Золотая цепь (Грин)/XII


XII 
Когда я вошел, Дюрок доканчивал свою речь. Не помню, что он сказал при
мне. Затем он встал и в ответ многочисленным молчаливым кивкам Попа протянул
ему руку. Рукопожатие сопровождалось твердыми улыбками с той и другой
стороны.
     
— Как водится, герою уступают место и общество, — сказал мне Дюрок,
— теперь, Санди, посвяти Попа во все драматические моменты. Вы можете ему
довериться, — обратился он к Попу, — этот ма… человек сущий клад в таких
положениях. Прощайте! Меня ждут.
     
Мне очень хотелось спросить, где Молли и давно ли Дюрок вернулся, так
как хотя из этого ничего не вытекало, но я от природы любопытен во всем.
Однако на что я решился бы под открытым небом, на то не решался здесь, по
стеснительному чувству чужого среди высоких потолков и прекрасных вещей,
имеющих свойство оттеснять непривычного в его духовную раковину.
     
Все же я надеялся много узнать от Попа.
     
— Вы устали и, наверное, голодны? — сказал Поп. — В таком случае
пригласите меня к себе, и мы с вами позавтракаем. Уже второй час.
     
— Да, я приглашаю вас, — сказал я, малость недоумевая, чем могу
угостить его, и не зная, как взяться за это, но не желая уступать никому ни
в тоне, ни в решительности. — В самом деле, идем, стрескаем, что дадут.
     
— Прекрасно, стрескаем, — подхватил он с непередаваемой интонацией
редкого иностранного слова, — но вы не забыли, где ваша комната?
     
Я помнил и провел его в коридор, второй дверью налево. Здесь, к моему
восхищению, повторилось то же, что у Дюрока: потянув шнур, висевший у стены,
сбоку стола, мы увидели, как откинулась в простенке меж окон металлическая
доска и с отверстием поравнялась никелевая плоскость, на которой были вино,
посуда и завтрак. Он состоял из мясных блюд, фруктов и кофе. Для храбрости я
выпил полный стакан вина, и, отделавшись таким образом от стеснения, стал
есть, будучи почти пьян.
     
Поп ел мало и медленно, но вина выпил.
     
— Сегодняшний день, — сказал он, — полон событий, хотя все главное
еще впереди. Итак, вы сказали, что произошла схватка?
     
Я этого не говорил, и сказал, что не говорил.
     
— Ну, так скажете, — произнес он с милой улыбкой. — Жестоко держать
меня в таком нетерпении.
     
Теперь происшедшее казалось мне не довольно поразительным, и я взял
самый высокий тон.
     
— При высадке на берегу дело пошло на ножи, — сказал я и развил этот
самостоятельный текст в виде прыжков, беганья и рычанья, но никого не убил.
Потом я сказал: — Когда явился Варрен и его друзья, я дал три выстрела,
ранив одного негодяя… — Этот путь оказался скользким, заманчивым;
чувствуя, должно быть, от вина, что я и Поп как будто описываем вокруг
комнаты нарез, я хватил самое яркое из утренней эпопеи: — Давайте, Молли,
— сказал я, — устроим так, чтобы я надел ваше платье и обманул врагов, а
вы за это меня поцелуете. И вот…
     
— Санди, не пейте больше вина, прошу вас, — мягко перебил Поп. — Вы
мне расскажете потом, как все это у вас там произошло, тем более, что Дюрок,
в общем, уж рассказал.
     
Я встал, засунул руки в карманы и стал смеяться. Меня заливало
блаженством. Я чувствовал себя Дюроком и Ганувером. Я вытащил револьвер и
пытался прицелиться в шарик кровати. Поп взял меня за руку и усадил, сказав:
— Выпейте кофе, а еще лучше, закурите. Я почувствовал во рту папиросу, а
перед носом увидел чашку и стал жадно пить черный кофе. После четырех чашек
винтообразный нарез вокруг комнаты перестал увлекать меня, в голове стало
мутно и глупо.
     
— Вам лучше, надеюсь?
     
— Очень хорошо, — сказал я, — и, чем скорее вы приступите к делу,
тем будет лучше.
     
— Нет, выпейте, пожалуйста, еще одну чашку. Я послушался его и,
наконец, стал чувствовать себя прочно сидящим на стуле.
     
— Слушайте, Санди, и слушайте внимательно. Надеюсь, вам теперь хорошо?
     
Я был страшно возбужден, но разум и понимание вернулись.
     
— Мне лучше, — сказал я обычным своим тоном, — мне почти хорошо.
     
— Раз почти, следовательно, контроль на месте, — заметил Поп. — Я
ужаснулся, когда вы налили себе целую купель этого вина, но ничего не
сказал, так как не, видел еще вас в единоборстве с напитками. Знаете,
сколько этому вину лет? Сорок восемь, а вы обошлись с ним, как с водой. Ну,
Санди, я теперь буду вам открывать секреты.
     
— Говорите, как самому себе!
     
— Я не ожидал от вас другого ответа. Скажите мне… — Поп откинулся к
спинке стула и пристально взглянул на меня. — Да, скажите вот что: умеете
вы лазить по дереву?
     
— Штука нехитрая, — ответил я, — я умею и лазить по нему, и срубить
дерево, как хотите. Я могу даже спуститься по дереву головой вниз. А вы?
     
— О, нет, — застенчиво улыбнулся Поп, — я, к сожалению, довольно
слаб физически. Нет, я могу вам только завидовать.
     
Уже я дал многие доказательства моей преданности, и было бы неудобно
держать от меня в тайне общее положение дела, раз требовалось уметь лазить
по дереву, по этим соображениям Поп, — как я полагаю, — рассказал многие
обстоятельства. Итак, я узнал, что позавчера утром разосланы телеграммы и
письма с приглашениями на сегодняшнее торжество и соберется большое
общество.
     
— Вы можете, конечно, догадаться о причинах, — сказал Поп, — если
примете во внимание, что Ганувер всегда верен своему слову. Все было
устроено ради Молли; он думает, что ее не будет, однако не считает себя
вправе признать это, пока не пробило двенадцать часов ночи. Итак, вы
догадываетесь, что приготовлен сюрприз?
     
— О, да, — ответил я, — я догадываюсь. Скажите, пожалуйста, где
теперь эта девушка?
     
Он сделал вид, что не слышал вопроса, и я дал себе клятву не спрашивать
об этом предмете, если он так явно вызывает молчание. Затем Поп перешел к
подозрениям относительно Томсона и Галуэя.
     
— Я наблюдаю их две недели, — сказал Поп, — и, надо вам сказать, что
я имею аналитический склад ума, благодаря чему установил стиль этих людей.
Но я допускал ошибку. Поэтому, экстренно вызвав телеграммой Дюрока и
Эстампа, я все-таки был не совсем уверен в точности своих подозрений. Теперь
дело ясно. Все велось и ведется тайно. Сегодня, когда вы отправились в
экспедицию, я проходил мимо аквариума, который вы еще не видели, и застал
там наших гостей, всех троих. Дверь в стеклянный коридор была полуоткрыта, и
в этой части здания вообще почти никогда никто не бывает, так что я появился
незамеченным. Томсон сидел на диванчике, покачивая ногой; Дигэ и Галуэй
стояли у одной из витрин. Их руки были опущены и сплетены пальцами. Я
отступил. Тогда Галуэй нагнулся и поцеловал Дигэ в шею.
     
— Ага! — вскричал я. — Теперь я все понимаю. Значит, он ей не брат?!
     
— Вы видите, — продолжал Поп, и его рука, лежавшая на столе, стала
нервно дрожать. Моя рука тоже лежала на столе и так же задрожала, как рука
Попа. Он нагнулся и, широко раскрыв глаза, произнес: — Вы понимаете?
Клянусь, что Галуэй ее любовник, и мы даже не знаем, чем рисковал Ганувер,
попав в такое общество. Вы видели золотую цепь и слышали, что говорилось при
этом! Что делать?
     
— Очень просто, — сказал я. — Немедленно донести Гануверу, и пусть
он отправит всех их вон в десять минут!
     
— Вначале я так и думал, но, размыслив о том с Дюроком, пришел вот к
какому заключению: Ганувер мне просто-напросто не поверит, не говоря уже о
всей щекотливости такого объяснения.
     
— Как же он не поверит, если вы это видели!
     
— Теперь я уже не знаю, видел ли я, — сказал Поп, — то есть видел ли
так, как это было. Ведь это ужасно серьезное дело. Но довольно того, что
Ганувер может усомниться в моем зрении. А тогда — что? Или я представляю,
что я сам смотрю на Дигэ глазами и расстроенной душой Ганувера, — что же,
вы думаете, я окончательно и вдруг поверю истории с поцелуем?
     
— Это правда, — сказал я, сообразив все его доводы. — Ну, хорошо, я
слушаю вас. Поп продолжал: — Итак, надо увериться. Если подозрение
подтвердится, — а я думаю, что эти три человека принадлежат к высшему
разряду темного мира, — то наш план — такой план есть — развернется ровно
в двенадцать часов ночи. Если же далее не окажется ничего подозрительного,
план будет другой.
     
— Я вам помогу в таком случае, — сказал я. — Я -- ваш. Но вы,
кажется, говорили что-то о дереве.
     
— Вот и дерево, вот мы и пришли к нему. Только это надо сделать, когда
стемнеет.
     
Он сказал, что с одной стороны фасада растет очень высокий дуб, вершина
которого поднимается выше третьего этажа. В третьем этаже, против дуба,
расположены окна комнат, занимаемых Галуэем, слева и справа от него, в том
же этаже, помещаются Томсон и Дигэ. Итак, мы уговорились с Попом, что я
влезу на это дерево после восьми, когда все разойдутся готовиться к
торжеству, и употреблю в дело таланты, так блестяще примененные мной под
окном Молли.
     
После этого Поп рассказал о появлении Дигэ в доме. Выйдя в приемную на
доклад о прибывшей издалека даме, желающей немедленно его видеть, Ганувер
явился, ожидая услышать скрипучий голос благотворительницы лет сорока, с
сильными жестами и блистающим, как ланцет, лорнетом, а вместо того встретил
искусительницу Дигэ. Сквозь ее застенчивость светилось желание отстоять
причуду всем пылом двадцати двух лет, сильнейшим, чем рассчитанное
кокетство, — смесь трусости и задора, вызова и готовности расплакаться. Она
объяснила, что слухи о замечательном доме проникли в Бенарес и не дали ей
спать. Она и не будет спать, пока не увидит всего. Жизнь потеряла для нее
цену с того дня, когда она узнала, что есть дом с исчезающими стенами и
другими головоломными тайнами. Она богата и объездила земной шар, но такого
пирожного еще не пробовала.
     
Дигэ сопровождал брат. Галуэй, лицо которого во время этой тирады
выражало просьбу не осудить молодую жизнь, требующую повиновения каждому
своему капризу. Закоренелый циник улыбнулся бы, рассматривая пленительное
лицо со сказкой в глазах, сияющих всем и всюду. Само собой, она была теперь
средневековой принцессой, падающей от изнеможения у ворот волшебного замка.
За месяц перед этим Ганувер получил решительное письмо Молли, в котором она
сообщала, что уезжает навсегда, не дав адреса, но он временно уже устал
горевать — горе, как и счастливое настроение, находит волной. Поэтому все
пахнущее свежей росой могло найти доступ к левой стороне его груди. Он и
Галуэй стали смеяться. «Ровно через двадцать один день, — сказал Ганувер,
— ваше желание исполнится, этот срок назначен не мной, но я верен ему. В
этом вы мне уступите, тем более, что есть, на что посмотреть». Он оставил их
гостить; так началось. Вскоре явился Томсон, друг Галуэя, которому тоже
отвели помещение. Ничто не вызывало особенных размышлений, пока из отдельных
слов, взглядов — неуловимой, но подозрительной психической эманации всех
трех лиц — у Попа не создалось уверенности, что необходимо экстренно
вызвать Дюрока и Эстампа.
     
Таким образом, в основу сцены приема Ганувером Дигэ был положен
характер Ганувера — его вкусы, представления о встречах и случаях; говоря с
Дигэ, он слушал себя, выраженного прекрасной игрой.
     
Запахло таким густым дымом, как в битве Нельсона с испанским флотом, и
я сказал страшным голосом: — Как белка или змея! Поп, позвольте пожать вашу
руку и знайте, что Санди, хотя он, может быть, моложе вас, отлично справится
с задачей и похитрее!
     
Казалось, волнениям этого дня не будет конца. Едва я, закрепляя свои
слова, стукнул кулаком по столу, как в дверь постучали и вошедший слуга
объявил, что меня требует Ганувер.
     
— Меня? — струсив, спросил я.
     
— Санди. Это вы — Санди?
     
— Он — Санди, — сказал Поп, — и я иду с ним.

12