Монастырские тюрьмы в борьбе с сектантством (А. С. Пругавин)/1905 (ВТ)/Монастырские заточения последнего времени/Глава I

Монастырские заточения последнего времени

 Глава I 

В виду того, что у нас в обществе весьма сильно распространен взгляд на монастырские заточения как на явление более или менее далекого прошлого, и потому большинство склонно признавать за этой формой наказания лишь чисто историческое значение, - мы считаем необходимым привести здесь и подробнее остановиться на некоторых фактах и примерах из самого последнего времени, чтобы наглядно показать, что, несмотря на чисто средневековый характер этого наказания, оно, к сожалению, и до сих пор применяется у нас весьма часто.
 
Помимо этого, факты и примеры, которые мы приводим здесь, могут послужить, как нам кажется, выразительной и яркой иллюстрацией той обшей системы борьбы с сектантством и всякого рода религиозно-этическими разномыслиями, которой и до сих пор держится наша администрация, как гражданская, так и особенно духовная. С этой точки зрения явления и факты, приводимые нами здесь, получают важное, можно сказать, огромное общевенное значение. Вот эти факты. 
   
   
Случай первый
   

В августе месяце 1902 года из Суздальской монастырской тюрьмы был освобожден архангельский уроженец Василий Осипович Рахов, просидевший в одиночном заключении монастырского каземата целые восемь лет. Нам удалось собрать некоторые сведения об обстоятельствах, при которых состоялась ссылка и заточение Рахова в монастырь, сведения, которые мы и считаем полезным огласить в печати в виду того, что история заточения Рахова воочию убеждает в том, как легко у нас даже и теперь попасть в монастырскую тюрьму.
 
Биографические данные о г. Рахове, а также сведения об его благотворительной и просветительной деятельности, которая, собственно говоря, и привела его в Суздальскую тюрьму, мы находим в письме из Архангельска, напечатанном в газете "Неделя" за 1893 год.
 
"Лет десять тому назад, - сообщалось в этом письме, - в одной из торговых контор богатой немецкой фирмы в Архангельске состоял на службе молодой человек, лет 22-х, некто В. Рахов. Сын довольно состоятельных родителей, на прекрасном счету у своих принципалов, он был уже, так сказать, на пороге блестящей житейской карьеры, как вдруг, к ужасу родных и немалому изумлению знакомых, бросил и службу и общество, в котором вращался, и куда-то исчез. Спустя некоторое время, мы застаем его уже в глухой деревушке Пинежского уезда. Там, переходя из избы в избу, он усердно обучает грамоте и закону Божию деревенских ребятишек, делом и советом помогает взрослым, а по вечерам и в праздники читает им книжки религиозно-нравственного содержания. В то же время он вступает в деятельную борьбу с грубостью, пьянством и другими недостатками мужика, успешно будит его совесть, и крестьяне нравственно оживают. Рахов является желанным гостем в каждой избе: он и учитель, и миротворец, и помощник. Мужики перестают пить, бабы, натерпевшиеся от пьяных мужей, благодарят Провидение за то, что оно послало им такого человека, через которого они увидели свет.
 
Долго ли продолжалась бы эта просветительная деятельность Рахова - неизвестно, но только, по доносу местного священника, которому он показался подозрительным, ему было воспрещено оставаться в деревне, - и Рахов уехал в Архангельск. Это было весной. Прожив несколько дней дома, Рахов снова куда-то исчез, и теперь уже надолго.
 
"Проходит более двух лет, пока он вновь появляется на родине. Оказывается, что за это время он пешком обошел весь русский юг, побывал на Афоне, пробрался в Палестину.  Наконец, он попадает в Одессу. Здесь, по своему обыкновению, он поселяется на одной из окраин города и входит в соприкосновение с населением ее, состоящим из рабочих, босяков и нищих. Он приходит в ужас от той страшной и безысходной нужды, среди которой живут все эти люди. Он решает заявить об этом богатому одесскому обществу, чтобы вызвать с его стороны участие и помощь этой вопиющей нужде. Но как это сделать?
 
Каждый день, каждый вечер богатые, состоятельные люди собираются в театре, и вот, не долго думая, Рахов идет в театр и занимает место в партере. Публики, действительно, масса, почти все места заняты. В первый же антракт, как только упал занавес, и публика готова была подняться со своих мест, - Рахов обратился к ней с горячей речью, в которой, описав нужду и нищету голытьбы, гнездящейся на окраинах Одессы призывал общество немедленно же придти на помощь. Легко, конечно, представить себе финал подобной попытки: на сцену не замедлила, разумеется, выступить полиция, затем - арест и протокол и окончательная развязка - в участке. В результате Рахова отправляют из Одессы по этапу на место родины в Архангельск. Здесь его "сажают в тюрьму, судят как распространителя какой-то ереси, но, не найдя ни в словах, ни в поступках его ничего предосудительного, оправдывают и выпускают на волю".
 
“Вскоре после этого Рахов опять уходит на юг и затем, через год вновь препровождается по этапу на родину уже из Киева. Замечательно, что и в тюрьме, и во время следования этапом, он всегда был бодр и "радостен" (выражение конвоиров) и имел неотразимое и благотворнейшее влияние на своих товарищей по неволе. По отзыву тюремщиков и конвойных, разные бродяги, мошенники, слушавшие его убежденную речь, делались нравственно чище, лучше; иные же положительно исправлялись". 

Попав снова в Архангельск, Рахов весь отдается живому, активному служению ближним в духе чистого христианства. Его лозунгом становится: "все для других, ничего для себя". Он входит в тесное и близкое общение с беднотой, гнездящейся на городских окраинах, внимательно и подробно изучает нужды этого люда. "Ежедневно, с раннего утра и до глубокой ночи, посещает он ночлежные приюты и разные трущобы, в которых ютятся бедность, порок, преступление, учит добру, грамотным раздает книги, помогает, где и чем может, мирит ссорящихся". В начале зимы 1893 года в двух самых захолустных пунктах города, населенных исключительно бедняками, Раховым были наняты квартиры, где он ежедневно кормил до ста и более человек. "Эти трапезы обыкновенно начинались и оканчивались чтением Евангелия и жития святых, разъяснением их и молитвою. Масса посторонних ходила из любопытства в столовые Рахова единственно для того, чтобы послушать его беседы и чтения. Но так как на устройство этих столовых не было испрошено надлежащего разрешения, то последовало закрытие их".
 
Лишенный возможности организовать на более широких началах дело благотворительной помощи, Рахов волей-неволей вынужден был сузить свою деятельность в этой области. Тогда он начал ходить из дома в дом, из лачуги в лачугу, причем, по уверению автора цитируемой нами корреспонденции, - "всегда являлся как раз вовремя там, где требовалась немедленная помощь или утешение". Зимой, ранней порой, когда еще темно, он выходил со двора с санками, на которых были уложены мука, хлеб, дрова и т. п.; он останавливался у заранее отмеченных им избушек бедняков и оставлял у их порога эти дары, - и затем удалялся, никем не замеченный.
 
Среди бедняков и рабочего класса города деятельность Рахова имела явно благотворное морализующее влияние. "Так на некоторых лесопильных заводах рабочие, под влиянием Рахова, ежедневно начинают теперь работу общею молитвою, и, по отзыву заводчиков, вы ныне не услышите в их среде ни сквернословия, ни раздоров, ни ругани. Помимо этого у них замечается сильный подъем духа, и само дело от этого выигрывает".
 
В заключение корреспонденции автор задается вопросом: "где же берет средства этот странный человек, чтобы поить и кормить массу голодных людей, покупать книги для раздачи, помогать и т. д. - "Бог дает", - ответил бы на такой вопрос сам Рахов. Средства эти шлют ему отовсюду, и в этом отношении он так же обеспечен, как Иоанн Кронштадтский. 
 
Особенно много сделал Рахов для беднейшей части Архангельского населения в тяжелую годину памятной всем голодовки 1892 года. Помимо открытых им столовых, в которых кормились все бедняки и нищие города, а также пришлый люд, особенно из числа богомольцев, ежегодно в огромном числе направляющихся в Соловецкий монастырь, - Рахов на одной из окраин города, населенной преимущественно беднотой, в Кузнечихе, устроил мастерские, или вернее дом трудолюбия, где бедняки, не имевшие средств завести свое собственное дело и приобрести инструменты, занимались столярным и сапожным ремеслами, щипали пеньку, плели коврики и т. д. Тут были как мужчины, так и женщины.
 
Затем, сняв особый дом, он устроил в нем приют на 40 человек детей, в который принимались дети, преимущественно сироты, с грудного возраста и до 12 лет. Наконец, им устроен был ночлежный дом для всех бесприютных бездомных. Но ему и этого оказалось мало, и он готов был каждую минуту делиться всем, что он имел, с бедняками и нищими. У него ничего не было своего, личного, заветного, с чем бы он ни расстался и не поделился бы с неимущими, босяками и нищими. Бывали случаи, когда он, в суровую зимнюю вьюгу, встретив где-нибудь босяка или нищего, одетого в дырявое рубище, обменивался с ним платьем, бывшим в это время на нем. Однажды, встретив нищего, дрожавшего от холода, Рахов снял с себя только что подаренную ему отцом прекрасную шубу на лисьем меху и одел ее на нищего.
 
Вполне естественно, что вся городская голытьба смотрела на Рахова, как на своего благодетеля; она чуть не молилась на него. Что касается других слоев населения, то они относились к этому необыкновенному человеку весьма различно, хотя, по-видимому, все безусловно верили в полную искренность его побуждений и тех внутренних, этических мотивов, которыми он руководствовался в своей деятельности. Но одни считали его чудаком и оригиналом, другие - религиозно настроенным мистиком и "человеком не от мира сего", третьи, наконец, - не вполне нормальным, немного "тронувшимся" человеком.
 
Как бы то ни было, но довольно долгое время все шло вполне благополучно: учреждения, созданные Раховым на пользу населения, постепенно развивались и крепли. Вдруг по городу пошли какие-то странные, тревожные слухи. Судя по этим слухам, можно было заключить, что местное духовенство заподозрило Рахова в неисполнении им некоторых обрядов православной церкви. Таинственно сообщалось о каких-то брошюрках и книжках, которые читались иногда в открытых им учреждениях и которые, якобы, не вполне согласны с учением и правилами православной церкви. Говорилось, что Рахов будто бы с недостаточным почтением относится к иконам св. угодников.
 
Произведены были обыски в учреждениях, организованных Раховым, но при этом решительно ничего не только преступного, но и сколько-нибудь подозрительного обнаружено не было. Иконы везде оказались на подобающих им местах, брошюрки, возбудившие тревогу и подозрения местных священников, оказались самыми невиннейшими книжками, прошедшими всевозможные цензуры.
 
Тем не менее, однако, по настоянию духовных властей, против Рахова было возбуждено судебное преследование, и затем он был привлечен к суду; дело его рассматривались Архангельской палатой. Когда ему предложили избрать себе защитника, он отказался, заметив: "Бог защитит". К сожалению, нам не пришлось узнать, как именно было сформулировано обвинение против Рахова, но судом, как мы уже упоминали выше, он был оправдан, так как ровно ничего преступного в его действиях суд не нашел.
 
Местная администрация, во главе с губернатором А. П. Энгельгардтом, также ничего не имела против Рахова и его деятельности. Но архангельское епархиальное начальство, очевидно, было на этот счет другого мнения, так как нашло необходимым возбудить ходатайство о ссылке и заключении Рахова в Суздальский Спасо-Евфимиев монастырь. Ходатайство это было немедленно уважено и в октябре месяце 1894 года в Архангельске получилось из Петербурга распоряжение об отправке Рахова в Суздальскую монастырскую тюрьму.
 
Немедленно же по получении в Архангельске распоряжения о ссылке в монастырь Рахова, последний был арестован и заключен в тюремный замок, к великому ужасу его отца и матери. Затем, с первым же этапом, 20-го октября, в 8 часов утра, Рахов был отправлен в г. Суздаль, причем ему не разрешено было проститься даже с родной матерью и отцом.
 
Ссылка в монастырь единственного сына, на которого семьей возлагались все надежды, страшно сразила и потрясла как старика отца, так и его жену. Последняя не перенесла удара: она слегла в постель и, прохворав около трех месяцев, умерла "от скорби" 10-го февраля 1895 года. Со смертью жены старик остался одиноким бобылем. С горечью, хотя и без малейшей тени озлобления, жаловался он на тяжелый удар судьбы, поразивший его семью. Убитый горем отец, между прочим, с тревогой высказывал предположение, что одиночное тюремное заключение может особенно сильно повлиять на мистически настроенное воображение его сына и даже может повлечь за собою полное душевное расстройство его, тем более  что ранее в молодости он уже перенес приступ психической болезни.
 
Несчастный старик всю надежду возлагал на прошения, которые он подавал разным высокопоставленным лицам и в которых он умолял об освобождении его сына из монастырской тюрьмы и об отдаче его ему на поруки... Увы! надежде этой не суждено было осуществиться: старик умер, так и не дождавшись освобождения сына из монастырского каземата.
 
Но есть основания думать, что мольбы и прошения старика Рахова, в конце концов, все-таки были услышаны; по крайней мере, - как мы уже сообщали в начале этой главы, - Василий Осипович Рахов был освобожден из Суздальской тюрьмы в августе 1902 года. Он поселился в Архангельске, в семье своих родственников. Восьмилетнее тяжелое одиночное заключение, по-видимому, не прошло для него бесследно. Люди, знавшие молодого Рахова до его ссылки и после нее, говорят, что опасения его отца за психическое состояние здоровья сына имели полное основание. Долголетняя тюрьма наложила страшную печать на весь духовный облик несчастного узника, на всю его психику. Едва ли теперь он способен к жизни и деятельности.
 
Такова печальная история Рахова. Мы изложили ее здесь на основании, с одной стороны, - газетных известий, а с другой - рассказов отца Рахова и некоторых других лиц, имевших случай близко знать В. О. Рахова. Но так как подлинного дела о нем мы не имели в руках, то, быть может, в наше сообщение невольно вкрались некоторые неточности. Поэтому, в интересах истины, в интересах выяснения этой глубоко печальной и прискорбной истории нельзя не пожелать, чтобы архангельское епархиальное начальство нашло возможным огласить в печати обстоятельства, вызвавшие необходимость применения одной из самых тяжелых уголовных кар к человеку, деятельность которого, казалось, всецело была проникнута духом высокого христианского подвига.
 
Без подробного же знакомства со всеми условиями и обстоятельствами дела, вызвавшими ссылку и заточение Рахова,  невольно у каждого являются вопросы: за что же, наконец, так жестоко пострадал этот редкий альтруист, стремившийся свою жизнь и деятельность построить на евангельском идеале? За что разбита жизнь этого человека и жизнь его семьи? Не вкралось ли в это дело какой-нибудь роковой ошибки со стороны лиц, возбудивших преследование против человека, в деятельности которого уголовный суд, разбиравший его дело, не нашел состава преступления? 

Литература 1905 года