Одесса через 100 лет (Дорошевич)
Я прочёл на ночь одесские газеты и заснул как убитый.

Когда я проснулся, было уж совсем светло.

Я позвонил.

Вошла какая-то молодая, очень нарядно одетая, дама.

Чёрт возьми! Я переконфузился.

— Сударыня! Ради Бога… Я в таком костюме…

Она милостиво улыбнулась.

— Ничего. Я, по обычаю всей одесской прислуги, не обращаю на своих хозяев ни малейшего внимания!

— Но, сударыня… Кого я имею удовольствие видеть?

— Вы имеете честь видеть перед собою, — поправила меня дама, особенно упирая на слова «имеете честь», — вы имеете честь видеть перед собою вашу горничную!

Я даже подскочил на месте.

— Мне, конечно, очень приятно, сударыня…

— Меня зовут Аксиньей Григорьевной!

— Мне, конечно, очень приятно, Аксинья Григорьевна…

— Но так как вы — мой хозяин, а я — ваша прислуга, — то вы обязаны меня звать многоуважаемой Аксиньей Григорьевной.

— Тьфу! Да я готов вас звать хоть Ксюшей…

— Может быть, со временем я и позволю вам так меня называть! — она сделала мне многообещающие глазки. — Если вы этого заслужите! А пока вы обязаны мне как прислуге оказывать всевозможное почтение и звать меня многоуважаемой Аксиньей…

— Извольте! Я готов. И так, многоуважаемая Аксинья Григорьевна, мне, конечно, очень лестно, что вы делаете мне честь, состоя у меня горничной. Но только, мне помнится, у меня была вчера другая многоуважаемая горничная.

— Не вчера, а сто лет тому назад.

— Как сто лет?!

— Сегодня 5 июня 1995 года. Вы спали ровно сто лет!

— Как? Благодаря одесским газетам, я проспал даже свою горничную. А она была прехорошенькая.

— Она скончалась в глубокой старости в тот самый год, когда были накрыты крытые рынки.

— Это было?

— Приблизительно в 1912 году.

— А… Ну, а теперь потрудитесь подать мне, многоуважаемая Аксинья Григорьевна, мои сапоги!

— С удовольствием. Но услуга за услугу. Вы должны завязать мне ботинок.

И горничная поставила на стул прехорошенькую ножку.

— !

— Сударыня…

— Без разговоров!!!

Она прикрикнула так, что я, наконец, взбесился.

— Сорок тысяч чертей и одна ведьма! Потрудитесь, наконец, объяснить мне, многоуважаемая Аксинья Григорьевна, кто у кого служит? Я у вас, или вы у меня?! Кажется, это ваша обязанность, миледи моя горничная, прислуживать мне, а не наоборот!

Она расхохоталась.

— Да, так было сто лет тому назад. Но с тех пор одесская прислуга сумела уничтожить этот глупый предрассудок. Хорошая прислуга на улице не валяется, милостивый государь! И человек, отыскавший себе хорошую прислугу, должен чувствовать себя таким же счастливцем как и выигравший 200 тысяч. Он должен уважать, почитать свою прислугу, преклоняться перед её добродетелями и извинять её недостатки, оказывать ей уважение и преданность, преданность и уважение, быть в дружбе с её «кумом», буде таковой имеется, и заменять, по её желанию, место её кума, буде такового не имеется. Так стоит в настоящее время вопрос о прислуге.

— Превосходно, достопочтенная миледи моя горничная! Я готов оказывать вам уважение и преданность и ухаживать за вами, но потрудитесь сказать, сколько же я должен платить вам за это жалованья?

— Всего 50 рублей в месяц. Кроме того, вы обязаны заплатить мне 15 рублей убытков, которые я понесла, благодаря тому, что вы не умерли.

— Как? Разве и это входит в число моих обязанностей?

— Всеконечно. Умереть — это долг человека перед природой и своей прислугой. Я думала, что вы заснули навеки, и получила 15 рублей задатку за «рекомендацию покойника» от одной из 555 одесских похоронных контор.

— В моё время их было только пять!

— Теперь 555, — и вся одесская прислуга состоит в числе их агентов. Как только заболевают наши хозяева, мы даём знать в контору и получаем куртаж.

— Как? Если, например, у меня всего-навсего насморк?

— Всё равно. Да вот, предположим, что у вас насморк!

Миледи моя горничная выглянула в окно и свистнула.

Не прошло 10 секунд, как в комнату влетел господин в шляпе факельщика и в николаевской шинели.

— В чём дело?

— Вот у моего хозяина насморк! — сказала миледи моя горничная.

— О, насморк — это очень серьёзная вещь. Хороший насморк может повлечь за собой воспаление мозга, от которого, в свою очередь, можно отправиться на тот свет. В таком случае, позвольте вам рекомендовать, милостивый государь, нашу контору. Исполнение заказов скорое и аккуратное. Останетесь довольны! Если хотите, я даже сейчас готов снять мерочку…

Но я поспешил спрятать ноги под одеяло и отказаться от такой предупредительности.

Господин в николаевской шинели пожал плечами и убежал.

— На нашей обязанности, — продолжала миледи моя горничная, — лежит даже «вгонять в могилу» своих господ. Мы за это получаем премии от контор. Вы видите перед собой, сударь, горничную, которая награждена уже четырьмя такими премиями.

— Очень приятно! — поклонился я. — Я должен вам сказать, миледи моя горничная, что имею обыкновение по утрам читать газеты. Не будете ли любезны, если ваш кум их уже прочитал, подать мне местные газеты.

— Извините, сударь, но в Одессе, кроме официального органа, не издаётся ни одной газеты.

— Не может быть!

— Уверяю вас. Вчера ещё у нас было двое редакторов. Но из них один загрыз другого, а потом загрызся и сам. Вот что говорит об этом наш официальный орган.

В официальном органе крупными буквами было напечатано:

«Кончина последнего из одесских журналистов».

«Вчера гуляющие по Дерибасовской улице были свидетелями страшной картины. На проходившего редактора X. неожиданно наскочил из-за угла редактор Z. и вцепился ему в горло. Через минуту всё было кончено. Редактора X. больше не существовало. Редактор Z. был в отчаянии, — ему некого было больше грызть. В порыве бешенства по этому поводу, он бросился к себе в редакцию, перегрыз всех сотрудников, и когда-либо в чём-либо виноватых, и ни в чём неповинных, среди которых было немало едва умеющих лепетать, ещё несмышлёных младенцев! Перегрызя всех, он, в порыве ярости, укусил сам себя за левую пятку и затем бросился с крыши своего дома на мостовую вниз головой. Мостовую починили».

Так погиб последний журналист Одессы!

— Но вы не огорчайтесь! — поспешила утешить меня миледи моя горничная. — В Одессе есть много ходячих газет. Идите на любую улицу — и на всяком перекрёстке вы встретите «ходячую газету». Узнаете все новости, и при том бесплатно.

Я поблагодарил миледи мою горничную, попросил её великодушно удалиться, оделся и отправился на улицу искать «ходячую газету».

Не успел я, однако, выйти из подъезда, как меня схватил за горло какой-то господин.

— Кошелёк или жизнь!

— Кто вы такой? — еле-еле прохрипел я.

— Агент страхования жизни. Вы ещё не застрахованы, но вы должны быть застрахованы. Застраховать свою жизнь — долг каждого честного, порядочного, благородного человека. Ваши родные…

— Но, милостивый государь, у меня нет родных. Я проспал сто лет, и в это время все мои родные успели умереть.

— Всё равно. Вы можете оставить деньги на благотворительные учреждения. Но вы должны застраховаться! Я вас не выпущу живым из рук, и вы умрёте нераскаянным, не застрахованным грешником. О, ужас! Ужас! Ужас!

Я поспешил заплатить, сколько следовало, и только что успел получить полис, как меня схватил за шиворот другой господин.

— Агент страхования…

— Милсдарь, вы опоздали схватить меня за шиворот. Меня только что другой схватил за горло, и, благодаря этому, я уже застрахован.

— Ничего не значит! У меня вы застрахуете приданое вашей дочери.

— Но у меня нет никакой дочери…

— Нет, — так будет. Вы ещё достаточно молоды и, судя по вашему виду, у вас может быть дочь…

— А если у меня будет сын?

— Не рассуждать, сорок чертей и одна ведьма! Если у вас будет сын, — тем хуже для вас. Молчать и застраховаться!

Я поспешил застраховать приданое дочери, которой не имеется ещё и в проекте.

В ту же минуту третий господин схватил меня за полу.

— Стойте! Вы не страховались ещё от огня!

— Но у меня нет никакой ни движимости, ни недвижимости!

— Ничего не значит, вы страхуете самого себя. Вы курите?

— Курю.

— Вы можете по рассеянности положить в пиджак непогашенную папиросу, — на вас вспыхнет пиджак, вы сгорите, — и обязаны застраховаться.

Не успел я уплатить сколько с меня следовало, как меня схватил за фалды четвёртый господин.

— А от градобития!

— Что-о-с?

— Вы не застрахованы от градобития! Смотрите, какая собирается туча. Пойдёт град, испортит вам цилиндр.

Я заплатил, но меня схватил за ногу пятый господин.

— Стойте! Вы забыли о самом главном. Вы не застрахованы от увечья.

— Но я не собираюсь драться!

— А конка? Вам может отрезать ногу!

Господин сунул под следующий вагон свою руку.

Руки как не бывало.

— Что вы будете тогда делать?!

— Ха, ха, ха! — залился гомерическим хохотом подлетевший шестой господин. — Для привлечения клиентов он прибегает к обману! У него искусственные руки и ноги! Застраховывайтесь у меня, в моём обществе! У нас без обмана! Видите мою голову?! Настоящая голова! Хотите, я её сейчас подложу под конку в доказательство, что конка может отдавить и голову? Только застраховывайтесь у меня, — пусть моя жена и дети получат комиссионные, которые будут следовать за вашу страховку. Хотите?

Я кинулся бежать от них.

— Страхователь бежит! — раздался крик на всю улицу, и изо всех ворот, дверей и окон вылетело по страховому агенту.

Толпа неслась за мной с гиком и свистом.

Чтоб спастись, я юркнул в первую попавшуюся лавочку.

Толпа, не заметив этого, пронеслась мимо.

Я был спасён.

— Кому обязан я жизнью? — спросил я, горячо пожимая руку хозяина лавочки.

— Вы находитесь под защитой конторы страхования…

— Опять контора страхования?!

Я почувствовал, что волосы у меня становятся дыбом.

— Успокойтесь. Вы не врач?

— Нет!

— Ну, а у нас производится специально страхование врачей от оклеветания их пациентами.

В контору вошёл какой-то почтенный господин.

— Я — доктор такой-то, 27 лет практикую в Одессе, состоял председателем нескольких медицинских обществ, моя деятельность прошла на виду у всех. Я очень много практикую среди бедных, не только не беру с них за визиты, но даже даю им на лекарства. Ещё недавно я поручился за умирающего, которого домохозяин хотел прогнать с квартиры. Неужели я не могу считать себя застрахованным от клеветы?

— Вы доктор?

— Да!

— Не можете!

Чёрт возьми! Я вылетел из конторы как ошпаренный.

Вон из этого города, где никто ни от чего не застрахован! Где все только и делают, что друг друга страхуют и никак ни от чего застраховать не могут.

Я вскочил в вагон конки, шедший на вокзал.

— Великолепно! — воскликнул один из пассажиров. — Он только что сел, его и заставить править лошадьми.

— Как!? Клянусь, милостивые государи, что я не кучер!

— Ничего не значит. Это сто лет тому назад на конке правили кучера. Теперь правят пассажиры по очереди. Очередь ваша! Становитесь!

— А где же кучер?

— Кучер спит. Правление конки заставляет их работать 24 часа в сутки.

— В моё время их заставляли работать только по восемнадцати.

— Теперь свет шагнул вперёд. Работают по 24. Пока кучер и кондуктор спят, их должности занимают пассажиры.

На передней площадке стояла раздвижная койка, на которой спал кучер.

На задней площадке, на такой же койке, спал кондуктор.

Я взял в руки вожжи. Другой пассажир занялся раздачей билетов, и мы поехали.

— Не зевайте по сторонам! — кричали мне пассажиры.

Но я не мог этого сделать. Всё, что я видел, невольно привлекало моё внимание.

Я с изумлением глядел кругом.

Одесса так изменилась за сто лет, пока я её не видел, что я не мог не зазеваться по сторонам.

Как вдруг раздался какой-то треск.

Момент, — и мы все лежали на боку.

Пока я зевал по сторонам, лошади налетели на встречный вагон. Визг, крик, шум, гам, катастрофа.

— Протокол! — вопила публика.

Но в эту минуту кто-то схватил меня за шиворот.

— Господа, успокойтесь! — крикнул этот господин. — Ради Бога, никаких протоколов! Я — директор конки. Всякий протокол ляжет пятном на правление. Того и гляди, возбудят вопрос, можно ли заставлять служащих работать по двадцать четыре часа в сутки…

— Но мы требуем удовлетворения! — вопили пассажиры.

— И вы его получите! Я сейчас при вас отколочу этого кучера!

— Позвольте! — завопил и я. — Во-первых, я не кучер, ваш кучер спит!

— Я и его отколочу вместе с вами! — успокоил меня энергичный г-н директор.

— А во-вторых, как вы смеете драться?! В моё время, сто лет тому назад, таких порядков не было. Не было случая, чтоб директора колотили своих служащих. Да-с, милостивый государь, они обходились с ними по всем правилам «хорошего тона» Германа Гоппе!

Директор конки посмотрел на меня изумлёнными глазами и от удивления выпустил даже из рук мой шиворот.

— Как вы изволили сказать? «Сто лет тому назад»?

— Ну, да, — сто лет тому назад, в 1895 году!

Директор конки отступил на несколько шагов. Все попятились.

— Господа, вы, кажется, принимаете меня за сумасшедшего? — воскликнул я. — Но клянусь честью, что со мной случилось такое необыкновенное происшествие. Я заснул в 1895 году и проспал ровно сто лет…

Публика попятилась ещё на несколько шагов.

— Господа! Уверяю вас, что я здоровый человек. Хотите, я даже расскажу вам всё, что происходило 100 лет тому назад?! Хотите?

Я сделал шаг вперёд. Публика с криком бросилась бежать.

Директор конки сделал кому-то какой-то знак, — и меня моментально подхватили под руки двое служителей.

— Сумасшедший! Сумасшедший! — раздались крики, и в почтительном отдалении от нас собралась огромная толпа.

Сопротивление было бесполезно. Мой рассказ о том, что я проспал сто лет, очевидно, убедил всех в моём сумасшествии. Оставалось терпеливо ждать, пока дело выяснится само собой, — я покорно сел в городской фургон и поехал.

Вот Пересыпь… Вот Слободка-Романовка…

Но что это за грандиозное здание в шестнадцать этажей, которое тянется в длину, по крайней мере, на две версты?

— А это здание, — с улыбкой объяснил мне служитель, — где вы наслушаетесь ещё более интересных рассказов, чем тот, который рассказываете вы!

И через несколько минут, я, в жёлтом халате и белом колпаке, очутился среди самой разнообразной компании.

— Позвольте познакомиться! Китайский богдыхан! — приветствовал меня один.

— Далай-лама Тибетский! — отрекомендовался другой.

— Зять Ротшильда, племянник Блейхредера и родной сын Луи Дрейфуса!

— А я — копчёная сосиска!

Все расхохотались.

— Нечего смеяться! — крикнул господин, воображавший себя копчёной сосиской. — Не обращайте на них внимания, милостивый государь. Если вам хочется кушать, прошу закусить! Мы сейчас прикажем служителю подать вилку и ножик. Отрежьте от меня кусочек и скушайте. Прошу без церемоний.

— … но у меня нет аппетита.

— Ну, хоть кусочек! Да вы, может быть, не верите, что я — копчёная сосиска? Но я могу вам даже рассказать историю, как меня коптили! Надо вам сказать, что я раньше не знал, что я — сосиска. Вообразите, что я воображал себя одесситом и даже жил на даче на Большом Фонтане! Хорошо, что ещё никто не догадался посадить меня в сумасшедший дом! Но меня заставил задуматься тот дым, которым меня обдавало утром и вечером, когда я ездил в город и возвращался. «Чёрт возьми! — сказал я себе. — Если я — одессит, зачем же меня коптят?» Мысль эта не давала мне покоя, пока я, наконец, не догадался, что я — сосиска! О, тут я понял всё. Но, милостивый государь, если бы вы знали, как меня коптили!! Что я претерпел, когда меня коптили! Когда я возвращался домой, меня не узнавала жена, при моём виде плакали дети, лаяли собаки. Но я терпел. Сосиска должна терпеть, когда её коптят! Но зато, когда кончилось лето, и я почувствовал, что меня прокоптили как следует, — я созвал всех моих знакомых, сел на блюдо посреди стола и сказал: «Господа, прошу меня скушать, я теперь вкусен в самый раз». После этого меня взяли со стола и прямо на блюде отвезли сюда!..

— Охота вам слушать сумасшедшего! — тихонько заметил мне другой господин с бритой головой и отвёл меня в сторону. — Вообразите себе, он до того сумасшедший, что ездил на трамвае, тогда как всякому известно, что каждый здравомыслящий человек ездит только на велосипеде! Кстати, вы знаете меня?

— Не имею чести…

Больной стал в величественную позу.

— Король всех велосипедистов, настоящих, прошедших и будущих! Впрочем, об этом вы можете судить по моему костюму!

«Король всех велосипедистов» распахнул халат, и я увидел… Вернее, я ничего не увидел: на г-не велосипедисте был надет всего один фиговый листик.

— Каков костюмчик?!

— Гм… недурен…

— Я знал, что вы похвалите! Обыкновенные велосипедисты — те только носят фуфайки с сильными декольте, без рукавов, и открывают ноги выше колена. А я как король должен был выдумать себе особый костюм. Какая лёгкость! Один фиговый листик, — и только. Просто, мило, дёшево, обворожительно и легко. И, вообразите, не разрешают в этом костюме кататься по улицам!!!

— Да неужели?

— Уверяю вас! — он отвёл меня в сторону и продолжал почти шёпотом. — Вообще меня сильно здесь притесняют! Никак не позволяют мне открыться, что я — король!

— Ай-ай-ай! — сочувственно покачал я головой.

— Да, вот, чего лучше? На днях до сведения моего дошло, что три неизвестных мне лошади распускают слухи, порочащие моё доброе имя.

— Лошади?!

— Да. Надо вам сказать, что лошади — это ужасная дрянь. Лошади происходят от слова «ложь», вот почему мы и хотим заменить их велосипедистами. Так вот-с. До сведения моего дошло, что три неизвестные мне лошади рассказывают, будто они могут меня обогнать. Какая дерзость! Меня, короля велосипедистов, и вдруг собираются обогнать три какие-то лошади! Разумеется, я немедленно вызвал их на дуэль.

— Всех трёх?

— Всех трёх. Выли назначены час и место! Мы должны были бежать наперегонки, — и даю вам слово, что я бы вышел победителем, потому что, скажу вам по секрету, всякому известно, что первая лошадь на свете — это я! И вдруг, — вообразите, — этой дуэли не позволяют. Говорят, будто это головоломная езда! Ну, и пусть будет «головоломной». Зачем, позвольте вас спросить, велосипедисту голова? Велосипедисту нужны только ноги. Ноги! Ноги! Ноги!

И бедный велосипедист, сев на стул, заработал ногами с изумительной, действительно, головоломной быстротой.

В это время к нам подошёл старичок с необычайно растерянным видом. Старичок поклонился и каким-то грустным тоном спросил:

— Скажите, пожалуйста, сударь, это не вы изволили скушать все городские лавры?

— Лавры?! Какие лавры?

— Одесские городские лавры. Надо вам сказать, что заварили мы тут кашу с одним юбилеем, а лаврового листа для того, чтобы положить в кашу, и нет. Согласитесь, какая же это юбилейная каша без лаврового листа?

— Совершенно согласен. Но ваших лавров я не трогал.

Старичок посмотрел на меня подозрительно.

— Гм! А скажите, пожалуйста, не справляли вы на днях юбилея? В выражении ваших глаз есть что-то торжественное.

— Уверяю вас, никакого юбилея я не справлял!

— Гм! Странно! Здесь это принято. Каждый день чей-нибудь юбилей. И каждому юбиляру непременно лавровый лист нужен. Вот и израсходовали все городские лавры. Вот и нет лавровых листьев. Делать нечего, придётся в лавочку за лавровым листом посылать! Извините, что обеспокоил. Виноват!

— Ничего, ничего! Пожалуйста!

— Кто виноват? В чём виноват? В тюрьму того, кто виноват! Под суд его! Зачем прощаете? Под суд! — завопил, подлетая ко мне, новый сумасшедший. — Под суд! Вам нужен адвокат? Я — адвокат! Известный всему городу уличный адвокат. Да-с! Уличный! Выйдите на улицу, свистните, — я тут как тут. Жалобу написать, прошение, кляузу? Готов. Идём в мою контору!

И не успел я опомниться, как он затащил меня под кровать.

— Вот моя «контора»! — гордо заявил он. — Давайте составлять кляузу.

— Но, благодарю вас! Я ни на кого не хочу жаловаться!

— Ах, вы ни на кого не хотите жаловаться?! Вы не хотите пользоваться моими услугами? Значит, по вашему, я — скверный адвокат? Так хорошо же! Я вам покажу, какой я адвокат! Я притяну вас за клевету, я вас засужу, засажу! Я вас ещё не сажал на скамью подсудимых? Так я вас посажу. Я всю Одессу должен пересажать, переобвинять в клевете…

Больной, вообразивший себя «уличным адвокатом», кинулся было на меня, но в эту минуту кто-то вытащил меня за ногу из-под кровати.

— Вот он! — крикнул больной. — Вот он изменник! Ага, милостивый государь! Вы хотите вас разорить, пустить по миру, лишить куска хлеба — и прячетесь под кровать? Но нет! Я отыщу вас!

— Позвольте? Кто вы? Что вы? Что я вам сделал?

— Вы?.. Вы сбавили полкопейки на хлеб. Вы смели сбавить. Вы хотите нас разорить, — так нет же, нет-с…

Больной кинулся на меня.

— Господа! Спасите! — крикнул я.

Другие больные схватили его за руки.

— Не обращайте на него внимания! — поспешил успокоить меня один из моих больных защитников. — Бедняга — хлебник и, вообразите, сошёл с ума на том, будто он аптекарь! Серьёзно! Он начал весить хлеб граммами и продавать его по аптекарской таксе. И, представьте себе, очень долго это проделывал. Как вдруг нашёлся какой-то булочник, который сбавил цену на полкопейки. Бедняга от горя помешался и теперь всё разыскивает «изменника», который сделал эту сбавку.

— Бедняга! — покачал я головой. — Но позвольте узнать, с кем я имею честь…

— Я — городской насос!

— Что-о?

— Городской пожарный насос! Моя обязанность лежать безо всякого дела в углу. И вот уж двадцать лет, как я добросовестно лежу в углу. Вы, впрочем, не подумайте, что я так себе, какое-то ничтожество! Нет-с, милостивый государь! — больной принял гордую позу. — Знаете ли вы, сколько за меня заплачено?! Да вы бы в обморок упали, если бы знали, сколько за меня заплачено! Но моя обязанность — лежать без всякого дела в углу, и я добросовестно лежу! Конечно, вы как человек новенький…

Зачем он произнёс это слово!

При слове «новенький» проходивший мимо больной взвизгнул и бросился в сторону.

— Новенький?! — с ужасом вскрикнул он. — Новенький, — значит, каторжник! Наверное, каторжник! Я знаю его! Он убил двух тёток, одного дядю, четырёх зятьёв, пять двоюродных сестёр! Держите его! Ловите его! На каторгу его!

Но в эту минуту вошёл доктор.

— Успокойтесь! — сказал он больному и обратился ко мне. — Это очень бедный пациент; он помешался на том, что вообразил себя редактором газеты. В каждом человеке он видит сотрудника своего конкурента — и потому каждого нового человека обвиняет во всевозможных преступлениях.

— Ха, ха, ха! — расхохотался больной. — Хорошенькие вещи говорит господин доктор! По его мнению, это не каторжник! Когда всякому известно, что во всей журналистике есть только один порядочный человек, да и тот я! Ку-ка-ре-ку!

Больной вскочил на кровать и захлопал руками словно крыльями.

— Что с ним? — изумился я.

— Он воображает себя то редактором, то бойцовым петухом. Самое лучшее — ему ничего не отвечать. Пусть называет всех «каторжниками», пусть кричит «ку-ка-ре-ку». Что кому от этого? А ему это доставляет удовольствие.

— Отчего же с ним это?

— Бедняга начитался когда-то полемики одесских газет. Вы должны ему сочувствовать, вы тоже когда-то начитались одесских газет.

— И заснул от них на сто лет! Клянусь, доктор, что это со мной случилось действительно.

— Совершенно верно. Теперь это обстоятельство выяснено вполне…

— И я?..

— Вы свободны. Согласитесь, что, благодаря такому необыкновенному рассказу, вас легко могли принять за сумасшедшего.

Я поспешил пожать руку доктора, переоделся в своё платье и поспешил поехать в Одессу.

— Господин, к нам!

— Господин, сюда!

— Господин, не квартира, а что-нибудь особенное!

— Господин, ко мне! Квартира со всеми удобствами: электрическое освещение, ванна; отопление, когда недостаёт четвёртого в винт, — сам прихожу к жильцам играть!

— Принимаю на себя обязанность сечь детей квартирантов по субботам, нашалил ребёнок, — одно слово мне, и высеку. Никаких хлопот! Квартира со всеми удобствами!

Ещё момент, — и г-да домовладельцы разорвали бы меня на куски.

Ловить жильцов на улице, подстерегать их при въезде в город — в моё время этого в Одессе не было!

К счастью, меня спас какой-то юркий господин.

— Что вам за охота нанимать квартиру? Постройте собственный дом.

Я взглянул на него с изумлением: чёрт возьми, не вырвался ли вслед за мной пациент психиатрического отделения?

— Уверяю вас, что гораздо удобнее построить собственный дом.

— Благодарю вас, но у меня всего двугривенный в кармане.

Субъект даже привскочил на месте.

— Как? У человека целый двугривенный в кармане, а он молчит?

Слово «двугривенный» произвело магическое действие.

Через минуту кругом меня была уж толпа таких же юрких субъектов.

— Пустите деньги в рост! — предлагал один. — Хотите, я отыщу вам, где поместить деньги под двадцатую закладную.

— Купите похоронную контору? Дёшево продаётся! — предлагал другой. — Двугривенный наличными, остальные в рассрочку.

— Снимите Городской театр!

— Приобретите Ланжерон. Чудный вид. Морские купанья. Поучительные воспоминания. 70 тысяч долгу банку, 800 тысяч по закладным. Пятиалтынный доплаты, — у вас останется ещё пятачок на бутылку квасу, чтоб вспрыснуть покупку.

— Купите лучше фабрику!

— Завод!

— Гостиницу!

— Снимите купальни!

Я был оглушён, потрясён, у меня голова пошла кругом.

— На двугривенный?!?!

— Да у вас настоящий ли двугривенный-то? — усомнился один из субъектов.

Я показал двугривенный.

Субъекты кинулись исследовать.

Двугривенный бросали о тротуар, прислушивались к звону, пробовали двугривенный на зуб, смотрели и даже нюхали.

— Самый настоящий двугривенный!

Головы г-д комиссионеров почтительно обнажились:

— Капиталист!!!

Я поспешил любезно поблагодарить за приветствие.

— Благодарю вас, господа, но меня удивляет, что такие деньги как двугривенный…

Толпа расхохоталась.

— Слышите, как он говорит! «Такие деньги как двугривенный»! Двугривенный — не деньги! Слышите? Да знаете ли вы, что можно сделать в Одессе на такие деньги?

Меня подхватили и потащили в какой-то банк.

— У него двугривенный наличными, — можете вы ему открыть кредит? — обратился один из комиссионеров к члену-распорядителю.

— Неограниченный! — воскликнул г-н распорядитель. — Сколько угодно, когда угодно, под соло-векселя, под простые записочки на клочке бумаги, как вам угодно, под что вам угодно, весь банк к вашим услугам.

Я пожал руку распорядителя.

— Благодарю вас за ваше лестное предложение! И чтоб не обидеть вас отказом, готов сейчас взять у вас…

— Сколько?

— В сущности, сколько угодно. Чем больше — тем лучше. Ну, на первый раз хоть тысяч полтораста-двести.

— Извольте! Даю вам клятвенное обещание торжественно, при всех, что как только в банке будут деньги, — вы можете получить 200 тысяч под простую записку на бумаге из-под сахара.

— Гм… Ну, а теперь не могу ли я получить хоть что-нибудь в счёт этой суммы… Ну, не все 200 тысяч, так хоть… рублей пять этак!

— Достопочтеннейший, ни гроша! — развёл руками распорядитель. — Последние три рубля только что выдали господину, который назвал себя Ротшильдом.

— Да может быть, это не Ротшильд?

— А вдруг, действительно, Ротшильд? Ловко ли будет такую персону обидеть?! У нас, знаете ли, на этот счёт просто. Это в других банках скаредничают, сквалыжничают, сидят как Кощеи бессмертные на деньгах. А у нас нет! У нас пришёл, назвался Ротшильдом и получай. Никаких этаких проверок обидных нет. Говорит, что он Ротшильд, — значит, надо верить: ему лучше знать, кто он такой. И выдаём. Нельзя же Ротшильду в трёх рублях отказать! Может быть, ему за извозчика нечем заплатить! У нас главное — вежливость и предупредительность к клиентам. Да вот самое лучшее доказательство. Иван Иванович, сколько у нас сегодня утром в кассе было?

— 400 тысяч. А теперь ни гроша.

— Кому выдано?

— Во-первых, по чеку Вандербильда двести тысяч.

— Ого! — с почтением воскликнул я. — Мистер Вандербильд держит свои деньги у вас на текущем счету?

— Нет. У него нет в нашем банке текущего счёта. Но, согласитесь, неловко не выдать по чеку, подписанному таким лицом, как Вандербильд! Совершенно ясно подписано «Вандерблит» и даже, вообразите, по-русски!

— Да ведь чек, может быть, подложный!

— А нам какое дело. Ведь в чек не влезешь. Если подложный, пусть тому и будет стыдно, кто его подделывал! Далее, Иван Иванович!

— 199.997 рублей выдано по такому же чеку Блейхредера, а оставшиеся три рубля отданы зашедшему в контору господину, который, судя по его словам, оказался Ротшильдом.

— Видите, какие всё имена! — почтительно произнёс г-н распорядитель. — Нельзя же их задерживать. Повторяю, главное — это деликатность по отношению к клиентам. У нас в этом отношении порядок образцовый.

Я, в свою очередь, похвалил образцовый порядок и вышел из «банка для приходящих с улицы, выдача ссуд под честное слово», — как значилось на вывеске.

— Какое же дело вам угодно предпринять на ваш почтенный двугривенный? — приступили ко мне комиссионеры.

Я глубоко задумался.

С одной стороны, недурно бы, чёрт возьми, сделаться антрепренёром Городского театра. Можно было подыскать ещё парочку компаньонов с такими же обеспеченными средствами. Шесть гривен! На шесть гривен можно будет завести оперу, балет, драму, оперетку, изредка ставить трагедии, выписать на гастроли внучку Патти.

С другой стороны, любопытно и Ланжерон купить, приятно, — можно на берегу моря время проводить. Недурно бы и похоронную контору завести, но соблазнительно, чёрт возьми, без всяких хлопот отдать двугривенный под двадцатую закладную. Сиди себе и получай проценты: тысяч пять-шесть в год. Пожалуй, только, ростовщиком назовут. Нет.

— Я решил построить на эти деньги каменный дом!

Все остальные комиссионеры исчезли. Около меня остался один первый.

— Вы не будете раскаиваться, что имеете дело со мной! — воскликнул он, горячо пожимая мне руку. — Ваш слуга, комиссионер на все руки! Раньше брался исключительно за «хлебные дела», но с тех пор, как «хлебных дел» на свете стало мало, берусь за всякие. Дом угодно купить — к вашим услугам. Квартиру в этом доме обмеблировать — ваш слуга. Комнатную собачку в квартире завести, — скажите слово, — такую моську достану, какой свет не создавал. Влюбитесь, наконец, не решитесь по робости характера, в любви объясниться, — и тут ваш слуга: пойду, стану на колени, объяснюсь за вас. По рукам?

— По рукам! Что же мы теперь будем делать?

— Для начала вы отдадите мне ваш двугривенный за комиссию.

Отдал.

Теперь идём!

— Но позвольте! Прежде всего, на чём же мы строить будем?

— О, земли сколько угодно. Видите ли, город напроектировал тысячу разных памятников, но, ввиду лёгкой задержки в финансах, ни один не поставлен. В городе осталась тысяча пустопорожних мест. Застройте любое, — городская дума вам в торжественном заседании благодарность выразит. Идём к архитектору.

Через десять минут мы входили в кабинет необыкновенно солидного господина, который снисходительно нас выслушал и мой проект строить дом похвалил.

— Великолепно. Я готов провести…

— Как провести? Кого провести? Меня провести? — испуганно воскликнул я.

— О нет, вы меня не так поняли. Я готов провести постройку и когда выведу…

— «Проведу и выведу»… Ради Бога, архитектор, не говорите таких страшных слов!

— Я хотел сказать: когда я выведу здание под крышу, — вы заложите дом в Кредитном обществе и из ссуды заплатите. А пока позвольте задаток.

— Но… г-н архитектор… у меня ни копейки… согласитесь, что если бы у меня были деньги, зачем бы мне было строить дом? Я без всяких хлопот жил бы на квартире.

— У вас нет денег? В таком случае, вы снимите ваш пиджак. Пожалуйста, не стесняйтесь, снимайте, здесь дам нет.

Снял и отдал.

Так я начал делаться домовладельцем.

Мне оставалось только изумляться успехам, сделанным за сто лет архитектурным искусством.

Дома начали строить как карточные домики!

В час я снял пиджак, в два были готовы четыре этажа, в три — ещё четыре, в половине четвёртого — ещё два, и в тридцать пять минут четвёртого я уже летел в Кредитное общество закладывать свой десятиэтажный дом.

— Нельзя! — остановил меня швейцар. — Присутствие кончается!

— Но мне необходимо. Ты пойми, — я домовладелец. Я жить не могу без Кредитного общества.

— А чем вы докажете, что вы — домовладелец? Почём я знаю, может вы так…

Я взбесился.

— Что? Человек ходит без пиджака, и ему не верят, что он — домовладелец?!

Швейцар спохватился.

— Ах, точно, точно, простите, я и не заметил, что вы без пиджака. Раз без пиджака — пожалуйте. Верю, — домовладелец.

— То-то!

Я направился к одному из директоров.

— Дом, десять этажей, на такой-то улице. Желаю заложить.

Директор слегка задумался.

— Десятиэтажный?! Гм… Полтора рубля выдать можно.

— Как? По пятиалтынному — этаж?!

— Больше не выдаём. Извините, мы держимся принципа: не рисковать. Бог его знает, сколько дом на самом-то деле стоит. Ну, а полтора рубля — деньги небольшие, их, не глядя, под всякий дом выдать можно. Можете, впрочем, заложить дом под вторую, третью, десятую, пятидесятую закладную. Чем меньше ссуда — тем лучше для вас: скорее денег достанете.

Кажется, он рассуждает логично!

— Идёт! Позвольте полтора рубля.

Через полторы минуты я торжественно вёз г-ну архитектору полтора рубля.

— Вот!

— Вам остаётся достать под вторую закладную и уплатить мне. А в виде процентов за обождание вы потрудитесь снять с себя жилетку. Снимайте, не стесняйтесь, здесь дам нет!

Я снял и побежал искать денег.

Моё появление на улице не смутило решительно никого.

Тут только я заметил, что по всем улицам и перекрёсткам бегала масса людей без жилеток, тоже отыскивая денег под вторую закладную.

Отыскать денег было, впрочем, нетрудно, но благодетель, который согласился заплатить за меня г-ну архитектору, потребовал, чтобы я, в виде процентов, снял с себя такую принадлежность туалета, что я сконфузился.

— Пожалуйста, не стесняйтесь! — любезно предложил он. — Снимайте! Здесь дам нет.

— В таком случае, я попрошу вас ко мне домой! — сконфуженно пролепетал я. — Согласитесь, что такой финансовой операцией удобнее заняться дома. Иначе, как же я пойду по улице?

— Ничего, вы можете подождать у меня до вечера, а затем идти домой. У нас фонари не горят. Этот нелепый предрассудок уничтожен окончательно. А, впрочем, как угодно, пойдёмте и к вам!

Я совершил дома требуемую финансовую операцию и передал доброму человеку требуемую принадлежность туалета.

— Великолепно! — сказал он. — Это будет процентом за те проценты, которых я не беру с вас сейчас же. Вы потрудитесь заложить дом под третью закладную и заплатить мне проценты.

— Но где же я достану, когда я… как вы изволите видеть… в таком костюме…

— О, не беспокойтесь. Свистните только в форточку, и благодетели явятся сами!

Я свистнул, и новый благодетель очутился тут как тут.

Этот оказался уж совсем добрым человеком.

Он с удовольствием заплатил проценты по второй закладной и в виде процентов удовольствовался тем, что всего-навсего снял с меня рубашку.

Так я стал, наконец, окончательно домовладельцем.

Я не могу передать того наслаждения, которое я испытывал.

Гулять одному в 10 этажах в таком лёгком, необременительном костюме, — и никто меня не видит.

От радости, я резвился как дитя.

Я прыгал, кувыркался, пел, плясал, — как вдруг на парадном крыльце позвонили.

— Извините, я не могу принять, я в костюме домовладельца.

— Ничего не значит! Ради Бога, не беспокойтесь, я не дама, а судебный пристав. Смотреть на вас не буду, просто вас выселю, — только и всего.

— Как? Что? Выселить меня? Домовладельца? Из моего дома?

— Дом не ваш. Он уж продан с аукциона за неуплату процентов по третьей закладной и остался на торгах за владельцем третьей закладной в двух копейках.

Я беру в свидетели каждого, кто прочтёт эту грустную повесть.

Что оставалось делать?

Я выскочил из дверей и побежал на Строгоновский мост.

Момент — и я был уже на перилах.

Ещё момент — и я летел вниз головой через перила.

Третий момент — и я… лежал в предохранительной сетке.

На мосту хохотал какой-то прохожий.

— Ха, ха, ха! Милейший! Не знал, что уж в 1912 году на этом мосту повешена предохранительная сетка.

Это известие так поразило меня, что я подпрыгнул в сетке и… проснулся.

Всё это был сон! 1995 год, крытые рынки, пассажиры, которых заставляют на конке править за кучеров, агенты похоронных контор, которые являются к здоровым людям, — всё это сон, злой, страшный сон.

Я живу в 1895 году в городе, где домовладельцы, слава Богу, ходят ещё почти во всех принадлежностях туалета, где агенты похоронных контор заходят только к больным, а отнюдь не к здоровым людям, где на конке работают всего только по 18 часов в сутки, где иногда даже светят по ночам фонари.

Примечания 

Проза Власа Михайловича Дорошевича
Русская проза
Рассказы
Одесса