Золотая цепь (Грин)/III


III 
Из его рта, ворочавшего, как жернов соломинку, пылающую искрами трубку, изошел мягкий, приятный голосок, подобный струйке воды.
     
— Ты капитан, что ли? — сказал Том, поворачивая меня к огню, чтобы рассмотреть. — У, какой синий!
     
Замерз?
     
— Черт побери! — сказал я. — И замерз, и голова идет кругом. Если вас зовут Том, не можете ли вы объяснить всю эту историю?
     
— Это какую же такую историю?
     
Том говорил медленно, как тихий, рассудительный младенец, и потому было чрезвычайно противно ждать, когда он договорит до конца.
     
— Какую же это такую историю? Пойдем-ка, поужинаем. Вот это будет, думаю я, самая хорошая история для тебя.
     
С этим его рот захлопнулся — словно упал трап. Он повернул и пошел на берег, сделав мне рукой знак следовать за ним.
     
От берега по ступеням, расположенным полукругом, мы поднялись в огромную прямую аллею и зашагали меж рядов гигантских деревьев. Иногда слева и справа блестел свет, показывая в глубине спутанных растений колонны или угол фасада с массивным узором карнизов. Впереди чернел холм, и, когда мы подошли ближе, он оказался группой человеческих мраморных фигур, сплетенных над колоссальной чашей в белеющую, как снег, группу. Это был фонтан. Аллея
поднялась ступенями вверх; еще ступени — мы прошли дальше — указывали поворот влево, я поднялся и прошел арку внутреннего двора. В этом большом пространстве, со всех сторон и над головой ярко озаренном большими окнами, а также висячими фонарями, увидел я в первом этаже вторую арку поменьше, но достаточную, чтобы пропустить воз. За ней было светло, как днем; три двери с разных сторон, открытые настежь, показывали ряд коридоров и ламп, горевших
под потолком. Заведя меня в угол, где, казалось, некуда уже идти дальше, Том открыл дверь, и я увидел множество людей вокруг очагов и плит; пар и жар, хохот и суматоха, грохот и крики, звон посуды и плеск воды; здесь были мужчины, подростки, женщины, и я как будто попал на шумную площадь.
     
— Постой-ка, — сказал Том, — я поговорю тут с одним человеком, — и отошел, затерявшись. Тотчас я почувствовал, что мешаю, — меня толкнули в плечо, задели по ногам, бесцеремонная рука заставила отступить в сторону, а тут женщина стукнула по локтю тазом, и уже несколько человек крикнули ворчливо-поспешно, чтобы я убрался с дороги. Я тронулся в сторону и столкнулся с поваром, несшимся с ножом в руке, сверкая глазами, как
сумасшедший. Едва успел он меня выругать, как толстоногая девчонка, спеша, растянулась на скользкой плите с корзиной, и прибой миндаля подлетел к моим ногам; в то же время трое, волоча огромную рыбу, отпихнули меня в одну сторону, повара — в другую и пробороздили миндаль рыбьим хвостом. Было весело, одним словом. Я. сказочный богач, стоял, зажав в кармане горсть золотых и беспомощно оглядываясь, пока наконец в случайном разрыве этих
спешащих, бегающих, орущих людей не улучил момента отбежать к далекой стене, где сел на табурет и где меня разыскал Том.
     
— Пойдем-ка, — сказал он, заметно весело вытирая рот. На этот раз идти было недалеко; мы пересекли угол кухни и через две двери поднялись в белый коридор, где в широком помещении без дверей стояло несколько коек и простых столов.
     
— Я думаю, нам не помешают, — сказал Том и, вытащив из-за пазухи темную бутылку, степенно опрокинул ее в рот так, что булькнуло раза три. — Ну-ка выпей, а там принесут, что тебе надо, — и Том передал мне бутылку.
     
Действительно, я в этом нуждался. За два часа произошло столько событий, а главное, — так было все это непонятно, что мои нервы упали. Я не был собой; вернее, одновременно я был в гавани Лисса и здесь, так что должен был отделить прошлое от настоящего вразумляющим глотком вина, подобного которому не пробовал никогда. В это время пришел угловатый человек с сдавленным лицом и вздернутым носом, в переднике. Он положил на кровать
пачку вещей и спросил Тома: — Ему, что ли?
     
Том не удостоил его ответом, а взяв платье, передал мне, сказав, чтобы я одевался.
     
— Ты в лохмотьях, — говорил он, — вот мы тебя нарядим. Хорошенький ты сделал рейс, — прибавил Том, видя, что я опустил на тюфяк золото, которое мне было теперь некуда сунуть на себе. — Прими же приличный вид, поужинай и ложись спать, а утром можешь отправляться куда хочешь.
     
Заключение этой речи восстановило меня в правах, а то я уже начинал думать, что из меня будут, как из глины, лепить, что им вздумается. Оба мои пестуна сели и стали смотреть, как я обнажаюсь. Растерянный, я забыл о подлой татуировке и, сняв рубашку, только успел заметить, что Том, согнув голову в бок, трудится над чем-то очень внимательно.
     
Взглянув на мою голую руку, он провел по ней пальцем.
     
— Ты все знаешь? — пробормотал он, озадаченный, и стал хохотать, бесстыдно воззрившись мне в лицо. — Санди! — кричал он, тряся злополучную мою руку. — А знаешь ли ты, что ты парень с гвоздем?! Вот ловко! Джон, взгляни сюда, тут ведь написано бесстыднейшим образом: «Я все знаю»!
     
Я стоял, прижимая к груди рубашку, полуголый, и был так взбешен, что крики и хохот пестунов моих привлекли кучу народа и давно уже шли взаимные, горячие объяснения — «в чем дело», — а я только поворачивался, взглядом разя насмешников: человек десять набилось в комнату. Стоял гам: «Вот этот! Все знает! Покажите-ка ваш диплом, молодой человек». — «Как варят соус
тортю?» — «Эй, эй, что у меня в руке?» — «Слушай, моряк, любит ли Тильда Джона?» — «Ваше образование, объясните течение звезд и прочие планеты!» — Наконец, какая-то замызганная девчонка с черным, как у воробья, носом, положила меня на обе лопатки, пропищав: — «Папочка, не знаешь ты, сколько трижды три?»
     
Я подвержен гневу, и если гнев взорвал мою голову, не много надо, чтобы, забыв все, я рванулся в кипящей тьме неистового порыва дробить и бить что попало. Ярость моя была ужасна. Заметив это, насмешники расступились, кто-то сказал: «Как побледнел, бедняжка, сейчас видно, что над чем-то задумался». Мир посинел для меня, и, не зная, чем запустить в толпу, я схватил первое попавшееся — горсть золота, швырнув ее с такой силой, что половина людей выбежала, хохоча до упаду. Уже я лез на охватившего мои руки Тома, как вдруг стихло: вошел человек лет двадцати двух, худой и прямой, очень меланхоличный и прекрасно одетый.
     
— Кто бросил деньги? — сухо спросил он. Все умолкли, задние прыскали, а Том, смутясь было, но тотчас развеселясь, рассказал, какая была история.
     
— В самом деле, есть у него на руке эти слова, — сказал Том, — покажи руку, Санди, что там, ведь с тобой просто шутили.
     
Вошедший был библиотекарь владельца дома Поп, о чем я узнал после.
     
— Соберите ему деньги, — сказал Поп, потом подошел ко мне и заинтересованно осмотрел мою руку. — Это вы написали сами?
     
— Я был бы последний дурак, — сказал я. — Надо мной издевались, над пьяным, напоили меня.
     
— Так… а все-таки — может быть, хорошо все знать. — Поп, улыбаясь, смотрел, как я гневно одеваюсь, как тороплюсь обуться. Только теперь немного успокаиваясь, я заметил, что эти вещи — куртка, брюки, сапоги и белье — были, хотя скромного покроя, но прекрасного качества, и, одеваясь, я чувствовал себя, как рука в теплой мыльной пене.
     
— Когда вы поужинаете, — сказал Поп, — пусть Том пришлет Паркера, а Паркер пусть отведет вас наверх. Вас хочет видеть Ганувер, хозяин. Вы моряк и, должно быть, храбрый человек, — прибавил он, подавая мне собранные мои деньги.
     
— При случае в грязь лицом не ударю, — сказал я, упрятывая свое богатство.
     
Поп посмотрел на меня, я — на него. Что-то мелькнуло в его глазах, — искра неизвестных соображений. «Это хорошо, да…» — сказал он и, странно взглянув, ушел. Зрители уже удалились; тогда подвели меня за рукав к столу, Том показал на поданный ужин. Кушанья были в тарелках, но вкусно ли, — я не понимал, хотя съел все. Есть не торопился. Том вышел, и, оставшись один, я пытался вместе с едой усвоить происходящее. Иногда волнение поднималось с
такой силой, что ложка не попадала в рот. В какую же я попал историю, — и что мне предстоит дальше? Или был прав бродяга Боб Перкантри, который говорил, что «если случай поддел тебя на вилку, знай, что перелетишь на другую».
     
Когда я размышлял об этом, во мне мелькнули чувство сопротивления и вопрос: "А что, если, поужинав, я надену шапку, чинно поблагодарю всех и гордо, таинственно отказываясь от следующих, видимо, готовых подхватить «вилок», выйду и вернусь на «Эспаньолу», где на всю жизнь случай этот так и останется «случаем», о котором можно вспоминать целую жизнь, делая какие угодно предположения относительно «могшего быть» и «неразъясненного сущего». Как я представил это, у меня словно выхватили из рук книгу, заставившую сердце стучать, на интереснейшем месте. Я почувствовал сильную тоску и, действительно, случись так, что мне велели бы отправляться домой, я, вероятно, лег бы на пол и стал колотить ногами в совершенном отчаянии.
     
Однако ничего подобного пока мне не предстояло, — напротив, случай, или как там ни называть это, продолжал вить свой вспыхивающий шнур, складывая его затейливой петлей под моими ногами. За стеной, — а, как я сказал, помещение было без двери, — ее заменял сводчатый широкий проход, — несколько человек, остановясь или сойдясь случайно, вели разговор, непонятный, но интересный, — вернее, он был понятен, но я не знал, о ком
речь. Слова были такие: — Ну что, опять, говорят, свалился?!
     
— Было дело, попили. Споят его, как пить дать, или сам сопьется.
     
— Да уж спился.
     
— Ему пить нельзя; а все пьют, такая компания.
     
— А эта шельма Дигэ чего смотрит?
     
— А ей-то что?!
     
— Ну, как что! Говорят, они в большой дружбе или просто амуры, а может быть, он на ней женится.
     
— Я слышал, как она говорит: «Сердце у вас здоровое; вы, говорит, очень здоровый человек, не то, что я».
     
— Значит — пей, значит, можно пить, а всем известно, что доктор сказал: «Вам вино я воспрещаю безусловно. Что хотите, хоть кофе, но от вина вы можете помереть, имея сердце с пороком».
     
— Сердце с пороком, а завтра соберется двести человек, если не больше. Заказ у нас на двести. Как тут не пить?
     
— Будь у меня такой домина, я пил бы на радостях.
     
— А что? Видел ты что-нибудь?
     
— Разве увидишь? По-моему, болтовня, один сплошной слух. Никто ничего не видал. Есть, правда, некоторые комнаты закрытые, но пройдешь все этажи, — нигде ничего нет.
     
— Да, поэтому это есть секрет.
     
— А зачем секрет?
     
— Дурак! Завтра все будет открыто, понимаешь? Торжество будет, торжественно это надо сделать, а не то что кукиш в кармане. Чтобы было согласное впечатление. Я кое-что слышал, да не тебе скажу.
     
— Стану ли я еще тебя спрашивать?!
     
Они поругались и разошлись. Только утихло, как послышался голос Тома;
ему отвечал серьезный голос старика. Том сказал: — Все здесь очень
любопытны, а я, пожалуй, любопытнее всех. Что за беда? Говорят, вы думали,
что вас никто не видит. А видел — и он клянется — Кваль; Кваль клянется,
что с вами шла из-за угла, где стеклянная лестница, молоденькая такая
уховертка, и лицо покрыла платком.
     
Голос, в котором было больше мягкости и терпения, чем досады, ответил:
— Оставьте это, Том, прошу вас. Мне ли, старику, заводить шашни. Кваль
любит выдумывать.
     
Тут они вышли и подошли ко мне, — спутник подошел ближе, чем Том. Тот
остановился у входа, сказал: — Да, не узнать парня. И лицо его стало
другое, как поел. Видели бы вы, как он потемнел, когда прочитали его
скоропечатную афишу.
     
Паркер был лакей, — я видел такую одежду, как у него, на картинах.
Седой, остриженный, слегка лысый, плотный человек этот в белых чулках, синем
фраке и открытом жилете носил круглые очки, слегка прищуривая глаза, когда
смотрел поверх стекол. Умные морщинистые черты бодрой старухи, аккуратный
подбородок и мелькающее сквозь привычную работу лица внутреннее спокойствие
заставили меня думать, не есть ли старик главный управляющий дома, о чем я
его и спросил. Он ответил: — Кажется, вас зовут Сандерс. Идемте, Санди, и
постарайтесь не производить меня в высшую должность, пока вы здесь не
хозяин, а гость.
     
Я осведомился, не обидел ли я его чем-нибудь.
     
— Нет, — сказал он, — но я не в духе и буду придираться ко всему,
что вы мне скажете. Поэтому вам лучше молчать и не отставать от меня.
     
Действительно, он шел так скоро, хотя мелким шагом, что я следовал за
ним с напряжением.
     
Мы прошли коридор до половины и повернули в проход, где за стеной,
помеченная линией круглых световых отверстий, была винтовая лестница.
Взбираясь по ней, Паркер дышал хрипло, но и часто, однако быстроты не
убавил. Он открыл дверь в глубокой каменной нише, и мы очутились среди
пространств, сошедших, казалось, из стран великолепия воедино, — среди
пересечения линий света и глубины, восставших из неожиданности. Я испытывал,
хотя тогда не понимал этого, как может быть тронуто чувство формы, вызывая
работу сильных впечатлений пространства и обстановки, где невидимые руки
поднимают все выше и озареннее само впечатление. Это впечатление внезапной
прекрасной формы было остро и ново. Все мои мысли выскочили, став тем, что я
видел вокруг. Я не подозревал, что линии, в соединении с цветом и светом,
могут улыбаться, останавливать, задержать вздох, изменить настроение, что
они могут произвести помрачение внимания и странную неуверенность членов.
     
Иногда я замечал огромный венок мраморного камина, воздушную даль
картины или драгоценную мебель в тени китайских чудовищ. Видя все, я не
улавливал почти ничего. Я не помнил, как мы поворачивали, где шли. Взглянув
под ноги, я увидел мраморную резьбу лент и цветов. Наконец Паркер
остановился, расправил плечи и, подав грудь вперед, ввел меня за пределы
огромной двери. Он сказал: — Санди, которого вы желали видеть, — вот он,
— затем исчез. Я обернулся — его не было.
     
— Подойдите-ка сюда, Санди, — устало сказал кто-то. Я огляделся,
заметив в туманно-синем, озаренном сверху пространстве, полном зеркал,
блеска и мебели, несколько человек, расположившихся по диванам и креслам с
лицами, повернутыми ко мне. Они были разбросаны, образуя неправильный круг.
Вглядываясь, чтобы угадать, кто сказал «подойдите», я обрадовался, увидев
Дюрока с Эстампом; они стояли, куря, подле камина и делали мне знаки
приблизиться. Справа в большой качалке полулежал человек лет двадцати
восьми, с бледным, приятным лицом, завернутый в плед, с повязкой на голове.
Слева сидела женщина. Около нее стоял Поп. Я лишь мельком взглянул на
женщину, так как сразу увидел, что она очень красива, и оттого смутился. Я
никогда не помнил, как женщина одета, кто бы она ни была, так и теперь мог
лишь заметить в ее темных волосах белые искры и то, что она охвачена
прекрасным синим рисунком хрупкого очертания. Когда я отвернулся, я снова
увидел ее лицо про себя, — немного длинное, с ярким маленьким ртом и
большими глазами, смотрящими как будто в тени.
     
— Ну, скажи, что ты сделал с моими друзьями? — произнес закутанный
человек, морщась и потирая висок. — Они, как приехали на твоем корабле, так
не перестают восхищаться твоей особой. Меня зовут Ганувер; садись, Санди, ко
мне поближе.
     
Он указал кресло, в которое я и сел, — не сразу, так как оно все
поддавалось и поддавалось подо мной, но наконец укрепился.
     
— Итак, — сказал Ганувер, от которого слегка пахло вином, — ты
любишь «море и ветер»! Я молчал.
     
— Не правда ли, Дигэ, какая сила в этих простых словах?! — сказал
Ганувер молодой даме. — Они встречаются, как две волны.
     
Тут я заметил остальных. Это были двое немолодых людей. Один — нервный
человек с черными баками, в пенсне с широким шнурком. Он смотрел выпукло,
как кукла, не мигая и как-то странно дергая левой щекой. Его белое лицо в
черных баках, выбритые губы, имевшие слегка надутый вид, и орлиный нос,
казалось, подсмеиваются. Он сидел, согнув ногу треугольником на колене
другой, придерживая верхнее колено прекрасными матовыми руками и
рассматривая меня с легким сопением. Второй был старше, плотен, брит и в
очках.
     
— Волны и эскадрильи! — громко сказал первый из них, не изменяя
выражения лица и воззрясь на меня, рокочущим басом. — Бури и шквалы, брасы
и контрабасы, тучи и циклоны; цейлоны, абордаж, бриз, муссон, Смит и Вессон!
     
Дама рассмеялась. Улыбнулись все остальные, только Дюрок остался, — с
несколько мрачным лицом, — безучастным к этой шутке и, видя, что я
вспыхнул, перешел ко мне, сев между мною и Ганувером.
     
— Что ж, — сказал он, кладя мне на плечо руку, — Санди служит своему
призванию, как может. Мы еще поплывем, а?
     
— Далеко поплывем, — сказал я, обрадованный, что у меня есть
защитник.
     
Все снова стали смеяться, затем между ними произошел разговор, в
котором я ничего не понял, но чувствовал, что говорят обо мне, — легонько
подсмеиваясь или серьезно — я не разобрал. Лишь некоторые слова, вроде
«приятное исключение», «колоритная фигура», «стиль», запомнились мне в таком
странном искажении смысла, что я отнес их к подробностям моего путешествия с
Дюроком и Эстампом.
     
Эстамп обратился ко мне, сказав: — А помнишь, как ты меня напоил?
     
— Разве вы напились?
     
— Ну как же, я упал и здорово стукнулся головой о скамейку.
Признавайся, — «огненная вода», «клянусь Лукрецией!», — вскричал он, --
честное слово, он поклялся Лукрецией! К тому же, он «все знает» — честное
слово!
     
Этот предательский намек вывел меня из глупого оцепенения, в котором я
находился; я подметил каверзную улыбку Попа, поняв, что это он рассказал о
моей руке, и меня передернуло.
     
Следует упомянуть, что к этому моменту я был чрезмерно возбужден резкой
переменой обстановки и обстоятельств, неизвестностью, что за люди вокруг и
что будет со мной дальше, а также наивной, но твердой уверенностью, что мне
предстоит сделать нечто особое именно в стенах этого дома, иначе я не
восседал бы в таком блестящем обществе. Если мне не говорят, что от меня
требуется, — тем хуже для них: опаздывая, они, быть может, рискуют. Я был
высокого мнения о своих силах. Уже я рассматривал себя, как часть некой
истории, концы которой запрятаны. Поэтому, не переводя духа, сдавленным
голосом, настолько выразительным, что каждый намек достигал цели, я встал и
отрапортовал: — Если я что-нибудь «знаю», так это следующее. Приметьте. Я
знаю, что никогда не буду насмехаться над человеком, если он у меня в гостях
и я перед тем делил с ним один кусок и один глоток. А главное, — здесь я
разорвал Попа глазами на мелкие куски, как бумажку, — я знаю, что никогда
не выболтаю, если что-нибудь увижу случайно, пока не справлюсь, приятно ли
это будет кое-кому.
     
Сказав так, я сел. Молодая дама, пристально посмотрев на меня, пожала
плечами. Все смотрели на меня.
     
— Он мне нравится, — сказал Ганувер, — однако не надо ссориться,
Санди.
     
— Посмотри на меня, — сурово сказал Дюрок; я посмотрел, увидел
совершенное неодобрение и был рад провалиться сквозь землю. — С тобой
шутили и ничего более. Пойми это!
     
Я отвернулся, взглянул на Эстампа, затем на Попа. Эстамп, нисколько не
обиженный, с любопытством смотрел на меня, потом, щелкнув пальцами, сказал:
"Ба! и — и заговорил с неизвестным в очках. Поп, выждав, когда утих смешной
спор, подошел ко мне.
     
— Экий вы горячий, Санди, — сказал он. — Ну, здесь нет ничего
особенного, не волнуйтесь, только впредь обдумывайте ваши слова. Я вам желаю
добра.
     
За все это время мне, как птице на ветке, был чуть заметен в отношении
всех здесь собравшихся некий, очень замедленно проскальзывающий между ними
тон выражаемой лишь взглядами и движениями тайной зависимости, подобной
ускользающей из рук паутине. Сказался ли это преждевременный прилив нервной
силы, перешедшей с годами в способность верно угадывать отношение к себе
впервые встречаемых людей, — но только я очень хорошо чувствовал, что
Ганувер думает одинаково с молодой дамой, что Дюрок, Поп и Эстамп отделены
от всех, кроме Ганувера, особым, неизвестным мне, настроением и что, с
другой стороны, — дама, человек в пенсне и человек в очках ближе друг к
другу, а первая группа идет отдаленным кругом к неизвестной цели, делая вид,
что остается на месте. Мне знакомо преломление воспоминаний, — значительную
часть этой нервной картины я приписываю развитию дальнейших событий, к
которым я был причастен, но убежден, что те невидимые лучи состояний
отдельных людей и групп теперешнее ощущение хранит верно.
     
Я впал в мрачность от слов Попа; он уже отошел.
     
— С вами говорит Ганувер, — сказал Дюрок; встав, я подошел к качалке.
     
Теперь я лучше рассмотрел этого человека, с блестящими, черными
глазами, рыжевато-курчавой головой и грустным лицом, на котором появилась
редкой красоты тонкая и немного больная улыбка. Он всматривался так, как
будто хотел порыться в моем мозгу, но, видимо, говоря со мной, думал о
своем, очень, может быть, неотвязном и трудном, так как скоро перестал
смотреть на меня, говоря с остановками: — Так вот, мы это дело обдумали и
решили, если ты хочешь. Ступай к Попу, в библиотеку, там ты будешь
разбирать… — Он не договорил, что разбирать. — Нравится он вам, Поп? Я
знаю, что нравится. Если он немного скандалист, то это полбеды. Я сам был
такой. Ну, иди. Не бери себе в поверенные вино, милый ди-Сантильяно. Шкиперу
твоему послан приятный воздушный поцелуй; все в порядке.
     
Я тронулся, Ганувер улыбнулся, потом крепко сжал губы и вздохнул. Ко
мне снова подошел Дюрок, желая что-то сказать, как раздался голос Дигэ:
     
— Этот молодой человек не в меру строптив. Я не знал, что она хотела
сказать этим. Уходя с Попом, я отвесил общий поклон и, вспомнив, что ничего
не сказал Гануверу, вернулся. Я сказал, стараясь не быть торжественным, но
все же слова мои прозвучали, как команда в игре в солдатики.
     
— Позвольте принести вам искреннюю благодарность. Я очень рад работе,
эта работа мне очень нравится. Будьте здоровы.
     
Затем я удалился, унося в глазах добродушный кивок Ганувера и думая о
молодой даме с глазами в тени. Я мог бы теперь без всякого смущения смотреть
в ее прихотливо-красивое лицо, имевшее выражение, как у человека, которому
быстро и тайно шепчут на ухо.

3