Гейнрих Гейне (Григорьев)
Гейнрих Гейне — бесспорно один из немногих истинных поэтов нашей эпохи; но об нём было писано так много в последние годы, так много даже и в нашей Литературе, что иные статьи о нём почти то же, что новая статья о Гамлете. Так по крайней мере представяется дело на первый раз.

Но, я уверен в этом, о Гейне будут ещё и ещё писать, — будут писать, пока его будут переводить, а будут его переводить до тех пор, пока не пройдёт то веяние, которого он был блестящим, почти гениальным жрецом.

Его называли немецким Байроном, но называли так Богь знает почему. Байрон прежде всего — трагик и трагик, верующий в трагизм. Гейне прежде всего юморист, т. е. трагическая натура, в которой подорвана всякая вера в её собственный трагизм. Дух анализа, у Байрона суровый, скорбный и мрачный, у него доходит иногда до комизма. Страстные движения в его душе никогда не доростают до трагического, и остаются только чем-то болезненным… Но он и не Байрончик в том смысле, как Байрончик — Альфред де Мюссе. Он — явление совершенно самобытное, оригинальное, — порождение германской философии с одной стороны и германского жидовства с другой. Космополит по происхождению, он закалил в себе космополитизм философией, и умел вместе с тем остаться поэтом, поэтом всюду, даже в решении философских вопросов. Космополитизм — такой, как у Гейне, — был бы противен во всякой другой натуре, и напиши поэму  всякий другой, кроме Гейне, её было бы омерзительно читать. Но здесь, в его поэме, вы чувствуете на каждом шагу, что не сын ругается тут над родной матерью, а вечный пришлец и вечный скиталец над страною, когда-то бывшею его местопребыванием.

Гейне — единственный комик между немцами, никогда не могшими подняться до комического взгляда на самих себя; но это потому, что он — жид, а не немец. Юморист Гофманн, гофрат Гофманн, топивший в вине и чаду фантастических видений свой врождённый комизм, всё-таки остаётся немцем. Гейне один продёргивал без содрогания комические стороны «немецкой сущности», , выражаясь философским языком — продергивал все стороны этой сущности, даже в её святынях — дерзал смеяться над научными и жизненными стремлениями Германии, поколику находил в них смешное: вспомните главы о Гейдельберге и главу о цитатах в «Путевых очерках» (), вспомните его сочинение о «Романтической школе»!

Но не с этой стороны, не как комика привыкли мы брать Гейне. Значение его в нашей литературе — только значение поэта, выразившего болезненное настройство эпохи. С этой сторовы он привился к нам, с этой стороны брали его многие наши даровитые переводчики.

В настоящую минуту в редакции «Русского слова» накопилось много переводов из Гейне. Краткая статья моя служит только введением к этим переводам гг. Фета, Плещеева, Мея, Крестовского, к которым позволил я себе прибавить и собственные. Во всех этих переводах, — ибо все они более или менее являлись у переводчиков в следствие известного душевного настройства, — звучит одна струна, струна болезненного чувства, болезненной поэзии. О ней-то, об этой струне, которая особенно наивно звучала у Гейне, и намерен я сказать здесь несколько слов, повторяя отчасти уже прежде когда-то мной сказанное… Я не поставлял себе ни биографических, ни даже эстетических задач, прекрасно выполненных уже в статье о Гейне, одного из даровитых его переводчиков, М. И. Михайлова.

 (он ее любил, а она его не любила) поставил в виде эпиграфа Гейне над самым безалаберным и едва ли не самым обаятельным своим произведением над  в .  (знаете ли вы, сударыня, старую штуку)? — обращается он между прочим к той, которая его не любила, —  (это штука необычайная, только слишком меланхолическая). Эти слова, этот эпиграф — эпиграф ко всей болезненной поэзии Гейне, в которой — всё  — и больше ещё чем ; всё в ней причудливо до каприза, всё тревожит и дразнит и мучит вас, — но много нашего, тесно связанного с жизнью сердца в этой поэзии и нам ещё не дано от неё отрешиться, хотя конечно смешно было бы целый век оставаться при ней одной и потерять сочувствие ко всему новому и свежему.

«Дитя моё, — расказывает эта поэзия — мы были дети, двое маленьких детей, мы забирались в курятник и прятались в солому.

Кричали мы петухами и, проходил ли кто: кукареку! так все и думали, что это кричат петухи.

Лари на дворе обвешивали мы всяким тряпьём и располагалися в них на житьё и обзаводились домом.

Старая кошка соседа часто ходила к нам в гости, мы ей бывало кланялись чинно, встречали её комплиментом.

Мы об её здоровье спрашивали заботливо и приветливо. Так беседовали мы потом со многими старыми кошками…»

Сколько скрытой горечи в этих простодушных до дурачества воспоминаниях, сколько грустного в этом юморе, вечно верном самому себе. Поэт не утерпел, чтобы не зацепить стороною разных старых кошек… Но, подождите не много — ещё больше горечи и злой насмешки прольется на эти воспоминания:

Критика Аполлона Александровича Григорьева
Критика произведений Генриха Гейне
Русская критика
Литература 1859 года