Золотая цепь (Грин)/XIII


XIII 
Мы прошли сквозь ослепительные лучи зал, по которым я следовал вчера за
Попом в библиотеку, и застали Ганувера в картинной галерее. С ним был Дюрок,
он ходил наискось от стола к окну и обратно. Ганувер сидел, положив
подбородок в сложенные на столе руки, и задумчиво следил, как ходит Дюрок.
Две белые статуи в конце галереи и яркий свет больших окон из целых стекол,
доходящих до самого паркета, придавали огромному помещению открытый и
веселый характер.
     
Когда мы вошли, Ганувер поднял голову и кивнул. Взглянув на Дюрока,
ответившего мне пристальным взглядом понятного предупреждения, я подошел к
Гануверу. Он указал стул, я сел, а Поп продолжал стоять, нервно водя
пальцами по подбородку.
     
— Здравствуй, Санди, — сказал Ганувер. — Как тебе нравится здесь?
Вполне ли тебя устроили?
     
— О, да! — сказал я. — Все еще не могу опомниться.
     
— Вот как?! — задумчиво произнес он и замолчал. Потом, рассеянно
поглядев на меня, прибавил с улыбкой: — Ты позван мной вот зачем. Я и мой
друг Дюрок, который говорит о тебе в высоких тонах, решили устроить твою
судьбу. Выбирай, если хочешь, не теперь, а строго обдумав: кем ты желаешь
быть. Можешь назвать любую профессию. Но только не будь знаменитым
шахматистом, который, получив ночью телеграмму, отправился утром на
состязание в Лисс и выиграл из шести пять у самого Капабланки. В противном
случае ты привыкнешь покидать своих друзей в трудные минуты их жизни ради
того, чтобы заехать слоном в лоб королю.
     
— Одну из этих партий, — заметил Дюрок, — я назвал партией Ганувера
и, представьте, выиграл ее всего четырьмя ходами.
     
— Как бы там ни было, Санди осудил вас в глубине сердца, — сказал
Ганувер, — ведь так, Санди?
     
— Простите, — ответил я, — за то, что ничего в этом не понимаю.
     
— Ну, так говори о своих желаниях!
     
— Я моряк, — сказал я, — то есть я пошел по этой дороге. Если вы
сделаете меня капитаном, мне больше, кажется, ничего не надо, так как все
остальное я получу сам.
     
— Отлично. Мы пошлем тебя в адмиралтейскую школу. Я сидел, тая и
улыбаясь.
     
— Теперь мне уйти? — спросил я.
     
— Ну, нет. Если ты приятель Дюрока, то, значит, и мой, а поэтому я
присоединю тебя к нашему плану. Мы все пойдем смотреть кое-что в этой
лачуге. Тебе, с твоим живым соображением, это может принести пользу. Пока,
если хочешь, сиди или смотри картины. Поп, кто приехал сегодня?
     
Я встал и отошел. Я был рассечен натрое: одна часть смотрела картину,
изображавшую рой красавиц в туниках у колонн, среди роз, на фоне морской
дали, другая часть видела самого себя на этой картине, в полной капитанской
форме, орущего красавицам: «Левый галс! Подтянуть грот, рифы и брасы!» — а
третья, по естественному устройству уха, слушала разговор.
     
Не могу передать, как действует такое обращение человека, одним
поворотом языка приказывающего судьбе перенести Санди из небытия в капитаны.
От самых моих ног до макушки поднималась нервная теплота. Едва принимался я
думать о перемене жизни, как мысли эти перебивались картинами, галереей,
Ганувером, Молли и всем, что я испытал здесь, и мне казалось, что я вот-вот
полечу.
     
В это время Ганувер тихо говорил Дюроку: — Вам это не покажется
странным. Молли была единственной девушкой, которую я любил. Не за
что-нибудь, — хотя было «за что», но по той магнитной линии, о которой мы
все ничего не знаем. Теперь все наболело во мне и уже как бы не боль, а
жгучая тупость.
     
— Женщины догадливы, — сказал Дюрок, — а Дигэ наверно проницательна
и умна.
     
— Дигэ… — Ганувер на мгновение закрыл глаза. — Все равно Дигэ
лучше других, она, может быть, совсем хороша, но я теперь плохо вижу людей.
Я внутренне утомлен. Она мне нравится.
     
— Так молода, и уже вдова, — сказал Дюрок. — Кто был муж?
     
— Ее муж был консул, в колонии, какой — не помню.
     
— Брат очень напоминает сестру, — заметил Дюрок, — я говорю о
Галуэе.
     
— Напротив, совсем не похож! Дюрок замолчал.
     
— Я знаю, он вам не нравится, — сказал Ганувер, — но он очень
забавен, когда в ударе. Его веселая юмористическая злость напоминает
собаку-льва.
     
— Вот еще! Я не видал таких львов.
     
— Пуделя, — сказал Ганувер, развеселившись, — стриженого пуделя!
Наконец мы соединились! — вскричал он, направляясь к двери, откуда входили
Дигэ, Томсон и Галуэй.
     
Мне, свидетелю сцены у золотой цепи, довелось видеть теперь Дигэ в
замкнутом образе молодой дамы, отношение которой к хозяину определялось лишь
ее положением милой гостьи. Она шла с улыбкой, кивая и тараторя. Томсон
взглянул сверх очков; величайшая приятность расползлась по его широкому,
мускулистому лицу; Галуэй шел, дергая плечом и щекой.
     
— Я ожидала застать большое общество, — сказала Дигэ. — Горничная
подвела счет и уверяет, что утром прибыло человек двадцать.
     
— Двадцать семь, — вставил Поп, которого я теперь не узнал. Он
держался ловко, почтительно и был своим, а я — я был чужой и стоял, мрачно
вытаращив глаза.
     
— Благодарю вас, я скажу Микелетте, — холодно отозвалась Дигэ, — что
она ошиблась.
     
Теперь я видел, что она не любит также Дюрока. Я заметил это по ее уху.
Не смейтесь! Край маленького, как лепесток, уха был направлен к Дюроку с
неприязненной остротой.
     
— Кто же навестил вас? — продолжала Дигэ, спрашивая Ганувера. — Я
очень любопытна.
     
— Это будет смешанное общество, — сказал Ганувер. — Все приглашенные
— живые люди.
     
— Морг в полном составе был бы немного мрачен для торжества, --
объявил Галуэй. Ганувер улыбнулся.
     
— Я выразился неудачно. А все-таки лучшего слова, чем слово живой, мне
не придумать для человека, умеющего наполнять жизнь.
     
— В таком случае, мы все живы, — объявила Дигэ, — применяя ваше
толкование.
     
— Но и само по себе, — сказал Томсон.
     
— Я буду принимать вечером, — заявил Ганувер, — пока же предпочитаю
бродить в доме с вами, Дюроком и Санди.
     
— Вы любите моряков, — сказал Галуэй, косясь на меня, — вероятно,
вечером мы увидим целый экипаж капитанов.
     
— Наш Санди один стоит военного флота, — сказал Дюрок.
     
— Я вижу, он под особым покровительством, и не осмеливаюсь
приближаться к нему, — сказала Дигэ, трогая веером подбородок. — Но мне
нравятся ваши капризы, дорогой Ганувер, благодаря им вспоминаешь и вашу
молодость. Может быть, мы увидим сегодня взрослых Санди, пыхтящих по крайней
мере с улыбкой.
     
— Я не принадлежу к светскому обществу, — сказал Ганувер добродушно,
— я — один из случайных людей, которым идиотически повезло и которые
торопятся обратить деньги в жизнь, потому что лишены традиции накопления. Я
признаю личный этикет и отвергаю кастовый.
     
— Мне попало, — сказала Дигэ, — очередь за вами, Томсон.
     
— Я уклоняюсь и уступаю свое место Галуэю, если он хочет.
     
— Мы, журналисты, неуязвимы, — сказал Галуэй, — как короли, и
никогда не точим ножи вслух.
     
— Теперь тронемся, — сказал Ганувер, — пойдем, послушаем, что скажет
об этом Ксаверий.
     
— У вас есть римлянин? — спросил Галуэй. — И тоже живой?
     
— Если не испортился; в прошлый раз начал нести ересь.
     
— Ничего не понимаю, — Дигэ пожала плечом, — но должно быть что-то
захватывающее.
     
Все мы вышли из галереи и прошли несколько комнат, где было хорошо, как
в саду из дорогих вещей, если бы такой сад был. Поп и я шли сзади. При
повороте он удержал меня за руку.
     
— Вы помните наш уговор? Дерево можно не трогать. Теперь задумано и
будет все иначе. Я только что узнал это. Есть новые соображения по этому
делу.
     
Я был доволен его сообщением, начиная уставать от подслушивания, и
кивнул так усердно, что подбородком стукнулся в грудь. Тем временем Ганувер
остановился у двери, сказав: «Поп!» Юноша поспешил с ключом открыть
помещение. Здесь я увидел странную, как сон, вещь. Она произвела на меня,
но, кажется, и на всех, неизгладимое впечатление: мы были перед
человеком-автоматом, игрушкой в триста тысяч ценой, умеющей говорить.

13