Виктор Вавич (Житков)/Книга вторая/Ура!
Ура! 

САНЬКА не знал, какой день, — замечательный день, будто солнце, — гимназисты и ученицы какие-то на углу кричали ему ура, и Санька шапкой им махал на ходу, и дворник в воротах стоял, осклабился насмешливо и бородой на них поддавал — ишь, мол! А потом гурьбой чиновники почтовые с гомоном у почтамта на крыльцо всходят, говорят, руками машут, ранний час, а народу, народу! Кто-то вон уж с крыльца ораторствует, возглашает, и у крыльца куча, толпа целая, и пока дошел Санька, уж закричали ура! — и этот с крыльца с
шапкой наотмашь, как в опере стоит — и рот открыт, шея надулась — ура! И все кивают и улыбаются, как знакомые, около мальчишек с листками толпятся, и все друг с другом говорят. Санька протискивался к газетчику — у него рубль в зубах и нагребает сдачу. 

Какой-то еврей:

— А вам, господин студент, зачем? Не давайте, он вчера знал! А! Исторический документ — можно! Дайте ему. — Смеется. Потом наклонился к Саньке: — А что? Будут права? Да? Вам же известно.

Санька мотал головой:

— Да! да! Все будет.

Откуда-то сверху из окна слышно было, как сильно играл рояль марсельезу. Кто-то затянул, как попало, не в лад:
     

     
Никто не поддержал, и голоса весело бились в улице. Саньке вспомнился гимназический коридор перед роспуском, нет, бурливее взмывала нота, и все сильней, сильней. И не разгоняют! Санька вдруг вспомнил — ни одного ведь городового не встретил, и здесь, у почты, нет.

Два листка ухватил Санька, чтоб не возиться, какая тут сдача!

«Ушла или застану?» — думал Санька, размахивал на ходу листками. Санька чуть не пробежал лестницей выше, и вдруг сама открылась дверь.

— Да я с балкона видела! Бежит, как оглашенный, листками машет.

Танечка стояла, придерживала на груди черный с красным капот.

— Танечка! — Он хотел с разгону радости поцеловать Таню, но Таня отодвинулась.

— Видала? Видала? — Санька тряс листками.

— Да что? Что?

— Конституция!

— Фу, я думала, хоть царя убили, — Таня нахмурилась.

— Ни одного городового! — и Санька отмахнул рукой, как скосил.

— А что? Sergents de ville?  — И Таня прошла в гостиную.
     
— Ведь свобода же! — говорил Санька из прихожей и видел, как Таня отодвинула занавеску и стала что-то внимательно поправлять в цветах.

Санька не знал, что говорить, все покатилось вниз и летело быстрым вальком с горы, без шуму, и он хотел задержать, задержать скорей и не знал: чем, каким словом или сделать что? И сейчас закатится за какую-то зазубрину, и тогда надолго, навсегда.

— Таня! — сказал Санька в гостиную. Таня стояла спиной, нагнулась к цветам. «Еще хуже, — думал Санька. — Пойти? Не окликнет, наверно, не окликнет, и значит потом уж никогда. Что же я сделал такого?»

Он вдруг в отчаянии затопал ногами по паркету в шинели и в шапке, отдернул занавес.

— Таня, ну простите, ну чего ты? — и он взял ее за локоть. Таня увернула руку. Еще что-то ковырнула в цветах, вдруг выпрямилась.

— В комнату не входят в пальто и в шапке, — и глядела строго в глаза, и будто последние слова говорит при расставании, — подите снимите.

Санька пошел, и хотелось разбить каблуками паркет. Он начал стягивать шинель и вдруг быстро натянул рукав обратно, крутнул замок и выскочил на лестницу.

— Ну и к черту, и к черту, и к черту. — Санька повторял это, гвоздил слова и бежал со всех ног через две ступеньки, вон из парадной и налево — угол ближе, свернуть скорей, чтоб не оглянуться на балкон, ни за что не оглянуться. И только минуту Санька не слышал улицы, он еще не свернул за угол, как вошел в уши голос, весь город в голосе, и вот, кажется, здесь он начинается высоким холмом и растекается вдоль повсюду и опять и опять прибывает, будто прорвало землю, и бурлит взлетом голос, и всех тормошит,
дергает радость. Вон у «Тихого кабака» у немецкого в дверях толчея. Санька протолпился, у стойки хозяин улыбается и, как подарок, подает каждому кружку, никто не сидит, все стоят, говорят, и вон целуются, ух, как целуются, будто помирились только что, и слезы на глазах.

— …и мы, и мы терпели, — и кружку к бороде прижал господин какой-то, — и жертвовали, чем могли. Да ведь меня с четвертого курса поперли… и чем мог, всем, чем… — и он вдруг схватил свободной рукой почтового чиновника, потянул к себе. — Дождались! Господи!

Кто-то махал Саньке поднятой кружкой, низенький, из кучки людей — профессор, старичок мой! Санька с кружкой тискался к нему, проливал на соседей, а все только чокались по дороге, кивали мокрыми усами и все: «Дождались! Слушайте! Замечательно? Ведь это черт его теперь, что у нас будет!»

— Ну, понимаете, я дальше, — слышал Санька веселый бас, — и дальше ни одного, как вымерли городовые, глазам своим…

— Чокнуться с вами! Ах, дьявол заешь — ведь по-новому, ей-богу, как с начала жить начнем!

Санька тянул кружку старику-профессору. Старик кивал, и не слышно было, что говорил, что-то радостное, лукавое, веселое, хорошее что-нибудь очень говорит и, наверно, хитроумное. Санька не мог протиснуться, он кивал издали, смеялся и пил из кружки как будто общее пиво, залог какой-то, черт его знает, но замечательное, замечательное пиво.

— …и читал лекции в народной аудитории — рабочие сплошь. Хорошо — агитация. А это, знаете, тоже. Нет, нет! Не пустяк! — Седоватый, в крылатке, и шляпу сдвинул на затылок, он тыкал мохнатой папиросой, закуривал, и вдруг сверху, как глашатай:

— Ведь рано или поздно, — услышал Санька знакомый голос, — все равно должно было — безусловно!.. безусловно! капи-ту-ля-ци-я! — Башкин взмахнул шапкой надо всей публикой.

— Ура! — закричали в углу.

— Ура! — крикнул Башкин и махнул шапкой.

— Ура-а! — крикнули все; все глядели весело на Башкина, в блестящие, счастливые глаза.

Он снова махнул шапкой и как будто дернул запал — грохнуло, как выстрел, — ура! — и все ждали третьего раза, глядели на Башкина.

Санька пробирался прочь.

— Дружище, дружище! — ухватил, тряс руку Башкин. — Ох, что я тебе расскажу! Я приду, я тебе все расскажу! — голос с волнением, с радостной тревогой, до слез. Санька отвечал на пожатие, наконец, вырвал руку от Башкина. На улице чуть реял солнечный свет из-за облаков и то раздувался, то снова мерк, и Саньке казалось, что сейчас, сейчас дойдет и с радостным грохотом грянет свет, а Башкин — больной просто с зайчиком каким-то, есть вот в нем, бывает — ой, идут, идут какие-то, с флагом, толпа целая, прямо
по мостовой, вон впереди! Санька прибавил шагу. Поют, кажется. Санька заспешил вслед. В это время из-за угла с грохотом веселой россыпью раскатился извозчик, Андрей Степанович молодцом нагнулся на повороте, он махал серой шляпой кому-то на тротуаре, кивал, вскинул волосами и отмашисто посадил шляпу на голову. Вон еще, еще кому-то машет, и бойко гонит извозчик. Вон поравнялся с флагом, встал на пролетке, салютует шляпой.

Санька влетел в гущу народа на Соборной площади, потерял из глаз флаг, не догнал, ничего! Все, все идут туда, к Думе. И на широкой Думской площади черно от народу.

— Го-го! — кричат, вверх смотрят все, вон над часами на гипсовом Нептуне черный человек, маленький какой, около флагштока.

— Ура-а-а! — кричат, и вон красный флаг подымает на флагшток человек. Заело. Гудит толпа — возится человек, и вдруг сразу, рывком, дернулся флаг и завеял важно на самой вышке.

— Аа-а! — гаркнула толпа, и казалось, криком треплет флаг сильней и сильней.

Затихают, кто-то шапкой машет, будто сгоняет крик. Тихо, и слышен издали, с думского главного подъезда, голос — выкрикивает слова. Не понять, что. И руку над головой, в руке листок. И опять выкрикивает.

— …сегодняшний день… — только и услыхал Санька. И опять ура! И вдруг вон на памятнике, на цоколе тут, против думского крыльца, снял фуражку, потряс в воздухе. Головы обернулись — как густо вокруг памятника. Человек надел фуражку — студенческая! Батин, Батин! — узнал Санька.

Батин оглядел людей, повернул два раза головой, и стало тихо на миг.

— Товарищи рабочие! — на всю площадь прокатил голосом Батин. — Всему рабочему народу я говорю! Нечего нам кричать ура и нечего радоваться. Царя! И капиталистов! Помещиков! Взяли за глотку — с перепугу царь кинул этот обглодок, — Батин швырнул сверху скомканный листок — гулом ответила толпа. — Рабочему человеку от того — шиш!

И Батин сложил кукиш и тряс им перед собою рукой с засученным рукавом.

— Помещичья! Поповская дума за нас не заступится. За что же кровь проливали! На этом станем, так, значит, продадим революцию!

Уже гул подымался в дальних рядах, и с думского крыльца выкрикивал слова новый голос.

— Ура! — кричали на другом конце площади. 

И урывками бил воздух спешный голос Батина:

— Городаши притаились! Войско под ружьем! 

Где-то уже пели «Отречемся от старого», и воем перекатывалось по площади ура — обрывками долетали слова сверху:

— …насильный подарок господам… нашей шкурой заплатим… — и уж видно было, как раскрывал рот Батин, как тряс кулаком, и едва расслышал Санька — …не кончено!..

И вдруг среди толпы поднялся флаг, все задвигались, зашатались головы, и толпа густо потекла с площади за флагом на главную улицу. Из высокого окна гостиницы сверху медным тонким звуком играл марсельезу корнет-а-пистон. Впереди толпы шел, размахивал шапкой и что-то кричал Санькин портной Соловейчик. «Пятьдесят семь рублей должен», — вспомнил Санька, — но портной так размахивал руками, — «увидит, не вспомнит», — думал Санька. С балкона какая-то барышня махала цветным шарфом, и цветистой змеей вился над самыми головами, — били в ладоши. Вон, вон штыки над толпой. Качаются, — это солдаты.

— Ура! — все кричат солдатам ура. Какой-то гимназист закинул красную ленту на штык заднему солдату. Солдаты конфузно улыбаются — это караул из банка — ура!

— Ура! — кричат кому-то. Старый квартальный в полной форме стоял у края тротуара, улыбался и кивал на «ура».

И флаг и толпа пошли вокруг Соборной площади, и на секунду как в щель проглянуло солнце, и загорелся, зардел кровью флаг над толпой и колыхался живым током. У Саньки на миг стало сердце — утверждал флаг кровь, как будто должное, неизбежное — уверенно и открыто — кровь. «И этот еще там. Батин» — и Санька сжался нутром; но вон кого-то на руках подняли, и он качается, балансирует над толпой, как пробка в кипятке — и опять ура! И вон на Садовую свернула часть народа, еще, еще, и Саньку утянул поток. Санька не
узнавал улиц, не узнал университетского двора — народ валил в медицинскую аудиторию, студенты, цепью взявшись за руки, ровняли народ.

2/046