Золотая цепь (Грин)/XIV


XIV 
Это помещение, не очень большое, было обставлено как гостиная, с глухим
мягким ковром на весь пол. В кресле, спиной к окну, скрестив ноги и
облокотясь на драгоценный столик, сидел, откинув голову, молодой человек,
одетый как модная картинка. Он смотрел перед собой большими голубыми
глазами, с самодовольной улыбкой на розовом лице, оттененном черными
усиками. Короче говоря, это был точь-в-точь манекен из витрины. Мы все стали
против него. Галуэй сказал: — Надеюсь, ваш Ксаверий не говорит, в противном
случае, Ганувер, я обвиню вас в колдовстве и создам сенсационный процесс.
     
— Вот новости! — раздался резкий отчетливо выговаривающий слова
голос, и я вздрогнул. — Довольно, если вы обвините себя в неуместной шутке!
     
— Ах! — сказала Дигэ и увела голову в плечи. Все были поражены. Что
касается Галуэя, — тот положительно струсил, я это видел по беспомощному
лицу, с которым он попятился назад. Даже Дюрок, нервно усмехнувшись, покачал
головой.
     
— Уйдемте! — вполголоса сказала Дигэ. — Дело страшное!
     
— Надеюсь, Ксаверий нам не нанесет оскорблений? — шепнул Галуэй.
     
— Останьтесь, я незлобив, — сказал манекен таким тоном, как говорят с
глухими, и переложил ногу на ногу.
     
— Ксаверий! — произнес Ганувер. — Позволь рассказать твою историю!
     
— Мне все равно, — ответила кукла. — Я -- механизм.
     
Впечатление было удручающее и сказочное. Ганувер заметно наслаждался
сюрпризом. Выдержав паузу, он сказал: — Два года назад умирал от голода
некто Никлас Экус, и я получил от него письмо с предложением купить автомат,
над которым он работал пятнадцать лет. Описание этой машины было сделано так
подробно и интересно, что с моим складом характера оставалось только
посетить затейливого изобретателя. Он жил одиноко. В лачуге, при дневном
свете, равно озаряющем это чинное восковое лицо и бледные черты неизлечимо
больного Экуса, я заключил сделку. Я заплатил триста тысяч и имел
удовольствие выслушать ужасный диалог человека со своим подобием. «Ты спас
меня!» — сказал Экус, потрясая чеком перед автоматом, и получил в ответ: «Я
тебя у б и л». Действительно, Экус, организм которого был разрушен
длительными видениями тонкостей гениального механизма, скончался очень скоро
после того, как разбогател, и я, сказав о том автомату, услышал такое
замечание: «Он продал свою жизнь так же дешево, как стоит моя!»
     
— Ужасно! — сказал Дюрок. — Ужасно! — повторил он в сильном
возбуждении.
     
— Согласен. — Ганувер посмотрел на куклу и спросил: — Ксаверий,
чувствуешь ли ты что-нибудь?
     
Все побледнели при этом вопросе, ожидая, может быть, потрясающего «да»,
после чего могло наступить смятение. Автомат качнул головой и скоро
проговорил: — Я -- Ксаверий, ничего не чувствую, потому что ты говоришь сам
с собой.
     
— Вот ответ, достойный живого человека! — заметил Галуэй. — Что, что
в этом болване? Как он устроен?
     
— Не знаю, — сказал Ганувер, — мне объясняли, так как я купил и
патент, но я мало что понял. Принцип стенографии, радий, логическая система,
разработанная с помощью чувствительных цифр, — вот, кажется, все, что
сохранилось в моем уме. Чтобы вызвать слова, необходимо при обращении
произносить «Ксаверий», иначе он молчит.
     
— Самолюбив, — сказал Томсон.
     
— И самодоволен, — прибавил Галуэй.
     
— И самовлюблен, — определила Дигэ. — Скажите ему что-нибудь,
Ганувер, я боюсь!
     
— Хорошо Ксаверий! Что ожидает нас сегодня и вообще?
     
— Вот это называется спросить основательно! — расхохотался Галуэй.
Автомат качнул головой, открыл рот, захлопал губами, и я услышал резкий, как
скрип ставни, ответ: — Разве я прорицатель? Все вы умрете; а ты,
спрашивающий меня, умрешь первый.
     
При таком ответе все бросились прочь, как облитые водой.
     
— Довольно, довольно! — вскричала Дигэ. — Он неуч, этот Ксаверий, и
я на вас сердита, Ганувер! Это непростительное изобретение.
     
Я выходил последним, унося на затылке ответ куклы: «Сердись на саму
себя!»
     
— Правда, — сказал Ганувер, пришедший в заметно нервное состояние, --
иногда его речи огорошивают, бывает также, что ответ невпопад, хотя редко.
Так, однажды, я произнес: «Сегодня теплый день», — и мне выскочили слова:
«Давай выпьем!»
     
Все были взволнованы.
     
— Ну что, Санди? Ты удивлен? — спросил Поп. Я был удивлен меньше
всех, так как всегда ожидал самых невероятных явлений и теперь убедился, что
мои взгляды на жизнь подтвердились блестящим образом. Поэтому я сказал: --
Это ли еще встретишь в загадочных дворцах?! Все рассмеялись. Лишь одна Дигэ
смотрела на меня, сдвинув брови, и как бы спрашивала: «Почему ты здесь?
Объясни?»
     
Но мной не считали нужным или интересным заниматься так, как вчера, и я
скромно стал сзади. Возникли предположения идти осматривать оранжерею, где
помещались редкие тропические бабочки, осмотреть также вновь привезенные
картины старых мастеров и статую, раскопанную в Тибете, но после «Ксаверия»
не было ни у кого настоящей охоты ни к каким развлечениям. О нем начали
говорить с таким увлечением, что спорам и восклицаниям не предвиделось
конца.
     
— У вас много монстров? — сказала Гануверу Дигэ.
     
— Кое-что. Я всегда любил игрушки, может быть, потому, что мало играл
в детстве.
     
— Надо вас взять в опеку и наложить секвестр на капитал до вашего
совершеннолетия, — объявил Томсон.
     
— В самом деле, — продолжала Дигэ, — такая масса денег на… гм…
прихоти. И какие прихоти!
     
— Вы правы, — очень серьезно ответил Ганувер. — В будущем возможно
иное. Я не знаю.
     
— Так спросим Ксаверия! — вскричал Галуэй.
     
— Я пошутила. Есть прелесть в безубыточных расточениях.
     
После этого вознамерились все же отправиться смотреть тибетскую статую.
От усталости я впал в одурь, плохо соображая, что делается. Я почти спал,
стоя с открытыми глазами. Когда общество тронулось, я, в совершенном
безразличии, пошел, было, за ним, но, когда его скрыла следующая дверь, я,
готовый упасть на пол и заснуть, бросился к дивану, стоявшему у стены
широкого прохода, и сел на него в совершенном изнеможении. Я устал до
отвращения ко всему. Аппарат моих восприятии отказывался работать. Слишком
много было всего! Я опустил голову на руки, оцепенел, задремал и уснул. Как
оказалось впоследствии, Поп возвратился, обеспокоенный моим отсутствием, и
пытался разбудить, но безуспешно. Тогда он совершил настоящее предательство
— он вернул всех смотреть, как спит Санди Пруэль, сраженный богатством, на
диване загадочного дворца. И, следовательно, я был некоторое время зрелищем,
но, разумеется, не знал этого.
     
— Пусть спит, — сказал Ганувер, — это хорошо — спать. Я уважаю сон.
Не будите его.

14