Монастырские тюрьмы в борьбе с сектантством (А. С. Пругавин)/1905 (ВТ)/Монастырские заточения последнего времени/Глава II

Монастырские заточения последнего времени

 Глава II 

Случай второй

В числе лиц, и сейчас томящихся за решетками Суздальской монастырской тюрьмы, между прочим, находится некто Ермолай Федосеев, заключенный туда согласно ходатайству самарского епархиального начальства. Вот уже пятый год сидит он в строгом одиночном заключении монастырского каземата. О причинах, вызвавших это заточение, находим следующее объяснение в "отчете о состоянии сектантства в Самарской епархии за 1900 год".
 
"По отношению к нераскаянным и зловредным еретикам и пропагаторам епархиальное начальство прибегало к крайнему средству воздействия, ходатайствуя пред Св. Синодом об изъятии их из среды православной паствы чрез заключение в Суздальский Спасо-Евфимиев монастырь. Так оно вынуждено было поступить с неким Ермолаем Федосее-вым, который жил в пещере и своей лицемерной (?) праведностью привлекал к себе массы простого народа".
 
Следует хотя на минуту остановиться на этих строчках "отчета", чтобы вникнуть в их сокровенный смысл. Прежде всего, нельзя не отметить в них той откровенности, с которой самарское епархиальное начальство заявляет о своем отношении к тем из "еретиков" и "пропагандистов", которых оно почему-нибудь признает "нераскаянными и зловредными". По отношению к таким лицам оно, очевидно, со спокойною совестью :считает себя вправе прибегать к "крайнему средству воздействия", т. е. к изъятию их из среды православной паствы и ссылке в тюрьму Суздальского Спасо-Евфимиева монастыря. И хотя "средство" это самим епархиальным начальством признается "крайним", тем не менее, оно ни мало не стесняется этим обстоятельством и видимо считает подобное средство не только необходимым в борьбе с еретиками и пропагандистами, но и вполне целесообразным и действительным. В виду этого, а также вследствие того, что понятия об еретичестве и пропаганде, конечно, слишком условны, растяжимы и неопределенны - нельзя не пожалеть о том, что самарское епархиальное начальство не сочло нужным хотя отчасти пояснить: кого, собственно, считает оно "еретиками" и "пропагандистами" и как именно определяется та "зловредность" их, которая, по его убеждению, должна караться не иначе как монастырской тюрьмой?
 
Переходя затем к отдельному частному случаю, по поводу которого епархиальное начальство нашло нужным высказать свой принципиальный взгляд на монастырские заточения, - именно к ссылке в Суздальскую тюрьму Ермолая Федосеева - нельзя не выразить крайнего недоумения относительно мотивировки обвинения в тех преступлениях, за которые Федосеев был обречен на заточение в монастырскую тюрьму. Самарское епархиальное начальство в своем отчете старается уверить, что оно было "вынуждено" применить к Федосееву крайнюю меру, т. е. ссылку в Суздаль, вследствие того, что он "жил в пещере и своей лицемерной праведностью привлекал к себе массы простого народа".
 
Из этого мы вправе заключить, что в лице Федосеева мы видим даже не "еретика", не "пропагандиста", не "сектанта", а просто мистика, религиозно настроенного человека, который, по примеру святых прежнего времени, предпочитал жить в пещере и таким путем спасать свою душу. Будь Федосеев сектантом или еретиком, и особенно "зловредным" и "нераскаянным", отчет, разумеется, не преминул бы подчеркнуть это обстоятельство, поставить его на вид.
 
Таким образом, все "преступления" Федосеева пред церковью и государством состоят лишь в том, что он во-первых, жил в пещере и, во 2-х, привлекал к себе массы народа своей лицемерной праведностью. Нужно ли говорить о том, что оба эти "преступления" ровно ничего преступного в себе не заключают и ни под одну из статей действующих у нас уголовных законов подведены быть не могут? Как глубоко ни вкоренилась у нас в России система опеки и строгой регламентации особенно по отношению нашего крестьянства, захватив область не только общественной, но и частной жизни, тем не менее, однако, и у нас жить в пещере, например, никому не возбраняется, точно так же не возбраняется и "привлекать к себе народ праведностью". В данном случае виновность Федосеева, как видно из отчета епархиального начальства, главным образом аргументировалась тем, что "праведность", благодаря которой он привлекал к себе "массы народа", была кем-то признана "лицемерной". Но так как при этом отчет не приводит ни одного доказательства в подтверждение лицемерия Федосеева и даже не указывает, кто были те судьи и эксперты, которым дано безошибочно читать в сердцах, то понятно, что подобное обвинение является совершенно голословным и отнюдь не убедительным. Но если даже и согласиться со взглядами Самарского епархиального начальства и признать, что праведность Федосеева была действительно лицемерна, то все-таки совершенно невольно является вопрос: с каких же пор лицемерие и "лицемерная праведность" становятся тяжким уголовным преступлением и притом таким, которое должно быть наказано строгим и многолетним тюремным заключением?...
 
Бесспорно, разумеется, что лицемерие и ханжество являются наиболее крупными, наиболее отталкивающими пороками среди других недостатков нравственной природы человека. Тип лицемера и ханжи, тип Тартюфа всегда и везде возбуждал вполне справедливое и законное чувство негодования, но нигде, никогда и никто - даже во времена святой инквизиции - не решался рекомендовать наказывать и исправлять людей этого типа тюрьмой и казематом.
 
Затем - отчет епархиального начальства ни одного слова не говорит о том по чьей инициативе возбуждено было дело о Федосееве? Было ли произведено о действиях его наследование? И если было, то кем именно: местным священником миссионером, членом духовной консистории или же представителем административной или судебной власти? Привлекался ли Федосеев за свои действия к судебной ответственности, или же дело ограничилось одним решением духовных властей?
 
Далее, мы не знаем: была ли предоставлена Федосееву возможность оправдаться от возведенных на него обвинений? И, наконец, прежде чем приговорить Федосеева к одному из самых тяжелых наказаний и обречь его на заточение в монастырской тюрьме, были ли испробованы над ним те меры и средства воздействия, которые в подобных случаях обязательны для духовных властей?
 
На все эти вопросы в отчете епархиального начальства мы не находим никаких указаний, никаких разъяснений.
 
При таком положении дела нельзя не выразить глубокого сожаления, во-первых, о том, что самарские духовные власти нашли возможным возбудить ходатайство о заточении Федосеева в Суздальскую крепость решительно без всяких сколько-нибудь серьезных оснований для этого, а, во-вторых, и еще более о том, что подобное ходатайство встретило сочувствие в высших духовных сферах и получило удовлетворение.
 
Как бы то ни было, но в результате пред нами факт поистине поразительный, почти невероятный: человек, в действиях которого не было даже состава преступления, вот уже пятый год сидит в одиночном тюремном заключении, и сколько времени придется ему просидеть - еще никому неизвестно, так как мы уже видели, что в монастырские тюрьмы у нас всегда попадают люди без определения срока. Мы видели также, как часто подобное заключение продолжается целые десятки лет и даже становится пожизненным...

Литература 1905 года