими шагами.

Я не знаю, отчего я так устала и так тоскливо мне... но, понимаете, до ужаса тоскливо! Мне только двадцать восемь лет... мне стыдно, уверяю вас, мне очень стыдно чувствовать себя так... такой слабой, ничтожной... Внутри у меня, в сердце моём, — пустота... всё высохло, сгорело, я это чувствую, и мне больно от этого... Как-то незаметно случилось это... незаметно для меня в груди выросла пустота... зачем я говорю вам это?..

. Не понимаю... Сильно пьян... Совсем не понимаю...

. Никто не говорит со мной, как я хочу... как мне хотелось бы... я надеялась, что он... заговорит... Долго ожидала я, молча... А эта жизнь... ссоры, пошлость, мелочи... теснота... всё это раздавило меня тою порой... Потихоньку, незаметно раздавило... Нет сил жить... и даже отчаяние моё бессильно... Мне страшно стало... сейчас вот... вдруг... мне страшно...

 (качая головой, отходит от неё к двери и, отворив дверь, говорит, тяжело ворочая языком). Проклятие дому сему!.. И больше ничего...

 Татьяна медленно идёт в свою комнату. Минута пустоты и тишины. Быстро, неслышными шагами входит  и за нею . Они без слов проходят к окнам, и там, схватив Полю за руку, Нил вполголоса говорит.

. Ты прости меня за давешнее... это вышло глупо и скверно... но я не умею молчать, когда хочу говорить!

 (почти шёпотом). Всё равно... теперь всё равно! Что уж мне все они? Всё равно...

. Я знаю — ты меня любишь... я вижу... я не спрашиваю тебя. Ты — смешная! Вчера сказала? отвечу завтра, мне надо подумать! Вот смешная! О чём думать — ведь любишь?

. Ну да, ну да... давно уж!..

  крадётся из двери своей комнаты, встаёт за занавесом и слушает.

. Мы славно будем жить, увидишь! Ты — такой милый товарищ... нужды ты не побоишься... горе — одолеешь...

 (просто). С тобой — чего же бояться? Да я и так — одна не робкая... я только смирная...

. И ты упрямая... сильная, не согнёшься... Ну, вот... рад я... Ведь знал, что всё так будет, а рад... страшно!

. Я тоже знала всё вперёд...

. Ну? Знала? Это хорошо... Эх, хорошо жить на свете! Ведь хорошо?

. Хорошо... милый ты мой друг... славный ты мой человек...

. Как ты это говоришь... вот великолепно сказала!

. Ну, не хвали... надо идти... надо идти... придёт кто-нибудь...

. А пускай их!..

. Нет, надо!.. Ну... поцелуй ещё!..

 Вырвавшись из рук Нила, она пробегает мимо Татьяны, не замечая её. А Нил, идя за ней с улыбкой на лице, увидал Татьяну и остановился пред ней, пораженный её присутствием и возмущённый. Она тоже молчит, глядя на него мёртвыми глазами, с кривой улыбкой на лице.

 (презрительно). Подслушивала? Подглядывала? Э-эх ты!..  (Быстро уходит.)

 Татьяна стоит неподвижно, как окаменевшая. Уходя, Нил оставляет дверь в сени открытой, и в комнату доносится суровый окрик старика Бессемёнова: «Степанида! Кто угли рассыпал? Не видишь? Подбери!»)

 Занавес

 Действие третье 

 Та же комната.

 Утро.  стирает с мебели пыль.

 (моет чайную посуду и говорит). Говядина-то сегодня не жирна, так ты сделай вот что: от вчерашнего жаркого сало должно остаться, — ты его запусти во щи... они и покажут себя жирными... Слышишь?

. Слышу...

. А телятину будешь жарить — масла-то много не вали в плошку... в середу пять фунтов я купила, а вчера, смотрю, уж и фунта не осталось...

. Стало быть — вышло...

. Знаю, что вышло... Вот у тебя его в голове-то сколько... как у мужика дёгтя в мазнице...

. Нешто вы по духу не слышите, что я деревянным из лампадки мажусь?

. Ну, ладно уж...

 Пауза.

Куда тебя утром Татьяна-то посылала?

. В аптеку... За спиртом нашатырным... Поди, говорит, купи мне на двадцать копеек нашатырного спирту...

. Видно, голова болит... (Вздыхая.) То и дело хворает она у нас...

. Замуж бы выдали... Оздоровела бы сразу, небойсь...

. Не больно-то легко нынче замуж выдать девицу... а образованную-то... ещё труднее...

. Приданое хорошее дадите, и образованную кто-нибудь возьмёт...

  выглядывает из своей комнаты и скрывается.

. Не увидят мои глазыньки этой радости... Не хочет Таня замуж выходить...

. Где уж, чай, не хотеть... в её-то летах.

. Э-эхе-хе... Кто вчера у верхней-то постоялки в гостях был?

. Учитель этот... рыжий-то.

. Это у которого жена сбежала?..

. Ну, ну, он! Да акцизный... такой... худущий да жёлтый с лица-то...

. Знаю! На племяннице Пименова купца женат... чахоточный он, слышь...

. Ишь ты... Оно и видать...

. Певчий наш был?

. И певчий, и Пётр Васильич... Песни орал певчий-то... часов до двух орал... вроде как бык ревел...

. Петя-то когда воротился?

. Да светало уж, как дверь-то я ему отперла...

. Охо-хо...

 (входит). Ну, Степанида, возись скорее и уходи...

. Сейчас... Я сама рада скорее-то...

. А рада — так больше делай, да меньше разговаривай...

 Степанида фыркает и уходит.

Мама! Я вас не однажды просил поменьше разговаривать с ней... Ведь это же нехорошо, — поймите вы, наконец! — вступать в интимные беседы с кухаркой... и выспрашивать у неё... разные разности! Нехорошо!

 (обиженно). Что же, у тебя прикажешь спрашиваться, с кем говорить мне можно? Ты своей беседой меня с отцом не жалуешь, так позволь хоть со слугой-то слово сказать...

. Да поймите же, что она вам не пара! Ведь, кроме сплетни какой-нибудь, вы от неё ничего не услышите!

. А от тебя что я слышала? Полгода ты живёшь дома-то, а ни разу с матерью своей родной часу не просидел вместе... ничего-то не рассказал ей... и что в Москве и как...

. Ну, послушайте...

. А заговоришь когда, — одни огорчения от тебя... То — не так, это — не эдак... мать родную, как девчонку, учить начнешь, да укорять, да насмехаться...

 Пётр, махнув рукой, быстро уходит в сени. Акулина Ивановна вслед ему.

Ишь, вот сколько наговорил! (Отирает глаза концом передника и всхлипывает.)

 (входит. Он в рваной куртке, из дыр её торчит грязная вата, подпоясан веревкой, в лаптях и меховой шапке.) Ты чего куксишься? Али Петруха обидел? Чего-то он мимо меня, как стриж, вильнул... даже здравствуй не сказал. Поля — здесь?

 (вздыхая). В кухне, капусту шинкует...

. Вот у птиц — хорош порядок! Оперился птенец — лети на все четыре стороны... никакой ему муштровки от отца с матерью нет... Чайку тут мне не осталось?

. Ты, видно, тоже птичьих порядков придерживаешься в своём-то быту?

. Вот именно, это самое! И хорошо ведь! Ничего у меня нет, никому я не мешаю... вроде как не на земле, а на воздухе живу.

 (презрительно). И никакого уваженья от людей не имеешь. На, пей... холодный только чай-то... да и жидковат немного...

 (поднимая стакан на свет). Не густо... ну, спасибо, хоть не пусто! В густом-то ещё, пожалуй, увязнешь... А что до уважения, так сделайте милость, не уважайте... я сам никого не уважаю...

. А кому оно, уважение твоё, нужно? Никому...

. И отличное дело!.. Я так замечаю, что люди, которые на земле свой кус хлеба берут, — друг у друга изо рта его дерут. А я получаю пищу из воздуха... от небесных птиц кормлюсь... моё дело чистенькое!

. Ну, а свадьба — скоро?

. Чья? Моя, что ли? Так ещё та кукушка, которая за меня бы замуж пошла, — в здешние леса не прилетала, шельма! Пожалуй, совсем опоздает... не дождамшись — помру...

. Ты не болтай пустяков, а прямо говори — когда венчаешь?

. Кого?

. Дочь! Будто не знает... ишь!

. Дочь? Когда захочет, обвенчаю... коли будет с кем венчать...

. Давно ли это у них затеялось?

. Что? У кого?

. Да не ломай паяца-то! Ведь сказала же она хоть тебе-то...

. Про что?

. Про свадьбу...

. Это про чью?

. Тьфу тебе! Старик уж ведь, стыдился бы юродствовать-то!

. Ты погоди! Ты не серчай... а скажи просто — в чём суть дела?

. Говорить-то с тобой охоты нет...

. А ты говоришь... да ещё сколько времени говоришь и всё без толку...

 (сухо, с завистью). Когда Палагею с Нилом венчать будешь?

 (вскакивая, изумленный). Что-о? С Нилом... ну-у?

. Неужто вправду она тебе не говорила? Ну, люди пошли!.. Отцу родному...

 (радостно). Да что ты? Да шутишь? Нил? Ах, раздуй их горой! В сам-деле? Ах, черти! Ай да Полька! Это уж целая кадрель, а не полька... Нет, ты не врёшь? Ну-у, ловко! А я так расположил в уме, что Нил на Татьяне женится... Правое слово! Такая видимость была, что как бы на Татьяне...

 (обиженно). Ещё кто бы за него выдал Татьяну! Очень нам нужно... такого отбойного...

. Нила-то очень нужно? Что ты! Да я бы... да будь у меня десять дочерей, я бы, закрыв глаза, всех ему отдал! Нил? Да он... он сто человек один прокормит! Нил-то? Ха-ха!

 (с иронией). Смотрю я, — тесть у него хорош будет! Оч-чень приятен!

. Тесть? Вона! Не захочет этот тесть никому на шею сесть... их ты! На камаринского меня даже подбивает с радости... Да я теперь — совсем свободный мальчик! Теперь я — так заживу-у! Никто меня и не увидит... Прямо в лес — и пропал Перчихин! Ну, Поля! Я, бывало, думал, дочь... как жить будет? И было мне пред ней даже совестно... родить — родил, а больше ничего и не могу!.. А теперь... теперь я... куда хочу уйду! Жар-птицу ловить уйду, за самые за тридесять земель!

. Как же уйдёшь ты! От счастья не уходят...

. Счастье? Мое счастье в том и состоит, чтобы уходить... А Полька будет счастлива... она будет! С Нилом-то? Здоровый, весёлый, простой... У меня даже мозги в голове пляшут... а в сердце — жаворонки поют! Ну, — везёт мне! (Притопывая.) Поля Нила подцепила, она мило поступила... Их ты! Люли-малина!

 (входит. Он в пальто, в руке картуз). Опять пьян!

. С радости! Слыхал? Палагея-то? (Радостно смеётся.) За Нила выходит! а? Здорово, а?

 (холодно и жёстко). Нас это не касается... Мы своё получим...

. А я всё думал, что Нил на Татьяне намерен жениться...

. Что-с?

. Правое слово! Потому видимо было, что Татьяна не прочь... и глядела она на него так... эдак, знаешь... ну, как следует, и вообще... и всё прочее... а? Вдруг...

 (спокойно и злобно). Вот что я тебе скажу, милый... Ты хоть и дурак, но должен понимать, что про девицу говорить такие подлые слова не позволено. Это — раз! (Постепенно повышая голос.) Засим: на кого и как глядела твоя дочь и кто как на неё глядел и что она за девица, — я не говорю, а только скажу одно: ежели она выходит за Нила — туда ей и дорога! Потому обоим им — цена грош, и хоть оба они мне обязаны очень многим, но я отныне на них плюю! Это — два! Ну-с, а теперь вот что: хоша мы с тобой и дальние родственники, но однако погляди на себя — что ты такое? Золоторотец. И скажи мне — кто это тебе разрешил придти ко мне в чистую горницу в таком драном виде... в лаптищах и во всём этом уборе?

. Что ты? Василий Васильич, — что ты, брат? Да разве я в первый раз эдак-то...

. Не считал разов и не хочу считать. Но вижу одно — коли ты так являешься, значит, уважения к хозяину дома у тебя нет. Опять говорю: кто ты? Нищий, шантрапа, рвань коричневая... слыхал? Это — три! И — пошёл вон!

 (ошеломлённый). Василий Васильевич! За что? За какое...

. Вон! Не финти...

. Опомнись! Я ни в чём пред тобой...

. Ну?! Ступай... а то...

 (уходя, с укором и сожалением). Эх, старик! Ну, и жаль мне тебя! Прощай!

 Бессемёнов, выпрямившись, молча, твердыми, тяжёлыми шагами ходит по комнате, суровый, мрачный. Акулина Ивановна моет посуду, боязливо следя за мужем, руки у неё трясутся, губы что-то шепчут.

. Ты чего шипишь? Колдуешь, что ли...

. Я молитву... молитву, отец...

. Знаешь... не быть мне головой! Вижу, — не быть... Подлецы!

. Ну, что ты? Ай, батюшки... а? Да почему? Да ещё, может быть...

. Что — может быть? Федька Досекин, слесарного цеха старшина, в головы метит... Мальчишка! Щенок!

. Да ещё, может, не выберут его... ты не кручинься...

. Выберут... видно по всему... Прихожу я, сидит он в управе... Слышу — поёт, разливается — жизнь, говорит, трудная, надо, говорит, друг за друга держаться... всё, говорит, сообща делать... артели, говорит... Теперь, дескать, всё фабрика... ремесленникам жить нельзя врозь. Я говорю: жиды всему причина! Жидов надо ограничить! Губернатору, говорю, жалобу на них — ходу русским не дают, и просить его, чтобы выселил жидов.

 Татьяна тихо отворяет дверь и бесшумно, пошатываясь, проходит в свою комнату.

А он это с улыбочкой такой и спрашивает: а куда девать тех русских, которые хуже жидов? И начал разными осторожными словами на меня намекать... Я будто не понимаю, но однако чувствую, куда он метит... мерзавец! Послушал, — отошёл прочь... Погоди, думаю, я тебе насолю... А тут Михайло Крюков, печник, подошёл ко мне... знаешь, говорит, а головой-то, пожалуй, Досекину быть... и глядит вбок, конфузится... Хотел я сказать ему — ах, ты, Иуда косоглазый...

 (входит). Здравствуйте, Василий Васильевич! Здравствуйте, Акулина Ивановна...

 (сухо). А... вы-с? Пожалуйте... что скажете?

. Да вот — деньги за квартиру принесла...

 (более любезно). Доброе дело... сколько тут? Четвертная... Причитается мне ещё с вас получить за два стекла в коридорном окне сорок копеек, да за петлю у двери в дровянике... кухарка ваша сломала... ну, хоть двадцать копеек...

 (усмехаясь). Какой вы... аккуратный! Извольте... у меня нет мелких... вот — три рубля...

. Углей мешок вы брали... кухарка ваша.

. Сколько за угли?

. За угли — тридцать пять...

. И всего — девяносто пять... Два с пятаком сдачи... пожалуйте! А насчёт аккуратности, милая барыня, вы сказали справедливо. Аккуратностью весь свет держится... Само солнце восходит и заходит аккуратно, так, как положено ему от века... а уж ежели в небесах порядок, то на земле — тем паче быть должно... Да вот и сами вы — как срок настал, так и деньги несёте...

. Я не люблю быть в долгу...

. Распрекрасное дело! Зато всякий вам и доверит...

. Ну, до свиданья! Мне надо идти...

. Наше почтение. (Смотрит вслед ей и потом говорит.) Хороша, шельма! Но всё же однако с превеликим удовольствием турнул бы я её долой с квартиры...

. Хорошо бы это, отец...

. Ну, положим... Пока она тут... мы можем следить. А съедет, — Петрушка к ней шляться начнет тогда, за нашими-то глазами она его скорее может обойти... Надо принять в расчёт и то, что деньги она платит аккуратно... и за всякую порчу в квартире бессловесно возмещает... н-да! Пётр... конечно, опасно... даже очень...

. Может, он жениться и не думает на ней... а просто так...

. Кабы знать, что так... то и говорить нам не о чем, и беспокоиться не надо. Всё равно, чем в публичные дома таскаться, — тут прямо под боком... и даже лучше...

 Из комнаты Татьяны раздаётся хриплый стон.

 (тихо). А?

 (так же). Что это?

 (она говорит тихо, беспокойно озирается, как бы прислушиваясь к чему-то). В сенях будто...

 (громко). Кошка, должно быть...

 (нерешительно). Знаешь, отец... хочу я тебе сказать...

. Ну, говори...

. Не больно ли ты строго с Перчихиным-то поступил? Он ведь безобидный...

. А безобидный, так и не обидится... если же обидится, — потеря нам не велика... знакомство с ним — честь не дорогая...

 Стон повторяется громче.

Кто это? Мать...

 (суетясь). Не знаю я... право... что это...

 (бросаясь в комнату Петра). Тут, что ли? Пётр!

 (бежит за ним в ужасе). Петя! Петя... Петя...

 (хрипло кричит). Спасите... мама... спасите... спасите!..

 Бессемёнов и Акулина Ивановна выбегают из комнаты Петра и бегут на крик молча, у двери в комнату они на секунду останавливаются, как бы не решаясь войти, и затем бросаются в дверь оба вместе. Навстречу им несутся крики Татьяны..

Горит... о-о! Больно... пить! Дайте пить!.. спасите!..

 (выбегая из комнаты, растворяет дверь в сени и кричит). Батюшки! Милосердные... Петя...

 В комнате Татьяны слышен глухой голос Бессемёнова: «Что ты... доченька... что ты... что с тобой... доченька?..»

. Воды... Умираю... Горит всё... о боже!

. Идите... сюда идите, батюшки...

 (из комнаты). Беги, зови... доктора...

 (вбегает). Что такое? Что вы?

 (схватывает его за руку, задыхается). Таня... умирает...

 (вырываясь). Пустите... пустите...

 (надевая по дороге пиджак). Горит, что ли?

. Доктора!.. Доктора зови, Пётр... двадцать пять рублей давай!..

 (выскакивая из комнаты сестры, — Тетереву). Доктора! за доктором... скажите — отравилась... женщина... девушка... нашатырный спирт... скорей! скорей!

 Тетерев бежит в сени.

 (вбегает). Батюшки мои... батюшки мои...

. Петя... горю! Умираю!.. жить хочу! Жить... воды дайте!

. Сколько ты приняла? Когда ты выпила? Говори...

. Доченька моя... Танечка...

. Погубила себя, голу-бу-ушка!

. Мама, уйдите... Степанида, уведи её... уйдите, говорят вам... (Елена пробегает в комнату Татьяны). Уведите мать...

 Входит , останавливается у дверей, заглядывает в комнату и что-то шепчет.

 (выводит Акулину Ивановну под руку и бормочет). Это ничего... это не опасно...

. Голубушка моя! Доченька... чем я тебя обидела? Чем прогневала?

. Это пройдет... вот доктор... он поможет... о, какое несчастие!

 (подхватывая Акулину Ивановну под другую руку). Не кручиньтесь, матушка! То ли бывает? Эх, болезная... Вон у купца Ситанова... лошадь кучера копытом в бок...

. Милая ты моя... что я буду делать-то? Единственная моя... (Ее уводят.)

 В комнате Татьяны её крики смешиваются с глухим голосом отца и нервными, отрывистыми словами Петра. Гремит какая-то посуда, падает стул, скрипит железо кровати, мягко шлепается о пол подушка. Степанида несколько раз выбегает из комнаты, растрёпанная, с открытым ртом и вытаращенными глазами, хватает из шкафа тарелки, чашки, что-то разбивает и снова скрывается. Из сеней заглядывают в дверь какие-то рожи, но никто не решается войти. Вскакивает маляр- и, взглянув в дверь к Татьяне, тотчас же возвращается назад, громким шёпотом сообщая: «Помираит!» На дворе раздаются звуки шарманки, но тотчас же обрываются. Среди людей в сенях глухой говор: «Убил? Отец... Он ей говорил: эй, говорит, смотри у меня!.. По голове... Чем — не знаешь? Что врёшь, — зарезалась она своей рукой...» Женский голос спрашивает: «Замужняя?» Кто-то громко с сожалением чмокает губами.

 (выходит из комнаты стариков, проходя мимо стола, сует себе под платок булку и, подходя к двери, говорит). Тише! Отходит!..

. Как имя?

. Лизавета...

. С чего это она?..

. А, стало быть, ещё в Успеньев день, сказал он ей — Лизавета, говорит...

 В толпе движение. Входят . Доктор в шляпе и пальто проходит прямо в комнату Татьяны. Тетерев заглядывает в дверь и отходит прочь, хмурый. Из комнаты Татьяны всё продолжает доноситься смешанный говор и стоны. Из комнаты стариков — вой Акулины Ивановны и её крики: «Пусти меня! Пусти ты меня к ней!» В сенях — глухой гул голосов. Выделяются восклицания: «Серьезный человек... Это — певчий... Н-ну? Ей-ей... от Ивана Предтечи».

 (подходя к двери). Вы чего тут? Пошли прочь! Ну?

 (тоже суется в дверь). Проходите, люди добрые... некасаемо это вас...

. Ты кто такая? Тебе чего надо?..

. Я, батюшка, овощью торгую... луком зеленым, огурчиками...

. Тебе что нужно?

. Я, батюшка, к Семягиной шла... кума она мне...

. Ну? Что же тебе тут нужно?

. А мимо я иду... шум, слышу... думала, пожар...

. Ну?

. И зашла... На несчастие посмотреть зашла...

. Ступай вон... Вы все! Вон из сеней!..

 (выбегая, Тетереву). Тащи ведро воды... тащи живо!

 В дверь высовывается седенький старичок с подвязанной щекой и, подмигивая, говорит Тетереву: «Господин! Она у вас тут со стола булочку стащила...» Тетерев идёт в сени, толкая людей вон из них. В сенях — топот, возня, визжит мальчишка: «Ай-ай!» Кто-то смеётся, кто-то обиженно восклицает: «Потише-с!»

 (невидимый). К чёрту! Марш!

 (выглядывая из двери). Тише... (Обращаясь в комнату.) Иди, отец, иди к маме! Ну, иди же! (Кричит в сени.) Не пускайте никого!..

 Бессемёнов выходит, качаясь на ногах. Садится на стул у стола, тупо смотрит пред собой. Потом встаёт и идёт в свою комнату, откуда слышен голос Акулины Ивановны.

. Я ли её не любила? Я ли не берегла?

. Ну, успокойтесь... милая моя...

. Отец! Родной ты...

 Дверь за Бессемёновым затворяется, и конца речи не слышно. Комната пуста. С двух сторон в неё несётся шум: звуки голосов из комнаты Бессемёновых, тихий говор, стоны и возня из комнаты Татьяны. Тетерев вносит ведро воды, ставит у двери и осторожно стучит в неё пальцем. Степанида отворяет дверь, берёт ведро и тоже выходит в комнату, отирая пот с лица.

. Что?

. Ничего, слышь...

. Это доктор сказал?

. Он. Да где уж... (Безнадёжно махает рукой.) Отца с матерью пускать не велят туда...

. Ей лучше?

. А кто знает? Не стонет, перестала... Зелёная вся... глаза огромные... Недвижима лежит... (Укоризненным шёпотом.) Я говорила им... скольки разов говорила — выдайте её замуж! Эй, выдайте! Не послушали... ну и — вот оно! Да разве здорово девице до этакой поры без мужа?.. Опять же: в бога не веровала... ни тебе помолится, ни тебе перекрестится... Ну, вот!

. Молчи... ворона!

 (входит). Ну что, что она?

. Не знаю... Доктор будто сказал, что не опасна...

. Старики убиты... жалко их!

 Тетерев молча пожимает плечами.

 (бежит вон из комнаты). Батюшки! А про кухню-то забыла...

. И отчего? Что случилось? Бедная Таня... как, должно быть, больно ей... (Морщится и вздрагивает.) Ведь это больно? Очень? Страшно?

. Не знаю. Я никогда не пил нашатырного спирта...

. Как вы можете шутить?

. Я не шучу...

 (подходит к двери в комнату Петра, заглядывает в неё). А Пё... Пётр Васильевич ещё всё там, у неё?

. Очевидно... ибо он оттуда не выходил...

 (задумчиво). Воображаю, как на него это подействовало!..

 Пауза.

Когда я... когда мне случается видеть... что-нибудь подобное этому... я ощущаю в себе ненависть к несчастью...

 (улыбаясь). Это похвально...

. Вы понимаете? Так бы вот схватила его, бросила себе под ноги и раздавила... всё, навсегда!

. Несчастье?

. Ну, да! Я его не боюсь, а именно — не-на-ви-жу! Я люблю жить весело, разнообразно, люблю видеть много людей... и я умею делать так, чтобы и мне и тем, кто около меня, жилось легко, радостно...

. Паки похвально!

. И — знаете что? Я вам покаюсь... я очень чёрствая... такая жёсткая! Я ведь и людей несчастных не люблю... Понимаете — есть такие люди, которые всегда несчастны, что хотите, делайте с ними! Наденьте на голову такому человеку вместо шляпы — солнце, — что может быть великолепнее! — он всё же будет ныть и жаловаться: «Ах, я так несчастен! я так одинок! Никто не обращает на меня внимания... Жизнь темна и скучна... Ох! Ах! Ой! Увы!..» Когда я вижу такого барина, то чувствую злое желание сделать его ещё более несчастным...

. Милая барыня! Я — тоже покаюсь... Терпеть не могу, когда женщины философствуют, но когда вы рассуждаете, — мне хочется целовать вам ручки...

 (лукаво и капризно). Только? И только тогда, когда рассуждаю?.. (Спохватясь.) Ай-ай-ай! Я шучу... дурачусь, тогда как там — страдает человек...

 (указывая на дверь стариков). И там страдает. И всюду, куда бы вы ни указали пальцем, — везде страдает человек! Такая уж у него привычка...

. А всё-таки ему больно...

. Разумеется...

. И нужно его пожалеть.

. Не всегда... И едва ли даже когда-нибудь человека нужно пожалеть... Лучше — помочь ему.

. Всем не поможешь... и, не пожалевши, — не поможешь...

. Барыня! Я рассуждаю так: страдания — от желаний. В человеке есть желания, заслуживающие уважения, и есть желания, не заслуживающие такового. Помогите ему удовлетворить те желания тела, кои необходимы для того, чтоб он был здоров и силён, и те, которые, облагородив его, возвысят над скотом...

 (не слушая его). Может быть... может быть и так... Но что там делается? Что она — уснула? Так тихо... что-то шепчут... Старики тоже... ушли, забились в свой угол... Как это странно всё! Вдруг — стоны, шум, крики, суета... и вдруг — тишина, неподвижность...

. Жизнь! Покричат люди, устанут, замолчат... Отдохнут, — опять кричать будут. Здесь же, в этом доме, — всё замирает особенно быстро... и крик боли и смех радости... Всякие потрясения для него — как удар палкой по луже грязи... И последним звуком всегда является крик пошлости, феи здешних мест. Торжествующая или озлобленная, здесь она всегда говорит последней...

 (задумчиво). Когда я жила в тюрьме... там было интереснее. Муж у меня был картёжник... много пил, часто ездил на охоту. Город — уездный... люди в нём — какие-то... заштатные... Я была свободна, никуда не ходила, никого не принимала и жила с арестантами. Они меня любили, право... они ведь чудаки такие, если рассмотреть их поближе. Удивительно милые и простые люди, уверяю вас! Смотрю я на них, бывало, и мне кажется совершенно невероятным, что вот этот — убийца, этот — ограбил, этот... ещё что-нибудь сделал. Спросишь иногда: «Ты убил?» — «Убил, матушка Елена Николавна, убил... что поделаешь?» И мне казалось, что он, этот убийца, взял на себя чужую вину... что он был только камнем, который брошен чужою силой... да. Я накупила им разных книжек, дала в каждую камеру шашки, карты... давала табак... и вино давала, только понемножку... На прогулках они играли в мяч, в городки, — совсем как дети, честное слово! Иногда я читала им смешные книжки, а они слушали и хохотали... как дети. Я купила птичек, клеток, и в каждой камере была своя птичка... они любили её — как меня! И знаете, — им ужасно нравилось, когда я надевала что-нибудь яркое, — красную кофточку, жёлтую... уверяю вас, — они очень любят весёлые, яркие цвета! И я нарочно одевалась для них как можно пестрее... (Вздохнув.) Славно было с ними! Я не заметила, как прошло три года... и когда мужа убила лошадь, я плакала не столько о нем, кажется, сколько о тюрьме... Было жалко уходить из неё... и арестанты тоже... им тоже было грустно... (Оглядывает комнату.) Здесь, в этом городе, мне живётся хуже... в этом доме есть что-то... нехорошее. Не люди нехороши, а... что-то другое... Однако, знаете, мне стало грустно... Тяжело как-то... Вот мы с вами сидим, говорим... а там, может быть, умирает человек...

 (спокойно). И нам его не жалко...

 (быстро). Вам не жалко?..

. И вам...

 (тихо). Да, вы правы! Это... нехорошо, я понимаю... но я не чувствую, что это нехорошо! Вы знаете: ведь так бывает, — понимаешь, что дурно, но не чувствуешь этого... Вы знаете: мне больше жалко его... Петра Васильевича, чем её... Мне вообще жалко его... ему плохо здесь... да?

. Здесь всем плохо...

 (входит). Здравст...

 (вскакивая, идёт к ней). Ш-ш! Тише! Знаете... Таня — отравилась!

. Что-о?

. Ну, да, да.! Вот... там у неё доктор и брат...

. Умирает... умрёт?

. Никто не знает...

. Из-за чего? Сказала? Нет?

. Не знаю! Нет!

 (высовывая из двери взлохмаченную голову). Елена Николаевна... на минутку...

 Елена быстро уходит.

 (Тетереву). Что вы смотрите на меня... так?

. Сколько раз вы так спрашивали меня?

. Если всё одно и то же... всегда какой-то особый взгляд... зачем? (Подходя вплоть к нему, строго.) Вы что же... меня считаете виноватой... в этом?

 (усмехаясь). А вы разве чувствуете что-то... вроде вины?

. Чувствую, что всё больше... не люблю вас: вот! Вы скажите лучше, — как всё это было?

. Её вчера тихонько толкнули, и — слабая — она сегодня упала... вот и всё!

. Неправда!

. Что — неправда?

. Я знаю, на что вы намекаете... это неправда! Нил...

. Разве — Нил? При чём тут Нил?

. Ни он, ни я... мы оба ни при чём! Вы... нет! Я знаю, вы вините нас... ну, что же? Ну, я его люблю... и он меня... это давно началось!

 (серьёзно). Ни в чём я вас не виню... это вы сами себя в чём-то обвинили и вот — оправдываетесь пред первым встречным. К чему? Я вас... очень уважаю... Кто говорил вам всегда, постоянно, упорно — уйдите скорее из этого дома, не ходите в этот дом, здесь — нездорово, здесь вам расстроят душу? Это я говорил...

. Ну, что же?

. Ничего. Я хотел только сказать, что если б вы сюда не ходили... вам не пришлось бы испытывать того, что вы испытываете сейчас... вот и всё!

. Да... Но — как же это она? Опасно? Чем она?

. Не знаю...

 Пётр и доктор выходят.

. Поля! Пожалуйста, помогите Елене Николаевне...

 (Петру). Ну, что?

. Пустяки, собственно говоря! Вот только субъект нервный, а то — ничего бы... Выпила немного... обожгла пищевод... в желудок проникло спирту, очевидно, тоже мало... да и тот выброшен обратно...

. Вы устали, доктор, присядьте, пожалуйста...

. Благодарю... С неделю прохворает... Вот у меня на днях был интересный случай... Маляр, в нетрезвом виде, выпил вместо пива чайный стакан лаку...

 Бессемёнов входит. Остановившись у двери своей комнаты, он молча, вопросительно и мрачно смотрит на доктора.

. Успокойся, отец, это не опасно!

. Да, да! Не пугайтесь! Через два, три дня она встанет на ноги...

. Правда ли?

. Уверяю вас!

. Ну!.. Спасибо! Коли правда... коли не опасно — спасибо! Пётр, ты того... поди‑ка сюда...

 Пётр подходит к нему. Бессемёнов отступает пред ним в дверь своей комнаты. Шёпот, звон денег.

 (доктору). Ну, что же маляр?

. Э... как-с?

. Что же маляр?

. А! Маляр... ничего, выздоровел... гм... Я, кажется, встречался с вами... где-то?

. Может быть...

. Вы... э... не лежали в тифозном бараке?

 (радостно). Ага! Вот, вот! То-то, я смотрю, — знакомое лицо... Позвольте... это было весной? да? Кажется, я помню даже имя и фамилию вашу...

. И я вас помню...

. Да?

. Помню. Когда я стал оправляться и попросил вас увеличить мне порцию, вы скорчили прескверную рожу и сказали мне: «Будь доволен тем, что дают. Вашего брата, пьяниц и бродяг, много»...

 (растерянно). Позвольте! Это... этого... Извините!.. вы... ваше имя... я — врач Николай Троеруков... а...

 (подходя к нему). А я — потомственный алкоголик и кавалер Зелёного Змия Терентий Богословский.

 Доктор отступает пред ним.

Не бойся, не трону... (Проходит мимо.)

 Доктор растерянно смотрит вслед ему, обмахиваясь шляпой. Входит Пётр.

 (оглядываясь на дверь в сени). До свидания однако! Меня ждут... В случае, если она будет жаловаться на боль... повторите... дайте ей ещё... капель... Сильной боли не должно быть... До свидания!.. А-а... скажите, тут был сейчас такой... оригинальный господин... он ваш родственник?..

. Нет, это нахлебник...

. Ага!.. Очень приятно!.. Большой оригинал! До свидания... благодарю вас!

 Уходит. Пётр провожает его в сени. Бессемёнов и Акулина Ивановна выходят из своей комнаты и осторожно, ступая на носки, подвигаются к двери в комнату дочери.

. Погоди, не ходи туда... Ничего не слыхать. Может, спит она... не разбудить бы... (Отводит старуху в угол к сундуку.) Н-да, мать! Вот и дожили... до праздника! Говору, сплетни будет теперь по городу — без конца...

. Отец! Что ты? То ли говоришь? Да хоть во все трубы пускай трубят... только бы жива-то осталась! Во все колокола пусть звонят...

. Ну, да... я знаю... это так!.. Только ты... эхма! Не понимаешь ты! Ведь — позор это нам с тобой!

. А ну... какой позор?

. Дочь отравилась, пойми! Что мы ей — какую боль причинили? Чем огорчили? Что мы — звери для неё? А будут говорить разное... Мне — наплевать, я всё ради детей стерплю... но только — зачем? Из-за чего? Хоть бы знать... Дети! Живут — молчат... Что в душе у них? Неизвестно! Что в головах? Неведомо! Вот — обида!

. Я понимаю... ведь и мне обидно! Всё-таки я — мать... Хлопочешь, хлопочешь целый день, и спасибо никто не скажет... я понимаю! Да что уж... хоть бы живы-здоровы были... а то вот на-ко!

 (выходит из комнаты Татьяны). Она засыпает... Вы потише...

 (вставая). Ну, как она, что? Посмотреть-то можно?

. Я войду тихонечко? Мы вот с отцом...

. Доктор не велел пускать никого...

 (подозрительно). Ты почём знаешь? Тебя при докторе не было ещё...

. Мне Елена Николаевна передала.

. А она — там? Ишь ты... чужому человеку можно, родным — нельзя. Удивительно...

. Обедать-то надо в кухне... чтобы не обеспокоить её... Милая моя!.. И взглянуть нельзя...

 Махнув рукой, уходит в сени. Поля стоит, прислонясь к шкафу и глядя на дверь в комнату Татьяны. Брови у неё нахмурены, губы сжаты, стоит она прямо. Бессемёнов сидит у стола, как бы ожидая чего-то.

 (тихо). Отец мой не был здесь сегодня?

. Совсем ты не про отца спрашиваешь. Что тебе отец? Знаю я, кого тебе надо...

 Поля удивлённо смотрит на него.

Отец твой был... да! Грязный, оборванный, лишённый всякого порядочного подобия... Но всё-таки ты его должна уважать...

. Я уважаю... Почему вы это... говорите?

. Чтоб ты понимала... Твой отец бродяга бездомный, а всё-таки ты не должна выходить из его воли... Но разве вы понимаете — что такое отец?.. Все вы — бесчувственные... Ты вот... девушка бедная, бесприютная, ты бы должна быть скромной... ласковой со всеми... а ты — туда же! — пускаешься рассуждать, подражаешь образованным людям. Н-да. Вот ты замуж выходишь... а тут человек едва жизни не лишил себя...

. Я не понимаю, что вы говорите... и зачем?

 (видимо, сам утратив связь своих мыслей, раздражается). Понимай: думай... затем и говорю, чтобы понимала ты! Кто ты? А однако вот... выходишь замуж! Дочь же моя... чего торчишь тут? Иди‑ка в кухню... делай что-нибудь... Я покараулю... иди!

 Поля, с недоумением глядя на него, хочет идти.

Постой! Давеча я... крикнул на твоего отца...

. За что?

. Не твоё дело! Ступай... иди!

 Поля уходит удивлённая. Бессемёнов тихо идёт к двери Татьяны и, приотворив её, хочет заглянуть. Елена выходит и отстраняет его.

. Не ходите, она спит, кажется! Не беспокойте её...

. Мм... Нас беспокоят все... это ничего! А вас — нельзя...

 (удивлённо). Что вы говорите? Да ведь она же больная!..

. Знаю я... Всё знаю... (Уходит в сени.)

 Елена пожимает плечами вслед ему. Проходит к окнам, садится на кушетку и, закинув руки за шею, о чём-то думает. На лице у неё является улыбка, она мечтательно закрывает глаза. Пётр входит, сумрачный, растрёпанный. Он встряхивает головой, как бы желая сбросить с неё что-то. Видит Елену, останавливается.

 (не открывая глаз). Это кто?

. Чему вы смеётесь? Странно видеть улыбающееся лицо... теперь... после этого...

 (взглянув на него). Вы — сердитый? Устали? Бедный мальчик... Как мне жалко вас...

 (садясь на стул рядом с нею). Мне самому жалко себя.

. Вам надо уехать куда-нибудь...

. Да, надо. В сущности — зачем я здесь? Меня страшно тяготит эта жизнь...

. Как бы вы хотели жить? Скажите!.. Я часто спрашивала вас об этом... но вы не ответили, никогда...

. Трудно быть откровенным...

. Со мной?

. И с вами... Разве я знаю... как вы относитесь ко мне? Как отнесётесь к тому, что я мог бы вам сказать? Иногда мне кажется, что вы...

. Что я? Ну...

. Что вы хорошо...

. Я отношусь к вам очень, очень хорошо! Славный вы мой... мальчик!

 (горячо). Я не мальчик, нет! Я много думал. Слушайте, скажите... вам нравится — вам интересна вся эта возня, которой занимается Нил, Шишкин, Цветаева — все эти шумные люди?.. Вы можете верить, что совместные чтения умных книг, спектакли для рабочих... разумные развлечения... и вся эта суетность — действительно, важное дело, ради которого и следует жить? Скажите...

. Голубчик! Ведь я необразованный человек... я не могу судить, не понимаю. Я ведь — несерьёзная... Они — мне нравятся все, и Нил, и Шишкин... Весёлые, всегда что-то делают... Я люблю весёлых людей... сама такая же. К чему вы это спросили?

. А... меня раздражает всё это! Если они любят жить так... если находят в этом удовольствие — пожалуйста! Я не мешаю... я не хочу никому мешать, но не мешайте и мне жить так, как я хочу! Зачем они влагают в свои действия какой-то особый смысл... Зачем говорят мне, что я трус, эгоист...

 (дотрагиваясь до его головы). Его замучили: устал он...

. Нет, я не устал... я только раздражён. Я — имею право жить, как мне нравится, мне! Я имею это право?

 (играя его волосами). Это опять мудрёный вопрос для меня... Я одно знаю — сама я живу, как умею, делаю, что хочу... и, если меня будут убеждать идти в монастырь, — не пойду! Заставят, — убегу, утоплюсь...

. Вы больше бываете с ними, чем со мной, вы... вам они больше нравятся, чем я! Я чувствую это... Но я хочу сказать — я могу это сказать! — они — пустые бочки.

 (удивлённо). Что? Какие...

. Пустые бочки... есть басня о бочках...

. Ах, знаю... Однако... ведь и я тоже... значит, и я пустая?

. О, нет! Вы — нет! Вы — живая, вы, как ручей, освежаете человека!

. Ба! Значит, я, по-вашему, холодная?

. Не шутите! Я прошу вас! Этот момент... но вы смеётесь! Зачем? Разве я смешон? Я — жить хочу! Хочу жить... по своему разумению... по своей воле...

. Живите! Кто мешает?

. Кто? Кто-то есть... есть что-то! Когда я думаю, что вот как надо жить — одному, независимо... мне кажется, что кто-то говорит — нельзя!

. Совесть?

. При чём тут совесть? Я... не... разве я хочу сделать преступление? Я хочу только быть свободным... я хочу сказать...

 (наклоняясь к нему). Это говорится не так! Это гораздо проще нужно говорить! Я помогу вам, бедненький мальчик... чтоб вам не путать таких простых вещей...

. Елена Николаевна! Вы... мучаете меня... шутками! Это жестоко! Я хочу сказать вам... вот я весь пред вами!

. Опять не то!

. Я, очевидно, слабый человек... эта жизнь, — не по силам мне! Я чувствую её пошлость, но ничего не могу изменить, ничего не в состоянии внести... Я хочу уйти, жить один...

 (взяв его голову в руки). Говорите за мной, повторяйте: я вас люблю!

. О, да! да! Но... нет. Вы шутите!..

. Право же, я совершенно серьёзно и давно решила выйти за вас замуж! Может быть, это нехорошо... но мне очень хочется этого...

. Но... как я счастлив! Я люблю вас, как...

 За стеною — стон Татьяны. Пётр вскакивает, растерянно оглядываясь вокруг. Елена встаёт с места спокойно. Пётр тихо.

Это... Таня? А мы... тут...

 (проходя мимо его). Мы не сделали ничего дурного...

. Пить... дайте пить...

. Иду... (Улыбаясь Петру, уходит.)

 Пётр стоит, схватив голову руками, и растерянно смотрит пред собой. Дверь из сеней отворяется, и Акулина Ивановна громко шепчет.

. Петя! Петя — ты где?..

. Здесь...

. Иди обедать...

. Не хочу... не пойду...

 (выходит). Он пойдёт ко мне...

 Акулина Ивановна недовольно оглядывает её и скрывается.

 (бросаясь к Елене). Как это вышло... нехорошо! Там она лежит... а мы... мы...

. Идёмте‑ка... Что тут нехорошего? Даже в театре после драмы дают что-нибудь весёлое... а в жизни это ещё более необходимо...

 Пётр прижимается к ней, и она уводит его под руку.

 (стонет хрипло). Лена!.. Лена!..

 Вбегает Поля.

 Занавес

 Действие четвёртое 

 Та же комната.

 Вечер. Комната освещена лампой, стоящей на столе.  собирает посуду для чая. , больная, лежит на кушетке в углу, в полутьме.  — на стуле около неё.

 (тихо, укоризненно). Думаешь, я не хотела бы смотреть на жизнь вот так же весело и бодро, как ты? О, я хочу... но — не могу! Я родилась без веры в сердце... Я научилась рассуждать...

. Голубчик! Ты слишком много рассуждаешь... А ведь — ты согласись, — не стоит быть умным человеком для того, чтоб только рассуждать... Рассудок — это хорошо, но... видишь ли, чтоб человеку жилось не скучно и не тяжело, он должен быть немножко фантазером... он должен, — хоть не часто, — заглядывать вперёд, в будущее...

 Поля, внимательно слушая речь Цветаевой, улыбается ласково, задумчиво.

. Что там, впереди?

. Всё, что захочешь видеть!

. Да-а... нужно выдумать!

. Поверить нужно...

. Во что?

. В свою мечту. Ты знаешь... когда я смотрю в глаза моих мальчишек, я думаю о них: вот Новиков. Он кончит школу, пойдёт в гимназию... потом — университет... он будет доктором, мне кажется! Такой солидный мальчик, внимательный, добрый... лоб у него — огромный. Он очень любящий... он будет очень много работать, бескорыстный, славный... и люди будут его очень любить, уважать... я это знаю! И однажды, вспоминая своё детство, он вспомнит, как учительница Цветаева, играя с ним во время перемены, разбила ему нос... А может, и не вспомнит... ну, всё равно!.. Нет, вспомнит, я думаю... он очень любит меня. Есть у меня рассеянный, растрёпанный, всегда чумазый Клоков. Он вечный спорщик, задира, озорник. Он — сирота, живёт у дяди, ночного сторожа... он — почти нищий... но такой гордый, смелый! Я думаю — он будет журналистом. Ах, сколько у меня интересных мальчишек! И как-то невольно всегда думаешь о том, что будет с ними, какую роль они сыграют в жизни... Ужасно интересно представлять себе, как будут жить мои ученики... Ты видишь, Таня, это ведь немного... но если б ты знала, как приятно!

. А ты? Где ты сама? Твои ученики будут жить... быть может, очень хорошо... а ты тогда уже...

. Умру? Вот ещё! Нет, я намерена жить долго...

 (негромко, ласково, как бы вздыхая). Какая милая вы, Маша! Какая славная...

 (улыбаясь Поле). Запела коноплянка... Ты знаешь, Таня, я не сентиментальна... но когда подумаю о будущем... о людях в будущем, о жизни — мне делается как-то сладко-грустно... Как будто в сердце у меня сияет осенний, бодрый день... знаешь — бывают такие дни осенью: в ясном небе — спокойное солнце, воздух — глубокий, прозрачный, вдали всё так отчётливо... свежо, но не холодно, тепло, а не жарко...

. Всё это... сказки... Я, впрочем, допускаю... быть может, вы — ты, Нил, Шишкин — и все похожие на вас... быть может, вы, действительно, способны жить мечтами... Я — не могу.

. Нет, подожди... Ведь не одни мечты...

. Мне ничто, никогда не казалось достоверным... кроме того разве, что вот это — я, это — стена... Когда я говорю — да или — нет... я это говорю не по убеждению... а как-то так... я просто отвечаю, и — только. Право! Иногда скажешь — нет! и тотчас же подумаешь про себя — разве? а может быть, — да?

. Тебе нравится это... Присмотрись-ка к себе, — не находишь ли ты что-то приятное для себя в таком... раздвоении души? А может быть, — ты боишься верить... ведь вера — обязывает...

. Не знаю... не знаю. Заставь меня поверить. Ведь вот — других вы заставляете верить вам... (Тихо смеётся.) А мне жалко людей, которые верят вам... ведь вы их обманываете! Ведь жизнь всегда была такая, как теперь... мутная, тесная... и всегда будет такая!

 (улыбаясь). Разве? А может быть, — нет?

 (как бы про себя). Нет!

. Ты что сказала?

. Я говорю — не будет!

. Молодец, тихая птичка коноплянка!

. Вот одна из несчастных... верующих. А спроси ты её, — почему нет? Почему изменится жизнь? Спроси...

 (тихо подходя поближе). Ведь, видите, какое дело, — не все ещё люди живут! Очень мало людей жизнью пользуются... множеству их жить-то и некогда совсем... они только работают, куска хлеба ради... а вот, когда и они...

 (входит быстро). Добрый вечер! (Поле.) Здравствуйте, русоволосая дочь короля Дункана.

. Что? Какого короля?

. Ага-а! Поймал! Вижу теперь, что Гейне-то вы не читали, хотя книжка у вас находится более двух недель. Здравствуйте, Татьяна Васильевна!

 (протягивая руку). Ей теперь не до книг... Она выходит замуж...

. Но-о? За кого это? а?

. За Нила...

. А-а! В этом случае — ещё могу поздравить... Но, вообще говоря, это не умная штука — жениться, выходить замуж и прочее в этом духе... Брак при современных условиях...

. Ой, нет, не надо! Избавьте! Вы уже не однажды высказывались по этому поводу...

. Когда так, — молчу! Кстати — мне и некогда. (Цветаевой.) Вы идёте со мной? Прекрасно! Петра — нет?

. Он наверху...

. Мм... Нет, не пойду к нему! Я попрошу вас, Татьяна Васильевна... или вас, Поля... скажите ему, что я... опять того, знаете... то есть, что урок у Прохорова — свободен...

. Опять? Ну, не везёт вам!

. Вы поругались?

. Собственно говоря... не очень! Я — сдержанно...

. Но — из-за чего? Ведь вы же сами хвалили Прохорова?..

. Увы! Хвалил... чёрт побери! И, в сущности, он... порядочнее многих... неглуп... немножко вот — хвастун... болтлив и вообще (неожиданно и горячо) — порядочная скотина!

. Едва ли теперь Пётр станет доставать вам уроки...

. Н-да, пожалуй, рассердится он...

. Да что у вас вышло с Прохоровым?

. Представьте себе, он — антисемит!

. А вам какое дело до этого?

. Ну, знаете... неприлично это! Недостойно интеллигентного человека! И вообще он — буржуй! Хотя бы такая история: его горничная ходила в воскресную школу. Чудесно! Он же сам прескучно доказывал мне пользу воскресных школ... о чём я его совсем не умолял! Он даже хвастался, что я-де один из инициаторов устройства школы. И вот недавно, в воскресенье, приходит он домой и — ужас! Дверь отворяет не горничная, а нянька! Где Саша? В школе. Ага! И — запретил горничной посещать школу! Это как назвать, по-вашему?

 Татьяна пожимает плечами молча.

. А такой он говорун...

. Вообще говоря, Пётр, точно на смех, достаёт мне уроки всё у каких-то шарлатанов.

 (сухо). Помнится, вы очень хвалили казначея...

. Да... конечно... старикашка милый Но — нумизмат! Сует мне под нос разные медяшки и говорит о цезарях, диадохах и разных там фараонах с колесницами. Одолел, — сил моих нет! Ну, я ему и говори: «Послушайте, Викентий Васильевич! А по-моему, всё это — ерунда! Любой булыжник древнее ваших медяков!» Он — обиделся. «Что же, говорит, я пятнадцать лет жизни на ерунду убил?» Я же — ответил утвердительно. При расчёте он полтину мне не додал... очевидно, оставил её для пополнения коллекции. Но это — пустяки... а вот с Прохоровым я... н-да... (Уныло.) Скверный у меня характер! (Торопливо.) Слушайте, Марья Никитишна, идёмте, пора!

. Я готова. До свидания, Таня! Завтра воскресенье... я приду к тебе с утра...

. Спасибо. Мне... право, кажется, что я какое-то ползучее растение у вас под ногами... ни красы во мне, ни радости... а идти людям я мешаю, цепляясь за них...

. Какие вредные мысли, фу-у!

. Обидно слышать это, Таня...

. Нет, погоди... ты знаешь? Я понимаю... поняла жестокую логику жизни: кто не может ни во что верить — тот не может жить... тот должен погибнуть... да!

 (улыбаясь). Разве? А может быть, нет?

. Ты передразниваешь меня... ну, стоит ли? Смеяться надо мною... стоит ли?

. Нет, Таня, нет, милая! Всё это говорит твоя болезнь, усталость, а не ты... Ну, до свидания! И не считай нас жёсткими и злыми...

. Идите... до свидания!

 (Поле). Ну-с, когда же вы будете читать Гейне? Ах да, вы замуж... гм! Против этого можно бы кое-что сказать... но — до свидания! (Уходит вслед за Цветаевой.)

 Пауза.

. Наверно, скоро всенощная кончится... Сказать, чтоб подавали самовар?

. Едва ли старики будут пить чай... Как хочешь, впрочем.

 Пауза.

Раньше тишина тяготила меня, а теперь мне приятно, что у нас тихо.

. Вам не пора ли принять лекарство?

. Нет ещё... Последние дни у нас было так суетно, крикливо. Какой шумный этот Шишкин...

 (подходя к ней). Хороший он...

. Добрый... но глупый...

. Славный он, смелый. Где что увидит несправедливое — сейчас вступается. Вот — горничную заметил. А кто замечает, как живут горничные и другие люди, служащие богатым? И если заметит кто, — разве вступится?

 (не глядя на Полю). Скажи мне, Поля... Ты не боишься... за Нила замуж идти?

 (спокойно, с удивлением). Чего же мне бояться? Нет, ничего, я не боюсь...

. Чего?.. А я... боялась бы. Я говорю с тобой об этом потому, что... люблю... тебя! Ты не такая, как он. Ты — простая... он — много читал, он уж образованный. Ему, может быть, скучно с тобой... Ты думала об этом, Поля?

. Нет. Я знаю, он меня любит...

 (с досадой). Как можно это знать...

 Тетерев вносит самовар.

. Вот спасибо вам! Пойду за молоком. (Уходит.)

 (он с похмелья, опухший). Иду мимо кухни, а Степанида взмолилась: «Батюшка! Внеси самовар! Я, говорит, тебе, когда понадобится, огурчика дам, рассольцу...» Соблазнился я, чревоугодник...

. Вы уже ото всенощной?

. Нет, не ходил сегодня. Башка трещит. Вы — как? Лучше чувствуете себя?

. Ничего, спасибо. Меня об этом спрашивали раз двадцать в день... Я чувствовала бы себя ещё лучше, если б у нас было менее шумно. Меня немножко раздражает эта беготня... все куда-то стремятся, кричат. Отец — злится на Нила, мать — всё вздыхает... А я лежу, наблюдаю и... не вижу смысла в том, что они... все эти... называют жизнью.

. Нет, любопытно! Я человек посторонний, не причастный делам земли... живу из любопытства и нахожу, что здесь — довольно интересно.

. Вы невзыскательны, я знаю. Но — что ж тут интересного?

. А вот — люди настраиваются жить. Я люблю слушать, когда в театре музыканты настраивают скрипки и трубы. Ухо ловит множество отдельных верных нот, порою слышишь красивую фразу... и ужасно хочется скорее услыхать, — что именно будут играть музыканты? Кто из них солист? Какова пьеса? Вот и здесь тоже... настраиваются...

. В театре... да. Там приходит дирижер, взмахивает палочкой, и музыканты скверно, бездушно играют какую-нибудь старую, избитую вещь. А здесь... а эти? Что они способны сыграть? Я не знаю.

. Кажется, что-то фортиссимо...

. Посмотрим.

 Пауза. Тетерев раскуривает трубку.

Зачем вы трубку курите, а не папиросы?

. Удобнее. Ведь я — бродяга, большую часть года провожу в дороге. Вот опять скоро уйду. Установится зима, и я — в путь.

. Куда?

. Не знаю... Да ведь это всё равно...

. Замерзнете где-нибудь... нетрезвый...

. В дороге — никогда не пью... А и замерзну — что ж в этом? Лучше замерзнуть на ходу, чем сгнить, сидя на одном месте...

. Это вы на меня намекаете?

 (испуганно вскакивая). Боже упаси! Что вы? Разве я... я не зверь!

 (с улыбкой). Да вы не беспокойтесь. Меня ведь это не обижает. У меня потеря болевой чувствительности. (С горечью.) Все знают, что меня нельзя обидеть. Нил, Палагея, Елена, Маша... Они ведут себя, как богачи, которым нет дела до того, что чувствует нищий... что думает нищий, когда видит, как они кушают редкие яства...

 (сморщив лицо, сквозь зубы). Зачем унижение? Надо уважать себя...

. Ну, хорошо... оставим это!

 Пауза.

Скажите мне что-нибудь... про себя! Вы никогда не говорите о себе... Почему?

. Предмет большой, но неинтересный.

. Нет, скажите! Почему вы... так странно живёте? Вы кажетесь мне умным, даровитым... Что случилось с вами в жизни?..

 (скалит зубы). Что случилось? О, это длинная и скучная история... если её рассказывать своими словами...

Но это объяснение красиво слишком для меня... хотя оно и кратко. К нему добавить надо, что в России удобнее, спокойнее быть пьяницей, бродягой, чем трезвым, честным, дельным человеком.

 Входят .

Только люди безжалостно прямые и твёрдые, как мечи, — только они пробьют... А! Нил! Откуда?

. Из депо. И после сражения, в котором одержал блестящую победу. Этот дубиноголовый начальник депо...

. Наверное, тебя скоро прогонят со службы...

. Другую найду...

. Знаешь, Пётр, Шишкин поругался с Прохоровым и, не решаясь сказать это тебе лично...

 (сердито, раздражаясь). Черт бы его побрал! Это... возмутительно! В какое идиотское положение он ставит меня перед Прохоровым? И, наконец, лишает возможности быть полезным другому товарищу...

. Ты погоди сердиться! Узнал бы прежде — кто виноват?

. Я это знаю!

. Шишкину не понравилось, что Прохоров антисемит...

 (смеясь). Ах, милый петушок!

. Ну, да! Тебе это нравится. Ты тоже совершенно лишён чувства уважения к чужим взглядам... дикие люди!

. Постой! Ты сам-то разве склонен юдофоба уважать?

. Я ни в каком случае не сочту себя вправе хватать человека за глотку!

. А я — схвачу...

 (разглядывая спорящих поочередно). Хватай!

. Кто дал... кто дал вам это право?

. Прав — не дают, права — берут... Человек должен сам себе завоевать права, если не хочет быть раздавленным грудой обязанностей...

. Позволь!..

 (тоскливо). Ну, закипает спор... бесконечный спор! Как вам не надоедает?..

 (сдерживаясь). Извини, я не стану больше! Но, право же, — ведь этот Шишкин ставит меня...

. Я понимаю... он глупый!

. Он славный парень! Не только не позволит наступить себе на ногу, — сам первый всякому наступит! Хорошо иметь в себе столько чувства человеческого достоинства...

. Столько ребячества, хотел ты сказать?

. Нет, я не ошибся. Но пусть — это ребячество — и всё-таки хорошо!

. Смешно...

. Н-ну, когда единственный кусок хлеба отшвыривается прочь только потому, что его даёт несимпатичный человек...

. Значит, тот, кто швыряется хлебом, недостаточно голоден... Я знаю, — ты будешь возражать. Ты сам таков... ты тоже... школьник... Вот ты на каждом шагу стараешься показать отцу, что у тебя нет к нему ни капли уважения... зачем это?

. А зачем это скрывать?

. Дитя моё! Приличие требует, чтоб люди лгали...

. Но какой смысл в этом? Какой?

. Мы, брат, не поймём друг друга... нечего и говорить. Всё, что делает и говорит твой отец, — мне противно...

. Мне тоже противно... может быть! Однако я сдерживаюсь. А ты постоянно раздражаешь его... и это раздражение оплачиваем мы — я, сестра...

. Да будет вам! Ведь скучно же это!

 Нил, взглянув на неё, отходит к столу.

. Тебя беспокоит разговор?

. Мне надоело! Одно и то же... всегда одно и то же!

 Входит  с кринкой молока в руке. Видя, что Нил мечтательно улыбается, она оглядывает публику и говорит.

. Смотрите, какой блаженный!

. Ты что смеёшься?

. Я? Я вспоминаю, как отчитывал начальника депо... Интересная штука — жизнь!

 (густо). Аминь!

 (пожимая плечами). Удивляюсь! Слепыми, что ли, родятся оптимисты?

. Оптимист я или что другое, — это неважно, — но жить — мне нравится! (Встаёт и ходит.) Большое это удовольствие — жить на земле!

. Да, любопытно!

. Вы оба — комики, если вы искренние люди!

. А ты... уж я не знаю — как тебя назвать? Я знаю, — и это вообще ни для кого не тайна, — ты влюблён, тебя — любят. Ну, вот хотя бы по этому поводу — неужели тебе не хочется петь, плясать? Неужели и это не даёт тебе радости?

 Поля гордо смотрит на всех из-за самовара. Татьяна беспокойно ворочается, стараясь видеть лицо Нила. Тетерев, улыбаясь, выколачивает пепел из трубки.

. Ты забываешь кое-что. Во-первых — студентам жениться не позволено; во-вторых — мне придётся выдержать баталию с родителями; в-третьих...

. Батюшки! Да ведь это что же? Ну, тебе остаётся одно — беги! Беги в пустыню!..

 Поля улыбается.

. Ты балаганишь, Нил...

. Нет, Петруха, нет! Жить, — даже и не будучи влюблённым, — славное занятие! Ездить на скверных паровозах осенними ночами, под дождём и ветром... или зимою... в метель, когда вокруг тебя — нет пространства, всё на земле закрыто тьмой, завалено снегом, — утомительно ездить в такую пору, трудно... опасно, если хочешь! — и всё же в этом есть своя прелесть! Всё-таки есть! В одном не вижу ничего приятного, — в том, что мною и другими честными людями командуют свиньи, дураки, воры... Но жизнь — не вся за ними! Они пройдут, исчезнут, как исчезают нарывы на здоровом теле. Нет такого расписания движения, которое бы не изменялось!..

. Не раз я слышал эти речи. Посмотрим, как тебе ответит жизнь на них!

. Я заставлю её ответить так, как захочу. Ты — не стращай меня! Я ближе и лучше тебя знаю, что жизнь — тяжела, что порою она омерзительно жестка, что разнузданная, грубая сила жмёт и давит человека, я знаю это, — и это мне не нравится, возмущает меня! Я этого порядка — не хочу! Я знаю, что жизнь — дело серьёзное, но неустроенное... что оно потребует для своего устройства все силы и способности мои. Я знаю и то, что я — не богатырь, а просто — честный, здоровый человек, и я всё-таки говорю: ничего! Наша возьмёт! И я на все средства души моей удовлетворю моё желание вмешаться в самую гущу жизни... месить её и так и эдак... тому — помешать, этому — помочь... вот в чём радость жизни!

 (усмехаясь). Вот смысл глубочайший науки! Вот смысл философии всей! А всякой другой философии — ан-нафема!

 (в двери). По какому поводу здесь кричат и махают руками?

 (бросаясь к ней). Барыня! Вы меня поймёте! Я пел сейчас славу жизни! Ну, говорите: жизнь — удовольствие!

 (негромко). Жить — очень хорошо!

. Кто против этого?

 (Поле). Эх, ты... тихая моя!

. При мне — не любезничать!

. Чёрт знает что такое! Точно пьяный...

 Татьяна, откинув голову на спинку кушетки, медленно поднимает руки и закрывает лицо своё.

. Постойте! Вы собрались пить чай? А я пришла звать вас к себе... Ну, и я останусь с вами, — у вас сегодня весело. (Тетереву.) Только вы, мудрый ворон, вы один нахохлились — чего ради?

. Мне тоже весело. Только я люблю веселиться молча, а скучать — громко...

. Как все большие, умные, угрюмые псы...

. Я никогда не видела вас ни грустным, ни весёлым, а только философствующим. Знаете, господа, — знаешь, Таня, — он обучает меня философии. Вчера прочитал целую лекцию о некотором законе достаточного основания... эх! я забыла, как этот удивительный закон выражается... в каких словах? В каких?

 (улыбаясь). Нет ничего без основания, почему оно есть...

. Вы слышите? Вот я какие мудрые штуки знаю! Вы вот не знаете, что закон этот являет собой — являет, это самое настоящее философское слово! — являет собой... что-то вроде зуба, потому что у него четыре корня... верно?

. Не смею спорить...

. Ну, конечно! Посмели бы вы! Корень первый — а может, и не первый — закон достаточного основания бывания... бывание — это материя в формах... вот я — материя, принявшая — не без основания — форму женщины... но зато — без всякого уже основания — лишённая бытия. Бытие — вечно, а материя в формах — побывает на земле и — фьюить! Верно?

. Ладно, сойдёт...

. Ещё я знаю, что существует каузальная связь, априори и апостериори, но кто они такие, — забыла! И если я от всех этих премудростей не стану лысой, так буду умной! А самое интересное и премудрое во всей философии вот что: зачем вы, Терентий Хрисанфович, говорите мне о философии?

. Потому, во-первых, что смотреть мне на вас очень приятно...

. Спасибо! Во-вторых, наверное неинтересно...

. Во-вторых, потому, что, только философствуя, человек не лжёт, ибо, философствуя, он просто — выдумывает...

. Ничего не поняла! Да, Таня, как ты себя чувствуешь? (Не дожидаясь ответа.) Пётр... Васильевич! Вы чем недовольны?

. Собой.

. И всем остальным?

. Знаете, — мне ужасно хочется петь! Как жаль, что сегодня суббота и всенощная ещё не отошла...

 Входят старики.

А! вот идут богомольцы! Здравствуйте!

 (сухо). Наше вам почтение...

 (тоже недовольно). Здравствуйте, матушка! Только мы вас уж видели сегодня.

. Ах, да! Я позабыла... Ну, что же... в церкви... жарко было?

. Мы не затем туда ходили, чтобы климат измерять...

 (смущаясь). О, разумеется... я хотела спросить не о том... я хотела спросить... много было народа?

. Не считали мы, матушка...

 (Бессемёнову). Чай пить — будете?

. Сначала поужинаем... Мать, ты поди‑ка, приготовь там.

 Акулина Ивановна уходит, шмыгая носом. Все молчат. Татьяна встаёт и переходит к столу, поддерживаемая Еленой. Нил садится на место Татьяны. Пётр шагает по комнате. Тетерев, сидя около пианино, следит за всеми, улыбаясь. Поля — у самовара. Бессемёнов сидит в углу, на сундуке.

Какой народ стал — вор, даже удивительно! Давеча, как шёл я с матерью в церковь, — дощечку положил у ворот, через грязь, чтобы пройти. Назад идём, а дощечки уж нету... стащил какой-то жулик. Большой разврат пошёл в жизни...

 Пауза.

В старину жуликов меньше было... всё больше разбойничали люди, потому — крупнее душой были все... стыдились из-за пустяков совесть тревожить...

 На улице, за окном, раздаётся пение и звуки гармоники.

Ишь... поют. Суббота, а они поют...

 Пение приближается, поют в два голоса.

Наверное — мастеровые. Чай, пошабашили, сходили в кабак, пропили заработок и дерут глотку...

 Пение под окнами. Нил, прислонив лицо к стеклу, смотрит на улицу.

Поживут эдак-то год... много — два, и — готовы! Золоторотцами будут... жуликами...

. Кажется, это Перчихин...

 (из двери). Отец, иди ужинать...

 (вставая). Перчихин... тоже вот... бесполезной жизни человек... (Уходит.)

 (проводив его взглядом). А у меня... удобнее чай пить...

. Вы очень остроумно разговаривали со стариками.

. Я... он меня смущает... Он не любит меня... и мне это как-то... неприятно... даже обидно! За что меня не любить?

. Он, в сущности, добрый старик... но у него большое самолюбие...

. И он немножко жаден... немножко зол.

. Ш-ш! Зачем говорить так о человеке за глаза? Нехорошо!

. Нет, быть жадным нехорошо...

 (сухо). Я предлагаю оставить... этот предмет без обсуждения... Отец может каждую минуту войти... Последние три дня он... не ругался... старается со всеми быть ласковым...

. И это ему стоит не дёшево...

. Надо ценить это... Он стар... он не виноват в том, что родился раньше нас... и думает не так, как мы... (Раздражаясь.) Сколько жестокости в людях! Как все мы грубы, безжалостны... Нас учат любить друг друга... нам говорят: будьте добрыми... будьте кротки...

 (в тон ей). И садятся верхом на шеи нам и едут на нас...

 Елена хохочет. Поля и Тетерев улыбаются. Пётр что-то хочет сказать Нилу и идёт к нему. Татьяна укоризненно качает головой.

 (входит, окидывает Елену недружелюбным взглядом). Палагея! Там в кухне — твой отец... Поди‑ка да скажи ему... чтоб он... в другой раз пришёл... когда будет тверезый... да! Ты-де, папаша, иди домой... и всё такое!

 Поля и Нил за нею — уходят

. Вот... поди и ты... Погляди‑ка на будущего... мм... (Обрывается, садится за стол.) Вы что... молчите? Я замечаю, что как я в дверь — вы все сожмёте губы...

. Мы... и без вас... не много говорим...

 (глядя исподлобья на Елену). А над чем смеялись?

. Так это... пустяки! Нил...

. Нил! Всё от него идёт... я так и знал...

. Налить вам чаю?

. Налей...

. Дай, Таня, я налью...

. Нет, зачем вам беспокоиться? Мне дочь нальёт...

. Я думаю, — ведь всё равно, кто нальёт? Таня нездорова...

. Я тебя не спрашиваю, как ты думаешь на этот счёт. Если тебе чужие люди ближе родных...

. Отец! Ну, как тебе не стыдно?

. Начинается! Пётр, — будь благоразумен.

 (натянуто улыбаясь). Ну, сто́ит ли...

 Дверь широко растворяется, и входит Перчихин. Он выпивши, но не сильно.

. Василь Васильев! Я сюда пришёл... ты оттуда ушёл... а я — сюда... за тобой...

 (не глядя на него). Пришёл, так садись... Вот — чаю выпей... ну...

. Н-не надо мне чаю! Кушай сам на здоровье... Я — для разговора пришёл...

. Какой там разговор? Всё пустяки.

. Пустяки? Н-ну? (Смеётся.) Чудак ты!

 Нил входит и, сурово глядя на Бессемёнова, встаёт у шкафа.

Четыре дня собирался я к тебе придти... ну и пришёл...

. Ну и ладно...

. Нет, не ладно! Василь Васильич! Умный ты человек! Богатый человек... ведь я к совести к твоей пришёл!

 (подходя к Нилу, негромко.) Зачем ты его пустил сюда?

. Оставь! Это тебя не касается...

. Ты всегда делаешь... чёрт знает что...

 (заглушая Петра). Старый человек... да-авно я тебя знаю!

 (сердясь). Тебе чего надо?

. Скажи мне, — за что ты меня намедни вон из дома выгнал? Думал я, думал, — не возьму, в толк! Скажи, брат! Я — без сердца на тебя пришёл... я, брат, с любовью к тебе...

. С дурной головой пришёл ты... вот что!

. Пётр! Помоги мне... нет, позови Полю...

 Пётр уходит.

. Вот — Поля! Дочь моя милая... птица моя чистая... Из-за неё ты меня выгнал? — верно? За то, что она у Татьяны жениха отбила?

. О! глупость какая... какая пошлость!..

 (медленно поднимаясь с места). Гляди, Перчихин! Второй раз...

 (Нилу вполголоса). Уведите его! Они поругаются.

. Не хочу...

. Второй раз — не прогонишь, Василь Васильич! Не за что... Поля... я её люблю... она у меня — хорошая! Ну, всё же я не одобряю... я, брат, её не одобряю, н-нет! Зачем чужой кусок взяла? Нехорошо...

. Лена! Я... ухожу к себе...

 Елена помогает ей, поддерживая под руку. Проходя мимо Нила, Татьяна говорит ему негромко.

Как не стыдно! Уведите его...

 (сдерживаясь). Перчихин! Ты... молчи! Сиди — молчи... а то ступай домой...

 Входит . За нею .

 (Поле). Да успокойтесь... я вас прошу!..

. Василий Васильевич! За что вы прошлый раз выгнали отца?

 Бессемёнов молча и сурово смотрит на неё и на всех поочередно.

 (грозя пальцем). Шш! Дочка! Не говори... Ты — должна понять... Татьяна отравилась — почему? Ага-а? Василь Васильев, — видишь? Я, брат, по чистой правде... я всех вас рассужу... по совести... как надо! Я — очень просто...

. Постой, отец...

. Позвольте, Поля...

. Ты бы молчал...

. Ты, Палагея, вот что... ты — дерзкая...

. Она? Нет, она... у меня...

. Молчи ты! я что-то плохо разумею... чей это дом? Кто здесь хозяин? Кто судья?

. Я! Я рассужу всё... всех, по порядку... Не тронь чужого — раз! Взяла, — отдай назад — два!

 (Перчихину). Послушай, — брось болтать! Пойдём ко мне...

. Не люблю я тебя, Пётр! Гордый ты человек... пустой ты! И ничего ты не знаешь... Что такое канализация? Ага! А мне рассказали, брат...

 Пётр тянет его за рукав.

Не тронь, постой...

 (Петру). Не трогай его... оставь!

 (Нилу). Ты что тут — собак травишь? а?

. Нет, я хочу понять — в чём дело? В чём виноват Перчихин? За что его выгнали?.. При чём здесь Поля?

. Ты меня допрашиваешь?

. А если вас — так что ж? Вы — человек, — я тоже...

 (бешено). Нет, ты не человек... ты — яд! Ты — зверь!

. Ш-ш! Тихо! Надо тихо, по совести...

 (Поле). А ты — ехидна! Ты — нищая!..

 (сквозь зубы). Вы не кричите!..

. Что? Вон! Змеёныш... я тебя вскормил от пота-крови...

 (из своей комнаты). Папаша! Папа!

 (Нилу). Ну? Дождался? Эх, ты... стыдился бы!

 (негромко). Не... не смейте на меня кричать! Я не раба вам... не можете вы обижать всех... И — вы скажите — за что отца выгнали?

 (спокойно). Я тоже требую... здесь не сумасшедшие живут... надо отвечать за свои поступки...

 (тише, сдерживаясь). Уйди, Нил, от греха... уйди! Смотри... ты — выкормок мой... которого я воспитал...

. Не корите меня вашим хлебом! Я отработал всё, что съел!

. Ты... душу мне сожрал... разбойник — ты!..

 (берёт Нила за руку). Идём отсюда!

. Иди... ползи, змея! Ты всё... из-за тебя... ты дочь ужалила... его теперь... проклятая... из-за тебя дочь моя...

. Василь Васильич! Тихо! По совести!

 (кричит). Отец! Неправда! Пётр — что же ты? (Является в дверях своей комнаты и, беспомощно протягивая руки, выходит на средину.) Пётр, не нужно этого! О боже мой! Терентий Хрисанфович! Скажите им... скажите им... Нил! Поля! Ради бога — уйдите! Уходите! Зачем всё это...

 Все бестолково суетятся. Тетерев, скаля зубы, медленно встаёт со стула. Бессемёнов отступает пред дочерью. Пётр подхватывает сестру под руку и растерянно смотрит вокруг.

. Идём!

. Хорошо! (Бессемёнову.) Ну, мы уходим... вот! Мне жаль, что всё вышло так громко.

. Ступай, ступай!.. Уводи её...

. Я уж не ворочусь...

 (громко, дрожащим голосом). Винить меня в таком... винить за Таню... разве можно? Тут разве я виновна? Бесстыдник вы...

 (бешено). Уйдёшь ты?!

. Тише!

. Ребята, — не сердитесь! Надо — кротко...

. Прощайте! Иди, отец!

 (Перчихину). Идём!

. Не-ет, я с вами не хочу... мне не рука... я — сам по себе... Терентий! Я сам — один... Моё дело — чистое...

. Идём ко мне...

. Иди! Иди же, пока не гонят...

. Нет... я не пойду... Терентий, — мне с ними не рука! Я понимаю...

 (Нилу). Да уходите вы... чёрт побери!..

. Иду... прощай... какой однако ты...

. Идём, идём...

 Уходят.

 (кричит им вслед). Ворoтитесь! Поклoнитесь...

. Оставь, отец! Будет...

. Папаша! Милый мой... не надо кричать...

. Постойте... Погодите...

. Ну, вот... теперь ушли... И хорошо! Пускай их!..

. Сказать бы мне им на прощанье: злодеи! Кормил, поил... (К Перчихину.) Ты, старый чёрт! Дурак! Пришёл, забормотал... чего тебе надо? чего?

. Папаша! Будет...

. Василь Васильич! Не кричи... я тебя уважаю, чудак ты! Глупый я — верно! Но я понимаю... кто куда...

 (садится на диван). Я... потерял мысли. Не понимаю... Что вышло? Вдруг... как летом, в сушь, пожар... Одного — нет... говорит — не ворочусь... Ишь как просто! Ишь ты как... Нет... я этому поверить не могу...

 (Перчихину). Ну, что ты тут? Зачем ты?

. Для порядка... я, брат, рассуждаю просто... Раз-два! Больше никаких! Она мне дочь? Очень хорошо... Значит, — должна она — (Вдруг замолчал.) Плохой я отец... и ничего она не должна... пусть её живёт, как хочет! А Таню мне жалко... Таня... мне жалко тебя... Мне, братцы, всех вас жалко! Эхма!.. Ведь ежели по совести сказать — все вы дураки!..

. Молчи ты...

. Таня! Елена Николаевна ушла?

 (из комнаты Татьяны). Я здесь... Лекарство приготовляю...

. Мысли у меня спутались... ничего не понимаю! Неужто Нил... так и уйдёт?

 (входит, беспокойно). Что случилось? Нил с Палагеей в кухне там... а я была в чулане...

. Ушли они?

. Нет... зовут Перчихина... Палагея говорит, скажите, говорит, отцу... а губы у неё дрожат. Нил, всё равно как пёс, — рычит... что такое?..

 (вставая). А вот сейчас... вот я пойду...

. Отец, — не надо! Не ходите...

. Папаша! Пожалуйста... не надо...

. Чего — не надо?

. Да что такое?

. Ты понимаешь... Нил уходит... совсем...

. Ну, что же в том? Уходит и — прекрасно... Зачем он вам? Он женится... он хочет жить своей семьей...

. А! Так разве... я-то, я — чужой ему?

. Чего ты беспокоишься, отец? Бог с ним! Пускай уходит... У нас свои дети есть... Перчихин — ты чего же? Иди!

. Мне с ними — не по дороге...

. Нет... тут не то совсем... уходишь — уходи! Но — как? Как он ушёл... Какими глазами глядел на меня?..

 Елена выходит из комнаты Татьяны.

 (берёт Перчихина под руку и ведёт за собой к двери). Пойдём зубровки хватим по рюмке...

. Эхма, божья дудка! Сурьёзный ты...

 Уходят.

. Я знал, что он от нас уйдёт... ну, только — разве так? А эта... эта... кричит! Подёнщица, девчонка... пойду, поговорю им...

. Э, полно‑ка, отец! Они — чужие нам люди! Что их жалеть? Ушли и — ладно!

 (Петру негромко). Идёмте ко мне...

 (Елене). И я... возьмите и меня!..

. Идём... идёмте...

 (услышал её зов). Куда?

. К себе... ко мне!

. Кого зовёте-с? Петра?

. Да... и Таню...

. Таня — ни при чём! А Петру ходить к вам... не надо!

. Позволь, отец! Я... не мальчик! Я пойду или не пойду...

. Не пойдёшь!

. Петя! Уступи отцу! Эй, уступи...

 (возмущённо). Позвольте, Василий Васильевич!

. Нет, уж вы позвольте! Хотя вы люди и образованные... хотя вы потеряли совесть... и никого не уважаете...

 (истерически кричит). Папаша! Перестаньте...

. Молчи! Когда ты не хозяйка своей судьбы — молчи... постой! Куда?

 Елена идёт к двери.

 (бросаясь за нею, хватает её за руку). Позвольте! На минутку... нужно сразу... нужно объясниться...

. Нужно меня выслушать. — Сделайте мне милость, — выслушайте! Дайте мне понять — что такое?

 Входит Перчихин, сияющий и весёлый, за ним Тетерев тоже с улыбкой на лице. Они останавливаются у двери, переглядываются. Перчихин подмигивает на Бессемёнова и махает рукой.

Все куда-то уходят... без всякого объяснения намерений... зря... обидно и беспутно! Куда ты можешь идти, Пётр? Ты... что ты такое? Как ты хочешь жить? Что делать?

 Акулина Ивановна всхлипывает. Пётр, Елена и Татьяна стоят все трое плотной группой пред Бессемёновым, при его словах: «Куда ты можешь идти» — Татьяна отходит в сторону к столу, где стоит мать. Перчихин знаками показывает что-то Тетереву, трясёт головой, взмахивает руками, как бы шугая птиц.

Я имею право спрашивать... ты — молод, ты ещё — глуп! Я — пятьдесят восемь лет растягивал жилы мои в трудах ради детей...

. Я слышал это, отец! Я сотни раз...

. Стой! Молчи!

. Ах, Петя, Петя...

. Мамаша, вы... ничего не понимаете!

 Акулина Ивановна трясёт головой.

. Молчи! Какие ты слова можешь сказать? На что укажешь? Нет ничего...

. Отец! Ты мучаешь меня! Что тебе нужно? Что ты хочешь?

 (вдруг громко). Нет, стой! И у меня есть сердце... и я имею голос! Сыночек! Что делаешь? Что затеял? Кого спросил?

. Это ужасно! Это какая-то тупая пила. (Матери.) Вы рвёте душу... тело...

. Это мать — пила? Мать?

. Старуха, погоди! Вот он... дай ему сказать...

 (Петру). Ну, будет! Я больше — не могу... я ухожу...

. Постойте... ради бога! Сейчас всё будет ясно...

. Нет — это сумасшедший дом! Это...

. Елена Николаевна, — уйдите! Пошлите их всех к чёрту!

. Вы, господин! Вы...

. Да кончится ли это? Пётр, уйди!

 (почти кричит). Отец... смотри! Мать... вот — это моя невеста!

 Пауза. Все смотрят на Петра. Потом Акулина Ивановна всплескивает руками и в ужасе смотрит на мужа, Бессемёнов — точно его оттолкнули — подаётся всем телом назад и наклоняет голову. Татьяна, тяжело вздохнув, медленно, с опущенными вдоль тела руками, идёт к пианино.

 (вполголоса). Ловко выбрал время...

 (выступая вперёд). Ну, вот и всё! Вот оно... все разлетаются! Айда, ребятишки, лети из клетки, как птицы в благовещенье...

 (вырывая руку из руки Петра). Пустите! Я не могу...

 (бормочет). Теперь всё ясно... Сразу...

 (кланяясь сыну). Н-ну, спасибо, сынок... за радостное известие...

 (с плачем). Погубил ты себя, Петенька! Да разве она... она пара...

. Она? Петру? Да... что ты! Старуха! Да — чего он сто́ит?

 (Елене медленно). Спасибо и вам, барыня! Теперь, стало быть, — пропал он! Ему бы учиться... а теперь... ловко! Хоть я это и чувствовал... (Злобно.) Поздравляю вас с добычей! Петька! Нет тебе благословенья! А ты... ты... поймала? Украла? Кошка... парш...

. Вы не смеете!..

. Отец! Ты... безумный!

. Нет, стойте! Да, это верно! Да, я сама взяла его у вас, сама! Я сама... я первая сама сказала ему... предложила жениться на мне! Вы слышите? Вы, филин? Слышите?.. Это я вырвала его у вас! Мне — жалко его! Вы его замучили... вы ржавчина какая-то, не люди! Ваша любовь — это гибель для него! Вы думаете — о, я знаю! — вы думаете, — для себя я сделала это? Ну, думайте... ох! как я вас ненавижу!

. Лена! Лена! Что ты?

. Елена... идёмте!

. Знаете, я ещё, может быть, — не обвенчаюсь с ним! Вы рады, да? О, это очень может быть! Вы — не пугайтесь прежде время! Я буду так, просто жить с ним... без венца... но вам — не дам его! Не дам! Вы — более его не станете мучить, нет! И он не придёт к вам — никогда! Никогда! никогда!

. Виват! Виват, женщина!

. Ах, батюшки! Отец... что это! Отец...

 (толкая Елену к двери). Иди... Идите... уходите...

 Елена, уходя, увлекает Петра за собой.

 (беспомощно оглядываясь). Вот как?.. (Вдруг громко и быстро, одним резким звуком.) Полицию зови! (Топая ногами.) Долой с квартиры! Завтра же... ах ты!..

. Папаша! Что вы?

 (удивлённый, ничего не понимая). Василь Васильич! Голубь! Что ты это? Чего кричишь? Тебе бы радоваться надо...

 (подходя к отцу). Послушайте...

. А, ты! Ты ещё... осталась! Чего ты не уходишь? Уходи и ты... Не с кем? Некуда? Прозевала?

 Татьяна, отшатнувшись, отходит быстро к пианино. Акулина Ивановна, растерянная и жалкая, бросается к ней.

. Василь Васильич, — брось! Подумай! Учиться Пётр теперь не будет... на что ему?

 Бессемёнов тупо смотрит в лицо Перчихина и кивает головой.

Жить — есть на что ему. Ты денег накопил... Жена — малина-баба... а ты — кричишь, шумишь! Чудак, опомнись!

 Тетерев хохочет.

 (воет). Все покинули! Бросили!

 (оглядываясь). Молчи, мать! Воротятся... не смеют!.. Куда пойдут? (Тетереву.) Ты что тут скалишь зубы? Ты! Язва! Дьявол! Долой с квартиры! Завтра же — долой! Вас шайка целая...

. Василь Васильич!..

. Прочь, ты! Несчастный... бродяга...

. Таня! Танечка! Милая моя! Хворая ты, несчастная! Что будет?

. Ты, дочка, всё знала... ты знала всё... молчала! Заговор против отца? (Вдруг как бы испугавшись.) Ты думаешь... не бросит он её? бабёнку эту? Распутницу... в жёны! Мой сын... проклятые вы люди! Несчастные... беспутные!

. Оставьте меня! Не дайте мне... возненавидеть...

. Доченька! Неудачливая ты моя! Замучили! Всех нас замучили... за что?

. А кто? Всё Нил, разбойник... подлец! И сына он смутил... И дочь страдает! (Увидав Тетерева, стоящего у шкафа.) Ты, оборванец, что? Ты что тут? Вон с квартиры!

. Василь Васильич! Его за что? Ах ты... с ума свихнулся, старик!

 (спокойно). Не кричи, старик! Всего, что на тебя идёт, ты не разгонишь... И — не беспокойся... Твой сын воротится...

 (быстро). Ты... ты почём знаешь?

. Он не уйдёт далеко от тебя. Он это временно наверх поднялся, его туда втащили... Но он сойдёт... умрешь ты, — он немножко перестроит этот хлев, переставит в нём мебель и будет жить, — как ты, — спокойно, разумно и уютно...

 (Бессемёнову). Видишь? Чудак! Горячка! Человек тебе добра желает... ласковые слова говорит для твоего покою... а ты — орёшь! Терентий — он, брат, мудрый человек...

. Он переставит мебель и — будет жить в сознании, что долг свой перед жизнью и людьми отлично выполнил. Он ведь такой же, как и ты...

. Две капли воды!

. Совсем такой... труслив и глуп...

 (Тетереву). Постой! Ты что?

. Ты... говори, а не ругайся... как смеешь!

. И жаден будет в своё время и так же, как ты, — самоуверен и жесток.

 Перчихин удивлённо глядит в лицо Тетерева, не понимая — утешает он старика или ругает его. На лице Бессемёнова — тоже недоумение, но речь Тетерева интересна ему.

И даже несчастен будет он вот так же, как ты теперь... Жизнь идёт, старик, кто не поспевает за ней, тот остаётся одиноким...

. Чу? Слышишь? Стало быть, — всё идёт, как надо... а ты сердишься!

. Постой, отвяжись!

. И так же вот несчастного и жалкого сына твоего не пощадят, скажут ему правду в лицо, как я тебе говорю: «Чего ты ради жил? Что сделал доброго?» И сын твой, как ты теперь, не ответит...

. Да... ты вот говоришь тут... ты всегда складно говоришь! А что в душе? Нет, я тебе не верю! И — всё-таки — съезжай с квартиры! Будет... терпел я вас — довольно! И ты тоже... многое тут внушил... вредное мне...

. Эх, кабы я! Но нет, не я... (Уходит.)

 (встряхивая головой). Ну... будем терпеть... ладно! Будем ждать... Всю жизнь терпели... ещё будем терпеть! (Идёт в свою комнату.)

 (бежит вслед за мужем). Отец! Милый ты мой! Несчастные мы! За что нас детки-то? За что казнили? (Уходит в свою комнату.)

 Перчихин стоит посредине и недоумевающе моргает. Татьяна дикими глазами озирается вокруг, сидя на стуле у пианино. Из комнаты стариков доносится глухой говор.

. Таня! Тань...

 Татьяна не смотрит на него, не отвечает.

Таня! Из-за чего они — которые разбежались, которые — плачут? А? (Смотрит на Татьяну, вздыхает.) Чудаки! (Смотрит на дверь в комнату стариков, идёт по направлению в сени, качая головой.) Пойду и я к Терентью... Чудаки!

 Татьяна, медленно сгибаясь, облокачивается на клавиши. В комнате раздаётся нестройный, громкий звук многих струн и — замирает.

 Занавес

 1901 г.