Кому на Руси жить хорошо (Некрасов)/Часть вторая. Последыш/II. Помещик наш особенный


II
— Помещик наш особенный: 
Богатство непомерное. 
Чин важный, род вельможеский, 
Весь век чудил, дурил. 
Да вдруг гроза и грянула... 
Не верит: врут, разбойники! 
Посредника, исправника 
Прогнал! дурит по-старому. 
Стал крепко подозрителен, 
Не поклонись — дерет! 
Сам губернатор к барину 
Приехал: долго спорили, 
Сердитый голос барина 
В застольной дворня слышала; 
Озлился так, что к вечеру 
Хватил его удар! 
Всю половину левую 
Отбило: словно мертвая 
И, как земля, черна... 
Пропал ни за копеечку! 
Известно, не корысть, 
А спесь его подрезала. 
Соринку он терял. —

«Что значит, други милые, 
Привычка-то помещичья! — 
Заметил Митродор.

«Не только над помещиком, 
Привычка над крестьянином 
Сильна, — сказал Пахом. — 
Я раз, по подозрению 
В острог попавши, чудного 
Там видел мужика. 
За конокрадство, кажется, 
Судился, звали Сидором, 
Так из острога барину 
Он посылал оброк! 
(Доходы арестантские 
Известны: подаяние, 
Да что-нибудь сработает, 
Да стащит что-нибудь.) 
Ему смеялись прочие: 
„А ну, на поселение 
Сошлют — пропали денежки!“ 
«Всё лучше, — говорит...»

«Ну, дальше, дальше, дедушка!»

— Соринка — дело плевое, 
Да только не в глазу: 
Пал дуб на море тихое, 
И море всё заплакало — 
Лежит старик без памяти 
(Не встанет, так и думали!) 
Приехали сыны, 
Гвардейцы черноусые 
(Вы их на пожне видели, 
А барыни красивые — 
То жены молодцов). 
У старшего доверенность 
Была: по ней с посредником 
Установили грамоту... 
Ан вдруг и встал старик! 
Чуть заикнулись... Господи! 
Как зверь метнулся раненый 
И загремел, как гром! 
Дела-то всё недавние, 
Я был в то время старостой, 
Случился тут — так слышал сам, 
Как он честил помещиков, 
До слова помню всё: 
«Корят жидов, что предали 
Христа... а вы что сделали? 
Права свои дворянские, 
Веками освященные, 
Вы предали!..» Сынам 
Сказал: «Вы трусы подлые! 
Не дети вы мои! 
Пускай бы люди мелкие, 
Что вышли из поповичей 
Да, понажившись взятками, 
Купили мужиков, 
Пускай бы... им простительно! 
А вы... князья Утятины? 
Какие вы У-тя-ти-ны! 
Идите вон!.. подкидыши, 
Не дети вы мои!»

Оробели наследники: 
А ну как перед смертию 
Лишит наследства? Мало ли 
Лесов, земель у батюшки? 
Что денег понакоплено, 
Куда пойдет добро? 
Гадай! У князя в Питере 
Три дочери побочные 
За генералов выданы, 
Не отказал бы им!

А князь опять больнехонек... 
Чтоб только время выиграть, 
Придумать: как тут быть, 
Которая-то барыня 
(Должно быть, белокурая: 
Она ему, сердечному, 
Слыхал я, терла щеткою 
В то время левый бок) 
Возьми и брякни барину. 
Что мужиков помещикам 
Велели воротить!

Поверил! Проще малого 
Ребенка стал старинушка, 
Как паралич расшиб! 
Заплакал! пред иконами 
Со всей семьею молится, 
Велит служить молебствие, 
Звонить в колокола!

И силы словно прибыло, 
Опять: охота, музыка, 
Дворовых дует палкою, 
Велит созвать крестьян.

С дворовыми наследники 
Стакнулись, разумеется, 
А есть один (он давеча 
С салфеткой прибегал), 
Того и уговаривать 
Не надо было: барина 
Столь много любит он! 
Ипатом прозывается. 
Как воля нам готовилась, 
Так он не верил ей: 
«Шалишь! Князья Утятины 
Останутся без вотчины? 
Нет, руки коротки!» 
Явилось «Положение», — 
Ипат сказал: «Балуйтесь вы! 
А я князей Утятиных 
Холоп — и весь тут сказ!» 
Не может барских милостей 
Забыть Ипат! Потешные 
О детстве и о младости, 
Да и о самой старости 
Рассказы у него 
(Придешь, бывало, к барину. 
Ждешь, ждешь... Неволей слушаешь, 
Сто раз я слышал их): 
«Как был я мал, наш князюшка 
Меня рукою собственной 
В тележку зяпрягал; 
Достиг я резвой младости: 
Приехал в отпуск князюшка 
И, подгулявши, выкупал 
Меня, раба последнего, 
Зимою в проруби! 
Да как чудно! Две проруби: 
В одну опустит в неводе, 
В другую мигом вытянет — 
И водки поднесет. 
Клониться стал я к старости. 
Зимой дороги узкие, 
Так часто с князем, ездили 
Мы гусем в пять коней. 
Однажды князь — затейник же! — 
И посади фалетуром 
Меня, раба последнего. 
Со скрипкой — впереди. 
Любил он крепко музыку. 
„Играй, Ипат!“ А кучеру 
Кричит: „пошел живей!“ 
Метель была изрядная, 
Играл я: руки заняты, 
А лошадь спотыкливая — 
Свалился я с нее! 
Ну, сани, разумеется, 
Через меня проехали, 
Попридавили грудь. 
Не то беда: а холодно. 
Замерзнешь — нет спасения. 
Кругом пустыня, снег... 
Гляжу на звезды частые 
Да каюсь во грехах. 
Так что же, друг ты истинный? 
Послышал я бубенчики. 
Чу, ближе! чу, звончей! 
Вернулся князь (закапали 
Тут слезы у дворового. 
И сколько ни рассказывал. 
Всегда тут плакал он!), 
Одел меня, согрел меня 
И рядом, недостойного, 
С своей особой княжеской 
В санях привез домой!»

Похохотали странники... 
Глонув вина (в четвертый раз). 
Влас продолжал: «Наследники 
Ударили и вотчине 
Челом: «Нам жаль родителя, 
Порядков новых, нонешних 
Ему не перенесть. 
Поберегите батюшку! 
Помалчивайте, кланяйтесь, 
Да не перечьте хворому, 
Мы вас вознаградим: 
За лишний труд, за барщину, 
За слово даже бранное — 
За все заплатим вам. 
Недолго жить сердечному, 
Навряд ли два — три месяца, 
Сам дохтур объявил! 
Уважьте нас, послушайтесь, 
Мы вам луга поемные 
По Волге подарим; 
Сейчас пошлем посреднику 
Бумагу, дело верное!»

    Собрался мир, галдит!

Луга-то (эти самые), 
Да водка, да с три короба 
Посулов то и сделали, 
Что мир решил помалчивать 
До смерти старика. 
Поехали к посреднику: 
Смеется! «Дело доброе, 
Да и луга хорошие, 
Дурачьтесь, бог простит! 
Нет на Руси, вы знаете, 
Помалчивать да кланяться 
Запрета никому!» 
Однако я противился: 
«Вам, мужикам, сполагоря, 
А мне-то каково? 
Что ни случится — к барину 
Бурмистра! что ни вздумает, 
За мной пошлет! Как буду я 
На спросы бестолковые 
Ответствовать? дурацкие 
Приказы исполнять?»

— Ты стой пред ним без шапочки, 
Помалчивай да кланяйся, 
Уйдешь — и дело кончено. 
Старик больной, расслабленный, 
Не помнит ничего! —

Оно и правда: можно бы! 
Морочить полоумного 
Нехитрая статья. 
Да быть шутом гороховым, 
Признаться, не хотелося. 
И так я на веку, 
У притолоки стоючи, 
Помялся перед барином 
Досыта! «Коли мир 
(Сказал я, миру кланяясь) 
Дозволит покуражиться 
Уволенному барину 
В останные часы, 
Молчу и я — покорствую, 
А только что от должности 
Увольте вы меня!»

Чуть дело не разладилось. 
Да Климка Лавин выручил: 
«А вы бурмистром сделайте 
Меня! Я удовольствую 
И старика, и вас. 
Бог приберет Последыша 
Скоренько, а у вотчины 
Останутся луга. 
Так будем мы начальствовать, 
Такие мы строжайшие 
Порядки заведем, 
Что надорвет животики 
Вся вотчина... Увидите!»

    Долгонько думал мир. 
Что ни на есть отчаянный 
Был Клим мужик: и пьяница, 
И на руку нечист. 
Работать не работает, 
С цыганами возжается. 
Бродяга, коновал! 
Смеется над трудящимся: 
С работы, как ни мучайся, 
Не будешь ты богат, 
А будешь ты горбат! 
А впрочем, парень грамотный, 
Бывал в Москве и в Питере, 
В Сибирь езжал с купечеством, 
Жаль, не остался там! 
Умен, а грош не держится, 
Хитер, а попадается 
Впросак! Бахвал мужик! 
Каких-то слов особенных 
Наслушался: Атечество, 
Москва первопрестольная, 
Душа великорусская. 
«Я — русский мужичок! — 
Горланил диким голосом 
И, кокнув в лоб посудою, 
Пил залпом полуштоф! 
Как рукомойник кланяться 
Готов за водку всякому, 
А есть казна — поделится, 
Со встречным все пропьет! 
Горазд орать, балясничать, 
Гнилой товар показывать 
С хазового конца. 
Нахвастает с три короба, 
А уличишь — отшутится 
Бесстыжей поговоркою, 
Что «за погудку правую 
Смычком по роже бьют!»

Подумавши, оставили 
Меня бурмистром: правлю я 
Делами и теперь. 
А перед старым барином 
Бурмистром Климку назвали, 
Пускай его! По барину 
Бурмистр! перед Последышем 
Последний человек!

У Клима совесть глиняна, 
А бородища Минина, 
Посмотришь, так подумаешь, 
Что не найти крестьянина 
Степеннеи и трезвей. 
Наследники построили 
Кафтан ему: одел его — 
И сделался Клим Яковлич 
Из Климки бесшабашного, 
Бурмистр первейший сорт.

Пошли порядки старые! 
Последышу-то нашему, 
Как на беду, приказаны 
Прогулки. Что ни день. 
Через деревню катится 
Рессорная колясочка: 
Вставай! картуз долой! 
Бог весть с чего накинется, 
Бранит, корит; с угрозою 
Подступит — ты молчи! 
Увидит в поле пахаря 
И за его же полосу 
Облает: и лентяи-то, 
И лежебоки мы! 
А полоса сработана, 
Как никогда на барина 
Не работал мужик, 
Да невдомек Последышу, 
Что уж давно не барская, 
А наша полоса!

Сойдемся — смех! У каждого 
Свой сказ про юродивого 
Помещика: икается, 
Я думаю, ему! 
А тут еще Клим Яковлич. 
Придет, глядит начальником 
(Горда свинья: чесалася 
О барское крыльцо!), 
Кричит: «Приказ по вотчине!» 
Ну, слушаем приказ: 
«Докладывал я барину, 
Что у вдовы Терентьевны 
Избенка развалилася, 
Что баба побирается 
Христовым подаянием, 
Так барин приказал: 
На той вдове Терентьевой 
Женить Гаврилу Жохова, 
Избу поправить заново, 
Чтоб жили в ней, плодилися 
И правили тягло!» 
А той вдове — под семьдесят, 
А жениху — шесть лет! 
Ну, хохот, разумеется!.. 
Другой приказ: «Коровушки 
Вчера гнались до солнышка 
Близ барского двора 
И так мычали, глупые, 
Что разбудили барина, — 
Так пастухам приказано 
Впредь унимать коров!» 
Опять смеется вотчина. 
«А что смеетесь? Всякие 
Бывают приказания: 
Сидел на губернаторстве 
В Якутске генерал. 
Так на́ кол тот коровушек 
Сажал! Долгонько слушались 
Весь город разукрасили. 
Как Питер монументами, 
Казненными коровами, 
Пока не догадалися, 
Что спятил он с ума!» 
Еще приказ: «У сторожа, 
У ундера Софронова, 
Собака непочтительна: 
Залаяла на барина, 
Так ундера прогнать, 
А сторожем к помещичьей 
Усадьбе назначается 
Еремка!..» Покатилися 
Опять крестьяне со смеху: 
Еремка тот с рождения 
Глухонемой дурак!

Доволен Клим. Нашел-таки 
По нраву должность! Бегает, 
Чудит, во все мешается, 
Пить даже меньше стал! 
Бабенка есть тут бойкая, 
Орефьевна, кума ему, 
Так с ней Климаха барина 
Дурачит заодно. 
Лафа бабенкам! бегают 
На барский двор с полотнами, 
С грибами, с земляникою: 
Все покупают барыни, 
И кормят, и поят!

Шутили мы, дурачились, 
Да вдруг и дошутилися 
До сущей до беды: 
Был грубый, непокладистый 
У нас мужик Агап Петров. 
Он много нас корил: 
«Ай, мужики! Царь сжалился, 
Так вы в хомут охотою... 
Бог с ними, с сенокосами! 
Знать не хочу господ!..» 
Тем только успокоили, 
Что штоф вина поставили 
(Винцо-то он любил). 
Да черт его со временем 
Нанес-таки на барина: 
Везет Агап бревно 
(Вишь, мало ночи глупому, 
Так воровать отправился 
Лес — среди бела дня!), 
Навстречу та колясочка 
И барин в ней: «Откудова 
Бревно такое славное 
Везешь ты, мужичок?..» 
А сам смекнул откудова. 
Агап молчит: бревешко-то 
Из лесу из господского, 
Так что тут говорить! 
Да больно уж окрысился 
Старик: пилил, пилил его, 
Права свои дворянские 
Высчитывал ему!

    Крестьянское терпение 
Выносливо, а временем 
Есть и ему конец. 
Агап раненько выехал, 
Без завтрака: крестьянина 
Тошнило уж и так, 
А тут еще речь барская, 
Как муха неотвязная, 
Жужжит под ухо самое...

    Захохотал Агап! 
«Ах шут ты, шут гороховый! 
Никшни!» — да и пошел! 
Досталось тут Последышу 
За дедов и за прадедов, 
Не только за себя. 
Известно, гневу нашему 
Дай волю! Брань господская 
Что жало комариное, 
Мужицкая — обух! 
Опешил барин! Легче бы 
Стоять ему под пулями, 
Под каменным дождем! 
Опешили и сродники, 
Бабенки было бросились 
К Агапу с уговорами, 
Так он вскричал: «Убью!.. 
Что брага, раскуражились 
Подонки из поганого 
Корыта... Цыц! Никшни! 
Крестьянских душ владение 
Покончено. Последыш ты! 
Последыш ты! По милости 
Мужицкой нашей глупости 
Сегодня ты начальствуешь, 
А завтра мы Последышу 
Пинка — и кончен бал! 
Иди домой, похаживай, 
Поджавши хвост, по горницам, 
А нас оставь! Никшни!..»

«Ты — бунтовщик!» — с хрипотою 
Сказал старик; затрясся весь 
И полумертвый пал 
«Теперь конец!» — подумали 
Гвардейцы черноусые 
И барыни красивые; 
Ан вышло — не конец!

    Приказ: пред всею вотчиной, 
В присутствии помещика, 
За дерзость беспримерную 
Агапа наказать. 
Забегали наследники 
И жены их — к Агапушке, 
И к Климу, и ко мне! 
«Спасите нас, голубчики! 
Спасите!» Ходят бледные: 
«Коли обман откроется, 
Пропали мы совсем!» 
Пошел бурмистр орудовать! 
С Агапом пил до вечера, 
Обнявшись, до полуночи 
Деревней с ним гулял, 
Потом опять с полуночи 
Поил его — и пьяного 
Привел на барский двор. 
Все обошлось любехонько: 
Не мог с крылечка сдвинуться 
Последыш — так расстроился... 
Ну, Климке и лафа!

    В конюшню плут преступника 
Привел, перед крестьянином 
Поставил штоф вина: 
«Пей да кричи: помилуйте! 
Ой, батюшки! ой, матушки!» 
Послушался Агап, 
Чу, вопит! Словно музыку, 
Последыш стоны слушает; 
Чуть мы не рассмеялися, 
Как стал он приговаривать: 
«Ка-тай его, раз-бой-ника, 
Бун-тов-щи-ка... Ка-тай!» 
Ни дать ни взять под розгами 
Кричал Агап, дурачился, 
Пока не допил штоф: 
Как из конюшни вынесли 
Его мертвецки пьяного 
Четыре мужика, 
Так барин даже сжалился: 
«Сам виноват, Агапушка! — 
Он ласково сказал...»

«Вишь, тоже добрый! сжалился», — 
Заметил Пров, а Влас ему: 
— Не зол... да есть пословица: 
Хвали траву в стогу, 
А барина — в гробу! 
Все лучше, кабы бог его 
Прибрал... Уж нет Агапушки... —

«Как умер?»

                        — Да, почтенные: 
Почти что в тот же день! 
Он к вечеру разохался, 
К полуночи попа просил, 
К белу свету преставился. 
Зарыли и поставили 
Животворящий крест... 
С чего? Один бог ведает! 
Конечно, мы не тронули 
Его не только розгами — 
И пальцем. Ну а все ж 
Нет-нет — да и подумаешь: 
Не будь такой оказии, 
Не умер бы Агап! 
Мужик сырой, особенный, 
Головка непоклончива, 
А тут: иди, ложись! 
Положим, ладно кончилось, 
А все Агап надумался: 
Упрешься — мир осердится, 
А мир дурак — доймет! 
Все разом так подстроилось: 
Чуть молодые барыни 
Не целовали старого, 
Полсотни, чай, подсунули, 
А пуще: Клим бессовестный, 
Сгубил его, анафема, 
Винищем!..

                        Вон от барина 
Посол идет: откушали! 
Зовет, должно быть, старосту, 
Пойду взгляну камедь! —

Русская поэзия
Поэмы
Часть 2