ЭСБЕ/Крестьяне
Крестьяне. Содержание: 1) К. в Западной Европе. — 2) История К. в России до освобождения (1861). — 3) Экономическое положение К. после освобождения. — 4) Современное административное устройство К.

I. К. в Западной Европе. Судьбы крестьянского или земледельческого класса в зап. Европе были настолько разнообразны, что дать общую их картину невозможно. В одних странах нет и следов существования крепостной зависимости (Швеция и Норвегия); в других эта зависимость является либо существующей уже в самом почти начале средних веков (Англия, Франция), либо создавшейся гораздо позже, в XVI — XVII вв. (сев.-вост. Германия, Дания, вост. области Австрии). Исчезает крепостная зависимость либо целиком и в значительной мере еще в средние века (Англия, Италия, Франция, Кастилия, Португалия), либо удерживается в большей или меньшей степени до XIX в. (Германия). В некоторых странах процесс освобождения К. от личной зависимости идет рука об руку с процессом либо полного (Англия), либо частичного и медленного обезземеления (сев.-вост. Германия, Дания); в других освобождение не только не сопровождается обезземелением, а напротив, вызывает нарастание и развитие мелкой крестьянской собственности (Франция, отчасти зап. Германия). Отсюда необходимость отдельного обзора истории К. в главных европейских странах.

Литература по истории К. и крестьянской реформы в зап. Европе вообще: Sugenheim, «Gesch. der Aufhebung der Leibeigenschaft» (1861); Doniol, «La féodalité et la révolution française» (1874); Azcarate, «Hist. del derecho de propiedad» (1883); Garsonnet, «Hist. des locations perpétuelles et des baux а longue durée» (1879); Brownlow, «Slavery and serfdom in Europe» (1892); И. Лучицкий, «Крестьянская реформа в зап. Европе» («Киевские Университ. Известия», 1879).

1) К. в Норвегии и Швеции. Следы рабства исчезают в этих странах к XII в. Особенно прочно старые племенные земельные отношения сохраняются в Норвегии. При слабом развитии земледелия, скотоводства и торговли, феодализация не находила здесь достаточно элементов для развития; количество дворянских имений было, даже в  эпоху, ничтожно. Свобода К. ни разу серьезно нарушена не была. К. распадались (уже с самых ранних времен) на две группы. Одну из них составляли  — наследственные К., владевшие землей и общинными угодьями на праве полной собственности. То были расчленившиеся части старых родовых групп, родовая собственность которых была настолько прочно обставлена обычаем и законом, что право давности по отношению к ней не признавалось и выкуп родичами отчужденных участков был дозволен в неограниченных размерах. Даже датские порядки XVI и XVII вв. не ослабили силы и значения этой части крестьянства, успевшей удержать почти целиком свою землю. Из всего количества обрабатываемой земли им принадлежала половина, т. е. столько же, сколько приходилось государству, церкви и дворянству взятым вместе. В XVII веке насчитывалось 11 тыс. , на 36—40 тыс. всех домохозяев-К. Остальную часть К. составляли чиншевики, Leiländige, в руках которых находилось около 3/5 всей земли, не принадлежавшей . По-видимому, они являлись с самого начала лишь съемщиками чужой земли, будучи обязаны повинностями и платежами в пользу владельцев. По отношению к ним стремление датских властей воспроизвести в Норвегии датские порядки не прошло бесследно. Увеличен был размер барщины и т. п., но не оказалось возможным уничтожить или ослабить право личного перехода. Условия хозяйства, чисто натурального, неизбежно приводили к созданию, при малой населенности страны, долговременных, пожизненных и еще чаще наследственных держаний земли со стороны К. К концу XVII в. исчезает, вследствие этого, барщина. В настоящее время пространство земель, находящихся во временной аренде, уменьшилось до 1/20 всей обрабатываемой почвы.

Литература (означаются лишь специальные, а не общеисторические сочинения): Brömel, «Die freie Verfassung Norwegens» (1842); Aschehoug, «Staatsforfatningen i  Danmark til 1814» (1866).

В Швеции свобода крестьянского сословия также сохранилась вполне; право его на участие, в качестве четвертого сословия, в сословных собраниях ни разу серьезным образом нарушено не было, и связь его с землей не была порвана. Восстание К. под предводительством Энгельбрехта Энгельбрехтсона (начало XV в.), единственное удачное в целой серии подобных же восстаний в остальной Европе, низложение Эриха Померанского (1439 г.) и национальная борьба за независимость Швеции — борьба, в которой пришлось опираться главным образом на крестьянский класс, — задержали и ослабили начавшиеся было попытки к подавлению К. Громадная их часть в то время состояла из свободных собственников (Skatteböndar), владевших землей на праве полной собственности. Другую, весьма значительную группу составляли К. коронные (), сидевшие на землях казенных; всего меньше было К. чиншевиков, сидевших на землях духовенства и феодальной знати (Frälsebondar). Обе последние группы были гарантированы обычаем и законами, освящавшими вечно-наследственное держание земли и определенность повинностей. Провозглашение, при Густаве Вазе, принципа принадлежности государству всех пустопорожних земель (в состав которых входили общинные земли и леса), конфискация церковных земель, как следствие реформации, растущие привилегии дворянства, в связи с постоянными войнами, значительно ухудшили положение К. Между половиной XVI и половиной XVII в. земельные владения дворянства увеличились с 22 до 60% обрабатываемой почвы; большая часть К. превратилась в подданных дворянства. Сильнейшая реакция, возникшая с 1650 г. в среде городского класса и К., остановила, однако, дальнейшее усиление дворянства. В 1665 г. решено было произвести редукцию, т. е. возврат ряда отчужденных имений в руки казны, с чем сопряжено было освобождение населяющих эти имения К. от непосредственной власти дворянства. К 1700 г. в руках дворянства осталось всего 33,3% земель или 22 тыс. гемманов; в руках короны было около 24 тыс. гемманов, в руках К.-21 тыс.; тогда же положен был предел и возрастанию привилегированных земель, установлением правила, что на будущее время ни один участок земли не может считаться свободным от налогов. В то же время точно определены были повинности и платежи К., личная свобода которых была вполне гарантирована; класс коронных К. стал превращаться в класс Skatteböndar. За небольшую выкупную сумму каждый коронный К. получал возможность приобресть в собственность ту землю, на которой он сидел. Лишь Frälsebondar на дворянских землях оставались в XVIII в. в неизмененном положении; замена повинностей денежными платежами началась для них лишь в текущем столетии. Значительная часть земель, на которых они сидели, перешла теперь в их собственность.

Литература. Nordström, «Bidrag til svenska Samhällsförfattninges historia» (1839—40); Naumann, «Sveriges Staatsförfattnigsrätt» (1879); Nordenflycht, «Schwedische Staatsverfassung»; H. Hildebrand, «Sveriges Medeltid, kulturhistorisk Skeldriug»; Herrig, «De rebus agrariis suecicis et danicis» (Б., 1868).

2. К. в Италии. Борьба городов с феодальной знатью привела почти во всей средней и северной Италии, где города одержали верх, к личному освобождению К. В XIII в. одна республика за другой так или иначе разрешает крестьянский вопрос. Личная свобода К. была куплена, однако, ценой превращения большей их части из наследственных чиншевиков в временных арендаторов или безземельных рабочих. Разрушая замки и заставляя сеньоров навсегда переселяться в город, горожане не только оставляли за ними землю, но, в видах облегчения надзора за обработкой земли, старались создать как можно больше крупных владений. Роль владельцев ограничивалась получением с земли доходов, сбор которых лежал на управителе или крупном съемщике. Целая группа городских чиновников надзирала за исполнением К. их обязанностей, в видах беспрепятственного снабжения городов сырьем и хлебом (замена натуральных повинностей деньгами в Италии не имела места). Освобожденные, но обезземеленные К. являлись простыми рабочими, а не арендаторами, и та часть урожая, какая им предоставлялась, выражала собой как бы плату за труд. Отсюда исчезновение вечно-наследственной аренды и старых договорных отношений, в силу которых крестьяне платили владельцу лишь меньшую часть дохода. Преобладающее значение получает краткосрочная аренда, в форме уплаты половины дохода, а с течением времени — и большей его части; бывшие К. превратились в половников (mezzadri). Результатом этого процесса явились те особенности поземельного строя Италии, которые сохранились и доныне: преобладание крупных имений, абсентеизм владельцев,  большинства К. Там, где города не в силах были одолеть феодализма (отчасти римская область и юг Италии), процесс имел иную форму, но результаты получились сходные. Отношения землевладельцев к К. носили на юге отпечаток феодализма; К. были обременены барщинами и платежами, произвольно возвышаемыми. Феодальные владельцы сделались собственниками большей части территории, расширяя свои имения и на счет фиска, и на счет К. Владелец требовал от подвластных ему К., чтобы они продавали только ему продукты их труда. Пастбища все больше расширялись в ущерб пашне. Разведение овец давало большие доходы уже в XV в.; с 600 тыс. в 1463 году количество овец увеличилось до 2 млн. в 1493 г. и до 5 млн. в следующем столетии. В результате явилось образование латифундий, эксплуатация которых получала все более спекулятивный характер. Крепостная зависимость исчезла, но уменьшилось число К.-собственников, дворы которых были сносимы и превращаемы в пастбища; исчезали также наследственные арендаторы. Уже в XIV и XV вв. временная аренда, на срок 2, 3 и maximum 6 лет, с платежом частью урожая, получила полное преобладание. За хлебопашеством наблюдала и здесь целая армия инспекторов della grascia. Стесненные в свободной продаже хлеба, разоряемые непомерными взысканиями в пользу владельцев (что засвидетельствовано уже рядом указов Карла I и II Анжуйских XIII и XIV в.) и государства, К. часто бывали вынуждены продавать хлеб еще на корню, по самым низким ценам. Мало-помалу это сделалось обычным явлением: уже осенью продавался хлеб будущего урожая, что способствовало безнадежной задолженности К.

Когда в сев. и средней Италии исчезли республики, влияние Испании сделалось преобладающим, а промышленность и торговля почти совершенно пали, политика новых правительств направилась исключительно в пользу покровительства интересам крупного землевладения, доходя до насильственного обращения людей на обязательную земледельческую работу (напр. в Тоскане, 1620). Землевладельцам даны были самые широкие полномочия, до права безответственно казнить К. и ссылать их на галеры (Неаполь, в XVII в.). Усилилось скопление земли в руках немногих фамилий, путем майоратов или фидеикомиссов; если и увеличивалось число мелких собственников, то соответственно уменьшался размер собственности каждого и она оказывалась разбитой на клочки, разбросанные в разных отдаленных друг от друга местностях. Прежнего сбыта земледельческих продуктов за границу и в некогда цветущие промышленные города уже не было. Все более усиливавшиеся налоги, всего тяжелее падавшие на землю, а затем конкуренция на хлебном рынке других земледельческих стран — усугубляли зло. Наиболее дешевые продукты вытесняли, в местном потреблении, более дорогие (пшеница, рис, вино), которые шли или на покрытие расходов земледельца по найму земли, или вывозились в качестве сырья. С этого времени начинается усиленное разведение маиса, к которому, как к пищевому средству, прибегали в средние века лишь в случаях полного неурожая и употребление которого ведет к развитию ужасной болезни — пеллагры. Только в XVIII в. начались попытки исправить положение дел. В Тоскане Франц Лотарингский (1737—65) отменил майораты, ограничил право охоты, уменьшил количество праздников и т. п. Его преемник отменил барщину (1776) и старался превратить арендаторов, наследственных и даже временных, в собственников земли. В Ломбардии подобные меры были принимаемы при М. Терезии и Иосифе II, но на почве временного арендного договора. Слабые попытки реформы сделали Тануччи — в Неаполе, Вилламарина в Сицилии. Во время революционных войн феодальные повинности отменялись, без выкупа, всюду, куда проникало французское оружие. В Неаполе, с 1806 по 1812 г., особая комиссия выработала целую серию законов, отменявших различия между разными видами собственности, барщину и т. п. Все подобные меры оказались, однако, эфемерными: реакция, вспыхнувшая после падения Наполеона, восстановила старые порядки. Уничтожены были во многих местах не только законы, состоявшиеся под французским влиянием, но и законы, изданные в XVIII в. Только в тридцатых годах были отменены, напр. в Неаполе и Сицилии, феодальные права. Земельное положение К. мало изменилось к лучшему не только при старых режимах, но и после освобождения и объединения Италии. К. остались, в громадном большинстве, такими же безземельными, какими они были в средние века, такими же крестьянами-арендаторами или половниками, столь же мало гарантированными в своем владении, как и раньше. От прежних феодальных отношений не осталось явных следов, но в некоторых местностях и поныне сохранились натуральные повинности.

Особым характером отличались отношения К. к земле и помещикам в Савойе и на остр. Сардинии. Поземельные и личные отношения в Савойе сложились по тому типу, который они имели в ближайших французских областях. Обезземеленья систематического здесь не было; существовала наследственная, условная собственность. Зависимость К. от помещика имела самые разнообразные формы и степени, до крепостной зависимости включительно. В XVI в. была сделана попытка отменить крепостное право. Указами Эммануила-Филиберта (1561, 62 и 65) был установлен порядок выкупа (добровольного) из 5, 10, 20 и 40%, сообразно с большей или меньшей степенью зависимости. Дело освобождения возобновлено было лишь в XVIII в. королем Карлом-Эмануилом I, эдикты которого возбудили сильный интерес во Франции и даже рекомендовались вниманию национального собрания при выработке законов об отмене феодальных поземельных отношений. Эдиктом 1762 г. провозглашено было освобождение К., без выкупа, на казенных землях. Всем К. предоставлялось право приступать к выкупу по добровольному соглашению. В случае несогласия помещика, интенданту предоставлялось право вмешательства в решение вопроса о выкупе. Законом 1771 г. устанавливался порядок выкупа сеньориальных прав, т. е. выкуп земли в полную собственность К. Выкуп продолжался непрерывно с 1771 по 1792 г.; феодальные права были выкуплены в размере 5/6. Революционное французское законодательство, примененное к Савойе после присоединения ее к Франции, покончило с феодализмом. На о-ве Сардинии, где феодализм пустил глубокие корни, переворот совершился лишь в XIX в., при Карле-Альберте: феодальные права были подвергнуты выкупу, уничтожена патримониальная юстиция, отменена барщина; земля, которой пользовались К. по очищении всех повинностей, объявлена их собственностью.

Литература. Berlagnoli «Vicende dell’agricoltura in Italia» (1887); Poggi, «Cenni storici delle leggi sull’agricoltura» (1848); Ruhmor, «Ursprung der Besitzlosigkeit der Colonen in Toscana» (1830); Teti, «Il regime  e la sua abolizione» (1890); Santamaria, «I feudi, il diritto  e la loro storia» (1881); Lombardi, «Le leggi agrarie Auliane ovvero i possessi plebei» (1885); , «Il commune nell’Italia meridionale» (1883); Bianchini, «Storia deile finanze del regno di Napoli» (1859); Orlando, «Il feudalismo in Sicilia» (1847); Bianchini, «Della storia economico-civile di Sicilia» (1841); Sartori, «Storia dei feudi nel Veneto» (1664); Basedi, «Dello scioglimento dé feudi della republica Cisalpina» (1844); Corracini, «Hist. de l’administration du r. d’Italie» (1823); Winspeare, «Storia degli abusi feudali» (1811); Sonnino, «I Contadini in Sicilia» (1878); Лучицкий, «Земледелие и земледельческие классы в современной Италии» (Киев, 1892; здесь указана литература о современном состоянии К. в Италии).

3. К. в Англии. Процесс феодализации, совершавшийся еще в англо-саксонский период, постепенно превратил значительное число прежде свободных К.-общинников (ceorls), владевших и общинной землей, и частными наделами (folk-land и bockland), в крепостных людей, зависимых от произвола владельца (hlaford) в отношении размера их повинностей и платежей. Процесс шел медленно, но уже в VII—VIII вв. заметны следы понижения числа свободных людей. Этому способствует увеличивающаяся задолженность мелких К., усиливающаяся необходимость искать защиты у людей сильных. В течение Х и XI вв. значительная часть ceorls переходит в класс людей, сидящих на чужих землях. Патронат владельца становится обязательным; владелец превращается в полного почти господина подвластного населения. Его судебные права над К. расширяются; на него же возлагается полицейская ответственность за охрану общественного спокойствия в подчиненной ему области. Самое слово ceorl все чаще заменяется выражением villanus (крепостной). Порядки старинного общинного владения все более ассимилируются уже почти сформировавшимся ко времени норманского завоевания мэнором (см.). Далеко не вся масса крестьянского населения была превращена, однако, в крепостных в узком смысле этого слова. Во время составления Domesday-Book (см.) существовал целый ряд градаций в среде крестьянства, заканчивавшийся вполне свободными К. Самую низшую ступень занимали вилланы мэноров (villani, servi); почти полная зависимость от лорда, полная неопределенность платежей и повинностей, отсутствие, за немногими исключениями, охраны в общих судах королевства — вот что характеризует положение этого класса. Все, приобретенное крепостным, считается собственностью лорда: бежавшего крепостного лорд, до истечения года и одного дня, имеет право вернуть обратно. Крепостные могут быть проданы и без земли (хотя такие случаи были крайне редки); лорд распоряжается их браками и вправе переводить их с одного надела на другой или заставить заниматься каким-либо ремеслом. Крепостные обязаны были работать на помещика круглый год, по 4—5 дней в неделю, выходить в рабочую пору на поле со всей семьей и с наемными людьми и т. д. Большинство К., сидевших по преимуществу на коронных землях, были свободные люди, державшие землю на вилланском праве (in villenage) и отбывавшие барщину и другие повинности. Никто не имел права отнять у них землю или изменить размер их повинностей. Они имели право иска не только по отношению друг к другу, но и по отношению к лорду. Такие иски предъявлялись, однако, не в коронном суде, а в поместном, кроме случаев увеличения повинностей и изменения обычаев мэнора. Высшую группу образовывали так называемые free tenants, свободные К., владельцы жеребьев общинной земли (share-hold) или земель сеньориальных, но обложенных повинностями в точно определенных, неизменных размерах. Они были вполне ограждены от произвола лорда правом иска в коронных судах. Дальнейший процесс изменений в положении К. заключался главным образом в постепенном сглаживании различий, существовавших между крестьянскими группами, в смысле приближения к свободным К. Вилланы приобретают право иска против лорда в коронном суде. Замена натуральных повинностей денежными заметно усиливается к XIII и XIV вв., вследствие требования от вассалов крупных денежных взносов в пользу короля. Держание in villenage превращается в copyhold, т. е. как бы договорное держание. Процесс освобождения, будучи в значительной мере результатом обычая, а не закона, совершился крайне медленно, с колебаниями, нередко лишь наполовину. Тем не менее уже в XIV в. существенные различия между свободным и вилланским держателями почти сгладились; большая часть крепостных К. de facto превратилась в свободных людей, обязанных лишь определенными денежными платежами в пользу лорда. Разумеется, такое освобождение не было ни одновременным, ни сплошным; еще до XVII в. можно было найти в Англии остатки крепостных. В 1617 г., напр., упоминается в актах, что в мэноре Falmer, в Суссексе, имеется 3 «bondsmen of blood», «принадлежащих к мэнору».

В момент наибольшего развития процесса освобождения английских К. (или точнее, возвышения их до уровня свободных держателей земли) связь К. с землей не была порвана. В руках К. находилась значительная часть земли, и Англия в то время представлялась страной скорее мелкого, чем крупного землевладения. Наделы К. редко превышали 60 акров, в большей части случаев составляя от 48 до 18 акров. Большинство К. держит в своих руках то половину, то четверть надела. С держанием надела связано и держание «принадлежностей», т. е. пользование в широких размерах общинными угодьями, пастбищами, лугами и лесом. Обработка земли в виде ферм больших размеров совершенно отсутствует в Англии того времени. Земли помещика нередко были разбросаны между крестьянскими полями и обрабатывались К. одновременно с их наделами. Одним из первых толчков к обезземелению К. была черная смерть (1349), сильно уменьшившая число рабочих рук и повысившая, этим самым, рабочую плату. Последняя более чем удвоилась, а по отношению к такого рода труду, как жатва и т. п., поднялась до 60—70% и более. Между тем, цены, напр. на пшеницу, почти не изменились, даже в XV в., отчасти вследствие запрещения вывоза. Уменьшились и доходы, какие землевладелец получал с побочных статей (мельниц и т. п.), и все это вместе взятое вызвало кризис: дальше вести хозяйство в прежнем виде для помещиков было невозможно. В трех направлениях сделаны были уже в XIV в. попытки согласить притязания рабочих с противоположными интересами помещиков. В 1349 г. было повелено всем здоровым рабочим людям обязательно работать у помещика, и притом за ту же плату, какая существовала до чумы. Применение этой меры встретило непреодолимые затруднения; в последующих законах установлялись тарифы рабочей платы все более возвышавшейся, т. е. приближавшейся к фактическим условиям жизни. Параллельно с правительственными мерами, сами землевладельцы пытались восстановить барщину и другие повинности натурой; но эти попытки разбивались об упорное сопротивление К. Восстание Ват-Тайлера (см.), несмотря на его подавление, в конце концов оказалось фактической победой К., освобождение которых сделалось приобретенным фактом. Третьим выходом являлась сдача земли в аренду; но в Англии в XIV в. она существовала лишь в виде спорадического явления. Более серьезный удар нанесло К. распространение овцеводства, вызванное, отчасти, политикой английских королей (с Эдуарда III): они старались поднять шерстяную промышленность и торговлю шерстью. Спрос на английскую шерсть увеличивался на континенте Европы, цены на нее поднимались. Уже в первой половине XV ст. переход от земледелия к пастбищному хозяйству является настолько выгодным, что сбереженные в городах и селах капиталы направляются на разведение овец и на расширение пастбищ на счет пашни. Образуется группа землевладельцев, все более и более отклоняющихся от непосредственного занятия хозяйством; создается класс съемщиков, фермеров, берущих на себя весь риск сельскохозяйственной деятельности и дающих собственнику чистые деньги. Они соединяют в своих руках большие земельные пространства и вытесняют мелких владельцев-К. Ограничиваются или просто отменяются права К. на пользование общинными угодьями, попадающими в руки одних землевладельцев. Процесс захвата этих земель начался еще в раннюю эпоху истории Англии. С уничтожением обязательной барщины и отменой фактической крепостной зависимости, землевладелец — особенно в эпоху указанного выше кризиса — не имел более интереса поддерживать мелкое землевладение; для него было выгодно получать доходы с меньшого числа наделов, еще выгоднее — освободить господское пастбище от прав на него других лиц; кроме того, крупные участки легче было теперь сдать в аренду, чем мелкие. Ввиду этого, помещики заваливают суды просьбами об изъятии земель из общинного пользования. Постепенно выделяются из него, таким путем, дома, дворовые участки, леса и т. п. Затем последовал ряд ограничений в пользовании общинными угодьями. С переходом к пастбищному хозяйству сплошь и рядом стали, в XV в., повторяться случаи огораживания загородкой полей и лугов, с целью изъятия их из общего . Отсюда и учение юристов XV в., что закон считает частную собственность всегда огороженной, не подлежащей чужому пользованию. То была новая теория, неизвестная древнему обычному праву Англии и получившая полное преобладание. Еще в XV в. К. поместья могли пасти скот свой на пастбищах и пустошах, общих им с помещиком, но заметны уже попытки ограничить и это право К. В XVI в. огораживанье пастбищ принимает громадные размеры и не встречает более противодействия со стороны судов. Из законодательных актов 1488 г. видно, что где прежде жили 200 К., там осталось 2—3 пастуха. Были, в это время, со стороны правительства попытки обеспечить мелких хозяев ограничить размеры аренды. Они повторялись и при Генрихе VIII; помещику, разрушившему крестьянский двор, вменялось в обязанность восстановить его и огороженное поле вернуть под хлебопашество; запрещалось держать одному лицу более 2 тыс. овец. Тем не менее и в половине XVI в. аграрные отношения продолжают складываться тем же путем. Конфискация монастырских имуществ, быстро перешедших в частные руки, придает процессу еще большее развитие, несмотря на запрещение лицам, получавшим и покупавшим земли бывшие церковные, заводить на них пастбищное хозяйство и уменьшать пашню. Недовольство существующим порядком вещей усиливается и находит отражение в литературе (напр. в проповеди епископа Латимера, 1549). При Эдуарде VI сделана была новая попытка остановить процесс, удовлетворить жалобы К. Назначена была чрезвычайная комиссия, которая должна была исследовать нарушения законов Генриха VIII; но это не привело ни к каким результатам. Один из членов комиссии, J. Hales, внес в парламент три законопроекта: один, имевший в виду восстановление разрушенных дворов, другой, направленный против дороговизны пищевых средств и против главной причины ее — скототорговли; третий, обязывавший овцеводов выкармливать и содержать определенное число коров, пропорциональное числу их овец. Первый из этих проектов был отклонен верхней палатой, последние два — нижней. При Елизавете продолжали повышаться цены на шерсть и по-прежнему постоянно совершались clearonces (огораживания) и изгнания К. И при Иакове I, и при Карле I, и при Кромвеле издаются законы, настаивающие на том, чтобы к каждому коттеджу наемного сельского рабочего помещик отводил не менее 4 акров; Карл I назначает даже комиссию для приведения в исполнение старинных законов, изданных в охрану К. (1638 г.). Тем не менее в XVIII в. раздаются жалобы, что коттеджи не имеют даже 1—2 акров. Процесс изменения крест. поземельн. отношений был завершен, в существенных чертах, еще в XVI в.: связь К. с землей была порвана. Прежде К. обрабатывали собственную землю, которую они держали на феодальном праве; теперь они в большинства были согнаны с своих наделов, лишились прав на общинную землю. Значительная их часть вынуждена была превратиться в простых сельских рабочих, другая, гораздо менее значительная — в фермеров, пополнивших класс съемщиков земли. Лично свободные К. стали обезземеленными, оторванными от почвы батраками, в счастливом лишь случае достигавшими звания фермера. Крестьянский вопрос, таким образом, решен был уже в XIV — XVI в., открыв поле для двух других: рабочего и фермерского.

Литература. Rogers, «Hist. of agriculture and prices in England» (1866 и сл.); его же, «Six centuries of work and wages» (1884); Vinogradoff, «Villenage in England» (1892); его же, «Очерки из социальной истории Англии»; Ochenkowski, «Englands wirthschaftl. Entwickelung» (1879); Ковалевский, «Общественный строй Англии» (1880); E. Nasse, «Engl. Feldgemeinschaft» (есть рус. перевод); Thackeray, «The land and the coinmunity» (1890); Scrytton, «Commons and common fields» (1887); Seebohm, «Village community» (1888); Brodriek, «English land and landlords» (1881); Stubbs, «Constitutional h. of England»; Blount, «Tenures of land» (1874); Ellis, «General introduction to Domesday» (1833);  M. Ковалевский, «Поворотный момент в истории английского землевладения» («Истор. Обозрение»).

4. К. в сев.-вост. Европе — в областях, вошедших в состав Прусского королевства, в Мекленбурге, Померании шведской и т. д. Весь СВ Европы, лежащий за Эльбой, представляет, с точки зрения истории К. и их отношений к земле и владельцам, совершенно особую область. Здесь создалось капиталистическое хозяйство, рассчитанное на внешний сбыт, вытесняющее собою средневековое хозяйство, с его мелким крестьянским землевладением, и превращающее К. в бесправную, крепостную в полном смысле слова массу, и вместе с тем, в большинстве случаев, в безземельный класс. За исключением Дании и Остзейского края, вся эта область была с XII в. колонизована из зап. Германии, Голландии и Фландрии. Каково бы ни было личное положение колониста на родине, в новой стране он был свободным человеком. Землю у местных монастырей или владельцев он снимал не единолично, а в союзе с целой группой колонистов, во главе которой стоял шульц (Schulze); часть снятой земли раздавалась, участками, членам группы, а другая (леса, пастбища и т. д.) оставалась в общем пользовании. Земля снималась на чиншевом праве и состояла в наследственном владении и распоряжении, под условием небольшого неизменного платежа и отбывания натуральных повинностей. В гражданских и уголовных делах К. подчинялись не вотчинной юстиции, а собственному сельскому суду, с шульцем во главе, а затем суду владетеля области (маркграфа, короля и т. п.). Такой порядок вещей существовал не для одних только пришельцев из Германии, но и для местного населения. О крепостном праве, барщине не было и речи. Хотя рыцарское сословие и получало землю в вознаграждение за военную службу, но большая часть земли была в руках К. Самостоятельного хозяйства рыцари долго не вели вовсе. В течение XIV и XV ст. происходит постепенное превращение и рыцаря, и города, и горожан в землевладельцев (Grundherrn). Вследствие усиливавшейся потребности в военных силах, государи вынуждаемы были раздавать либо земли, с сидящими на них чиншевиками и их платежами, либо чинши, натуральные повинности, десятины, право суда с его доходами и т. д., то городам, то рыцарям, и таким образом ставить между собой и К. третье лицо. Сначала сдача целого села была редким явлением, и положение К. оставалось неизмененным; только платежи их шли не в пользу государства, а в пользу частного лица. Во второй половине XIV в. в Новой Марке только К. пяти сел продолжали платить чинши и нести натуральные повинности непосредственно в пользу маркграфа. Все права на одно и тоже село соединяются постепенно в руках одного «юнкера». Юнкер, владевший разбросанными правами, обменивался ими с другими, пока данное село или часть его не попадали всецело под его власть. Тогда на него начинают смотреть как на «господина» села и его обитателей, а на К. — как на его подданных, лишь через его посредство подчиненных государю. Выработка этих воззрений начинается в XV в.: окончательную форму они получают в XVI и XVII в. Пользуясь широкой властью и местной, и общей, добытой на сословных собраниях, юнкера стремятся увеличить платежи с К. и ограничить вольный переход их. Сначала требуется только представление уходящим заместителя (Gewäbrsmann’a); о праве возврата (Abforderung) беглых К. нет речи до половины XV в. в большей части областей (исключ. Остзейский край; см. Рецесс 1433 г.). Незначительны были и барщины К. — в редких случаях по 2 дня в неделю, большей частью по нескольку дней в году. Отношения к К. носили скорее характер публичного, чем частного права. Первые признаки ухудшения в положении К. проявляются в XV в. на землях и селах, принадлежавших городам (Штеттин и др.). Рядом с развивающейся сдачей во временную аренду (Любек), возникает снос крестьянских дворов, то для разведения овец и под пастбища, то для целей земледелия (Штеттин, Стральзунд и др.). К XVI в. городами и отдельными бюргерами создается ряд мыз или хуторов (Vorwerke), с самостоятельными хозяйствами. Несколько позже тоже самое происходит и на землях юнкеров. Существование ганзейского союза, громадная для того времени торговая его деятельность, создание ею капиталов оказали постепенно свое действие, тем еще большее, что с XV в. и особенно в XVI-м усилился спрос на хлеб, скот и другие продукты сельск. хозяйства в Голландию, Фландрию и Англию. Крупные города, вроде Данцига, Штеттина, Гамбурга, мелкие вроде Ревеля, Риги, превратились мало-помалу в центры вывозной торговли хлебом и скотом. Близость к хлебным ганзейским рынкам облегчила для Северо-Востока, становившегося житницей Европы, переход к чисто капиталистическому хозяйству. Расширение площади полей поместья, в особенности при экстенсивном характере тогдашнего земледелия, сделалось неизбежным. Это расширение происходило преимущественно на счет К. и их земли. В одной Средней Бранденбургской Марке, напр., в течение 50 лет снесено было 426 крестьянских дворов — а между тем курфюрсты бранденбургские оказывали некоторое сопротивление сносу дворов, разрешая его лишь для образования помещичьего двора или жилья для помещичьей вдовы. В Мекленбурге рецесс 1572 г. открывает дворянам широкий путь для сносов; в Померании сносы вызывают еще в 1550 г. громкие жалобы городов, так как дворянство причисляет снесенные дворы к землям поместья и этим освобождает их от налогов. На глазах государя амтманы доменных земель одним почерком пера сносят целые деревни для увеличения запашки (Голштиния, Померания). Конфискация церковных земель также способствует преобразованию феодального хозяйства в капиталистическое. Права К. на надел, прежде прочно обставленные, все более умаляются и, наконец, поглощаются почти всецело правами помещика. Рецепция римского права, совпадающая на СВ с развитием помещичьего хозяйства, наносит К. сильнейший удар, перенося право собственности с dominium utile К. на dominium directum помещика. В XVII в. теория эта поставлена вне сомнений и лежит в основании всех рецессов, законов, судебных решений. Приобретение помещиками даровой рабочей силы являлось другой важной стороной переворота. Вследствие преобладания дворянства на сеймах это совершилось быстро, почти в течение одного столетия. В Бранденбурге, напр., в 1527 г. ограничивается право судебной защиты К.; в 1540 г. постановлено подвергать их тюремному заключению за неосновательную жалобу на помещика; в 1572 г. на К. наложена обязанность посылать детей на службу, на 3 года, во двор помещика, за дешевое вознаграждение, и они лишены права отдавать их в наем другим лицам. В XVII в. запрещается крестьянам отдавать сыновей в обучение ремеслу, а обязанность дворовой службы для крестьянских детей продолжается до времени основания ими собственного хозяйства. Без паспорта от помещика К. не может уйти из села: иначе его считают беглым. Ограничивается постепенно свобода браков К., их право выдавать дочерей замуж. Барщина превращается в неопределенную и произвольную; курфюрст просит лишь не злоупотреблять ею, не заставлять К. работать более 2 дней в неделю и кормить их хоть раз в день. К., гласил закон 1637 г., обязаны работать ежедневно, как и когда прикажет помещик, с таким количеством скота, какое будет указано им, и притом на собственный счет К. и на их же харчах. Ни продавать, ни отчуждать своих дворов К. более не вправе, как не вправе приобретать землю или владеть ею в другой деревне. Положение К. в других областях было еще хуже, чем в Бранденбурге. В Померании и на Рюгене, где еще в начале XVI в. существовало немало чиншевиков, обязанных лишь определенными платежами и повинностями, в 1640 г. все помещичьи К. без исключения уже считались homines proprii, т. е. абсолютно крепостными. К., по воззрениям тогдашних юристов (Mevius, Baltasar) — pars fundi. За вторичное бегство  подлежал наложению клейма. Помещичий дом становится теперь средоточием крупной земледельческой машины. Угодья и лес — собственность помещика; К. только пользуются ими, с разрешения и по указанию владельца. Работающая на полях помещика подневольная масса состоит из К. тяглых, полутяглых, четвертных, за немногими исключениями уже лишенных прав собственности на свои наделы и держащих их по усмотрению помещика.

Разорение страны — результат тридцатилетней войны, — задержавшее развитие хозяйства, внесло полную путаницу в поземельные отношения. Масса дворов исчезла вследствие погромов, масса земли осталась впусте и пошла на расширение полей поместья, с соответственным увеличением обязательной крестьянской работы. Теперь уже сами помещики сажали К. на свою землю; принцип наследственности потерял силу, а в некоторых областях вовсе уничтожился. Установилось правило, что каждый крепостной обязан, до требованию помещика, садиться на тягло и, раз севши, не имеет права передавать его другому. В XVIII в., с поднятием земледелия и развитием сбыта, процесс увеличения полей поместья и уменьшения крестьянских земель пошел ускоренным ходом. Где не оказалось достаточной охраны для К. со стороны власти — напр. в шведской Померании, — обезземеление и превращение К. в рабочих-крепостных достигли полного развития; задержан был несколько процесс лишь в областях, входивших в состав Прусского королевства. Еще более ухудшилось положение К. вследствие быстрого развития временной аренды на 2, 3, 6, 9, иногда 12 лет. Некоторые К., за ненадобностью в их труде, несли барщину в незначительных размерах. Возвысить доход с их земель оказывалось возможным только с помощью временной аренды. Если крестьянин, сидевший на земле, не соглашался на заключение арендного договора, его сгоняли с земли и отдавали ее другому арендатору. Иногда арендная плата вносилась вполне или отчасти в виде барщины, иногда деньгами; в последнем случае переход к аренде являлся как бы освобождением крестьянина, но связь его с землей разрушалась и он превращался в настоящего безземельного. Сильнее и шире всего это новая форма отношений развилась в Померании. Прусское правительство уже с начала XVIII в. пытается положить предел произволу помещиков и захвату ими земель; но попытки Фридриха I и Фридриха-Вильгельма I окончились полной неудачей. Грозный эдикт 1739 г. по поводу сносов «ohne gegründete Raison» вызвал энергический отпор со стороны помещиков, и его пришлось взять назад. Столь же безуспешны были и стремления уничтожить крепостное право (1702, 1719—1720 гг.). Фридрих II об освобождении К. от крепостной зависимости серьезно не думал. В 1763 г. он предписал было «без рассуждений» и немедленно уничтожить крепостную зависимость в Померании; но достаточно было местному чиновничеству заявить, что такой зависимости не существует, а есть только «благодетельная и выгодная» для К. связь, чтобы (ввиду указанной бюрократией опасности обезлюдения и, следовательно, возможного недостатка рекрут) эдикт, не заключавший в себе ни одного указания на способы освобождения, был взят назад. В том же роде были указы 1773 г. для других областей. С большой энергией проведены были меры охраны К. (Bauernschutz); в 1764 г. повторено было запрещение сноса крестьянских дворов и постановлено, чтобы впредь каждый пустующий крестьянский двор был обязательно замещаем крестьянином. Действие закона распространено было на все время с 1756 г. до издания указа. Этим путем удалось на 50 лет, до реформы 1807 г., сдержать поползновения помещиков, хотя лишь в немногих областях (Бранденбурге, прусской Померании, Силезии); в остальных закон остался без практического применения. На государственных землях Фридрих II, в 1777 г., установил обязательную наследственную передачу участков. — Изменить отношения К. к помещикам прусское правительство решилось только после того, как в 1806-7 г. Пруссия подверглась неслыханному погрому. Вслед за тильзитским миром была образована комиссия для составления закона об уничтожении наследственного подданства (Erbuntertänigkeit), как названы были все виды крепостной зависимости в Landrecht’e 1794 г. В августе 1807 г. король открыто заявил о своем желании дать свободу К. Помещики заявили, что они готовы на это согласиться, если помещикам будет дана свобода распоряжения крестьянскими дворами, т. е. если будут изменены законы об охране К. Они обязывались, правда, замещать К., покинувших дворы, другими, но лишь с тем, чтобы они за плату работали на землях поместья. 9 октября 1807 г. издан был указ, отменявший крепостную зависимость или подданство для всех тех К., которые владели наделами в качестве собственников, чиншевиков или арендаторов. Мартынов день 1810 г. был назначен сроком полного прекращения подданства, но с сохранением всех обязанностей К., какие они, как свободные люди, должны нести в силу владения землей или договора. Для государственных К. ряд указов 1807, 1808 и 1811 гг. безвозмездно отменял подданство и разрешал выкуп барщины и других повинностей. Что касается помещичьих К., то на продолжении их охраны настаивал один только Штейн. В виде компромисса было постановлено, что лишь те крестьянские дворы могут быть присоединены к поместью, которые не могут быть восстановлены по отсутствию средств у помещиков и у К., да и то всякий раз с разрешения правительства и с уплатой вознаграждения крестьянину. Наследственным владельцам крестьянской земли предоставлялось превратить их дворы в собственность, под условием уступки 1/3 их в пользу помещика, а пожизненным — под условием уступки 1/2. Это был дорогой выкуп, выгодность которого для помещиков была очевидна, так как превышала стоимость повинностей с дворов. Предписано было в течение 2 лет выжидать добровольных соглашений помещиков с К. и только по истечении этого времени действовать принудительно. Издание указа вызвало со стороны дворянства целую бурю протестов, жалоб, инсинуаций, угроз и т. п. Дело затянулось, отчасти вследствие войны, и этим воспользовались, чтобы придать ему иной характер. Когда, с заключением мира, вопрос был вновь поставлен на очередь, декларацией 1816 г. дело было решено всецело к выгоде помещиков. Исключались из действия закона: 1) все владеющие мелкими участками, т. е. не-тяглые К., на которых оставалась обязанность пешей работы в пользу помещика, без права освободиться от нее; 2) те из тяглых, которые не внесены в кадастр, т. е. сидящие на землях, не подлежащих налогу, не-крестьянских и 3) те из тяглых и внесенных в кадастр К., которые посажены были на наделы в силу указов XVIII в. об охране крестьянской земли. Остальным К. дозволялось, буде они пожелают или того захочет помещик, выкупать землю в собственность или 1/4, или 1/2 земли (согласно закону 1811 г.), или — и это было новостью — уплачивать помещику ренту деньгами или зерном с годовой средней стоимости повинностей, увеличенной в 25 раз. Помещик терял право верховной собственности на землю крестьян, на барщины и повинности освобожденных крестьян, на выпас на крестьянской земле. Крестьянин лишался права требовать от помещика помощи в случае несчастья, права на дрова и валежник в господском лесу, на помощь лесом при постройках, на уплату помещиком за него налогов, на пастбище на господской земле. Об охране К. и их земли в декларации 1816 г. не говорится ни слова: она отныне исчезает в Пруссии (лишь для Познани она сохранена законом 1819 г.), а помещикам, как и всяким иным лицам, предоставляется полное право покупать свободную землю К. Для К., не подошедших под действие закона 1816 г., было издано в 1821 г. особое постановление о порядке выкупа повинностей, но и то только для более состоятельных. Значительная часть К. оказалась, согласно желанию помещиков, в таком положении, что не могла существовать без найма земли или работы у помещиков. До 1848 г. прусское правительство не делает более ни одного шага, чтобы облегчить положение К. и помочь им в деле выкупа повинностей; о каком-либо выкупном учреждении не было и речи. Вотчинная юстиция и полиция помещиков не была затронута реформой и до 1848 г. сохранялась неприкосновенной; оставалось еще немало К., не выкупившихся от повинностей, и обезземеление К. шло ускоренным ходом. В прусской Померании, напр., до 1816 г. насчитывалось 45 крестьянских хозяйств на 1 кв. милю, в 1837 г.-13. Когда вспыхнула революция 1848 г., об исправлении всех допущенных ошибок было трудно и помышлять. На первом плане стояли вопросы о прекращении сохранившихся еще обязательных отношений и способе их выкупа, а затем о регулировании земельных отношений, не затронутых прежними законами. В 1850 г. издан был указ, долженствовавший окончательно разрешить крестьянский вопрос. Отмена вотчинной юстиции, воспрещение образования ленов, неограниченная свобода земельной собственности и выкуп всех лежащих на земле повинностей — таковы главные основания нового закона. Значительная часть повинностей была признана не подлежащей выкупу и уничтожалась без вознаграждения. Выкупу подчинены были лишь платежи и повинности, связанные с землей (Reallasten), как-то барщина, платежи зерном, десятина, платежи при переходе имуществ и т. д. Выкуп предоставлен добровольному соглашению сторон; он должен быть произведен совместно для всех лежащих на земле повинностей; размер его определяется, смотря по характеру повинностей, средней нормой дохода, увеличенной в 18, 20, 25 и даже в 331/3 раза. Для облегчения выкупа организованы выкупные учреждения (Rentenbanken). Наконец, действие закона было распространено и на тех пеших К., которых не коснулись прежние законы. Закон был составлен умело, но социальное значение его оказалось незначительным, так как после законов 1816 и 1821 гг. пеших К. сохранилось немного. По-прежнему оставлен был без внимания весь класс поденных рабочих, сельского пролетариата. Закон 1857 г. установил крайними сроками для окончания операции сделок по выкупу 1858 г. Точных данных о ходе операции нет. В 5 провинциях (Пруссии, Померании без Стральзунда, Бранденбурге, Силезии и Познани) в 1876 г. насчитывалось 274704 крестьянских тяглых хозяйств, из которых 175558 (7/11) наследственных и 99146 (4/11) пожизненных или неопределенных. Из последних выкуплено вполне 83285, в том числе в силу прежних законов — 70579, в силу закона 1850 г. — 12706.

В Мекленбурге, где крепостное право доведено было до крайних его последствий и где обезземеление К. достигло в XIX в. крупных размеров (из 12545 крестьянских дворов, существовавших в XVII в., в 1848 г. сохранилось всего 1213), дела стояли еще хуже. Указ 1820 г. провозгласил, правда, освобождение от крепостной зависимости. Согласно этому закону ежегодно, до 1824 г., должна была получать свободу 1/4 крепостных. Но кроме этой «свободы», закон не давал ничего: крестьянину предоставлялось право перехода, и только. О земельных правах не было сказано ни слова; зато было установлено, что крестьянин, прогнанный господином и не нашедший себе места, вместе с семьей, как бродяга, должен быть заключаем в рабочем доме. Вотчинная полиция и суд над К. были сохранены за помещиками, с правом телесного наказания. Снос дворов продолжался до 1848 г., с ведома и согласия правительства. Попытка провести реформу, создать из рабочих хотя бы временных арендаторов, прекратить и воспретить сносы дворов, окончилась неудачей. В 1850—1851 г. старые порядки были восстановлены. Только в 1862 г., вследствие усилившейся эмиграции и обнищания земледельческого класса, ограничено было право сноса: в деревнях, где не менее 4 дворов, разрешено сносить один двор, где 5—2 и т. д., и притом с согласия правительства.

Литература, Dönniges, «Landkulturgesetzgebung Preussens» (1843); Lette u. Rönne, «Landeskulturgesetzgebung Pr.» (1853 и сл.); Stadelman, «Preussens Könige in ihrer Thätigkeit für die Landescultur» («Publicationen aus den K. Pr. Staatsarchiven», 1878—1882); Welsch, «Ueber Ablösung der Grundlasten» (1848); Judeich, «Die Grundentlastung in Deutschland» (1863); Hering, «Agrarische Gesetzgebung Pr.» (1837); Grossmann, « Verhältnisse in der M. Brandenburg» (1890); Meitzen, «Der Boden und die landwirthschaflichen Verhältnisse Pr.» (1868); Riedel, «Mark Brandenburg» (1832): Knopp, «Bauern-Befreiung in Pr.» (1887); Scely, «Stein»; Pertz, id. (1849—55); Hardenberg, «Denkwürdigkeiten»; Haxthausen, «Ländliche Verfassung in den einz. Provinzen der Pr. Monarchie»; Goede, «Gutsherrlich-bäuerl. Verhältnisse in Neu-Vorpommern u. Rügen» (1853); Fuchs, «Der Untergang des Bauernstandes» (1888); , «Landvolk in Meklenburg»; , «Gesch. der Domanial-Bauern in Meklenburg» (1869); Haussen, «Aufhebung der Leibeigenschaft in Schleswig-Holstein» (1861); Ю. Самарин, «Отмена крепостного права в Пруссии».

5. К. в Дании. Положение К. в средневековой Дании было совершенно одинаково с положением их в Швеции и Норвегии. Еще в конце XV в. около 20% всей земли находились в руках К.-собственников. Усиление дворянства и духовенства (см. Дания) положило начало полному изменению в положении К. Платежи и повинности их стали умножаться, хотя до XVI в. все еще были определенными; началось насильственное обращение К.-собственников в временных арендаторов. По мере увеличения выгод от сельского хозяйства, вследствие большого спроса на хлеб и скот, дворяне-помещики все упорнее стремятся к расширению помещичьей запашки, к образованию отрубных имений, мыз или хуторов, путем обменов и усиленного сноса крестьянских дворов (к полов. XVII в. снесенных дворов насчитывалось 1650). В течение XVI в. дворяне присваивают себе беспошлинную продажу хлеба, лишают К. права торговать скотом и ограничивают право горожан на эту торговлю. Договоры с арендаторами часто нарушаются, с целью создать для помещичьего хозяйства даровую рабочую силу. Барщина, в XIV — XV в. не превышавшая 8 дней в году, растет и ставится в зависимость от усмотрения помещика; от нее не избавляет и замена ее денежными взносами; переход К. дозволяется лишь с согласия помещика. В XVI в. часть К. превращается в настоящих крепостных; при Фридрихе I люди нередко продаются как скот, главным образом в Зеландии (в Ютландии и Фионии К. продавались не иначе как с землей). Реакция против таких порядков выразилась, но безуспешно, и в протестах Дюбвадов (см.), и в указах Христиана IV об уничтожении барщины и крепостного права (1623, 1633—4, 1646), отмененных при Фридрихе III (1650, 1656). Не больше успеха имела и революция 1660 г., произведенная горожанами и свободными К. На сейме побеждены были дворяне, но в выигрыше оказалась одна королевская власть; положение К. стало еще хуже прежнего. Что до тех пор было злоупотреблением, то теперь было занесено в изданный Христианом V кодекс законов. Помещики сделались правительственными агентами по части взимания налогов и поставки рекрут. Их полицейско-дисциплинарная власть была соответственно усилена. Если отягощенные К. бежали, лежавшие на них поборы распределялись между оставшимися на месте. К. изнемогали под бременем непосильных работ и платежей; разорялась и вся страна. Замена крепостного права прикреплением к земле ввиду военных надобностей не ослабила зависимости, а усилила ее, так как эта мера была распространена на всех К. Снос крестьянских дворов почти не находил противодействия со стороны правительства, а при министерстве Гульдберга (см.) даже поощрялся. Только после падения Гульдберга кронпринц Фридрих (впоследствии король Фридрих VI) впервые сделал серьезную попытку улучшить положение крестьян. В 1788 г. было уничтожено крепостное право, путем отмены (начиная с 1800 г.) прикрепления всех К. (от 14 до 36-летнего возраста) в видах отбывания рекрутчины. Торговля хлебом и скотом была объявлена свободной для всех сословий. Закон 1790 г. запретил снос дворов. Законами 1784, 85 и 91 гг. было разрешено отчуждать участки земли, входившие в состав поместья, а также раздроблять его и продавать К. Чтобы дать К. возможность приобрести или выкупить земли, учреждена была в 1786 г. кредитная касса. Законами 1791, 1793, 1795 и 1799 гг. решено было сделать барщину определенной, и притом так, чтобы она не была помехой при обработке К. их собственной земли; затем был установлен порядок выкупа барщины и перевод ее на деньги. На практике, в большинстве случаев, дело реформы ограничилось именно таким переводом (в Зеландии и соседних местностях, где К. были бедны, оставлена была барщина натурой и продержалась до 1848 г.). В 1795—96 гг. право назначения судей было отнято у помещиков. В 1818 г. отменены податные привилегии дворян. С превращением Дании, в 1848 г., в конституционное государство, крестьянский вопрос вновь был выдвинут на первый план. Закон 1851 г. определил обязательную продажу К. земли, принадлежащей государству. В 1852 г. это распространено было на земли университетов, академий, общественных учреждений, госпиталей и т. п. Закон 1854 г. предоставил всем владельцам бывших ленов продавать К. занятую последними землю. В 1861 г. эта мера была распространена и на земли частных землевладельцев. Законом 1850 г. как помещикам, так и К. дано право выкупа барщины, что и повлекло за собою полное ее уничтожение.

Литература. Holm, «Danmark-Norges indre historie» (1886); его же, «Kampen от Landboreformerne» (1888); , «Agrarhistoroske Studier» (1886); Hammerich, «Danmark under Adelswalden»; , «Grundriss der dänischen Rechtsgeschichte»; Thorsöe, «D. Stats-historie» (1879).

6. К. в Австрии. В собственно-австрийских землях судьба и положение К. были вполне почти сходны с судьбой и положением К. в юго-зап. Германии. В некоторых областях, напр. в Тироле, сохранилось немало свободных К.-собственников. Значительная часть К. попала в зависимое положение подданства (Hörigkeit), но с сохранением некоторой доли личной свободы и определенности повинностей. Обычное право (Weisthümer) лежало в основе отношений К. к владельцам и ограждало права К. В гораздо более тяжелом положении находились К. восточных областей Австрии — Чехии, Моравии, Венгрии и др. С XIV и в особенности с XV в. во всех этих местностях происходит усиленный процесс превращения прежде свободных К., наследственных владельцев земли, в крепостных, без права прочного держания земли. В Чехии, при Владиславе, переход государственной власти в руки дворянства приводит к полному почти закрепощению К. Существовавшая в XIV и XV вв. обязанность К. отбывать барщину в размере 6—12 дней в году сменяется полной неопределенностью барщины. В XVII в. уже считалось законным требовать ежедневной барщины от К. (см. Wegener, «Oeconomia Bohemo-Austrica», 1666). В Венгрии процесс закрепощения К., с колебаниями и отступлениями, начинается еще в XIV в. При Людовике Великом (1342—1382) установление обязательного платежа К. в размере 1/9 дохода, отдача крестьян в ведение вотчинного помещичьего суда, отмена права перехода (разрешенного законом 1298 г.) и установление правила, что без согласия владельца К. не может оставить поместья — поставили К. в полную почти зависимость от произвола помещиков. В 1397 г. свободный переход был восстановлен, но на практике насилия продолжались. Барщина увеличилась до 5 дней в неделю. Восстание 1437 г. временно задержало процесс: барщина понизилась до 3 дней в неделю. Подавление восстания 1514 г. привело к провозглашению полной крепостной зависимости К., удержавшейся и после фиктивной ее отмены указом Фердинанда I (1547). В XVII в. в Венгрии помещик пользовался, в пределах своего имения, судебной и полицейской властью, с правом подвергать К. тяжким и произвольным наказаниям. Без его согласия К. не мог ни оставить имение, ни жениться, ни выдать замуж дочь, ни отдавать детей в обучение ремеслу. Рекрутчине К. подлежали по воле помещика. Земля К., прежде наследственная, неотъемлемая, превратилась во временное держание; во всякое время помещик мог согнать с нее К. и заменить их другими или присоединить освобожденный участок к помещичьей земле. Барщина, как и др. повинности, в громадном большинстве случаев превратилась в неопределенную обязанность (ungemessene Robotpflicht). Где, в виде исключения, господствовала определенная барщина, там работа обязательно равнялась 3 дням в неделю для двора, 6 дням во время жатвы. На К. ложились всей тяжестью и налоги и повинности в пользу государства. В XVII веке снос крестьянских дворов дошел до крайних размеров, особенно в Чехии, после победы при Белой Горе. Правительство своими указами (Patente), возводившими существующую практику в закон, еще более способствовало обезземелению. Земли, подлежавшие обложению в пользу государства, исчезали, так что фискальный интерес должен был, наконец, разойтись с интересами землевладельцев. Уже в 1654 г. велено было составить податные списки (Steuerrollen), в которые занесены были все крестьянские земли (Rusticalgründe), в противоположность помещичьим (Dominicalgr.), и первые были объявлены не подлежащими исключению или переводу в разряд вторых. Отсутствие параллельных реформ в сфере суда и т. д. лишило эту меру серьезного характера, тем более, что ни о чем другом, кроме налогов, правительство не заботилось. Не больше успеха имели и меры, принятые Карлом VI (1713, 1723). Только с Марии-Терезии замечается более решительный поворот к лучшему. Фискальный интерес соединяется теперь с гуманитарными идеями XVIII в. С созданием нового, более точного кадастра тесно были связаны меры против дальнейшего сноса крестьянских дворов и присоединения крестьянской земли к помещичьей. Свобода помещичьей земли от налогов была отменена (1751). Организован был институт окружных начальников, на места которых назначались лица «жадные к новшествам». Им даны были полномочия защищать К., принимать от них жалобы, служить как бы высшей инстанцией для обжалования решений вотчинного суда, пересматривать земельные договоры, заключаемые К. с помещиками, кассировать приговоры вотчинника, присуждавшие К. к телесным и иным наказаниям. Указом 1766 г., изданным для Чехии, а затем распространенным на другие области, дано было К. право выкупа в собственность их наделов. Купленной землей К. могли распоряжаться свободно, тогда как некупленная состояла, в лучшем случае, в пожизненном их владении. В одном из округов Моравии, к концу XVIII в., из 17 тыс. дворов невыкупленными оставалось всего 749. В 1771 г. была назначена урбариальная (Urbarien — то же, что у нас инвентари) комиссия, для исследования крестьянских отношений к помещикам и регулирования, а в иных случаях и уменьшения повинностей, барщины и т. п. Robotpatent’aми, изданными для разных областей (1774—75), был установлен максимум барщины (3 д. в неделю) и указан способ выкупа повинностей или замены натуральных повинностей денежными эквивалентами. Эта последняя мера могла применяться лишь в случае согласия обеих сторон. В 1777 г. был выработан целый проект выкупа, основанный на строгом соответствии денежных платежей с качеством и величиной надела; но его применяли лишь к государственным землям. Как ни были умеренны Robotpatent’ы, дворянство, особенно, в Чехии, встретило их упорным сопротивлением. Не удовлетворили они и К.; надеявшихся на полную отмену барщины. В Чехии К., в уверенности, что это не настоящий, а подложный указ, потребовали полного освобождения, и восстание пришлось подавить силой оружия (1775). После присоединения Галиции, где крепостная зависимость отличалась наиболее возмутительным характером, действие Robotpatent’a было, в 1775 г., применено и к ней. Иосиф II, в первый же год по воцарении (1781), издал два патента для чешско-немецких земель, из которых одним расширено было право К. обжаловать действия помещика, а другим ограничена и доведена до минимума вотчинная юстиция. В 1781—5 г. провозглашена была отмена крепостной зависимости в Чехии, Моравии, Крайне, Галиции. К. объявлены были лично свободными, хотя все еще подданными (в силу nexus subditus personalis), такими же, как и К. собственно-австрийских земель, и обязанными нести точно определенные законом повинности. Им предоставлена была свобода перехода, свобода занятий, свобода отдавать детей на обучение ремеслам и т. д., свобода браков. Вотчинный суд был сохранен, но с существенными ограничениями. По закону 1781 г. приобретение К. земли должно было совершаться путем уплат в несколько сроков; К. получили право отчуждать свои земли, закладывать их (до 2/3 стоимости) и т. д. Указом 1789 г. 70% крестьянского дохода было объявлено не подлежащими никакому обложению; но этот указ не был приведен в действие, ввиду сопротивления помещиков, которых он привлекал к усиленному обложению. После Иосифа II никаких мер в пользу крестьян не принималось; свод законов, изданный в 1841 г. и основанный всецело на реформах М.-Терезии, является регулятором отношений К. к помещикам. Попытки возбудить вопрос о реформе барщины на венгерском сейме (1833 г.) остаются безуспешными. С трудом добивается сейм 1839 г. утверждения правительством закона о выкупе повинностей К. Тяжелые повинности, в размерах 100—150 дней барщины ежегодно, вызывают, наконец, волнения среди К. и кровавое восстание в Галиции (1846). Тогда только правительство издает указ о выкупе, почти буквально повторяющий постановления Robotpatent’ов М.-Терезии. Как только, в 1848 г., вспыхнуло революционное движение в Венгрии, 18 марта объявлена была отмена на вечные времена всякого рода подданства К. 25 апреля австрийским правительством был издан указ о предстоящем выкупе, вызвавший сильный протест среди К.: они потребовали более радикального решения вопроса. 26 июля на рассмотрение австрийск. рейхстага внесено было Гансом Кудлихом предложение декретировать полную отмену всякого рода зависимых отношений К. к помещикам. Закон, осуществлявший эту реформу, был распубликован уже новым императором. Он освобождал К. и превращал их в собственников, уничтожал как подданство, так и зависимость крестьян, а также (безвозмездно) все связанные с этой зависимостью платежи и повинности, вотчинный суд, вотчинную полицию, различие между крестьянскими и помещичьими землями и т. д. Подлежащими выкупу были объявлены лишь платежи за землю. Несмотря на наступившую реакцию, реформа была проведена в духе закона 1848 г. Выкупную операцию взяло на себя всецело правительство. Общая сумма выкупа в Цислейтании составила около 208 млн. гульденов. Часть ее — одну треть — взяло на себя правительство; остальные 2/3 были признаны общественным долгом и, на основании исчисления тех выгод, какие освобождение почвы принесет разным интересам, т. е. крестьянским с одной, помещичьим с другой, — возложены на обе эти группы пропорционально. Для ускорения выкупа в 1850 и 1851 гг. образован был специальный выкупной фонд (Grundentlastungfond), в виде 5% бумаг, подлежащих погашению в течение 40 лет. К 1859 г. выкупная операция была вполне закончена. По отношению к Венгрии и соседним с нею землям: Кроации, Славонии, Банату, Трансильвании и т. п. выкупная операция и освобождение К. установлены были законами 1853—54 и последующих годов. Относительно Венгрии было допущено одно исключение: 1/3 выкупной суммы правительство здесь на себя не взяло.

Литература. Grünberger, «Die  Verhältnisse in Böhmen, Mähren u. Schlesien» (1894); Wolf, «Oesterreich unter M.-Teresia» (); Arneth, тоже; Hartig, «Genesis der Revolution in Oesterreich»; Czoernig, «Oesterreichs Neugestaltung» (1858).

7) К. в юго-западной и западной (за-эльбской) Германии. До XV в. процесс развития крестьянских отношений был здесь почти тот же, что и во Франции; только в Германии удержалось гораздо более значительное число свободных К.-собственников и свободных крестьянских общин, не подчиненных власти помещика. Число крепостных постепенно уменьшалось; они сближались с более многочисленным классом прикрепленных к земле, но лично свободных К. (Hörige), обязанных постоянными и определенными повинностями. Земля приобреталась отчасти покупкой, но более всего посредством чиншевого держания (Zinsbauern), наследственной аренды (Erbpacht) и так наз. Meierrecht — сначала, по-видимому, временного держания, но уже с XV в. переходившего в наследственное и представлявшего нечто среднее между эмфитевзой и чиншевым держанием. Изменение к худшему в положении К. началось лишь с XV в., главным образом вследствие причин экономических. Города южн. и зап. Германии были втянуты в торговый оборот Италии. Создавались торговые компании, накоплялись капиталы в руках бюргеров, изменялись потребности — и все это отражалось и на землевладельцах. До XV в. рыцарство южн. и зап. Германии жило лишь доходами с подвластного населения, более или менее определенными обычаем и договорами. Самостоятельно сельским хозяйством оно не занималось. Продажа шерсти в города, разведение овец были добавочными, но далеко не большими источниками дохода. В поисках за новыми средствами дворянство на Ю. и З. Германии остановилось на личном труде К. Повышение крестьянск. повинностей, увеличение платежей за разрешение браков и т. п., еще чаще — создание совершенно новых поборов с К., выжимание из них всего возможного сделалось главной целью дворянских стремлений. Страшное восстание К., начавшееся в XV в. и закончившееся войной 1525 г. (см. крестьянская война) было подавлено. Закрытие для европейской торговли восточных портов и главным образом Египта, перенесение центра тяжести торговой деятельности на запад, вследствие открытия новых путей, подорвало развитие германской торговли и промышленности, отбросило Германию назад, к старому ведению хозяйства, задержало разрушение старых земельных отношений. Ввиду кризиса, вызванного приливом американского золота и серебра и приведшего к обесценению денег, помещики особенно тяготились неизменностью крестьянских платежей, основанной на обычае и законе. До конца XVIII в. идет на этой почве борьба между помещиками и К., тем более упорная, что самостоятельного хозяйства, рассчитанного на внешний сбыт, помещики и теперь не ведут: вывоз хлеба из южной и западной Германии в XVI — XVIII в. почти не существует. Хлеба, производимого страной, едва хватает на собственное потребление. Хозяйство и отношения к К. сохраняют отпечаток патриархальный, средневековый; о стремлении к сносу дворов К., к образованию обширных полей поместья, к округлению владений, почти нет известий. Сохранилось то же крайнее разнообразие отношений, как и в средние века. Усилия землевладельцев обратить свободных К.-собственников в наследственных арендаторов и крепостных людей остаются, большей частью, безуспешными. Самым крупным изменением в положении К. было установление неделимости земель и так наз. Anerbschaft, т. е.  двора и земли то старшему, то младшему сыну, то старшей или младшей дочери (главн. образ. в Вестфалии и саксон. областях). Самое низкое место занимали крепостные (Leibeigene), существовавшие, напр., в Марке, Дортмунде и отсутствовавшие в Гоген-Лимбурге, Эссене, герц. Клеве. Сравнительной мягкостью крепостное право отличалось в Марке, Реклингаузене, Бадене; более суровым оно было в Баварии и старом Вюртемберге, хотя и здесь не достигало такой интенсивности, как в Мекленбурге или Померании. Указ герц. Брауншвейгского (1737 г.), гласящий, что помещики нередко «награждают К. побоями» и обращаются с ними «истинно по-египетски», показывает, во всяком случае, что положение крепостных К. было далеко незавидное. Способы держания земли были до крайности многочисленны и разнообразны. В Вестфалии и прирейнских областях уцелели общинные держания, с правом собственности на наделы, собственным крестьянским судом и определенными, неизменными повинностями, нередко к XVIII веку переложенными на деньги. За такими К. следовали Zinsbauern, т. е. К., державшие на чиншевом праве земли, которые фактически находились в их неограниченной почти собственности (особенно у так назыв. Erbzinsbauern). Весьма распространенной на всем СЗ и З Германии формой держания было Meierrecht, связанное то с свободой К., то, как в Вестфалии, с довольно сильной их зависимостью. С XVI в. наделы, которые К. держали на этом праве, были в их наследственном пользовании, но без права раздела: начало Anerbschaft’a применялось к таким держаниям всецело. Вступавший в эти отношения получал так наз. Meierbrief — контракт, в котором точно и подробно обозначались и земли, и повинности, и  Meier’a. Существовали, далее, переходные формы к пожизненному или временному держанию. Таковы были, напр., так назыв. Frohnhäuser; все постройки, при таком держании, были собственностью К., землей же, на известных условиях, он владел пожизненно, но с правом передачи наследнику, по уплате в двойном или тройном размере ежегодного платежа. Другими аналогичными формами были: Behändigungsgüter, в Вестфалии — держание на 2 и 3 поколения; Neustiftgüter, в Баварии — держания до смерти одного из контрагентов, т. е. помещика или К.; Herrengunst, в Баварии — срок держания зависел от воли владельца. Стремление увеличить и барщину и повинности было постоянное, и только там, где держание было связано с свободой К. и, следовательно, держатели пользовались судебной охраной, права К. находили защиту. Жаловаться, однако, не всегда было удобно; суды были известны медлительностью и страшной дороговизной. В весьма многих случаях помещикам удавалось вносить в самые контракты новые условия, то переводившие свободных в крепостных, с неопределенными платежами, то увеличивавшие эти платежи до произвольных размеров. Положение К. было тем тяжелее, что сверх платежей помещику необходимо было платить постоянно увеличивавшиеся налоги казне и десятину церкви (в католических областях), а политика тогдашних правительств, всецело направленная на покровительство промышленности, поднимала цены на необходимые орудия и понижала цены на хлеб. Отсюда обеднение К., жалобы на которое все сильнее раздаются уже с половины XVIII в. Никаких серьезных мер против него не принималось; в одном Бадене нашелся правитель, попытавшийся пойти по следам Иосифа II — маркграф Карл-Фридрих (закон 1783 г.). Только после французской революции, под ее то непосредственным, то косвенным влиянием, началось в зап. и юго-зап. Германии преобразовательное движение более общего характера. Вюртембергские земские чины потребовали отмены крепостного права, как прямо «противного естественному закону равенства и нарушающего человеческие права». В Баварии законом 1803 г. был разрешен К. выкуп земель, принадлежавших секуляризованным монастырям, а потом и других госуд. земель; конституцией 1808 г. было отменено крепостное право, где оно еще существовало; вслед за тем уничтожены платежи личного характера (за разрешение на вступление в брак и т. п.), точно определена барщина, с правом перевода ее на деньги; все платежи за землю признаны подлежащими выкупу по добровольному соглашению. В 1807—1808 гг. ограничен был произвол помещиков, путем реформы вотчинных судов. Полное уничтожение феодального строя состоялось в Вестфалии, когда в ней царствовал король Иероним, брат Наполеона I, но лишь в виде опыта, вскоре отчасти отмененного. Реакция, наступившая после 1815 г., задержала дело реформы и даже подвинула его назад, хотя, несмотря на усиленные ходатайства помещиков, венский конгресс отказался признать в принципе необходимость возвращения к прежним порядкам. В большей части областей, где реформы были произведены французским правительством, были или целиком, или отчасти восстановлены старые отношения. В некоторых провинциях положение К. даже ухудшилось: барщина дошла до 6 дней в неделю, платежи в округе Гильдесгейм возросли в 6 раз. Там, где для К. сохранилась возможность выкупа, последний — в случае невыгодности его для казны — просто приостанавливался; тех, кто в качестве адвоката брался хлопотать о выкупе, сажали в тюрьму. Вотчинные юстиция и полиция восстановлены были почти повсеместно. В Баварии процесс превращения К. в собственников был сильно замедлен. В Вюртемберге эдикт 1817 г. отменил крепостное право и допустил выкуп повинностей К.; на самом деле, однако, реформа была осуществлена только на государственных землях. Только в Бадене казна оказывала некоторое содействие выкупу повинностей. Увеличение повинностей было запрещено только в Вюртемберге. Новый толчок делу реформы был дан польской революцией. В Саксонии, в 1832 г., для участия в выкупе было создано специальное кредитное учреждение (Landrentenbank). Для большей части повинностей выкуп сделан был обязательным, по желанию одной из сторон. Право требовать выкупа дано и временным арендаторам. Выкупная операция совершилась быстро и успешно. Почти одновременно с Саксонией и на тех же, приблизительно, основаниях приступлено было к реформе и в гессенском курфюршестве (законы 1831, 1832, 1835, 1837 гг.). В Бадене законами 1831 и 1832 г. выкуп значительно был подвинут вперед. В Ганновере как личная зависимость К., так и платежи и повинности, связанные с нею, были уничтожены безвозмездно законом 1831 г., а выкуп повинностей и платежей с земли был установлен в 1833 г. В 1840 г. организована была выкупная касса, превращенная в 1872 г. в выкупной банк. В Баварии до 1848 г. не было сделано ни одного решительного шага в пользу ускорения выкупной операции. В Вюртемберге, по закону 1836 г., выкуп платежей и повинностей, вытекавших как из вотчинных прав помещика, так и из факта существования крепостной зависимости, приняло на себя государственное казначейство; вопрос о выкупе платежей, падавших на землю, а, следовательно, и о превращении наделов в собственность, был оставлен открытым. Вообще в период времени с 1830 по 1848 г. реформа совершалась крайне неравномерно и не повсеместно (особенно отстали мелкие государства). Далеко не все повинности феодального характера — особенно связанные с правами пастьбы, пользования лесом и т. п. — были подчинены законам о выкупе. Даже в тех местностях, где реформа была предпринята в относительно широких размерах, ее применение к жизни шло не всегда успешно, особенно после 1840 г. Дворянство, главным образом медиатизированное, всячески тормозило ход выкупной операции. Оно жаловалось франкфуртскому союзному сейму, добиваясь либо отмены законов, изданных местными правительствами, либо изменения их оснований, либо отсрочки в их применении. Сейм, под влиянием Австрии и Пруссии, вел дела крайне медленно и решал их иногда в пользу жалобщиков. Отсюда усилившаяся ненависть к дворянству, выразившаяся вслед за февральской революцией. Крестьянский вопрос был вновь поставлен на очередь, и решения его были проведены гораздо решительнее, чем прежде. Характеристической чертой новых реформ было возвращение к провозглашенному еще в 1789 г. принципу безвозмездного уничтожения некоторых платежей и повинностей. Типичным, в этом отношении, является баварское законодательство. Закон 4 июня 1848 г. отменил, без вознаграждения, судебную и полицейскую власть помещиков. Затем также безвозмездно уничтожены: 1) всякого рода барщина натурой, все равно, была ли она определенная или неопределенная; 2) все вытекающие из личных отношений платежи, как напр. взимание части наследства умершего К., десятины со скота, с вновь распаханных земель; 3) права помещиков на пастьбу скота на крестьянских землях и лугах, равно как и его право охоты на чужих землях. Все другие платежи и повинности фиксированы, т. е. превращены в ежегодную, раз навсегда установленную плату с данного надела. Воспрещено образование вновь отношений, основанных на передаче К. земель в условное владение, т. е. с сохранением за землевладельцем dominium directum. Фиксированные платежи объявлены подлежащими добровольному выкупу со стороны К. Посредничество при выкупной операции берет на себя, но необязательно для К., государство, посредством выкупной кассы. Важнейшим дополнением к закону 1848 г. был закон 1872 г., ускорявший дело выкупа и объявлявший его обязательным. Тем же, в общем, путем произведена была реформа в Вюртемберге, законами 1848 и 1849 г. Основания для определения размера выкупного капитала были крайне разнообразны: в Баварии он получался путем увеличения дохода в 18 раз, в Вюртемберге — в 16 раз, в Саксонии — в 20 раз, в Гессен-Касселе, если требование выкупа шло от помещика — в 18, если от К. — в 25 раз, в Ганновере и Альтенбурге — в 25 раз и т. д. В настоящее время выкупная операция закончена в большей части германских государств.

Литература. Kindlinger, «G. der d. Hörigkeit» (1879); Sommer, «Enlwickelung der bäuerlichen Verhältnisse» (1830); Fleischhauer, «G. der bäuerlichen Verhältnisse in D.» (1837); Langenthal, «G. der d. Landwirthschaft» (1847—51); Rive, «Bauerngüterwesen» (1824); Welter, «G. d. bäuerliche Verhältnisse Westphalens» (1836); Lüntzel, «Die bäuerlichen Lasten in Hildesheim» (1830); «Moser — id. m Würtemberg» (1832); Pfeiffer, «Das d. Meierrecht» (1848); Haun, «Bauer u. Gutsherr in Kursachsen» (1892); Klingner, «Sammlungen zum Dorf u. Bauernrechte» (1849); Hanauer, «Les paysans en Alsace» (1865); Hertzog, «Bäuerliche Verhältnisse in Elsass» (1886); Hausmann, «Die Grundentlastung in Bayern» (1892); Stengel, «Grundentlastung in Bayern» (1874); Graichen, «Handbuch über Ablösungen etc. im K. Sachsen» (1842); Schwarz, «Ablösungsgesetzgebung v. Würtemberg» (1849); Steinheil, «Gesetz wegen Ablösung» (1866); Goldmann, «Gesetzgebung des Grossh. Hessen in Bezug auf Befreiung des Grundeigenthumes etc.» (1831); Jeller, «Die Verfassung des Grossh. Hessen» (1886); Buchenberger, «Das Verwaltungsrecht der Landwirtschaft in Baden» (1887); Drais, «Gesch. v. Baden unter Carl Friedrich» (1876).

8) К. во Франции. В первые века после падения западн. римской империи число несвободных людей, какими еще со времен римских были servi rustici и coloni, постепенно возрастало. Этому способствовал институт patrocinia vicorum (места убежища, доставляемого могущественными людьми сельским жителям, покинувшим свои жилища во время неурядиц и бесправия IV и V в.), а также и развившиеся в период существования франкской монархии рекомендации, носившие приблизительно тот же характер. Обычай давать землю в лен на прекарном праве все больше и больше, в то же время, уменьшал число свободных собственников. Характеристические особенности личного рабства мало-помалу исчезают, уступая место крепостному праву. Рабы основывают семейный очаг, семью; известная их часть, особенно государственные крепостные, получают даже некоторые права собственности, и положение их оказывается нисколько не хуже положения колонов. Отпущение на волю учащается. В полиптике аббата Ирминона из 1647 mansi только 191 обозначены как serviles, а 1430 — как ingenuiles. Зато многие свободные утрачивают свое прежнее положение, особенно на Севере Франции; но следы его заметны и на Юге, с гордостью называющем себя mater allodiorum. Из числа так наз. bommes de poeste или vilains одни добровольно становятся под охрану господина (advocati); другие, однажды согласясь уплатить оброк в минуту опасности, обращаются, волей или неволей, в зависимых людей (consuetudinarii); третьи, поселившиеся на земле владельца в качестве чужих, через день и год становятся его слугами, а если земля, на которой они поселялись, была крепостной, то они делаются совершенно несвободными. Все vilains разделяются на два класса: крепостных (serfs de corps) и несвободных мертвой руки (serfs de main morte, main-mortables). Крепостной находится в полной власти своего господина: ему воспрещено менять местожительство; в случае нарушения этого правила господин может насильно привести его на прежнее место, почему ему дают еще название serf de poursuite; по воле господина он может быть заключен в тюрьму; господин может облагать его по своему усмотрению. Несвободный мертвой руки всегда мог развязаться со своим господином, под единственным условием — оставления своего дома; налоги и оброк, которые он должен платить помещику, заранее ясно определены; он имеет право на землю, как на собственность, но нередко покупает свободу, уступая землю сеньору; право владения участком иногда передается и его потомкам, если последние живут на «одном хлебе», едят из «одного горшка» и т. п. С другой стороны, несвободные мертвой руки не имеют право жениться вне поместья (первоначально — и внутри поместья), не уплатив formariage господину; после их смерти имение переходит к господину, почему они и называются людьми мертвой руки; они имеют право продавать или уступать свою движимую собственность, но права распоряжаться своим участком земли не имеют; они не могут жаловаться в суд ни на своего господина, ни вообще на свободных людей, а также не могут выступать на суде в качестве свидетелей. Вообще Hommes de poeste были обязаны платить только те налоги и нести только тот оброк, которые были обозначены при переходе земли в его владение и которые определялись обычаями данной местности; если господин требовал большего, то он это делал «против воли Божьей и подвергая опасности свою душу». В действительности, впрочем, крепостные были совершенно подчинены своим господам, потому что у них не было других судей, кроме самих господ.

Постепенное освобождение К. Причины, обусловливавшие увеличение числа несвободных людей, все больше и больше исчезали. Вскоре класс несвободных начал пополняться только одним способом — путем рождения. Отпущение на волю с XII века становится все чаще и чаще. Этому способствовал интерес самих помещиков; они стали замечать, что для них гораздо выгоднее обрабатывать свои поместья вольными людьми, чем рабами, тем более, что отпускали они на волю за очень высокую плату. В вольной грамоте крепостным архиепископа безансонского говорится, «что, ввиду плодоносной почвы и мягкого климата, поместье будет быстро заселяться, как только все узнают об уничтожении мертвой руки; main-mortables ленивы в работе, так как исполняют ее для других; они истощают почву и не заботятся о том, что будет после их смерти; совершенно иначе они будут поступать, когда узнают, что их имущество передается ближайшим их родственникам». Особенно много людей отпускали на волю французские короли в своих поместьях. Уже Людовик VII освободил перед своей смертью своих рабов в Орлеане; в 1298 г. последовало освобождение несвободных Лангедока; в 1315 и 1318 гг. освобождены К. королевских доменов, правда — за уплату известной суммы. Фискальный интерес играл при этом выдающуюся роль, но все же нельзя упускать из виду и гуманной деятельности юристов. «По естественному праву — говорит Бомануар (в XIII в.) — всякий свободен». Другой причиной отпущений на волю было основание hostises, свободных слобод. Каждый, селившийся на праве hostise, освобождался от уплаты повинностей, и это привлекало все большее число новых поселенцев. Многие поселки Франции, до настоящего времени носящие название «Вильфранш», «Вильнев» и т. п., имеют такое именно происхождение. Христианские чувства, особенно на смертном одре, вызвали появление многих увольнительных грамот; но сама церковь, в качестве светской власти, отпускала на волю гораздо меньше людей, чем короли и частные владельцы, и когда она это делала, то сопровождала всегда освобождение тяжкими oneranda libertatis causa. Принадлежащая церкви земля считалась неотчуждаемой; между тем, всякое освобождение сопровождалось понижением цены земли и представляло, следовательно, как бы нарушение принципа неотчуждаемости владений церкви. Еще в XVIII в. несвободных насчитывалось более всего в церковных поместьях; именно относительно несвободных аббатства Сен-Клода Вольтер писал те памфлеты, которые в такой сильной степени возбудили общественное мнение и подготовили отмену крепостного права. Эта отмена, которой требовали еще генеральные штаты 1576 и 1614 гг., была отчасти произведена эдиктом Людовика XVI от 1779 г., постановившим, что каждый несвободный, который желает основать свое местожительство и поселиться на вольном месте, должен быть признаваем совершенно свободным не только относительно своей личности, но и относительно своей движимой собственности и относительно недвижимой, насколько она не подчинена мертвой руке. Тем не менее, в 1789 г. во Франции существовало еще большое число несвободных (по некоторым сведениям — около полутора миллиона). Что касается до крепостных в тесном смысле слова, то улучшению их быта значительно содействовали крестьянские товарищества. Политическая их роль была аналогична с ролью общин. Местами им было предоставлено право выбора властей, как напр. в Пикардии, Нормандии и Орлеане. Сельские товарищества слагались иногда для борьбы с злоупотреблениями, напр. для того, чтобы помешать незаконному захвату хлеба, вина, лошадей. Многие постановления французских королей (1356, 1367 г.) представляют им право «собираться по звуку колокола, по приглашению или по другим знакам». В XV в. они воспользовались вызванным столетней войной ослаблением дворянства и получили временно большое значение: им было предоставлено право избрания депутата в генеральные штаты 1484 г. Скоро, однако, товариществами начало пользоваться правительство, как средством увеличивать налоги, барщину и военную повинность. Власть помещика ограничивалась взиманием разного рода повинностей с подчиненных ему К. Повинности эти были следующие: 1) постоянный и неизменный платеж весьма умеренных размеров (chef cens или -cens); но к нему присоединялся иногда еще gros-cens, сильно увеличивавший размеры повинности; 2) при переходе собственности в другое владение как при жизни, так и по наследству, уплачивался droit de mutation, составлявший обыкновенно пятую часть имущества; 3) право выкупа ( de retrait) распространялось обыкновенно только на лены (retrait féodal), a в провинциях средней Франции — и на чиншевые владения (retrait censuel), вследствие чего последние редко продавались и покупались. К этим платежам, право взимания которых составляло принадлежность dominum directum, присоединялись многие другие, еще более отяготительные повинности, как-то: право охоты, держание голубей, монополия продажи вина, мостовые и дорожные пошлины, права, соединенные с помещичьей юрисдикцией, напр. право налагать штрафы по судебному приговору. С некоторых чиншевых владений помещики могли, кроме того, взимать налоги (tailles, tailles aux quatre cas) и требовать барщинных услуг. Сильно было распространено и взимание «постоянных и не подлежащих выкупу поземельных рент», являвшихся как бы добавочными платежами к массе уже существующих. Обременение собственности сделалось с течением времени тем большим, что деление ее достигло значительных размеров; еще задолго до революции все недворянские имения делились на равные части между сонаследниками. В конце XVII и начале XVIII в. положение К. было самое печальное. Свидетельства Ла-Брюйера (1689), Сен-Симона (1725), Массильона (1740) на этот счет единодушны. Весьма возможно, что во второй половине XVIII в. произошла некоторая перемена к лучшему, но она не успокоила умов. Хотя, быть может, в других странах феодальная власть была более отяготительной, чем во Франции, нигде ее не переносили столь нетерпеливо, как именно здесь; это объясняется, быть может, абсентеизмом помещиков, которые большей частью жили при дворе и заботились о своем поместье лишь настолько, насколько оно приносило им доход. Еще со времени генеральных штатов 1614 г. возникал не раз вопрос о реформе крестьянских отношений. Но дело тормозилось: не хватало смелости затронуть чудовищное здание поземельных отношений, страшно запутанных и сложных. В 1775 г. Бонсерф, по поручению Тюрго, издал свою знаменитую книгу: «Des inconvénients des droits féodaux», в которой требовал, чтобы само государство разрешило все эти затруднения: но, по решению парламента, книга эта была сожжена рукою палача. — Отмена феодального режима революцией. Наказы представителей третьего сословия, избранных в генеральные штаты 1789 г., наполнены горькими жалобами на феодальные права и лежащие на земле повинности. Тем не менее король Людовик XVI дает 23 июня торжественное обязательство «соблюдать в неприкосновенности феодальные права». Как бы в ответ на это, К. отказываются платить повинности, во многих местах сожигают документы и даже замки своих владельцев. Декрет от 4 августа 1789 г. постановляет в первой своей статье: l’Assemblée Nationale détruit entièrement le régime féodal. Это объявление было не совсем точно. В действительности собрание хотело установить различие между двумя категориями: 1) собственно феодальными правами, т. е. такими, которые либо вытекают из власти одного лица над другим (servage, mainmorte), либо являются атрибутом общественной власти (féodalité dominante, юрисдикция, право охоты), 2) и такими правами, которые связаны с владением землей и основаны на договоре (féodalité contractante), не имея ничего общего с феодальными политическими правами. Лишь последние признаются подлежащими выкупу; первые отменяются без выкупа. Провести точное различие между обеими категориями и затем регулировать право выкупа учредительное собрание пыталось изданием целого ряда декретов (15 марта, 3 мая, 29 декабря 1790 г. и 7 июня 1891 г.), но усилия его оставались бесплодными. Придать выкупу коллективный и обязательный характер, т. е. произвести его с помощью государства, собрание не решилось, ввиду затруднительного положения финансов. Законодательное собрание, декретами от 18 июня и 20 и 29 августа 1792 г., разрешило спорный вопрос следующим образом: всякая рента, выплачиваемая владельцу, должна быть рассматриваема, как феодальная, и ввиду этого — отменена без всякого вознаграждения; все другие поземельные и чиншевые права должны сохраняться только в том случае, если они доказываются документами, на основании которых данному лицу передавалась во владение земля. Закончено было дело революции декретом конвента от 17 июля 1793 г., который отменял без вознаграждения все феодальные и чиншевые права и предписывал сожжение всех долговых обязательств, и декретом директории от 29 флореаля IV года, определявшим, что один факт употребления в договоре о ренте слова помещик или помещичий является решающим в вопросе о ленном владении. Продажа по низким ценам поместий эмигрировавших дворян и духовенства, представлявших ценность по крайней мере в миллиард, значительно увеличила число мелких собственников. Владение К. стало вполне свободным, все запутанные отношения прежних лет исчезли. Не было больше ни наследственных аренд, ни эмфитевзы. Сельские сервитуты ограничены исполнением известных обязанностей одних соседей относительно других и не основаны на владычестве одного владения над другими.

Литература. Babeau, «Le village sous l’ancien régime»; его же, «La vie rurale sous l’ancien régime»; Beudaut, «Les transformations juridiques de la propriété dans le droit intermédiaire» (П., 1889); Bonnemère, «Histoire dee paysans» (П., 1857); Chassin, «L’église et les derniers serfs» (П., 1880); Dareste de la Chavanne, «Histoire des classes agricoles en France» (2 изд., П. 1858); Doniol, «Histoire des classes rurales en France» (2-е изд., 1867); его же, «La Révolution française et la féodalité» (П., 1874); D’Epinay, «La féodalité et 1е droit civil français» (1862); Garsonnet, «Histoire des locations perpétuelles» (П., 1878); Glasson, «Histoire du droit et des institutions de la France» (т. II, П., 1888); Guérard, «Polyptique d’Irminon» («Prolégomenes», П., 1843); Lamprecht, «Beiträge zur Geschichte des französ. Wirtschaftslebens im XI Jahrh.» (Лпц., 1878); его же, «Etude sur rétat économique de la France pendant la première partie du moyen-âge» (П., 1889); Levasseur, «Histoire des classes ouvrières» (П., 1859); De Loménie, «Les droits féodaux et la Révolution»; Meyer et Ardant, «La question agraire» (П., 1887); Seignobos, «Le régime féodal en Bourgogne» (Пар,); Janowsky, «De l’abolition de l’esclavage ancien au moyen-âge et de sa transformation en servitude de la glèbe» (П., 1860); Н. Кареев, «Очерк истории французских крестьян с древнейших времен до 1789 г.» (1881); его же, «Крестьяне и крестьянский вопрос во Франции в последней четверти XVIII в.» (1879); М. Ковалевский, «Происхождение современной демократии» (т. I, 1894).

Крестьяне в Польше — см. Польша. 

О современном положении К. в Западной Европе см. Землевладение, Землепользование, Поземельные налоги, Сельское состояние.

II. Крестьяне в России. A. История. 1. Древнейший период в истории крестьян, за полным почти отсутствием прямых показаний источников, восстановляется исследователями на основании более или менее вероятных догадок. По мнению И. Д. Беляева, древнейшей организацией К. была самоуправляющаяся община, сменившая собой разложившийся родовой союз и хозяйничавшая на собственной земле. По мнению Б. Н. Чичерина, древний родовой строй стал разлагаться на Руси только после прихода князей и вследствие их прихода, причем крестьяне превратились в бродячих земледельцев, садившихся на чужую землю. Наконец, третье мнение о древнейшем быте русского крестьянства исходит из предположения (впервые высказанного Леонтовичем), что родовая община восточных славян надолго сохранилась и после появления князей, в форме расширенной семьи (задружной общины; см. Задруга). В таком случае, выделение крестьянства в особое сословие должно быть первым процессом, с которого начинается история К. По вопросу, как совершилось такое выделение, также давались различные ответы. По мнению Хлебникова, с разложением семейного союза земельная собственность могла перейти к «одной или нескольким фамилиям, заправлявшим делами рода и управлявшим родовой кассой», в качестве выборных родовых старейшин; таким образом «в границах рода могло образоваться несколько больших поземельных собственников, тогда как масса прежних свободных членов рода» должны были сделаться «полукрепостными работниками на землях» бывших старейшин, их «чадью» или «челядью». Возможность другого способа разложения задруги показали, на примерах из более позднего времени, г-жа А. Ефименко и проф. И. В. Лучицкий: члены задружной общины могут остаться равноправными участниками в семейном имуществе и уничтожить семейный характер общего владения или путем раздела, или путем продажи на сторону, чужеродцам, идеальных долей каждого в общем земельном участке. Дальнейшая история К. сложилась не одинаково в различных частях России. Сведения о ней сообщаются отдельно: а) по средней России, б) по северу России и в) по Малороссии. Для истории К. в других местностях см. Зворники, Однодворцы, Ясачные. Б. История К. средней России становится доступна наблюдениям тогда, когда условия местной исторической жизни успели уже повлиять коренным образом на положение крестьянства и изгладить следы первобытных общественных форм. Большую часть земель разобрали князья, их служилые люди и монастыри в частное владение. Земли, не вошедшие в состав частно-владельческих, называются «черными». Из очень скудных сведений о немногочисленных черных волостях, сохранившихся к этому времени в центре России, можно заключить, что в XV — XVI в. черные волости центра были несомненны «окняжены», т. е. принадлежали князьям, которые распоряжались ими, как полной своей собственностью: продавали, дарили, обменивали на владельческие земли и т. д. Этим путем, одна часть черных волостей была «обоярена», т. е. превращена в частновладельческие; другая слилась с дворцовыми землями князя, которые до середины XVI в. не выделялись в особую категорию. Итак, К. средней (княжеской) России сидели на чужой земле, все равно, была ли эта земля черная или владельческая. Положение их на этой земле определялось их отношением к правительству, к владельцам и друг к другу. Правительство было заинтересовано в положении К., так как они были главными плательщиками прямых податей, «численными», «письменными» или «данскими» людьми, соединенными в податные группы или «сотни» и состоявшими в ведении «сотника». С такими группами (или с их владельцами) и считалось правительство, требуя от них исправной уплаты налогов. Каждый член финансовой группы был связан с остальными общим обязательством платежа и потому не мог уйти со своего участка, не поставив на свое место «жильца»; в противном случае, за его опустевший участок подати пришлось бы платить остальным членам общины. Другой связью, соединявшей крестьянина с земельным участком, были его отношения к владельцу земли. Каждый владелец стремился поселить на своей земле как можно большее количество крестьян и привязать их к земле как можно прочнее. Со всяким новым поселенцем владелец заключал особое письменное условие или «порядную». Если крестьянин приглашался на готовый участок, только что покинутый предшественником, с готовыми надворными строениями и инвентарем, с разработанной пашней, то условия ряда были наименее льготны. Но иногда надворные строения были ветхи, пашня запущена; иногда поселенец садился на совершенно новый участок, так что и двор ставить, и пашню расчищать приходилось вновь. В таких случаях изменялись и условия порядной: крестьянин освобождался на несколько (2—10) лет от платежа государственных податей и владельческого оброка, получал «ссуду» или «подмогу» от нанимателя. Исполнение обязательств крестьянина обеспечивалось обыкновенно денежной неустойкой («зарядом»). Порядившись в «крестьянство», поселенец сохранял за собой право уйти от своего хозяина; но уходу должен был предшествовать «отказ», который тогда только считался правильным, когда происходил в определенный законом срок, по окончании осенних работ (неделя до и после осеннего Юрьева дня, 26 ноября), и когда, при том, поселенцем были выполнены все его обязательства. В противном случае, оставление участка считалось незаконным, а оставивший его крестьянин — беглым. Связанные круговой ответственностью в исправности платежа, члены общины по необходимости принимали совместное участие в раскладке и взимании налогов и исполнении повинностей. Заинтересованные в том, чтобы не было недоимщиков, они тщательно соразмеряли платежи каждого члена с его «животами и промыслами», т. е. с имуществом и доходами, с величиной его семьи, с размерами участка и т. д. Договорные обязательства по отношению к землевладельцу сообщили общине хозяйственное единство. Получая участок земли, поселенец обыкновенно обязывался пахать на хозяина пашню, пропорционально размерам полученного участка (обыкновенно — на пять десятин шестую). В «порядные» часто вносились и обязательства делать всевозможное «изделье» на владельца: возить дрова, молоть муку, чинить постройки и т. д. Всеми этими барщинными работами, особенно употребительными в крупных хозяйствах, заведовал хозяйский «прикащик» или «ключник»: он наряжал крестьян на работу раньше солнечного восхода и штрафовал их за неисправность (сведения об этом мы имеем уже из середины XVI в.). Работа на господском дворе или пашне производилась К. сообща. На рубеже XVI и XVII столетий в описанном положении К. происходит значительная перемена. В чем именно она состояла и каким образом совершилась — об этом исследователи до сих пор еще не выработали отчетливого и однообразного представления. По традиционному взгляду, формулированному еще Татищевым, отчасти на основании преданий, отчасти на основании исторических документов, — перемена заключалась в том, что К. прикреплены были к земле указом ц. Феодора Иоанновича. Указ этот нам неизвестен, но о его существовании заключали на основании ряда других указов, собранных Татищевым. 1) Указ 21 ноября 1597 г. постановил давать суд на беглых К. и возвращать их владельцам, если они бежали не дальше как за пять лет до указа, или если о них уже вчинены иски за этот период. Отсюда выводили, что за пять лет до 1597 г. был издан указ, запретивший К. переход и постановивший считать уходивших от владельцев К. беглыми. 2) Этот вывод находил косвенное подтверждение в указе 21 ноября 1601 г.: здесь разрешалось низшим категориям служилых людей «возить и отказывать» К. «промеж себя» на обычных условиях правильного отказа, не более как по одному или по два К. каждому от каждого владельца; высшим же разрядам служилых, а также и всем владельцам моск. округа, перевод крестьян запрещался. Указ был издан на один год, но в следующем 1602 г. он был повторен, с прибавкой запрещения служилым людям противиться силой законному вывозу их крестьян. Этот второй указ найден был Строевым и издан в Актах археограф. комиссии. 3) Наконец, приговор 9 марта 1607 года, сохраненный Татищевым, постановил возвращать владельцам К. записанных за ними в книгах 1592—93 годов и с тех пор (т. е. не далее 15-ти лет назад) «вышедших за кого иного». В введении к этому указу рассказывалась и вся история колебаний законодательства по вопросу о прикреплении: «при ц. Иоанне Вас… К. выход имели вольный;… Ц. Феодор Ив., по наговору Бориса Годунова, не слушая совета старейших бояр, выход К. заказал и у кого колико тогда К. было, книги учинил… Царь Борис Ф… те книги оставил и переход К. дал, да не совсем, (так) что судьи не знали, как по тому суды вершити»; наконец, последовало окончательное закрепление, по книгам 1592 г., приговором 1607 г. Однако, относительно слов, напечатанных курсивом, уже сам Татищев заметил в примечании (обстоятельство, ускользнувшее от исследователей), что слова эти прибавлены им самим, чтобы напомнить об указе 1601 г. И все остальное введение (вместе с приговором) уже Карамзиным было заподозрено «по слогу и выражениям, необыкновенным в бумагах того времени». Однако и он, и большинство последующих исследователей остались при мнении, что прикрепление К. совершено законодательным актом царя Феодора Ивановича, вероятно — в 1592 г. В 1858 г. Погодин, в статье: «Должно ли считать Бориса Годунова основателем крепостного права», выступил решительным противником традиционного взгляда на прикрепление К. По его мнению, «никакого общего безусловного указа о прикреплении К. к земле Борис не давал»; «основателем крепостного права» не был у нас никто, а «винить в его развитии» следует «обстоятельства». Указ 1597 г. просто устанавливает пятилетнюю давность для «беглых», т. е. незаконно ушедших, а не для К. вообще; беглые были и раньше, также как и указы о них, и самый указ 1597 г. признает «беглыми» не только бежавших после 1592 г., но и бежавших до него, но только не велит их возвращать владельцам. Приговор 1607 г. Погодин отвергает, как подложный, хотя и делает различие между несомненно подложным введением и самым текстом приговора, может быть существовавшего действительно. Наконец, указы 1601 и 1602 гг. Погодин считает временными мерами, хотя и признает, что они «все-таки предполагают какое-то изменение в постановлениях, какое-то предшествовавшее нововведение», в смысле общего запрещения перехода: но он и это предполагаемое постановление склонен считать временным. Что свободный переход К. не прекратился окончательно при Феодоре, а продолжался еще и в XVII веке, это показал вскоре и Беляев, в своих «Крестьянах на Руси». Погодину возражал Костомаров, и прежде всего требовал более правильной постановки вопроса. Крепостное право, как сложное социальное явление, не могло, конечно, быть установлено сразу одним правительственным актом; но это не устраняет вопроса, был или не был прекращен Борисом переход К. в Юрьев день? Замечая, что с 1597 г. сразу прекращаются упоминания о Юрьевом дне и точно также сразу начинается ряд указов о «беглых» и о сроках давности для их возвращения, Костомаров заключал, что появление «беглых» связано с законодательной отменой Юрьева дня, совершившейся вероятно именно в 1592 г. Свободный переход в XVII столетии, замеченный, кроме Погодина и Беляева, также и К. Аксаковым, Костомаров относил к беглым, которых хозяева почему-нибудь отказывались преследовать, а также к гулящим людям, не успевшим еще записаться в тягло. Полемика Погодина с Костомаровым не решила вопроса, но она существенно изменила его постановку. Центр тяжести исследования был перенесен на условия общественного порядка, создавшие крепостное право, на ту обстановку общественного бесправия, в которой возникли и воспитались крепостные отношения Московского государства. Проф. Энгельман показал, что московское государство ограничилось, при этом, удовлетворением своих ближайших нужд, жертвуя им всеми высшими задачами государственной жизни. Крепостное право является у проф. Энгельмана не прямым продуктом законодательства, а результатом попустительства, допускавшегося государством в частных отношениях землевладельческого и земледельческого сословия. Государство обеспечило прикреплением свои военные и фискальные потребности — и закрыло глаза на все последствия прикрепления. Возможность особого правительственного акта прикрепления проф. Энгельман не отрицает; но, по его мнению, при московских порядках и сохранившийся указ 1597 г. сам по себе мог оказать такое же действие. Перепись 1592 г. занесла в правительственные списки всех К., сидевших на владельческих землях на основании разного рода договоров с хозяевами; правительство могло воспользоваться этими списками и молчаливо признать крепкими земле всех, в них записанных. В сущности, то же самое повторилось при прикреплении малорусских К. в XVIII в. Проф. Ключевский, в статьях о «Происхождении крепостного права в России», пошел еще далее Энгельмана в признании вне-законного происхождения крепостного права. «Законодательство не устанавливало крепостного права на владельческих К. ни прямо, ни косвенно: оно не только не прикрепляло их к земле, но не отменяло и права выхода… Не внося в крестьянские отношения нежданных переворотов, законодательство только устанавливало границы, которых они не должны были переступать в своем развитии». Ключа к объяснению истории крепостного права проф. Ключевский ищет не в законодательных памятниках, а в актах гражданского права; это составляет важное преимущество его перед его предшественниками. Вопрос о происхождении крепостного права, в глазах г. Ключевского, «есть вопрос о том, что такое было крепостное (т. е. основанное на крепостных документах) холопское право в древней Руси, как это право привито было к крестьянству и как переродилось вследствие этой пересадки на новую, чужую ему почву». В этих вопросах уже заключается тот ответ, который дает на них проф. Ключевский: крепостное право произошло вследствие применения к крестьянству условий холопьей крепости, с теми изменениями, какие требовались особенностями социального положения крестьянства. Исходной точкой крестьянской крепости служит, по теории проф. Ключевского, факт повсеместной задолженности К. своим хозяевам. Крестьянин-должник не попадал за свой долг в личную зависимость от хозяина, пока идея такой зависимости не выработалась в холопском праве (см. Холопство). Холопство по долговой зависимости («кабальное»; см.) развивается в XVI в., в конце которого принимает окончательную форму, с запрещением для должника возвращать долг по кабале. Со второй четверти XVII в. и крестьянская «порядная» или «ссудная запись» осложняется этой же самой чертой, свойственной «служилой кабале»; крестьянин, рядясь с хозяином, сам лишает себя права уплатить долг и выйти когда-нибудь из крестьянства. Вместе с этим и другие холопские черты проникают в практику крестьянских договоров. Крестьянин сам давал хозяину обязательство «всякую страду страдать и оброк платить, чем он изоброчит», сам соглашался жить, «где государь ни прикажет, в вотчине или в поместье, где он изволить поселить»; один крестьянин даже согласился на то, что «вольно ему, государю моему, меня продать и заложить». Вообще, по мнению проф. Ключевского, «право отчуждения К. выработалось… из не стесняемого законом права вольного человека при вступлении в крепость определять ее условия». Наконец, с середины XVII в. крестьяне закрепощают и своих детей, которые до сих пор, живя при отцах без тягла, сохраняли волю. Став крепостными, крестьянские дети остаются затяглыми, и таким образом попадают в свободное распоряжение хозяина, который может и взять их во двор, и продать отдельно от семьи. После того как «во второй половине XVI в. крестьянское право выхода замирает само собою, без всякой законодательной отмены его, прямой или косвенной», правительству остается только регулировать заменившее его право вывоза крестьянина одним хозяином от другого. Сперва правительство настаивало на соблюдении законных форм правильного «отказа»; затем оно стало, по-видимому, требовать еще согласия старого владельца на вывоз от него крестьянина. По мере стеснения права вывоза, это право превращалось мало-помалу в право сделок на К. без земли: вывоз с согласия владельца был замаскированной продажей крестьянина. Правительство ничего не имело против продажи К. без земли, но оно позаботилось о том, чтобы продаваемый К. оставался непременно в крестьянстве же, т. е. не выходил из тягла. Таким образом, правительство рядом указов прикрепило К. к лицу помещика и к крестьянскому званию, но оно и не думало прикреплять владельческих К. к земле. Оно только наложило на владельца ответственность за податную исправность крестьянина и следило за тем, чтобы имущество К. было «юридически привязано к месту, где с них шло тягло». Наконец, законодательство признало и крепость крестьянских детей, под условием их записки в тягло, в писцовые книги. «Крестьянская крепость, развившаяся из кабальной, отличалась от холопьей, во-первых, тем, что она давала владельцу право только на часть крестьянского труда и имущества, во-вторых, тем, что все владельческие права на крестьянина были обусловлены государственными обязанностями». Указ 1597 г., по мнению г. Ключевского, имел единственной целью облегчить судей от накопления дел. Только приговор 1607 г. «первый прямо выразил начала, которые легли в основание крепостного права» (именно личное, a не поземельное прикрепление, крепость по писцовым книгам и государственный характер исков о беглых). Развитие этих начал принадлежит последующему законодательству XVII в. Теория пр. Ключевского нашла себе оппонента в лице проф. Сергеевича, возвращающегося к традиционному взгляду на прикрепление К. Влияние кабального права на крестьянские договоры он отрицает на основании того соображения, что законодательство не смешивало К. и холопов. Влияния задолженности К. на их прикрепление он также не признает, утверждая, что «серебро», числившееся на К. по документам, было просто просроченным оброком, а «ссуда», которую давали хозяева — простым займом, который не мешал уходу К. со старого участка; владелец не имел права возвращать к себе крестьянина, а мог только искать с него убытки. Согнать крестьянина с земли до законного срока владелец также не мог; напротив, крестьянин мог уйти не в срок и не уплатив долга, не подвергаясь никакой каре и не рискуя быть насильственно возвращенным. Всякий крестьянин мог свободно переходить до общего запрещения перехода законом, а с этого времени всякий перешедший от одного хозяина к другому крестьянин одинаково считается беглым, все равно, выполнил он или нет свое обязательство перед старым хозяином. После законодательной отмены Юрьева дня правительству, в XVII в., оставалось только отменить всякую давность для исков о беглых и прикрепить, кроме тяглых К., также и их родственников, чтобы прикрепление стало полным и безусловным. Новейшая работа проф. М. А. Дьяконова, основанная отчасти на свежем архивном материале, опровергает взгляд проф. Сергеевича и вносит поправки в теорию проф. Ключевского. По мнению г. Дьяконова, прикрепление крестьян на основании «старины», т. е. давности их жительства на известном участке, вырабатывается не в XVII в., как думает проф. Ключевский, а в промежуток с середины XV до середины XVI века. Право помещика на вотчинный суд над крестьянами и на судебное представительство их интересов, ответственность за исправную уплату податей также не являются следствием крестьянской крепости, а слагаются «исподволь двухвековою практикой» и входят уже «готовым элементом в состав крепостного права»; наконец, и сделки на К., и дробление крестьянских семей, и перевод их с участка на участок — все это уже существует во владельческой практике конца XVI в.

На основании всего, что выяснилось в результате полемики, можно представить себе развитие крестьянской крепости следующим образом. Первым обстоятельством, которое могло затруднить крестьянский переход и принудить К. оставаться на раз избранном месте жительства, было прикрепление К. к тяглу. Тягловая организация крестьянских общин восходит к XIII в.; с следующего столетия начинается ряд запрещений перезывать К., связанных тяглом; сами общины (черные) стараются не выпускать тяглеца, если нет налицо заместителя; позднее тоже замечается и во владельческих хозяйствах. Вторым обстоятельством, отчасти вытекавшим из первого и также подготовившим прикрепление, было появление, тоже в очень древнее время, группы К.-старожильцев, «застаревших» на своих участках. Уже с середины XV в. правительство начинает защищать право владельцев на таких К. и не позволяет другим владельцам перезывать их к себе. Третьим элементом крестьянской крепости, пущенным в ход самими владельцами, были долги К. хозяевам, сделанные для обзаведения и составлявшие обыкновенно несколько сот рублей на наши деньги. В какой степени нуждались К. в ссуде, видно из того, что во второй половине XVI в. 70% К. Кириллова-Белозерского м-ря не имели даже своих семян для посева. Из 103 крестьянских договоров, записанных в новгородских крепостных книгах, 86 заключены с получением «ссуды» от хозяев. Наконец, четвертым обстоятельством, содействовавшим закреплению, было прямое вмешательство правительства, действовавшего в этом смысле. Наряду со специальным запрещением перехода тяглых и «старых» К. с земель отдельных владельцев, правительство старалось вообще затруднить переходы установлением одного срока в году (Юрьева дня) и введением высоких пошлин в пользу владельца за пользование крестьянским двором («пожилое»). Приняв, таким образом, крестьянский выход под свое наблюдение (постановления судебников), правительство этим самым устанавливало различие между законным выходом, «с отказом», т. е. в срок и с уплатой пошлин, от незаконного; К., вышедшие без отказа, вероятно уже с этого времени стали считаться «выбежавшими», т. е. беглыми. Исследователи, защищавшие существование особого указа о прикреплении (Костомаров, Сергеевич), считали особенно важным то обстоятельство, что термин «беглые» становится известен только после предполагаемого момента издания этого указа. Но уже документ 1580 г. — писцовая книга тверских владений кн. Симеона Бекбулатовича — называет «выбежавшими» К., не исполнивших условий правильного отказа. Этот же документ знакомит с фактическим положением вещей, которым определилось направление законодательства конца XVI в. Из 2217 К. вотчины Симеона ушло, в промежуток времени около 5 лет перед составлением писцовой книги, 305 человек, т. е. из каждых семи человек один (14%). Из общего числа ушедших только один человек на шесть (53 чел. или 17%) мог рассчитаться с хозяином и «выдти» от него самостоятельно. Большая часть ушедших (188 чел. или 62%) были «вывезены» другими владельцами, законно или незаконно. Остальные 65 чел. (21%) ушли без правильного отказа или «выбежали»; это были, следовательно, беглые, которых владелец мог требовать к себе обратно. Наконец, вместо всех 305 ушедших пришло вновь и порядилось в крестьянство всего 27 человек. Отсюда видно, что значительное большинство крестьянской массы в конце XVI в. сидело уже прочно на одном месте: из переходивших с одного места на другое большая часть могла делать это лишь с помощью других владельцев, «отказывавших» К. и «вывозивших» их «за себя». Вольный и притом законный переход свелся бы к совершенно ничтожной цифре (в данном случае 2% с небольшим), если бы не взаимная конкуренция хозяев между собой. Наконец, Юрьев день играл самую ничтожную роль как в переходе, так и в перевозе К. В той же самой вотчине Симеона Бекбулатовича из 60 случаев, в которых документ прямо упоминает о времени перехода, на Юрьев день приходится только два случая. Большинство уходов распределяется между осенью и великим постом, т. е. по окончании и перед началом сельских работ; в некоторых случаях эти сроки выхода несомненно назначаются с общего согласия сторон. В конце XVI века борьба между хозяевами за рабочие руки чрезвычайно усилилась: причиной этому мог быть как отлив населения во вновь колонизуемые земли, так и перемены в ведении земледельческого хозяйства. Указ 1597 г. считался с одним из ближайших последствий этой усиленной конкуренции — с чрезмерным увеличением количества исков о возвращении «выбежавших» крестьян старым владельцам. Указ этот постановил, — весьма возможно, что он не имел при этом никаких дальнейших целей, — что хозяева, не вчинившие своих исков в течение 5 лет до времени издания указа, лишаются права искать «выбежавших» от них крестьян. Сам по себе он не создавал общего прикрепления и не превращал в «выбежавших» всех К., уходивших от владельцев; на практике, притом — как показал уже В. О. Ключевский, — он не соблюдался и в истории крестьянского прикрепления не сыграл никакой роли. Правда, скоро его стали понимать, как постановление о пятилетней давности для исков о беглых, и в этом смысле он был первым распоряжением своего рода. Но давность, особенно такая короткая, была своего рода премией за удачный побег и могла только увеличить количество беглых, а не прекратить переходы. Совсем на другую почву ставят нас несомненно достоверные указы 1601 и 1602 гг. Указы эти вовсе запрещают отказывать и вывозить К. в пределах Московского у., а вне его разрешают «возить промеж себя» К. только служилым людям низших чинов. Очевидно, цель указов — устранить два главных побуждения к переходу К.: стремление крестьянства из центра на окраины, в «украинные города», и вывоз их на земли крупных владельцев. Такова древнейшая форма законодательного прикрепления К. Существовало ли до указа 1601 г. какое-нибудь более общее распоряжение об отмене перехода, мы не знаем, так как подлинность вступительных слов этого указа («в нынешнем в 110 г… велели крестьяном давати выход») сомнительна; они противоречат содержанию указа. Правда, действие указов 1601 и 1602 гг., по прямому их смыслу, ограничивалось только этими годами, и в 1610 г. моск. временное правительство, судя по некоторым признакам, думало издать указ об общем прикреплении. Но события развивались так быстро, что намерения этого некогда и некому было исполнить, а новая династия оставила на первое время дело в том положении, в каком его застала. Все дальнейшие хлопоты о прикреплении исходят от тех же служилых людей низшего слоя, дворян и детей боярских, интересы которых ограждались указами 1601 и 1602 гг. Так, в 1645 г. служилые люди называют «беглыми» и просят облегчить возвращение им тех К., «которые выходят из-за них за сильных людей». «Сильные люди» имеются в виду и в челобитной служилых людей 1641 г. Что «вывоз» продолжает быть главным предметом борьбы, видно из того, что в 1642 г. правительство обставляет возвращение «вывозных» К. более строгими правилами, чем возвращение просто беглых. Единственное, о чем хлопочут мелкие служилые люди при Михаиле — это право отыскивать своих беглецов «без урочных лет», т. е. без ограничения сроком. Мало-помалу правительство делало уступки в этом вопросе. Сперва оно держалось пятилетней давности, толкуя в этом смысле указ 1597 г., потом удлинило давность до 9—11 лет для некоторых монастырей, затем уже в двадцатых годах стало практиковать десятилетнюю давность, для черных земель; наконец, в 1641 г. десятилетний срок был распространен и на служилых людей. Если правительство так упорно и долго отказывалось отменить всякий срок и признать крестьян крепкими навсегда своим владельцам, то причиной этому была, вероятно, неопределенность самого понятия «беглый» и вытекавшие отсюда процессуальные затруднения. Этих затруднений не было бы, если бы существовали писцовые книги 1592 г.: в таком случае беглым считался бы всякий, записанный в этих книгах за известным владельцем. На практике, однако, нигде мы не встречаем ссылок на эти книги. Хозяин беглого крестьянина доказывает в начале XVII века свое право на него обыкновенно тем, что он «старинный» его крестьянин, и «старина» служит достаточной причиной для возвращения беглого старому владельцу (см. примеры в Белев. писц. кн.); но та же «старина» создавалась и у нового хозяина, сумевшего скрыть переманенного им крестьянина где-нибудь в своих отдаленных вотчинах. В таких случаях старому хозяину оставалось доказывать приоритет своих прав на крестьянина какими-нибудь документами. В челобитных мы и встречаем постоянные просьбы, чтобы дозволено было доказывать старину беглых крестьян «поместными и вотчинными дачами (в которых перечислялись крестьяне жалуемого владения), писцовыми книгами и выписями» и т. п. документами. Очевидно, в 40-х годах крепостной характер этих документов далеко не был выяснен. Иногда новые владельцы пускают в ход крепость особого рода: они «емлют на беглых крестьян, хотя укрепити их вперед за собою, ссудные записи и всякие крепости в больших ссудах и в займах». Таково происхождение той формы крестьянской порядной, в которой должник отказывается от права уплатить долг и уйти от своего нового хозяина. Это — укрепление частными средствами, возникшее или в противоположность укреплению правительственному, как средство борьбы против него, или в дополнение к нему, ввиду его недостаточности. Со вступлением на престол царя Алексея, в ответ на новую челобитную об отмене урочных лет, служилых людей решено было, наконец, удовлетворить, но не прежде, чем будут составлены новые списки К., числившихся за каждым владельцем, включая сюда и беглых, выбежавших от него не более, как за 10 лет, т. е. узаконенного срока давности. «И по тем переписным книгам (1646—48 гг.) К. и бобыли, и их дети, и братья и племянники будут крепки и без урочных лет», выразился указ о переписи 19 окт. 1645 г. Под совместным влиянием мероприятий правительства и действовавшей практики, понятие «беглых» распространилось на весь состав кр-ского населения, покидавшего свои места. Это последнее, самое широкое определение не захватило, однако, всех категорий крестьянства; и самый указ о переписи оговаривает существование «вольных людей», сохраняющих право вновь рядиться в крестьянство. Но каждый новый уговор делает теперь крестьянина уже крепостным; правительство обязывает рядящегося вновь в крестьянство являться «к допросу и к записке» в поместный приказ, а хозяин берет с него порядную в новой форме «ссудной записи». Хозяин становится для крестьянина «государем», а крестьянин для хозяина — «крепостным». Первоначально это слово означало просто такого крестьянина или холопа, на которого у владельца имелась «крепость», т. е. какой-нибудь письменный документ; в этом смысле «крепостные» К. и люди противополагались «старинным» крестьянам и людям. Но и «старинные» стали крепостными, когда доказательством их старины стала служить запись в правительственный документ. Наряду с этой записью свободный договор сторон сохранял значение только для лиц, записывавшихся вновь в крестьянство с воли. Частная крепость сменилась или дополнилась правительственной, и вместе с тем понятие «крепостного» получило новый смысл. Это был крестьянин, в виду государственных интересов прикрепленный к служилому человеку, точно также как служилый человек, ввиду тех же интересов, был прикреплен к своим военно-служебным обязанностям. В ученой литературе много раз обсуждался вопрос, был ли крестьянин прикреплен к земле или к личности помещика. Большинство исследователей, настаивавших на государственном характере прикрепления, полагали, что первоначально К. были прикреплены к земле и что их подчинение личности владельца есть уже продукт позднейшего злоупотребления. Напротив, В. О. Ключевский, искавший происхождения крепостной практики в частно-правовых отношениях, утверждал, что с самого начала К. были крепки лицу, на условиях своего частного договора с ним. Наиболее вероятным представляется мнение, высказанное еще К. П. Победоносцевым — что было бы напрасно искать точных юридических определений в крепостном праве XVII ст.: «целью власти было не определить отношения крепостных людей к владельцам, а обеспечить свои собственные, государственные и финансовые интересы; определение юридических свойств того или другого отношения крепостных людей к владельцу вовсе не входило в расчет правительства». В продолжение всего XVII в. сохраняется различие К. от холопов, в положение которых государство не имело побуждений вмешиваться, пока они не были плательщиками податей; но в область дальнейших отношений между К. и владельцами государственное вмешательство не проникало. Предоставленные самим себе, эти отношения сложились фактически, а не юридически, и притом, в основе своей — уже раньше закрепления К. Некоторые черты, характеризующие размеры власти землевладельца над личностью и имуществом К., становятся известны уже в XVI стол.; в XVII в. она развивается уже настолько полно, что XVIII столетию почти ничего не остается добавить к фактической постановке крепостных отношений. Ни имущественные, ни личные права крепостных К. в XVII ст. ничем не были ограждены по закону и регулировались исключительно обычаем, фактическим положением дела. Никакой закон не ограничивал крестьянских податей и повинностей определенным размером; но, если верить Котошихину, владельцу, разорившему своих К., грозила конфискация поместьев и жалованных вотчин и передача купленных вотчин родственникам. Конечно, не столько эта угроза, едва ли часто исполнявшаяся, сколько собственный интерес удерживал требования владельца в известных принципах. Далее, закон не обязывал помещика наделить кр-на определенным участком земли; хотя в большинстве случаев К. пахали определенные выделенные им «пашенные жеребьи», но никто не мог помешать владельцу распорядиться кр-м наделом по своему усмотрению. Никакой закон не предоставлял К. права владеть отдельным имуществом; в целом ряде случаев законодательство XVII в. очевидно исходит из предположения, что кр-ские «животы» входят в состав владельческого имущества. В некоторых случаях К. несет имущественную и личную ответственность по обязательствам своего владельца. В то же самое время крепостной человек может, однако, вести на свой риск и в свою пользу самые обширные предприятия, может входить со всеми, не исключая собственного господина, в имущественные обязательства, признаваемые законом и защищаемые судом. С самого начала XVII в. владельцы совершенно свободно меняют, делят, переводят с одной земли на другую или даже с пашни во двор своих К.; наверное, тогда же начинается и прямая продажа К. Вопреки церковному закону, помещики женят и выдают замуж крепостных по своей воле. Право вотчинного суда и наказания принадлежит владельцу исстари. О «мучениях» крестьян со стороны владельцев мы знаем и из документов XVI в.; но в XVII веке мы уже знакомимся обстоятельно и с орудиями этих мучений: на барском дворе является тюрьма, кандалы и колодки, батоги и кнут, отмериваемые, по примеру правительства, «нещадно»; являются даже и типичные московские пытки — подвешивание за связанные назад руки, битье при этом кнутом и поджаривание огнем. Уложение велит, правда, «приказывать накрепко» господину, «чтоб он не убил, не изувечил и голодом не уморил подвластного ему человека»; но и в этих скромных размерах закон ничем не обеспечивает личности крепостного. О наказании господина за неумышленное убийство крепостного и за увечье, причинившее смерть, в законе ничего не говорится. Особенно ярко все невыгоды этой необеспечности личности и имущества К. обнаруживались при частом столкновении с владельцем, т. е. во дворе и вообще в мелком хозяйстве. В крупных служилых и монастырских хозяйствах между личностью отдельного К. и владельцем становится мир, со своим выработанным строем отношений; повинности и подати К. определялись раз установленными правилами, на вотчинном суде присутствовали выборные люди; такие же выборные заведовали внутренней раскладкой тягла, свалкой и навалкой тягол и земельными переделами. И здесь, однако, представитель владельца — прикащик или посельский — вмешивался в беспорядки общины, обыкновенно поддерживая отдельных лиц или богатое меньшинство К. против бедного большинства, непосильно облагавшегося налогами и выстаивавшего на правеже за господские недоимки.

Описанное положение вещей оставалось без изменения до Петра Великого. К. мог быть продан помещиком — и в то же время мог покупать собственных крепостных; он подлежал помещичьему суду — и в то же время являлся перед общими судами в роли полноправного истца или ответчика; он был равноправным или равно-обязанным членом общины — и вполне зависел от личного произвола хозяина или его прикащика; он был крепок земле — и, по-видимому, не спрашивая согласия владельца, мог уходить на посторонние заработки и оставаться вне общины целыми годами. В законе все изменения в положении крепостных сводились к тому, что с последней четверти XVII в. продажа К. и перевод их в двор были формально признаны правительством, как нечто само собой разумеющееся; затем в течение всего XVII в. непрерывно усиливались наказания за прием беглых. Уложение 1649 г. увеличило вдвое (с 5 до 10 р.) пеню, которую должны были платить принявшие беглых за каждый год пребывания у них беглеца. Указ 1664 г. постановил за каждого беглого, возвращаемого из бегов, брать с приемщика еще четырех наддаточных К. Попытка Феодора Алексеевича (1681) вернуться к правилам уложения вызвала такое волнение среди служилых людей, что правительство в следующем же году поспешило восстановить указ о 4-х «наддаточных». В 1683 г. решено было вместо наддаточных брать с приемщика по 20 руб. в год «пожилого», но с 1698 г. Петр велел брать и четверых наддаточных, и двадцатирублевую пеню. Тотчас же, впрочем этот указ был отменен, и помимо имущественной ответственности приемщиков (в размере 20 руб. за год) введена уголовная: битье кнутом в случае упорства. С этих пор нормы той и другой ответственности растут вне всякой меры: указ 1706 г. грозит приемщикам беглых конфискацией поместий, указ 1704 г. угрожает даже смертной казнью пропустившим срок для возвращения беглых; размеры зажилых денег доводятся до 100 р. Но самые эти строгости свидетельствуют о неудобоисполнимости указов Петра; по словам Татищева, десятирублевого штрафа, назначенного уложением, прежде боялись больше, чем суровых кар, которыми грозил Петр. Перемены, происшедшие в положении К. в царствование Петра, оцениваются исследователями неодинаково. По общепринятому мнению, Петр ухудшил положение К., смешав их с холопами введением однообразного для тех и других подушного оклада. Рядом с этим мнением от времени до времени повторяется утверждение, что Петр был противником крепостного права и пытался улучшить положение К. законодательным путем. Действительно, Петр старался ограничить произвол владельцев относительно браков крепостных, запретил помещикам выставлять К. вместо себя ответчиками на суде и держать их на правеже за господские долги. Он высказал раздражение по поводу продажи К. в розницу (впрочем, не в правительственном акте, а в переписке с сенатом), и, запрещая дробить дворянские имения, мотивировал эту меру, между прочим, необходимостью предотвратить крестьянское разорение. Наконец, в инструкции воеводам он формулировал старинное правило — об отдаче имений помещиков, разоряющих своих К., их родственникам. Но, при ближайшем рассмотрении, большая часть этих мер оказывается вызванной интересами казны. Положение К., несомненно, ухудшилось с Петровского времени, но причиной этого ухудшения едва ли было смешение К. с холопами. Власть помещика над личностью и имуществом крестьянина не сделалась шире, чем она была фактически до этого смешения. Настойчиво преследуя беглых, Петр в то же время отказывался возвращать помещикам К., ушедших от них в город и на фабрику, так как здесь они нужны были для развития торговли и промышленности. Еще нужнее были Петру рекруты, и он так усердно привлекал на службу дворовых, вольноотпущенных и даже крепостных, что крепостное население стало считать военную службу средством к освобождению от крепостной зависимости. Больше всего Петру нужны были деньги, и главнейшие перемены в положении крестьянства вытекли из его податной реформы. Платить на содержание армии должен был всякий; поэтому платеж был разложен на «души» и распространен на целый ряд новых категорий плательщиков. К крепостным К. были присоединены, для этой цели, с одной стороны холопы, с другой стороны — свободное население. «Гулящие» люди, до Петра свободно рядившиеся в крестьянство, теперь должны были или идти в военную службу, или приписаться в крепостную зависимость к тому, кто их примет, или, наконец, быть сосланы на поселение. Северное «черносошное» крестьянство и старые служилые люди русского юга, «однодворцы», также привлечены были к платежу подушного оклада и составили сословие «государственных» К. Это сословие должно было находиться в таком же отношении к правительству, в каком находились владельческие К. к своим господам. Уже московское правительство проводило эту идею, а Петр осуществил ее окончательно, обложив все разряды государственных К. особой «оброчной» податью, в половинном размере сравнительно с подушной (40 и 80 коп.). Наконец, указом 1721 года создана была новая категория крепостных К., сразу очутившаяся в гораздо худшем положении, чем К. помещичьи: Петр разрешил покупать населенные имения к фабрикам и заводам, с целью доставить предпринимателям крепостных рабочих (с конца XVIII в. или начала XIX в. этот разряд получает название «поссессионных» К.). Важнейшие перемены в положении собственно крепостных К. обнаружились уже после Петра, хотя и вытекали из совершившейся при Петре перемены в положении служилого класса. Дворянская служба при Петре сохранила свою обязательность, но сделалась независимой от служилого землевладения. Поместье и вотчина одинаково стали безусловной «недвижимой» собственностью дворян; вместе с этим и крепостные стали считаться частью полной дворянской собственности, а не предметом временного владения, обусловленного службой. Другими словами, государственный характер крепостной зависимости стал отходить на второй план сравнительно с частным характером собственности на крепостных К. До тех пор фактически все сословия, не исключая самих крепостных, владели крепостными; теперь устанавливается принцип, что крепостными могут владеть только те, у кого есть деревни, а затем из этого выводится заключение, что только шляхетство, как сословие законно владеющее деревнями, может иметь крепостных. Указ 25 сентября 1730 года запрещает уже дворовым людям, монастырским слугам и К. приобретать недвижимые имения; указом 14 марта 1746 г. определено «впредь купечеству, архиерейским и монастырским слугам, и боярским людям и К., и написанным к купечеству и в цех, такоже казакам и ямщикам и разным разночинцам, состоящим в подушном окладе, людей и К. без земель и с землями покупать во всем государстве запретить». Межевая инструкция 1754 г. решительно запрещает не-дворянам владеть населенными имениями. Указ 6 февраля 1758 г. приказывает и тем «находящимся в военной и иных службах, кои в службу вступили не из шляхетства, но из положенных в подушный оклад и других званий, а обер-офицерских рангов (т. е. прав на дворянство) не имеют», — продать свои недвижимые имения в полугодичный срок. Дальнейшим последствием утверждения права частной собственности на крепостных было отнятие у них гражданских прав, которыми они до тех пор фактически пользовались. Указ 21 июля 1726 г. лишает К. права свободно отправляться на промыслы. Регламент камер-коллегии 1731 г. запрещает К. вступать в откупа и подряды и пытается сделать помещика ответственным за уплату податей. В 1741 г. крепостные устраняются от принесения присяги на верность государю. Указом 14 февраля 1761 г. запрещается К. обязываться векселями и вступать в поручительства, а заемные письма разрешается давать только с дозволения владельцев. Вместе с этим быстро расширяется право помещиков распоряжаться своими крепостными. Указ 14 декабря 1747 г. разрешает помещикам продавать К. и дворовых, кому угодно, для отдачи в рекруты (такая продажа составляла в то время своего рода промысел мелких владельцев). Указ 13 дек. 1760 г. дозволил помещикам ссылать своих крепостных в Сибирь, обещав при том зачитать сосланных в счет следовавших с владельца рекрут. При таких условиях всякое различие между К. и холопами (или, как их стали называть теперь, дворовыми) уничтожилось и в самом законе. В царствование Екатерины II крепостное право достигает высшей точки своего развития, в связи с покровительством, которое императрица Екатерина II оказывала дворянскому сословию. Полная отмена обязательности службы окончательно сообщила дворянскому владению населенными имениями характер владения на частном праве. Несмотря на некоторые попытки законодательства XIX века регламентировать те или другие частности крепостного права, в общем оно сохранилось и юридически, и, тем более, фактически, до самого освобождения К., почти в том самом виде, в каком сложилось окончательно во время Екатерины II. Поэтому, здесь мы и опишем положение крепостных К. при Екатерине, с важнейшими из изменений, внесенных в позднейшее время.

Хотя вопрос о том, кто имеет право владеть крепостными К., и был разрешен законодательством (см. выше) в пользу дворянства, но с этим далеко не вполне согласовалась житейская практика, несмотря на неоднократные (1784, 1814, 1815, 1816, 1836) подтверждения однажды признанного принципа. В 1842 и 1853 гг. запрещено было лицам, вновь возведенным в дворянское звание, до 3-го поколения владеть имениями, в которых предки мужа или жены были записаны по ревизии. Обход закона, с соблюдением его формы, продолжал практиковаться, однако, вплоть до самого освобождения. В способах установления крепостной зависимости неизменным остался только основной источник крепостного состояния — рождение от крепостного. Добровольная отдача самого себя в крепостное состояние была запрещена указами 1775, 1781 и 1783 г. Целым рядом указов (1737, 1743, 1744, 1745, 1770, 1773) оставлены были вольными людьми военнопленные инородцы, принявшие православие; другие законоположения (1763, 1764) не только избавляли от крепостной зависимости питомцев воспитательного дома и воспитанников акд. художеств, женившихся на крепостных, но и делали их жен свободными; затем закрепощение военнопленных и женившихся на крепостных совершенно прекратилось. Свободные женщины, вышедшие за крепостных, окончательно перестали закрепощаться только в 1815 г. Относительно приемышей (подкидышей и не помнящих родства сирот) законодательство колебалось. Указом 1744 г. велено было записывать приемышей податного сословия в то сословие, к которому принадлежит воспитатель; но уже указ 1746 г. разъяснил, что даже воспитатели этих сословий могут записывать за собой приемышей крепостными. Законодательство Екатерины (1765, 1767) дозволяло отдавать приемышей только для воспитания, до 20-летнего возраста, а не в собственность. Указ 1815 г. вернулся к старому порядку. Право укреплять за собой приемышей, взятых до 10-летнего возраста, признано было за лицами, имеющими право владеть крепостными, и в Св. Зак. При первой и еще более при второй ревизии проверка прав помещиков на записываемых за ними крепостных не отличалась большой строгостью; с другой стороны, от гулящих и вольных людей, не приписанных ни к какому признанному законом сословию, правительство требовало, чтобы они записывались за тем владельцем, который согласится их принять; бывали случаи (при записке церковников), что желающие получить даром таких крепостных вызывались даже путем публикаций. Записка в ревизию для многих сделалась, поэтому, новым источником крепостной зависимости, но только до четвертой ревизии; «оказавшимся» при этой переписи «вольным людям» дана была, указом 20 октября 1783 года, «свобода избрать такой род жизни, какой заблагорассудят». Огромное число госуд. К. было превращено, в XVIII в., в крепостных путем пожалования, в виде наград, населенных имений, начавшегося уже при Петре I и усилившегося при его преемниках, особенно при Екатерине II и Павле I. Екатериной роздано до 400000 душ К., т. е. средним числом жаловалось по 11700 душ ежегодно. Еще щедрее был Павел, смотревший на помещиков как на «полицеймейстеров», пекущихся лучше всяких чиновников о благосостоянии К. и охраняющих спокойствие государства. При Павле пожаловано 265000 душ, т. е. средним числом по 60000 душ ежегодно (ок. 210000 розданы в первые месяцы царствования). Только Александр I с самого своего воцарения окончательно прекратил такую раздачу населенных имений. Менее изменений произошло в способах прекращения крепостного состояния. Как прежде, по воле владельца крепостное состояние прекращалось или посредством отпускной, данной при жизни владельца, или посредством духовного завещания. По закону переставали быть крепостными все те К., которые переходили от помещика в распоряжение государства, напр. отдавались в военную службу, ссылались на поселение (те и другие по закону выводили за собой на свободу и своих жен), конфисковались в казну за какие-либо преступления владельцев, наконец, покупались в казну, в случае, напр., превращения сел в города и т. п. Возвращение из плена и принятие православия служащими у нехристиан также, по старине, вели за собой прекращение крепостной зависимости. Но все эти способы выхода на волю представлялись, в сущности, только переменами зависимости, пока закон не признавал существования особого класса свободных людей. По указам 1721, 1729, 1744, 1745 гг. вольноотпущенный должен был записаться в одно из признанных законом состояний или приискать себе нового помещика; если в течение года он не успевал сделать ни того, ни другого, закон возвращал его старому владельцу. Только с разрешением в 1775 г. «не записываться ни за кого», которое тогда же было разъяснено сенатом, как запрещение записываться в подушный оклад, вольноотпущенные получили некоторую гарантию прочности своего положения. Некоторые исследователи (Беляев) объясняли цель этого закона финансовыми соображениями, так как крепостные К. платили меньше, чем люди других податных сословий; но всего вероятнее, что мера эта выражала освободительные стремления правительства и вместе с тем имела целью умножение «среднего чина людей», т. е. городского сословия, о чем заботилась имп. Екатерина II. Однако, приписываться в купцы и мещане было и не всегда легко, и не всегда желательно для вольноотпущенных. По желанию многих из них сенат разрешил (1785, 1788, 1791) вольноотпущенным приписываться в государственные К. Об отпуске на волю помещичьих К. с землей, целыми селениями, см. ниже. С 4-х млн., числившихся по 1-й ревизии (1723), крепостное население России дошло к 6-й ревизии (1812) почти до 10,5 млн. душ мужск. пола. С тех пор до самой 10-й ревизии (1857) число крепостных или стояло на той же цифре, или даже несколько падало. Если рост крепостных в XVIII в. можно объяснять территориальными приобретениями, пожалованиями населенных имений и запиской в ревизии гулящих людей, то остановку этого роста в XIX в. следует приписать прекращению действия всех этих причин и продолжению действия причин, уменьшавших количество крепостных, как-то: несению рекрутской повинности, остальным способам перехода крепостных в другие сословия и, наконец, слабости естественного прироста, вследствие неблагоприятных условий жизни. Процентное отношение крепостных ко всему населению империи держалось почти неизменным на цифре 45%, со второй ревизии до восьмой (т. е. с 1747 до 1837 г.); к 10-й ревизии (1857 г.) эта цифра упала до 37,5%. По отношению ко всему крестьянскому населению России крепостные К. составляли с 40-х годов XVIII в., по вычислению В. И. Семевского, 53%. В частности, по отдельным губерниям Великороссии, крепостные составляли следующий процент общего количества К. (по данным 4-й ревизии; расчет В. И. Семевского):

С этими цифрами следует сопоставить процентное отношение крепостных ко всему населению России, сто слишком лет спустя, накануне освобождения К. (по данным 10-й ревизии; расчет Тройницкого):

Сопоставляя эти таблицы, мы замечаем, что если выкинуть из второй белорусские, малорусские и колонизованные после половины XVIII в. губернии, то последовательность остальных губерний будет очень близка к первой таблице. Первые тринадцать губерний, крестьянское население которых более чем на две трети было крепостным в середине XVIII в., и в середине XIX ст. оставались наполовину крепостными: все они повторяются в числе первых 18 губерний второй таблицы, за исключением двух столичных — но и в последних количество крепостных только затушевывается необычайным ростом жителей столиц. За исключением Петербургской губ., все эти губернии, наиболее богатые крепостными, принадлежат к старинному ядру московского государства; половина их принадлежала к тогдашней окраине московского государства и требовала, следовательно, усиленной обороны с помощью мелкопоместных служилых людей. Следующие 8 губерний первой таблицы, заключавшие в XVIII веке от половины до трети крепостных в общем составе крестьянского населения, повторяются в числе дальнейших 20 губерний второй таблицы (19—38), сохранивших в составе своего населения от половины до четверти крепостных. Здесь встречаются, между прочим, губернии, заселение которых происходило не раньше XVII ст. (см. Колонизация России) и где, следовательно, не успела скопиться масса крепостных старожильцев. Наконец, остальные пять губерний первой таблицы принадлежат или к местностям захолустным и дальним, или к таким, колонизация которых совершалась не раньше конца XVII и начала XVIII в. Вторая таблица прибавляет к этому перечню местности, колонизованные не раньше середины XVIII в. Итак, распределение крепостного населения сложилось под прямым влиянием исторических причин, из которых главные — степень близости к московскому центру и степень давности заселения. По последним ревизиям крепостные распределялись между помещиками следующим образом (таблица Тройницкого, дополненная процентным расчетом):

Как видно из цифр 8 ревизии, больше 4/5 крепостных принадлежало помещикам, имевшим более 100 душ, и около половины — крупным владельцам, у которых было более 500 душ. 4/5 дворянского сословия владели остальной пятой крепостных, и в том числе мелкопоместные (менее 20 душ), составлявшие 3/5 всего числа помещиков, владели меньше чем одной двадцатой общего количества крепостных. Эти отношения, вероятно, сохранились неизменными от XVIII в.; по крайней мере по расчету В. И. Семевского, в 1777 г. в значительной части Великороссии было 83,8% помещиков, владевших менее чем по 100 душ каждый, и 76% владели менее, чем по 30 душ: это совпадает с цифрами 8-й ревизии. Весьма возможно, что среди мелкопоместного дворянства уже раньше происходил и тот процесс, который открывается нам при сравнении цифр 8-й и 10-й ревизий. Число беспоместных и владеющих менее чем 20 душами помещиков сокращается, также как и число их крепостных; такое же сокращение встречается и в группе наиболее крупных владельцев (более 1000 душ). Зато значительно вырастает число помещиков и крепостных в средних группах, особенно в группах, владевших от 21 до 500 крестьян.

По способу отбывания повинностей землевладельцу крепостные делились на дворовых (см. ниже), издельных или барщинных и оброчных. Издельные К. исполняли полевые работы на помещика и несли различные натуральные повинности в его пользу, получая взамен небольшой участок земли для собственного хозяйства. Надел этот при Екатерине равнялся, в среднем, около 8 десятин на душу в нечерноземных и 7 десятин — в черноземных местностях; в том числе пашни приходилось на душу средним числом по 3 десятины. Оброчные К. получали большей частью, всю землю в свое распоряжение и платили помещику денежный оброк в определенном размере. Средний размер надела оброчных К. был при Екатерине около 13,5 десятин на душу. Причинами, побуждавшими помещиков оставлять хозяйство и передавать всю землю К. на оброк, были: плохое качество почвы, не вознаграждавшей земледельческий труд, в некоторых частях России; затем, обычное отсутствие из деревни помещиков, предпочитавших получать готовый доход и стремившихся на государственную службу. Абсентеизм был особенно распространен среди более или менее крупных владельцев, тогда как мелкопоместные поневоле должны были жить в своих именьях и держать своих К. на барщине. Распределение оброчных и издельных К. по различным местностям России видно из следующей таблицы (1-й столбец представляет в процентах данные 80-х гг. XVIII в., собранные В. И. Семевским; 2-й составлен на основании "Материалов редакционных комиссий).

Из таблицы видно, что оброчное хозяйство, вообще говоря, преобладало на нечерноземном севере, барщинное — на черноземном юге, в особенности в Малороссии и Новороссийском крае. В. И. Семевский определил для 13 нечерноземных губерний Великороссии средний процент 55% оброчных и 45% барщинных К., тогда как в 7 черноземных великороссийских губерниях оброчных было всего 26%, a барщинных 74%. Ко времени освобождения крестьян разница между местностями с оброчным и с барщинным хозяйством еще более усилилась. В местностях севера и центра, где помещичье хозяйство не давало ренты с земли, владельцы предпочитали создать ренту с лица, посадив его на оброк или вовсе развязав его с землей и отпустив в торговлю или в промысел. Отхожие и кустарные промыслы, существовавшие в этих местностях уже и в прошлом столетии, получают еще более широкое распространение вместе с общим подъемом русской промышленной жизни. Наоборот, в местностях, где земля давала ренту, тот же экономический подъем и развитие русского хлебного экспорта подняли высоту ренты, и это отразилось усилением барщинного хозяйства на счет оброчного. Ввиду этих местных различий едва ли можно было бы дать общий ответ на вопрос, горячо обсуждавшийся с начала XIX стол. — какой труд выгоднее, барщинный или наемный. Сторонники освобождения постоянно доказывали в этом споре выгодность наемного труда, а защитники крепостного права стояли за преимущества барщины. При Александре I в ответ на задачу Вольного Экономического Общества в первом смысле решали вопрос Меркель и Якоб, во втором — Комаров. Перед самой реформой спор еще раз повторился между «Сельским благоустройством» и «Журналом Землевладельцев». Гордеенко в «Сельском благоустройстве» старался доказать выгодность наемного труда с помощью экономической теории и западноевропейской практики; Протасьев в «Журнале Землевладел.» высчитал, с помощью своих хозяйственных книг, что при доходе в 3000 р. его хозяйство должно будет нести, с отменой барщины, 1200 р. добавочного расхода. Наемный труд был в это время необычен и дорог, а цена земледельческих продуктов возрастала не так значительно, чтобы окупить дороговизну труда; при этих условиях, понятно, что в удобных для земледелия местностях помещик предпочитал барщинные отношения, тем более, что надел, отдаваемый К., он мог сократить до минимума или даже и вовсе отнять, переведя крепостного К. на «месячное» содержание. При этом он сохранял и всю стоимость натуральных повинностей, выполнявшихся барщинными К. Что касается размеров крепостных повинностей, то оброк составлял 2—3 рубля с души в первую половину царствования Екатерины II, и 3—5 руб. во вторую половину. Перед освобождением К. платили 20—30 руб. с тягла, т. е. около 10 руб. с души. Размеры натуральных повинностей, если перевести их на деньги, в среднем составляли в прошлом столетии около половины оброка, но иногда ему равнялись. Обычные размеры барщины характеризуются тем обстоятельством, что гр. Панин советовал Екатерине, в ограждение крестьянских интересов, издать секретное распоряжение, которым запрещалось бы помещикам держать К. на барщине более четырех дней. Среди самих К., на основании темных слухов о Екатерининском наказе, ходили в 1767 г. толки, что велено ограничить барщину двумя днями. Император Павел в день своей коронации, 5 апреля 1797 г., повелел «всем и каждому наблюдать, дабы никто и ни под каким видом не дерзал в воскресные дни принуждать К. к работам, тем более, что для сельских издельев остающиеся в неделе 6 дней, по равному числу оных вообще разделяемые, как для К. собственно, так и для работ их в пользу помещиков следующих, — при добром распоряжении доступны будут на удовлетворение всяким хозяйственным надобностям». Таковы неясные слова знаменитого указа о трехдневной барщине, которые можно было понять и как совет, и как предписание. В последнем смысле они толковались и современниками (см. напр. оду Руссова: «дал им полну волю свободным в праздник быть от дел: рассек на части их недели, чтоб три дня барину потели, а три дня жали свой загон»), и потомством; но на практике и тогда, и позднее закон о трехдневной барщине остался мертвой буквой: еще в заседаниях редакционных комиссий всеми признавалось, что в действительности барщина гораздо тяжелее, чем в законе. Иногда вместо поденной работы крестьяне работали на помещика сдельно, т. е. обязаны были выполнить полевые работы, скосить и убрать сено в размерах определенного урока. Нормальным уроком была обработка 1 или 1,5 десятины в поле с каждого тягла. На себя К. приходилось обрабатывать вдвое большее пространство пашни, при одинаковом количестве времени, остававшегося от господских работ. Работа в праздники и по ночам не была, поэтому, редкостью. Поборы натурой, взимавшиеся с крепостных, сверх полевых работ, состояли из живности, масла и яиц, грибов и ягод, холстов и сукон, пряжи и тканья крепостных женщин. Для доставки помещику дров и припасов в место его жительства К. должны были давать зимой подводы: обыкновенно, с тягла по четыре, при недалеком расстоянии, и менее — если приходилось ехать за несколько сот верст. Общая сумма дохода с барщинных имений, при переводе на деньги, составляла, по расчету В. И. Семевского, около 17 руб. с тягла, т. е. 7—8 руб. с души; к концу XVIII в. — вдвое больше. Таким образом, барщинные К. были обложены вдвое или втрое тяжелее оброчных. Между отдельными хозяйствами земля разверстывалась по «тяглам» или «венцам», состоявшим из мужа и жены. В начале XVIII в. лет в 20, — потом еще моложе, от 15 до 16, чтобы не пропадала рабочая сила, — крестьянин женился и садился на тягло, на котором оставался до 60 лет. Соответственно переменам в личном составе и хозяйственном положении семей производилась свалка и навалка тягол с одних семей на другие, совершавшаяся, по-видимому, ежегодно. От времени до времени, хотя едва ли регулярно, производились и общие переделы. Покупки миром земли признавались помещиком, точно также как и право отдельных К. (в течение известного срока) на участки земли, расчищенные под пашню их личным трудом. Имея полнейшее право изменить количество мирской земли и вовсе отнять ее, переменить форму хозяйства и т. п., помещик фактически редко осуществлял это право. Чаще обнаруживалось владельческое влияние на свалку и навалку тягол.

Юридическое положение крепостных К., их отношение к помещикам и взаимные права тех и других по-прежнему оставались очень мало определенными в законе. На практике власть помещика над К. достигла ко времени Екатерины II самых широких размеров. Возможностью брать К. с пашни во двор помещики пользовались все в более широких размерах, и число дворовых постоянно росло. В 1829 г. их было 397316 д. (муж. пола, т. е. около 795000 обоего пола), в 1836 г. (8 ревизия) уже 914524, по девятой ревизии-1035924, по десятой-1467378. Процентное отношение числа дворовых к общему числу крепостных поднялось за это время с 4% почти до 7%. Значительное увеличение числа дворовых между 9-й и 10-й ревизиями объясняется тем, что ввиду слухов о предстоящем освобождении помещики спешили заблаговременно обезземелить К.; этот усиленный перевод во двор и повел, наконец, к запрещению дальнейшего перевода К., записанных по 10-й ревизии оседлыми, в число дворовых (указ 2 марта 1858 г.). Старая русская привычка держать большую дворню объясняется не только тщеславием и стремлением к внешнему блеску, по также и соображениями простой безопасности. Только при значительном количестве дворовых помещик мог чувствовать себя безопасным от недовольства собственных К. и от наездов разбойничьих шаек и соседей-помещиков. Содержание дворни, казалось, ничего не стоило владельцу: он кормил и одевал ее натуральными приношениями К., которые не привык пускать в продажу. Подати за дворовых платил, большей частью, мир. Иногда дворовые даже становились источником дохода для помещика, обучавшего их какому-нибудь ремеслу и затем отдававшего в наем или отпускавшего на заработки. Несравненно реже К. отрывались от земли с целью обращения их наделов в господскую запашку. В 20 великорусских губерниях В. И. Семевский насчитал только 108 имений, в которых были одни дворовые, и в них 1675 душ муж. п.; но из этих имений только в 41 дворовые обрабатывали землю (в количестве 963 душ), и даже в этих случаях можно предположить, по большей части, не обращение К. в дворовых, а скорее, наоборот, замену недостающих К. дворовыми. Только в малороссийских губерниях К. обезземеливались и переводились на «месячину» довольно часто. Вмешательство помещика в семейные отношения всего ярче обнаруживалось по отношению к бракам крепостных. Закон 1724 г., запрещавший принуждать к браку, на практике не соблюдался и не был подтверждаем правительством, несмотря на настояния синода. Браки внутри господской вотчины обыкновенно регулировались помещиком, его приказчиком или мирскими властями; с холостых, после известного возраста, некоторые помещики брали штраф. При выходе замуж за пределы вотчины требовался с 1754 г. документ, свидетельствующий о согласии помещика — выводная или отпускная грамота. Размер платы за отпускаемых на сторону невест определен был законом только в одном частном случае (10 р. за беглую, вышедшую замуж за солдата или чужого крестьянина); вообще же величина «вывода» определялась обычаем и желанием помещика. В 60-х годах XVIII в. обычный вывод составлял 10—20 р. за невесту, в 80-х поднялся до 30—40 р. Некоторые депутаты требовали в комиссии для составления уложения отмены согласия помещика и уничтожения платы за вывод, но Екатерина решилась разрешить свободу и бесплатность браков только казенным К. (1775 г.; подтвержден относительно замужства казенных с крепостными еще в 1782 и 1817 г.). Уже в инструкции губернаторам 1728 г. упоминается о вотчинном суде помещиков, как о существующем факте. Размеры судебной власти владельцев оставались неопределенными до самого составления Свода Законов, в первом издании которого еще предоставлялось помещику право употреблять домашние средства наказания и исправления по своему усмотрению, лишь бы только не было увечья и опасности для жизни. Только во втором издании Свода (1842) право наказаний было точно регламентировано: помещики могли производить расправу только по преступлениям, не подлежащим лишению прав состояния, и только в делах крепостных между собой, с помещиком и с его семьей. Если преступления совершены были против посторонних лиц, помещик мог чинить расправу только в случае желания потерпевшего. Размеры наказаний, находившихся в распоряжении помещика, ограничены были 40 ударами розог, 15 ударами палок, арестом в сельской тюрьме до недели, а в особенно важных случаях — до 2 месяцев. За более важные проступки помещик мог отсылать крепостных в смирительный и рабочий дома на срок до 3 месяцев, или в исправительные арестантские роты до 6 месяцев. Эти ограниченные законом права могут свидетельствовать о том, чем было право вотчинной расправы до ограничения. Цепи, кандалы и рогатки были довольно обычной принадлежностью помещичьей вотчины. Розги явились в арсенале этой расправы уже как более мягкое средство, распространившееся во второй половине гуманного XVIII в. Их предшественниками были батоги, плети и особенно ужасное орудие — кнут. Насколько даже плети были тяжелее розог, видно из одного помещичьего уложения XVIII века, в котором один удар плетью приравнивается к 200 ударам розгами. Употребление плетей сохранилось до самого конца существования крепостного права, как видно из запрещения помещикам еще в 1844 г. наказывать крепостных «трехременной плетью». Иногда истязания подобными орудиями вели за собой смерть наказуемого, и сенат в 1762 г. признал, что в законе нет наказания за этот род смертоубийства. В XVIII в., как и в XVII, по выражению Котошихина, «за мертвеца истцом являлся царь», т. е. наказание зависело от Высочайшего усмотрения, если только удавалось довести подобный факт до сведения государя. Насколько это было трудно, видно из того, что дело о знаменитой Салтычихе, замучившей 75 человек своих крепостных, двадцать один раз начиналось в низших инстанциях и всякий раз потушалось, благодаря ее влиянию и взяткам. Наказания помещика за причинение смерти истязаниями были чрезвычайно разнообразны, начиная от «предания дела воле Божией» и церковного покаяния до заключения в монастырь, в тюрьму, лишения прав состояния и ссылки в Сибирь на поселение или в каторжную работу. Тщетно вопрос об установлении законом определенного наказания несколько раз поднимался депутатами в екатерининской комиссии и присутственными местами (один раз сенатом, один раз главной полицией, два раза воеводскими канцеляриями): он так и оставался нерешенным. Единственный род наказания К., регламентацией которого занималось законодательство XVIII в. — это была ссылка на поселение. Указ 1760 г., впервые предоставивший помещикам право ссылать крепостных, с зачетом в рекруты — «понеже в сибирской губернии… состоят к поселению и хлебопашеству удобные места, которых к заселению государственный интерес требует», — был подтвержден в 1761 г., а Екатерина II еще более расширила это право, предоставив помещикам отдавать крепостных за «продерзости» в каторжную работу на какой угодно срок, и притом с правом возвращать их себе обратно. Помещики пользовались этими разрешениями, чтобы ссылать дряхлых и увечных, отрывая притом ссыльных, вопреки закону, от жен и малолетних детей. Как велико было число ссыльных, видно из того, что в 1771 г. поселено было в Сибири 6000 чел., да в пути находилось до 4000. Всего до 1772 г. было поселено в Тобольской и отчасти Енисейской провинциях около 20,5 тыс. душ обоего пола; между тем, по свидетельству сибирского губернатора Чичерина, до Сибири доходила «едва четвертая часть посельщиков», да и те большей частью больные; остальные, плохо одетые, худо питавшиеся, умирали в дороге. По настояниям Чичерина сенат приостановил в 1773 г. прием крепостных в зачет рекрут, но через полтора года прием этот опять был разрешен. Подтвержденное Павлом (1797), право ссылки было приостановлено с воцарением импер. Александра I. Ссылка на каторжные работы была отменена в 1807 г., а ссылка на поселение — в 1811 г., за минованием надобности в заселении Сибири. В 1822 г. ссылка на поселение снова возобновлена, только без зачета в рекруты; в 1824 г. отменено и ограничение приема в ссылку людьми не старше 45 лет и способными к труду. В то же время (1823) запрещено местным властям проверять основательность просьб помещиков о ссылке К. Однако, закон 30 авг. 1827 г. восстановил постановления указа 1760 г. о предельных летах (не старше 50) и о неразлучении ссылаемых с женой и малолетними (м. п. до 5, ж. п. до 10 лет) детьми. Свод Законов сохранил за помещиками право отдачи крепостных за проступки в рекруты и право удаления их из имения навсегда, посредством отдачи в распоряжение губернского правления. В 1847 г. это последнее право распространено на несовершеннолетних крепостных порочного поведения от 8 до 17 лет. Право переселять крестьян из одного имения в другое было ограничено в XVII в. только запрещением переводить их из поместья в вотчину. С уничтожением различия между поместьями и вотчинами уничтожилось и это ограничение. Дальнейшее законодательство постепенно облегчало помещикам формальности, необходимые для перевода. По плакату 1724 г., — впрочем, не соблюдавшемуся, — для перевода надо было получить разрешение каммер-коллегии; в 1762 г. сенат постановил ограничить формальности заявлением о переселении К. офицеру, определенному при подушном сборе; указом 1782 г. велено подавать заявления о переводе в нижний земский суд. Продажа К., практиковавшаяся уже в XVII в., приняла в XVIII в. самые бесцеремонные формы. Кроме продажи на вывоз, особенно развилась продажа крепостных для поставки их в рекруты, разрешенная уже указами Петра 1717 и 1720 г. (подтверждены в 1747 г.). В 1766 г. запрещено было совершать купчие на взрослых крепостных за 3 месяца до рекрутского набора (на малолетних и старых — дозволено по-прежнему, 1768), но владельцы умели обходить закон, а один из этих обходов — отпуск на волю помещичьих К. и приписка их к казенным селениям, откуда они уже сдавались в рекруты, — был даже прямо дозволен в 1792 г. В 1771 г. запрещено было продавать крепостных без земли с молотка, т. е. с аукциона, но в 1792 г. разъяснено, что продавать с аукциона можно, только без употребления молотка. Столь же безуспешны были меры имп. Александра: запрещение, в 1804 г., принимать крепостных в рекруты раньше 3 лет по совершении на них купчей, тщетно повторенное в 1810 г.; запрещение, в 1808 г., вывозить людей для продажи на ярмарки и торги; запрещение выдавать доверенности на продажу крепостных по одиночке и без земли (лично продавать и выдавать доверенности на покупку разрешено). Из всех запрещений имп. Александра выполнялось на практике только одно (1822): публиковать в сенатских ведомостях о продаже людей без земли. Более решительными были меры имп. Николая. Закон 1827 г. повелел брать в казенное заведование имения, в которых оставалось, за продажей или залогом земли, менее 41/2 десятин на душу: таким образом впервые был определен законом минимум крестьянского надела. Законом 1833 г. воспрещено было делать крепостных без земли предметом долговых обязательств, а в случае предъявления ко взысканию подобных обязательств, заключенных раньше издания закона, велено выкупать заложенных К. в казенное ведомство по таксе. Продажа и уступка крепостных в розницу тем же законом безусловно воспрещались. Наконец, Высочайше утвержденным мнением государственного совета 1841 г. покупать К. дозволено только лицам, владеющим уже населенными имениями; покупающий К. без земли обязан был указать то населенное имение, к которому он намерен был их приписать. Дробление семейств было снова воспрещено. Цены на крепостных, продаваемых в составе имения, были: при Елизавете и в начале царствования Екатерины II — около 30 руб. за душу, в 80-х годах — от 70 до 100 рублей, в 90-х — от 100 до 200 и даже до 300. Казенная такса по указу 1813 г. была 200 р., по закону 1833 г.-300 р. за душу м. п. и половина этой цены за душу ж. п. Цены на К., продававшихся в рекрута, стояли значительно выше. Казенной ценой на рекрут было в 60-х годах прошлого столетия около 100 руб., в 80-х 360 руб., в 90-х 400 руб., но действительные цены доходили в 60-х годах до 150—180 руб., в 90-х — до 700 руб.

Не налагая на помещиков почти никаких ограничений по отношению к распоряжению личностью крепостных, законодательство прошлого века относилось несколько внимательнее к материальному благосостоянию К., так как с этим связана была степень исправности К. в государственных платежах. В этом отношении на помещиков налагались даже известные обязанности, между которыми главные были исправная уплата податей и исправная поставка рекрут. Тот факт, что уже в XVII в. помещики обыкновенно сами (или их приказчики) вносили подати за своих К., законодательство XVIII в. старалось превратить в их обязанность, связанную с ответственностью в случае ее неисполнения. Правда, инструкция Петра Чернышеву (1722) не содержит таких определенных распоряжений по этому поводу, как обыкновенно думают; фискальные требования правит-ва обращаются и после 1722 г. прямо к К. Но законом Петра III (31 янв. 1762) велено «подушные деньги сбирать самим помещикам, кои в деревнях живут, или прикащикам, старостам и выборным, кому помещики прикажут»; этим способом указ рассчитывал облегчить К. от казенных сборщиков и уменьшить недоимки. При неаккуратном взносе указ грозил «наказывать нещадно батогами» приказчиков, старост и выборных, ничего не упоминая о помещиках. Помещики, конечно, более заботились об исправном выбирании своего оброка, предоставляя правительству самому разделываться с К. в случае неисправной уплаты податей. Указ 15 дек. 1765 г. распорядился «у всех помещиков, кои на вотчинах своих бесстрашно доимку запустили, наблюдая только свои прибытки», отписать имения в казну и доход с них употреблять на уплату податей и погашение недоимки. Как приведена была в исполнение эта мера — мы не знаем: во всяком случае она имела единовременный характер. От несения рекрутской повинности помещики также старались избавить свои имения. Они прибегали для этого к разным хитростям: отвозили крестьян в другие свои вотчины на время рекрутского набора, делили фиктивно имения на части между членами семьи или посторонними лицами, так чтобы в каждой части было не более 20 душ (такие имения участвовали в отбывании рекрутчины только деньгами, а не натурой), переводили повинность на имения другой местности, отдавали в зачет рекрут престарелых и увечных. Более добросовестные владельцы часто предпочитали покупать рекрут на стороне, разлагая расход на К.: таким образом они сохраняли себе крепостных, которые, в противоположном случае, т. е. попав в рекруты, становились свободными. До некоторой степени помещики были ответственны и за материальное благосостояние своих К. Правда, закон до 1827 г. не обеспечивал крепостному определенного надела, а до манифеста 5 апреля 1797 г. о трехдневной барщине не установлял и размеров работы крестьянина на помещика. Продолжали существовать лишь признававшиеся и в XVII в., хотя не регламентированные законом, обязанности: не заставлять работать К. в церковные праздники, кормить их и не пускать по миру во время голодовок, наконец, вообще не разорять имения. Крестьяне П. И. Морозова еще в середине XVII в. жаловались, что владелец «заставляет их насильно молиться» по воскресеньям; в конце века (1699 г.) князь Оболенский был посажен в тюрьму за то, что, напротив, насильно заставлял своих крестьян в воскресенье работать. Запрещение это было повторено имп. Павлом и еще раз повторено в 1818 г.: уже эти повторения показывают, что оно далеко не всегда соблюдалось на практике. Обязанность кормить К. во время голода выполнялась так же неисправно, тем более, что крестьяне не имели никакого понятия об этой обязанности своих господ. Закон напоминал о ней помещикам в 1718, 1734, 1750 и 1761 гг., в 1767 г. последний указ еще раз был повторен, а еще через 5 лет правительство грозило помещикам возобновлением пятирублевого штрафа, положенного в 1718 г., за каждого крепостного, просящего милостыню, и кроме того строгим наказанием. В царствование Екатерины II помещики нашли, наконец, способ удовлетворить требованиям правительства, не отягощая в то же время самих себя. В деревнях стали устраиваться запасные магазины, наполнять которые хлебом было возложено на обязанность самих крестьян. Наказы дворянских депутатов в комиссию 1767 г. предлагали сложить эту повинность не только с владельцев, но и с их К.; хлебные магазины предлагалось устроить на счет казны, хлеб для них закупать непосредственно у помещиков и заведование ими передать выборным от дворянства лицам, назначив им за это казенное жалованье. От обязанности кормить престарелых и больных помещики тоже находили способ избавиться путем отпуска их на волю (указ 1782 г.). Распоряжение Петра об отдаче в опеку разорителей своих имений до Екатерины и не применялось вовсе, а при Екатерине применялось редко. Как незначительно было действие этого правила и в последующее время, видно из того, что перед освобождением всего 215 имений находились в опеке за злоупотребления помещиками своей властью. Уложение (II, 13) запрещало принимать «изветы», т. е. доносы К. на владельца, исключая случаев государственных преступлений и оскорбления Величества. Но «челобитная», т. е. жалоба, не была «изветом», и до Екатерины II такие челобитные принимались, хотя, как видно из примера Салтычихи, обыкновенно не получали хода в низших инстанциях. Естественно, что К. в крайних случаях решались, минуя ближайшие инстанции, направлять свои жалобы непосредственно к высочайшей власти. Таким образом они подпадали под действие указов, вообще запрещавших, со времени Петра, обход инстанций и непосредственные жалобы государю. При Екатерине II правительство сочло нужным издать специальное распоряжение о непринятии крестьянских челобитен на помещиков. Указ 19 января 1765 г. назначал уголовное наказание за подачу прошений на Высочайшее имя, но он не был специально направлен против К. 22 авг. 1767 г. сенат опубликовал указ, которым запрещалась подача крестьянских челобитных на помещиков не только в собственные руки императрицы, но и в другие инстанции. Составителям челобитных и подавшим их указ грозил кнутом и бессрочной ссылкой в Нерчинск на каторжные работы, с зачетом помещикам в рекруты. Фактически не было, конечно, возможности вовсе уничтожить обращения крепостных к правосудию высшей власти; сам сенат, издавая указ 22 августа, находил, «что может иногда над меру строгий и нерассудительный поступок помещиков, в рассуждении своих К., подать сим последним к таковым челобитьям повод и достаточную, по их мнению, причину». Однако, для предупреждения таких поводов сенат ограничился тем, что поручил некоторым своим членам переговорить секретно с владельцами челобитчиков и внушить им, «чтобы они старались пользоваться правом господства, последуя человеколюбию и принимая в рассуждение силы крестьянские в обложении их оброками и работами». Хотя указ 1767 г. и не всегда соблюдался по отношению к челобитчикам, тем не менее юридически К. не имели права жалобы на своего помещика, и против его злоупотреблений у них по было других средств, кроме нелегальных. Нелегальный протест против тяжести крепостного права выражался пассивно — в побегах и самоубийствах крепостных, и активно — в убийствах помещиков и массовых возмущениях К. Побеги, несмотря на жестокие наказания, грозившие беглецам по указам, и высокие штрафы с принявших их (по указу 1754 г. — по 200 руб. в год за ведомых беглых муж. пола, 100 руб. — жен. пола), не прекращались до самой отмены крепостного права. Беглые оставались и внутри России, превращаясь в беспаспортных, но преимущественно уходили за границу, особенно из близких к границе местностей. Ни приглашения добровольно вернуться, ни посылка военных команд, ни частные поиски владельцев не увенчивались успехом; только со времени завоеваний Екатерины II побеги за южн. и западную границу стали труднее, а вместе с тем и правительство перешло к более удачной системе — приглашать беглецов не к возвращению под власть владельцев, а к поселению на казенных землях заселявшейся тогда юго-вост. окраины. Эта политика, начатая манифестом 1779 г. (подтвержденным в 1782 и 1789 гг.), принята была и указом 1827 г., постановившим не возвращать беглых из Новороссии, а вознаграждать их владельцев, если таковые найдутся, по таксе (250 руб. за душу м. п., 150 руб. — ж. п.). Числа самоубийств крепостных определить невозможно, но по всей вероятности они были нередки. Несколько больше мы знаем о случаях убийства помещиков. Уже указ 1658 г. говорит о нем как об обыкновенном явлении. При Екатерине II, с 1764 по 1769 г., в одной Московской губ. было убито 30 помещиков и помещиц и сделано 5 покушений на убийство. В период времени с 1835 до 1854 г., по неполным данным министерства внутрен. дел, убиты были 131 помещик и 21 управляющий и сделано 62 покушений на жизнь тех и других. Крепостные крестьяне никогда не смотрели на свою зависимость от помещика глазами правительства и дворянского сословия. До самого освобождения они считали помещика тем, чем он был в момент древнейших раздач населенных имений правительством — царским слугой, а свое подчинение ему они объясняли себе, как особую форму царского жалованья за дворянскую службу. В Петровское время этот взгляд был формулирован Посошковым в известных словах, что «крестьянам помещики не вековые владельцы», что «они владеют ими временно», «а прямой их владетель — всероссийский самодержец». С этой точки зрения К. стали считать свое освобождение особенно близким после того, как изменился характер дворянской службы, т. е. именно тогда, когда правительство готово было смешать крепостное право с владением на частном праве вообще. Уже при воцарении Елизаветы К. толпами бежали от помещиков и «били челом о записке себя в военную службу». После манифеста 18 февр. 1762 г. о вольности дворянства К. стали ждать и для себя такого же манифеста; скоро возникли толки, после того сделавшиеся обычными, что указ о свободе уже дан, но скрывается от К. помещиками — и начались волнения в Тверском и Клинском уездах. Манифестом 19 июня 1762 г. Петр III опровергал «ложные слухи, рассеянные от непотребных людей» и заявлял, что «намерен помещиков при их имениях и владениях ненарушимо сохранять, а К. в должном повиновении содержать». На места волнений посланы были военные команды. Екатерина II, вступив на престол, поспешила подтвердить последний манифест указом 3 июля 1762 г. Волнения продолжались и распространились на уезды Белевский, Каширский, Тульский, Епифанский, Волоколамский, Вяземский и Галицкий. Пришлось издать новый строгий указ 8 октября 1762 г., который велено было читать по церквам в праздничные и воскресные дни. Новые слухи о «перемене законов», вызванные, по-видимому, созывом комиссии для составления уложения, повели к усилению волнений в 1766—1768 гг. Из общего числа 36 волнений, насчитываемых В. И. Семевским в течение 60-х гг., на 1762—63 гг. приходится 18, на 1764—65 гг. — одно, на 1766—69 гг.-17. В 1770—73 гг. неизвестно ни одного волнения. В 1774 г. вспыхнул пугачевский бунт, в течение которого, по официальным сведениям, перебито было 1572 чел. дворян об. пола. После усмирения бунта крепостные притихли на все остальное время царствования Екатерины: за весь этот промежуток известны волнения только в 7 вотчинах. Но как только воцарился имп. Павел I, между К. снова разнесся слух, что крепости больше не будет, что все будет «государщина», что новый царь хочет дать К. свободу, но этому противятся помещики. В декабре 1796 г. и январе 1797 г. волнения сразу вспыхнули в 12 губ.: Вологодской, Калужской, Костромской, Московской, Нижегородской, Новгородской, Новгород-Северской, Олонецкой, Орловской, Пензенской, Псковской и Ярославской. При имп. Александре I крестьянских волнений было меньше, чем до и после него; но в 1818—20 гг. происходили довольно значительные волнения, поводом для которых был опять распространившийся слух о предстоящем освобождении. Такой же слух разнесся повсюду с воцарением имп. Николая. В 1826 г. были значительные волнения в губ. Владимирской, Вологодской, Киевской, Костромской, Курской, Пермской, Псковской, Смоленской и Ярославской. Манифестом 12 мая снова «объявлено всенародно», что «всякие толки о свободе казенных поселян от платежа податей, а помещичьих К. и их дворовых людей — от повиновения их господам, суть слухи ложные, выдуманные и разглашаемые злонамеренными людьми из одного корыстолюбия»; за «не дельные просьбы поселян, писанные на основании вышесказанных слухов», манифест грозил строгим наказанием. В течение 6 месяцев велено было читать его по праздникам в церквах. 9 августа 1826 г. велено было неповинующихся манифесту судить на месте военным судом. Несмотря на это, волнения не только не утихли, но усиливались до самого освобождения К.; жалобы на помещиков подавались все в большем количестве и в министерство внутр. дел, и лично государю. По неполным данным мин-ва внутрен. дел можно насчитать следующее количество случаев неповиновения К. разных разрядов законной власти (не считая убийств и покушений на убийство):

Ежегодно, в среднем, это составит до 23 случаев неповиновения, но за первую половину приведенных лет эта цифра понижается до 15, а за вторую половину (с 1843 г.) повышается до 31. Численность бунтующих также становится значительнее; так, в 1843 г. волновалось до 40 тыс. казенных К. на пространстве 200 вер., по поводу слуха, что их хотят отдать помещикам; в 1848 г.-10 тыс. помещичьих К. в Курской губ. Наконец, и воцарение имп. Александра II сопровождалось обычным возобновлением слухов о свободе. На этот раз поводом к ним послужили указ о морском ополчении 3 апр. 1854 г. и манифест о народном ополчении 29 января 1855 года. Старая идея, что военная служба может освободить от крепостной зависимости, повсюду вызвала усиленные ожидания свободы для ополченцев. В Рязанской, Тамбовской, Владимирской, Нижегородской и Пензенской губерниях волнения начались еще в 1854 г.; в 1855 г. заволновалась Киевская губерния, затем некоторые местности Саратовской, Симбирской и Воронежской. Все эти волнения усмирялись военными командами, зачастую с употреблением в дело оружия. Порядок действий военной команды в подобных случаях был впервые определен инструкцией военной коллегии, составленной в октябре 1763 г. Однако, уже Екатерина II хорошо понимала, что одними репрессивными мерами нельзя ограничиться. «Пророчествовать можно, писала она в 1767 г., что если за жизнь одного помещика в ответ и в наказание будут истреблять целые деревни, то бунт всех крепостных деревень воспоследует, и что положение помещичьих К. таково критическое, что окроме тишиной и человеколюбивыми учреждениями — ничем избегнуть (волнений) не можно… Итак, прошу быть весьма осторожну в подобных случаях, дабы не ускорить и без того довольно грозящую беду, если в новом узаконении не будут взяты меры к пресечению сих опасных следствий. Ибо, если не согласимся на уменьшение жестокости и умерение человеческому роду нестерпимого наказания, то и против воли сами оную (свободу) возьмут рано или поздно». Опасения Екатерины перешли и к ее преемникам. Имп. Николай I повторил ту же мысль в своей беседе с представителями смоленского дворянства, а в знаменитой речи имп. Александра II к московскому дворянству это же самое соображение — «лучше, чтобы освобождение произошло сверху, нежели снизу», — послужило главным аргументом в пользу неотложности реформы.

Совершенно отдельную от владельческих К. историю имел обширный класс государственных К. Он образовался при Петре Вел. из черносошных К. и половников русского Севера, однодворцев и прежних служилых людей (копейщиков, рейтаров, драгун, солдат, казаков, пушкарей, затинщиков и т. п.) русского юго-востока, ясашных татар, пашенных сибирских крестьян и др. С тех пор к государственным крестьянам продолжали примыкать все сельские обыватели, которые переставали принадлежать владельцам или пользовались прежде свободой в местностях, присоединявшихся к России. Таким образом, в состав государственных К. вошли так наз. экономические (бывшие монастырские) К., малороссийские казаки и войсковые обыватели, старостинские, ленные, поиезуитские и других наименований К. областей, присоединенных от Польши, поселяне-магометане Таврической губ. и Кавказской области, колонисты, кочевники Азиатской и Европейской России и т. д.

Как разнообразны были еще в 1838 г. те разряды, из которых сложилось сословие государственных крестьян, это видно из следующей таблицы:

Обстоятельством, впервые объединившим разнообразные группы свободного сельск. населения, было обложение их при Петре двойной податью — общей со всеми податными сословиями подушной и специальной оброчной. Осуществлялось, таким образом, притязание, заявленное еще московским правительством: все населенные земли, не принадлежавшие духовным или светским владельцам, признавались собственностью государства, которое за пользование землей взимало с земледельцев арендную плату. Плата эта быстро повышалась после Петра, параллельно с ростом владельческого оброка. В 1722—24 г. Петр велел взимать 40 к. оброка; указом 12 октября 1760 г. эта цифра повышена до рубля (через четыре года до этой нормы повышен и однодворческий оброк); указ 13 ноября 1768 г. поднял оброк государственных К. (кроме однодворцев) до 2 руб., а указ 3 мая 1783 г., ввиду общего возвышения цен и увеличения помещичьих оброков — до 3 руб. При Павле единообразный подушный оклад оброка заменен (указ 18 дек. 1797) четырьмя разными окладами, смотря по свойству земли, изобилию в ней и развитию промыслов. В местностях I класса (весь центр, кроме Московской и Тверской губ., и часть Поволжья) платилось 5 р. 10 к. с души, в местностях II класса-4 р. 59 к., III класса-4 р. 8 к., IV класса (дальний Север и Сибирь)-3 р. 57 к. В 1810 г. оклады повышены (указ 2 февр.) до 8, 7, 6 р. и 5 р. 50 к.; в 1812 г. прибавлено еще по 3 р. на оклады всех классов; в 1824 г. многие губернии переведены по окладу в высшие классы. За все это время главной целью управления государственными К. оставалось извлечение фискальных выгод; но, для обеспечения исправности поступлений, правительство, по необходимости, обращало внимание на поземельное устройство и сословное управление государственных крестьян. Поземельные порядки двух главных отделов государственных К., черносошных и однодворцев (см.), основывались исстари на праве полной собственности на землю. На севере у черносошных еще существовала волостная община, но не в смысле хозяйственной, а в смысле самоуправляющейся единицы; на юге, у однодворцев, владевших землей на поместном праве, не было и волостного устройства, подобного северному. Вследствие полной свободы отчуждения, часть земель перешла в руки других сословий, другая часть весьма неравномерно распределилась между богатыми и бедными. Кулаческие элементы проникли в селения и скупили крестьянские и служилые жеребьи, обезземелив массу однодворцев и превратив не меньшее количество черносошных К. в половников (см.) на своих землях. Повсеместно богатые старались переложить как можно большую часть казенных платежей на малоземельных; последние оказывались неисправными плательщиками и, в конце концов, теряли свои участки. Все эти явления, с одной стороны, были крайне невыгодны для казны, терявшей подати, а с другой — противоречили тому принципу, по которому земля казенных К. признавалась собственностью государства. Уже с середины XVII в. правительство старается стеснить свободное отчуждение участков и запретить передачу их в другие сословия. К середине XVIII в. ограничение прав собственности на крестьянские земли начинает проводиться систематически. Правительство все строже запрещает государственным К. продажу земель на сторону и отчуждение их между собой. Затем оно старается провести принцип круговой поруки, где его еще не было — главным образом среди однодворцев. Наконец, оно начинает заботиться о равномерном наделении государственных К. землею и, опираясь на беднейшие элементы населения против богатых, настаивает на уравнительном переделе земель. Этим путем старинные вотчинные порядки владения землей на юге и севере превращаются в такой же тип общинного пользования, какой веками сложился на владельческих землях московского центра. Менее значительны были изменения в административном устройстве государственных К. По отношению к низшей инстанции, т. е. к сельскому управлению, правительство в ряде указов только узаконило и отчасти регламентировало существующий факт. Указом 12 окт. 1760 г. и 6 июля 1761 г. признаны были мирской сход и выборное самоуправление; указом 19 мая 1769 г. на выборные власти возложена податная ответственность; указы 1805, 1811, 1812 гг. определили точнее состав мирского схода, формы его постановлений и его судебные функции. Со времени введения губернских учреждений имп. Екатерины II государственные К. находились в ведомстве казенных палат и судились нижней и верхней расправами, с участием собственных представителей. Зависимость К. от чиновников была настолько велика, что некоторые современники серьезно доказывали преимущество перед ней помещичьей власти. Фискальные цели были для уездных властей на первом плане; волостное правление превращалось, поэтому, в простое орудие для взимания податей, в «низшую полицейскую инстанцию, безусловно подчиненную исправнику и становому приставу». Сельские должностные лица получили исключительно значение сборщиков: староста — сборщика податей, смотритель хлебного магазина — сборщика запасов, рекрутский отдатчик — сборщика рекрут, нарядчики подвод и людей — исполнителей дорожной и подводной повинностей. Для каждой фискальной цели создавались специальные участки. Пользуясь этим, чиновники всегда имели возможность при раскладке податей и повинностей несоразмерно отягчить государственных К. сравнительно с К. влиятельных помещиков; также беспрепятственно совершались и прямые вымогательства у К. Существенная перемена в положении государственных К. произошла в 1838—40 гг., благодаря гр. П. Д. Киселеву (см.), настойчиво проводившему мысль, что государственные К. должны быть не источником дохода для казны, а предметом государственного попечения для правительства. При всяком удобном случае он напоминал, что государственные К. составляют свободное сословие, и даже старался, хотя неуспешно, выхлопотать им торжественное подтверждение прав их состояния в особом государственном акте. Важность этих стараний гр. Киселева видна из того, что хотя пожалования казенных К. в крепостные прекратились в 1801 г., но и Александр I, и Николай I целыми десятками тысяч обращали их в военные поселяне, а в удельные К. превращено было при имп. Николае до 300 тыс. За все время управления гр. Киселева оброчная подать, переведенная в 1839 г. с ассигнаций на серебро (в окладах 2р. 86 к., 2 р. 58 к., 2 р. 29 к., 2р. 16 к.), не была повышаема . Для целей попечения граф Киселев считал необходимым (как и государств. совет уже в 1834 г:) прежде всего выделить заведование казенными К. в особое ведомство (см. Министерство Государственных Имуществ). Для попечения о благоустройстве казенных К. и для надзора за их самоуправлением создана должность окружного начальника, с властью отчасти охранительной и «наблюдательной», отчасти исполнительной, и с подчинением вновь учрежденным палатам государственных имуществ. Все подразделения на участки для отбывания податей и повинностей были уничтожены; все предметы сельского управления сосредоточены в сельском обществе; для заведования общественными делами, «сообразно с коренными народными обычаями», учреждены мирские сходы и сельское управление из выборных (за исключением писаря) властей. В виде высшей инстанции над сельскими обществами оставлены волости, размер которых увеличен сравнительно с прежним. Для разбирательства менее важных крестьянских тяжеб созданы крестьянские сборные суды двух инстанций: сельские и волостные расправы. В руководство крестьянским судам составлен специальный «Сельский Судебный Устав», предназначенный ограничить «полный произвол» обычного права. Окружному начальнику судебной власти не предоставлено. Для ознакомления К. с основными правилами благоустройства издан «Сельский Полицейский Устав». В области земельного устройства государственных К. гр. Киселев обратил прежде всего внимание на размежевание государственных земель. В 6 лет до учреждения министерства государственных имуществ было снято на план всего 736300 дес. казенной земли, а в 6 лет следующих-11225000 дес. (к 1866 г. — более 53 млн.). По мере межевания уяснялось количество К. безземельных или недостаточно наделенных; вместе с тем приводилось в известность и количество свободных земель, которые могли быть отданы в их распоряжение. Со времени учреждения министерства государственных имуществ (1837) до реформы 1866 г. с лишком 200000 безземельных получили надел и денежное пособие; малоземельным прирезано из свободных казенных земель и оброчных статей 3393860 десятин, что довело размер надела в среднем до 5,5 дес. на душу (максимальные размеры, утвержденные межевыми инструкциями XVIII в., были 8 дес. для малоземельных, 15 дес. для многоземельных местностей; в действительности, наделы спускались иногда до 2 десятин и в редких случаях — даже ниже). Наконец, из густонаселенных губерний в многоземельные переселено 66746 семей, в составе 231226 душ м. п. Несмотря на эти результаты, реформы Киселева вызвали многочисленные порицания. Его обвиняли в том, что он дал слишком широкую и неопределенную власть окружным начальникам, — с чем, впрочем, соглашался и сам он. Затем его упрекали в излишней регламентации крестьянской жизни, — чего он стремился избежать. Консервативная часть общества, напротив, упрекала Киселева в излишней заботливости о К., опасалась его деятельности по распространению народного образования, а в его стремлении поднять благосостояние и развить чувство законности среди государственных К. видела прямой подрыв крепостному праву. Самые умеренные находили, что все его предприятия остаются на бумаге, и что от этих бумажных реформ страдают казенные интересы. В противоположность Киселеву, М. Н. Муравьев стремился, больше всего, к увеличению дохода c государственных К.: за время его управления размеры оброчной подати дважды были поднимаемы (указы 31 декабря 1861 г. и 25 декабря 1862 г.). Уже при Киселеве имелось в виду перевести эту подать с душ на землю, и с этой целью предприняты были сложные кадастрационные работы. Муравьев поставил этим работам (инструкцией 1859 г.) другую цель: вместо того, чтобы составлять известный процент с дохода, оброчная подать должна была представлять теперь некоторую долю с капитальной стоимости земли. Вместе с тем она теряла характер подати и превращалась в наемную плату за землю. На основании размеров этой платы можно было установить размер выкупной цены государственного надела. Таким образом, уже с 1859 г. подготовлялась в министерстве государственных имуществ возможность выхода государственных К. на выкуп, вслед за помещичьими К.

В. К. северной России — см. Половники и Черносошные К.

Г. Малороссийские К. — см. Посполитые.

Д. Удельные К. — см. Удельное ведомство.

Е. Освобождение К. Вопрос об ограничении или уничтожении крепостного права поставлен был в литературе и в законодательстве в царствование имп. Екатерины II и с тех пор не сходил с очереди до самого освобождения. Проекты крестьянской реформы, составлявшиеся в течение столетия правительством и частными лицами, сводятся к двум крайним типам. Один вытекает из понятий XVIII в. о естественном праве и о прирожденной человеку свободе; другой ищет более реальных оснований. Первый рассматривает креп. право как институт правовой, а прежде всего стремится освободить личность крестьянина от помещичьего насилия; второй обращает главное внимание на экономическую сторону положения крепостных и не столько стремится к тому, чтобы освободить труд, сколько к тому, чтобы обеспечить крестьянину возможность его приложения и закрепить за ним право собственности на известную долю продукта. Оба типа проектов сходны в том отношении, что не допускают полного освобождения: один дает свободу, но не дает земли; — другой дает землю, но не дает свободы. Конечной целью первого типа является свободный переход крестьянина и вольный договор его с землевладельцем; целью второго — вечная крепость арендованному участку, с определенными навсегда размерами инвентаря и повинностей. Нельзя определить хронологических границ этих типов; можно только сказать, что первый преобладает в литературе, второй — в законодательных проектах; первый чаще встречается при Екатерине II, второй — при Николае I. Реформа 19 февраля 1861 г. задумана была по второму типу; были попытки перетолковать намерения правительства в пользу первого типа — но на деле она вышла непохожей ни на тот, ни на другой: она создала не вольнонаемного работника и не вечного арендатора наследственного участка, а коллективного собственника. — Интерес Екатерины II к крестьянскому вопросу коренился в ее общем увлечении идеями просветительной литературы, но ближайшим образом ее внимание было обращено на крепостное право указаниями гр. П. И. Панина, советовавшего (1763) запретить торговлю рекрутами, дозволить продажу крепостных только целыми семьями и определить нормальные размеры повинностей, затем проектом И. П. Елагина, предлагавшего (1766) ввести наследственное пользование казенными участками определенных размеров, и, наконец, письмами нашего посланника в Париже, кн. Д. А. Голицына, к его родственнику, вице-канцлеру кн. А. М. Голицыну (начиная с 1765 г.). Екатерина с интересом читала письма Д. А. Голицына, и ее замечания служили материалом для ответов ему вице-канцлера. Под влиянием этих ответов, кн. Д. А. Голицын быстро отказался от первоначальной своей мысли о наделении крестьян землей в собственность и перешел к более умеренным предположениям: о даровании крепостным права на движимое имущество и о разборе их жалоб на помещиков странствующими судьями. В письмах Голицына подробно излагались ответы, присланные швейцарскому экономическому обществу на тему о влиянии законодательства на земледелие. Это навело Екатерину на мысль предложить (1 ноября 1766) петербургскому вольному экономическому обществу назначить на премию тему: «что полезнее для общества, — чтобы крестьянин имел в собственности землю или токмо движимое имение, и сколь далеко его права на то или другое имение простираться должны». К 22 апреля 1768 г. получено было 164 сочинения, но из них только 7 русских. Достойными конкурировать признаны были, однако, только 15 сочинений (из них одно русское, А. Я. Поленова), из которых удостоено премии сочинение Беарде-де-Лаббея. Признав важное значение недвижимой собственности для крестьянина, автор советовал, однако, давать ее лишь постепенно, немногим крестьянам, как награду за трудолюбие, и в небольшом размере, достаточном, чтобы обеспечить крупному владельцу исправность взноса арендной платы, но не настолько значительном, чтобы крестьянин-собственник мог обойтись без арендования земли. При всей умеренности взглядов Беарде-де-Лаббея, его сочин. могло быть напечатано только по настоянию императрицы, сочинение же Поленова, даже после исправления в нем многих «над меру сильных и по здешнему состоянию неприличных выражений», хотя и было одобрено, но напечатано не было. Между тем, и в нем автор не шел далее желания ограничить злоупотребления крепостного права, запретив продажу людей в розницу и без земли, определив размеры владельческих повинностей и учредив странствующих судей. Правда, он предлагает также отдать К. землю в наследственное подворное пользование, но и эту, и другие реформы он советует ввести для начала на дворцовых землях, не принуждая дворян к улучшению быта крепостных, а действуя на них примером. Эти черты, т. е. добровольность реформы, предположение начать ее на дворцовых или государственных землях и довести, самое большее, до раздачи в вечное пользование участков — характеризуют большую часть проектов того времени. Из окончательной редакции Наказа Екатерины II были исключены предположения об учреждении сельского суда из К. и об определении размера выкупа на свободу; но и в печатном Наказе говорится о необходимости «предписать помещикам законом, чтобы они с большим рассмотрением располагали свои поборы». Для охранения личности крепостных Екатерина напоминала только закон Петра об опеке над имениями тиранов-помещиков и высказывала желание (тоже выраженное Петром), чтобы помещики не вмешивались в браки крепостных. Когда в заседаниях Екатерининской комиссии поднят был вопрос о распространении права владеть крепостными на другие сословия, кроме дворянства, при защите дворянской монополии кое-что было сказано за ограничение крепостного права вообще. Затем, многие депутаты соглашались запретить продажу людей в розницу. Еще решительнее поставлен был вопрос об ограничении крепостного права по поводу поднятого именно с этой целью вопроса о причинах крестьянских побегов. Было высказано мнение, что главными причинами побегов надо считать жестокости и вымогательства помещиков, а в заседании 5 мая 1768 г. депутат от козловского дворянства, Григорий Коробьин, развил свой план для устранения этих причин. Его предложения сводились к тому, чтобы ограничить права помещика на крестьянское имущество известными, законом определенными пределами. Эти предложения вызвали ожесточенные личные нападки на Коробьина и других сторонников ограничения крепостного права (которых оказалось всего 8, из 20 говоривших по данному вопросу). Защитники крепостного права доказывали, что определить законом крестьянские повинности невозможно, ввиду разнообразия местных условий в различных частях России; что нельзя оградить собственность крепостного, не ограждая его личности (чего Коробьин не решался требовать); что отдача земли в полную собственность К. (которой, впрочем, Коробьин тоже не требовал) была бы нарушением дворянского права собственности и не принесла бы пользы К., которые быстро распродали бы свои участки и превратились бы в безземельных батраков; даже и сохранив участки, они лишились бы помощи помещика в неурожайные годы и в случае разных несчастий; наконец, перейдя из помещичьей зависимости в зависимость от чиновников, они тоже более проиграли бы, чем выиграли. Говорилось немало и о беспечности, лени и пьянстве К., о их склонности к своеволию, об опасности «вкоренить в них умствование равенства» и т. д. Возражения эти не остались без ответа со стороны Коробьина и его сторонников (екатеринославского помещика Козельского, черносошного крестьянина Чупрова, пахотного солдата Жеребцова, однодворцев Кипенского и Маслова), но все их предложения не встретили сочувствия со стороны остальных дворянских депутатов. Дальнейшее обсуждение крестьянского вопроса перешло в частную «комиссию о разборе родов государственных жителей». В составленном этой комиссией проекте «прав благородных» предполагалось дать помещикам право превращать крепостные деревни в свободные, т. е. освобождать К. без земли и затем определять их отношения к помещику свободным договором; но это встретило решительное сопротивление со стороны дворянских депутатов. Имп-ца Екатерина II, в своем дополнительном «начертании», ставила комиссии весьма трудную задачу: «избрать такие средства, в коих и хозяину, и земледельцу равная прибыль окажется» и «нечувствительно произвести некоторое полезное в состоянии нижнего рода исправление». Таким условиям не удовлетворял даже умеренный проект бар. Унгерн-Штернберга, бывший смягчением более смелого проекта Вольфа, который, в свою очередь, не шел дальше желания узаконить то, что и без того существовало в имениях порядочных помещиков. Проект Штернберга подвергся критике других членов комиссии, особенно Радванского и Титова; в результате в собственном проекте комиссии сохранилось только предположение запретить продавать в розницу мужа и жену, родителей и детей меньше 7 лет, — да еще туманное обещание защиты крепостных от жестокости и разорения помещика «в учрежденных местах». Право жаловаться на помещика не вошло в окончательный проект, также как и предположения Штернберга об устройстве трех судебных инстанций (мирской, барский и земский суды), о свободе браков между К. и о различных способах ограждения личности и имущества К. Проект комиссии передан был дирекционной комиссии, рассматривался там в течение шести заседаний (ноябрь 1769 г. — март 1770 г.), но, вместе с другими проектами комиссии для составления уложения, остался неосуществленным. Как бы эпилогом законодательного обсуждения крестьянского вопроса было завершение переписки Д. А. Голицына с А. М. Голицыным. Вызванный (1770) сделать опыт реформы на собственных землях, кн. Д. А. Голицын разъяснил, что он разумеет освобождение без земли, и обставил его такими условиями (дозволение принимать беглых, свобода от рекрутчины, неограниченное право торговли произведениями земли), которые не могли быть приняты. Позднее (1771) Голицын присоединяется к предположению своего дяди, кн. С. В. Гагарина (вычеркнутому из Наказа) — дать К. право выкупаться (лично) на волю за определенную сумму (50 р. в пользу казны и 200 р. в пользу помещика, что даст ему, по расчету Голицына, в 5 раз больший доход, сравнительно с оброком, и сохранит еще землю). Все эти предположения не привели ни к какому результату; имп. Екатерина II уже начала охладевать к крестьянскому вопросу, видя, что, «где только начнут его трогать, он нигде не подается». Бесполезными остались и советы Сиверса, по поводу пугачевщины, дать крепостным суд на помещика, дозволить выкуп «хоть за 500 р.» и отменить ссылку. Соглашение ораниенбаумских и ямбургских дворян (1780) относительно нормировки повинностей клонилось не столько к облегчению К., сколько к повышению повинностей, т. е. имело характер стачки. Только литература продолжала, насколько ей позволяли, нападать на крепостное право; в книге Радищева выставлен был даже полный проект постепенного крестьянского освобождения, с землей. Но императрица находила теперь (1790), что предложение Радищева «клонится к возмущению К. противу помещиков» и что «лучше судьбы наших К. у хорошего помещика — нет во всей вселенной». Вслед за воцарением Александра I, 6 мая 1801 г., генерал-прокурор Беклешов внес, по повелению государя, в государственный совет записку, в которой указывалось, что «доныне с людьми как вещественной собственностью поступается и ими торг и продажа даже публично производится», и предлагалось запретить продажу К. без земли. Государственный совет нашел эту меру опасной и несвоевременной и остался при своем мнении, несмотря на личное присутствие государя в следующем заседании. Государь уступил и ограничился тем, что 12 дней спустя запретил, именным указом, печатать объявления о продаже людей в газетах, после чего продажа, в объявлениях, стала прикрываться «отдачей в услужение». Немало споров о крестьянском вопросе происходило в собраниях неофициального кружка ближайших друзей государя (1801—1803); против эмансипаторских предположений кн. Чарторыйского, Кочубея и гр. Строганова (шедшего дальше других) высказывались Новосильцов, Мордвинов и особенно Лагарп, бывший воспитатель Александра. Из всех предположений кружка осуществилось только одно: законом 12 декабря 1801 г. разрешено было «не только купечеству, мещанству и всем, городским правом пользующимся, но и казенным поселянам, к какому бы ведомству они не принадлежали, равномерно и отпущенным на волю от помещиков, приобретать покупкою земли». К 1858 г. на основании этого закона сделались собственниками 268473 К.; огромное большинство их принадлежало к государственным К., как видно из того, что и после покупки они жили на казенных землях. Только 29101 челов. имели одни купленные земли; но и они были приписаны к сословию государственных К. В марте 1802 г. проект о непродаже крепостных людей без земли (в составлении которого, по-видимому, участвовал Радищев) снова был внесен в государственный совет. Члены совета на этот раз согласились с основной мыслью проекта, но все-таки он осуществлен не был, — вероятно, вследствие нерешительности государя. Счастливее была судьба предложения гр. С. П. Румянцева, подавшего государю в ноябре 1802 г. записку о дозволении помещикам освобождать целые селения, «утверждая крепостным порядком участки или угодья за каждым крестьянином особливо, или же всю дачу за обществом», на условиях, согласных с государственными узаконениями и обоюдной пользой. Основанное на манифесте 1775 г., дозволявшем отпущенным на волю ни за кого не записываться, и на указе 1801 г., разрешившем свободным людям покупать землю, предложение Румянцева прошло (12 янв.-8 февр. 1803 г.) в государственном совете и, не смотря на возражения Державина, сделалось законом (20 февраля 1803 г.). Выкупившиеся на волю с землею крестьянские общества должны были составить "состояние вольных хлебопашцев". Новый способ освобождения крепостных мало, однако, применялся на деле. Дворянство было очень раздражено против Румянцева и объяснило его поступок желанием выслужиться перед государем. С 1804 по 1858 г. в сословие вольных хлебопашцев перешло всего 107796 душ помещичьих К., на самых разнообразных условиях, начиная от полного выкупа, с единовременной уплатой или с рассрочкой платежа на известное число лет, и кончая вечными обязательствами перед различными учреждениями, большею частью благотворительными. В 1818 г. Аракчееву поручено было составить проект освобождения крепостных, но с тем, чтобы он «не заключал в себе мер стеснительных для помещиков» и, в особенности, «ничего насильственного со стороны правительства»; напротив, освобождение должно было быть «сопряжено с выгодами помещиков». Аракчеев предложил дать помещикам право продавать К. в казну с наделом в 2 дес. на душу и с оценкой издельного имения — представителями местного дворянства, а оброчного имения — путем капитализации оброка из 5%. Проект был «выгоден» помещикам, так как они получали возможность расплатиться с долгами, сохранить большую часть земли и приобрести обязательных арендаторов или рабочих в лице бывших крепостных, недостаточно наделенных. Не было недостатка и в других проектах, как только сделалось известно желание государя. В числе других Киселев, Канкрин, Н. Тургенев составили записки об ограничении или полном уничтожении крепостного права. В 1820 г. сделана была попытка организовать общество, с целью полного освобождения К.: во главе его готовы были стать гр. М. С. Воронцов и кн. А. С. Меньшиков; к ним присоединились, кроме братьев Тургеневых, несколько высокопоставленных лиц. Но государь не согласился на устройство общества, точно так же как в 1816 г. он резко отказал 65 петербургским дворянам, желавшим перевести своих крепостных в особенное положение «обязанных К.». Единственное, на что согласился имп. Александр, было возбуждение в государственном совете, уже в третий раз, вопроса о непродаже К. без земли (причем обнаружилось, что государь считал такую продажу давно отмененной). Проект, составленный с этой целью Н. Тургеневым и заключавший в себе также запрещение брать К. в дворовые, встретил сильное сопротивление в департаменте законов государственного совета (со стороны Шишкова) и был отложен. Литература времен Александра немного двинула вперед действительное выяснение вопроса, но она его популяризировала и настроила в его пользу наиболее просвещенную часть общества. Желание двинуть вперед разрешение крестьянского вопроса было одним из главных поводов к составлению тайных обществ в конце царствования имп. Александра. Имп. Николай I вступил на престол с твердым намерением сделать что-нибудь в пользу К. 6 декабря 1826 г. учрежден был секретный комитет, под председательством гр. В. П. Кочубея; задачей этого комитета государь, между прочим, поставил решение вопроса о запрещении продавать крепостных без земли; вместе с тем, в собственноручной заметке он предполагал запретить продажу и заклад имений по количеству душ и прекратить перевод крестьян в дворовые, произведя предварительно ревизии наличного числа дворовых. На основании этой собственноручной заметки Сперанский составил для государя записку, в которой устанавливал различие между прежним и новым крепостным правом, как крепостью земле (servage) и крепостью личной (esclavage); личную крепость, как продукт позднейшего злоупотребления помещичьей властью, он предлагал уничтожить и вернуться к чисто земельному прикреплению. Кочубей, с своей стороны, предложил государю опубликовать запрещение личной продажи людей без земли не в виде отдельного акта, а в составе общего законоположения о правах состояний, чтобы смягчить раздражение дворянства. Такого рода «дополнительный закон о состояниях» и был проектирован комитетом, причем в отделе о «крестьянстве» предполагалось «ввести лучший порядок в управлении К. казенных», на положение которых должны были выйти, в конце концов, и помещичьи; помещичьих крестьян запрещалось продавать на своз и писать в купчих и закладных; установлялся новый способ отпущения К. на волю «лично без земли» (за увольняемого взыскивались и вносились подати до новой ревизии, затем он приписывался «в особый разряд вольноотпущенных земледельцев» и получал свободу перехода и право быть собственником земли, арендатором или наемным рабочим); разрешалось заключать владельцам с сельскими обществами договоры вечной аренды. По настоянию некоторых членов государственного совета, введен был в проект и параграф, дозволявший увольнять крестьян целыми селениями без земли; но большинство решило требовать в этих случаях каждый раз особого Высочайшего разрешения. Проектирован был комитетом также особый указ о дворовых людях, которым они окончательно отделялись от К. в платеже податей и несении рекрутской повинности, у беспоместных дворян записывались в городах в особые «служебные цехи», у дворян-землевладельцев писались при деревнях, но отдельно от К.; переход дворовых в К. разрешался по-прежнему, но обратный переход запрещался после следующей ревизии; наконец, с целью ограничить дворню, государь предлагал взимать с помещика за дворовых тройную подушную подать; комитет положил двойную, а по настояниям вел. кн. Константина Павловича оставлен был обычный размер ее. Продажа и залог дворовых более не допускались; они могли переходить к новым владельцам только по наследству и по рядной записи. Проекты комитета обсуждались в государственном совете 24 и 27 марта 1830 г. и, с некоторыми смягчениями, были приняты огромным большинством; только адм. Мордвинов противился «вечным» договорам, считая неизменные повинности невыгодными для владельца, и вместе с Ланским находил проект о дворовых людях несвоевременным. Государь согласился с большинством, но велел пересмотреть проект еще раз, что и было сделано в заседаниях 12, 18 и 24 апреля. В окончательном заседании 26 апреля, в личном присутствии государя, решено было, большинством 23 против 7, обнародовать закон о состояниях немедленно. Между тем в середине июня вел. кн. Константин Павлович, отнесшийся к проекту крайне неодобрительно, передал государю свои замечания, считая, между прочим, опасным обнародовать сразу так много существенных перемен в одном законе; ему возражал гр. Кочубей. Вследствие мятежа в Польше, закон о состояниях остался неизданным, как и другие проекты комитета 6 дек. Отказавшись от того, что в то время считалось полным решением вопроса, имп. Николай, по выражению Заблоцкого-Десятовского, в остальное время царствования вел против крепостн. права лишь "партизанскую войну " считая своим долгом — по выражению его в письме к гр. Киселеву (1834) — подготовить преобразование крепостного права для наследника. Киселев, по шутливому выражению государя, был его «начальником штаба по крестьянской части». В марте 1835 г. учрежден был новый секретный комитет «для изыскания средств к улучшению состояния К. разных званий», членом которого сделан был и Киселев. Относительно крепостных К. комитет почти всецело принял мнение Сперанского, с которым сходился отчасти и Канкрин, еще при Александре I желавший растянуть реформу на целое столетие. Ближайшей задачей комитет ставил возвращение к чисто земельному прикреплению, а окончательным исходом признавал свободный переход, т. е. безземельное освобождение. Единственным результатом деятельности комитета было учреждение министерства государственных имуществ. При учреждении нового секретного комитета, 10 ноября 1839 г., государь повелел, с одной стороны, определить условия увольнения К. независимо от закона о свободных хлебопашцах, а с другой стороны обсудить, предоставить ли дворянству или начать с государственных имуществ составление инвентарей. В записке, которую представил комитету Киселев, освобождение без земли, на манер остзейских провинций, признавалось равносильным созданию класса бездомных бобылей, а освобождение с землей — «уничтожению самостоятельности дворянства и образованию демократии». Чтобы избежать обеих крайностей, Киселев предлагал средний путь, которого он сам держался в дунайских княжествах: "помещики, сохраняя при себе право вотчинной собственности на земли, предоставляют К. личную свободу и затем, снабдив их определенной пропорцией земли, пользуются от них, взамен этого, соразмерными повинностями или оброком, положительно определенными по каждому имению в инвентарях. Исполнение повинностей, определяемых инвентарем, обеспечивается круговой ответственностью К. и содействием правительства, посредством судебной власти, а также власти помещиков, которые, в качестве вотчинных начальников в имении, пользуются правами, предоставленными законом сельскому управлению, как по части распорядительной, так и по разбору маловажных тяжб и проступков К. Леса, оброчные статьи, богатства в недрах земли составляют принадлежность помещика. Помещики освобождаются от обязанности в пособии на продовольствие и в пожарных случаях, которые обеспечиваются в виде взаимного страхования. Уволенные таким образом К., по отношению к своим владельцам, получают название «обязанных К.». По желанию Государя, ни одна из проектированных мер не должна была иметь характера обязательной. Главным противником Киселева явился в комитете кн. Меншиков; уступая его возражениям, Киселев согласился предоставить определение размеров надела взаимным соглашениям помещиков и К. и даже допустил право помещиков заменять повинности барщиной. С этими изменениями закон шел немногим дальше существовавшего положения: вся перемена, по собственным словам Киселева, должна была состоять в том, «что повинности будут определены положительнее, что в рекруты будут брать по очередному порядку, а не по произволу помещика, что К. будут иметь право собственности на движимое имение и что, наконец, помещик не будет иметь власти исторгать из среды семейств людей для личной или дворовой услуги, но К. останутся крепкими земле». При рассмотрении проекта указа об обязанных К. в государственном совете, 30 марта 1842 г., Государь произнес речь, в которой говорил, что крепостное право, «в нынешнем положении» его, есть, конечно, зло, «но прикасаться к оному теперь было бы злом еще более гибельным», что «всякий помысел о сем был бы лишь преступным посягательством на общественное спокойствие и благо государства» и что он сам «никогда на сие не решится». Но в то же время, «нельзя скрывать от себя, что ныне мысли уже не те, какие бывали прежде, и всякому благоразумному наблюдателю ясно, что теперешнее положение не может продолжаться навсегда». Если нельзя ни сохранить «настоящего положения», ни принять «решительных к прекращению оного мер», то остается «открыть путь к переходному состоянию», которое и создается указом. Указ «устраняет вредное начало» закона о хлебопашцах — «отчуждение от помещиков поземельной собственности», и в то же время «избегает неудобств» безземельного освобождения; воспользоваться законом предоставляется «единственно доброй воле и влечению собственного сердца» помещика. На возражение кн. Д. В. Голицына, что в таком случае едва ли кто-нибудь им и воспользуется и что лучше было бы прямо ограничить власть помещика инвентарями, государь ответил: «я, конечно, самодержавный и самовластный, но на такую меру никогда не решусь, как не решусь и на то, чтобы приказать помещикам заключать договоры; только опыт покажет, в какой степени можно будет перейти от добровольного к обязательному». Гр. Киселев высказал, что смотрит на проект, только как на «предисловие к чему-нибудь лучшему и обширнейшему». При таких условиях явился на свет указ 2 апреля 1842 г. об обязанных К.; практика скоро показала его полную бесполезность. Дворянство сначала было испугано его появлением, но скоро пришло к заключению, что он даже полезен, так как официально признает землю дворянской собственностью. Среди К. указ 2 апреля обновил надежды на полную волю, а в образованном меньшинстве возбудил толки о крестьянском вопросе и вызвал, впервые при Николае, несколько журнальных статей и еще больше рукописных записок. Попытки воспользоваться указом были не многочисленны. Первый гр. М. С. Воронцов выразил желание перевести К. своего имения Мурина на положение обязанных К.; но, несмотря на содействие Киселева, Воронцов встретил целый ряд препятствий и проволочек со стороны высшей администрации, так что только после усиленных хлопот дело было доведено до конца. Примеру Воронцова последовали только гр. Витгенштейн и гр. Потоцкие; за все царствование имп. Николая только и была выпущена на положение обязанных часть К., принадлежавших этим трем фамилиям, в числе 24708 душ м. п. Несколько других проектов было забраковано правительством по невыгодности условий, предложенных помещиками. Вообще К. переходили на положение указа 2 апреля 1842 г. не особенно охотно. Между тем еще в феврале 1840 г. был учрежден комитет для рассмотрения записки, составленной гр. Блудовым, в которой предлагалось принять меры к уменьшению числа дворовых и издать решительное запрещение каким бы то ни было образом отчуждать К. от земли. Записка, одобренная Государем, встретила решительное сопротивление со стороны военного министра, гр. Чернышева. После трех заседаний (3, 11, 16 марта) Государь написал на доложенном ему журнале комитета: «дело сие оставить впредь до удобного времени». Относительно дворовых, однако, государь вернулся к своим намерениям в конце 1843 г. и собственноручно набросал предположения: составить перепись дворовых и обложить тех из них, которые ходят по паспортам, четверной подушной податью, «дабы побудить помещиков отпускать их на волю». На основании этих заметок министр внутренних дел, Перовский, составил проекты трех указов, проводивших, в известной постепенности, меры, предположенные относительно дворовых комитетом 6 декабря, с некоторыми дополнениями. В объяснительной записке Перовский высказывался против всех этих мер, предложенных им только по требованию государя. Для обсуждения дела государь велел составить новый секретный комитет и сам лично присутствовал во всех трех его заседаниях (25 февраля, 19 марта и 5 апреля), прочитывал записки членов и делал на них возражения. Благодаря этому личному вмешательству, возражения Меншикова, Чернышева и других не имели последствий, и предположения комитета осуществились в форме закона 12 июня 1844 г., на который государь опять смотрел, как на «предисловие» к «изменению крепостного состояния». Насколько, однако, это изменение отодвигалось вдаль, видно из того, что предположенное комитетом 6 декабря запрещение переводить К. во двор имп. Николай считал теперь «решительно на долгое время невозможным». Все меры стеснения владельцев в обладании дворовыми людьми были также отложены в сторону, и закон 12 июня вводил лишь меры облегчительные для отпуска на волю. Бар. Корф высказывал по этому поводу опасения, которые сам государь нашел «не без основания», — именно, что помещики воспользуются законом для отпуска на волю престарелых и увечных, с целью избавиться от обязанности кормить их. Однако, и опасения, и надежды оказались напрасными, так как новый закон, по-видимому, вообще не имел никакого практического действия. Столь же бесполезным оказалось и учреждение в Петербурге (в 1846 г.) проектированных комитетом и встретивших сильную защиту со стороны Киселева цехов слуг. В ноябре 1845 г. Перовский представляет государю — едва ли по собственной инициативе — новую записку «об уничтожении крепостного состояния в России». Сам сторонник крепостного права, Перовский основывает свою записку на таком аргументе в пользу освобождения, который мог одинаково убедить и крепостников, и эмансипаторов. Еще в 1833 г. адмирал Мордвинов доказывал необходимость выжидательной политики в крестьянском вопросе тем соображением, что крепостное право падет само собой, когда Россия поднимется в своем экономическом развитии, когда население станет соответствовать пространству земли, когда возвысится цена земледельческих продуктов, появятся денежные капиталы и, в результате, хозяйство вольнонаемным трудом станет выгоднее хозяйства с помощью барщины. По мнению Перовского, это время уже настало. «Время и новые отношения», по его словам, «вовсе изменили взгляд образованных помещиков на крепостное право»: их продолжает страшить связанная с освобождением опасность государственного потрясения, но они уже «вовсе не боятся утраты своего достояния от дарования людям свободы». Опыты обработки земель наемными людьми в губерниях Саратовской, Тамбовской, Пензенской, Воронежской и других показали, что там, где нет недостатка в руках, владелец ненаселенной земли при наемном хозяйстве оставался в выигрыше противу помещика". Итак, превратить помещичьи земли из населенных в ненаселенные, предоставив К. свободный переход: такова была бы задача освобождения, как ее понимали сторонники нового, более интенсивного хозяйства. Однако, после всех принципиальных возражений против безземельного освобождения выступить с таким предложением было бы неудобно: поэтому Перовский сам повторяет эти возражения и, подобно Сперанскому, ближайшей задачей правительства ставит определение повинностей крепостных людей (инвентарями), запрещение отчуждать их без земли и обращать в дворовых и т. д., отодвигая «свободный переход» в более или менее туманную даль. Для рассмотрения записки Перовского составлен был, в 1846 г., новый секретный комитет, под председательством наследника. Комитет, состоявший, кроме Перовского, из безусловного противника освобождения, гр. Орлова, и несколько более умеренного консерватора, кн. И. Васильчикова, кончил дело в одно заседание. Власть помещика, по мнению комитета, должна быть сохранена, как «орудие и опора самодержавной власти». Личность крестьянина достаточно ограждена новым (1845) уложением о наказаниях; собственность должна быть ограждена при составлении гражданского уложения; после этого можно будет дать и право жалобы на помещика. Журнал комитета был утвержден Государем. В 1847 г., по почину Киселева, вопрос о праве крепостных на собственность был разрешен указом 3 марта 1848 г.; но, по справедливому замечанию Блудова, этот указ, разрешавший крепостным покупать недвижимость «не иначе как с согласия помещика» и прямо объявлявший недействительными все такого рода сделки до его издания, не столько «ограждал собственность» К., сколько санкционировал присвоение помещиками всех недвижимых имуществ, купленных раньше на их имя К. Что касается движимого имущества К., то Государь, в разговоре с Киселевым, прямо заметил: «пока человек есть вещь, другому принадлежащая, нельзя движимость его признать собственностью; но при случае и в свою очередь и это сделается». В мае 1847 г. император Николай пожелал принять депутацию смоленского дворянства, с целью побудить дворян воспользоваться законом об обязанных К. Он заявил депутатам, что «крестьянин не может считаться собственностью, а тем менее вещью», но что в указе 1842 г. он признал право собственности дворян на землю, чтобы побудить их к переводу К. в обязанные: «такой переход может один предупредить крутой перелом». Среди смоленского дворянства эта беседа вызвала большое волнение: начались совещания дворян и предводителей, составлен был ряд записок самого разнообразного содержания, начиная от крепостнических воплей и кончая предложением о полном уничтожении крепостного права с помощью выкупной операции (записка А. Вонлярлярского). Когда, затем, смоленскому дворянству дано было знать, что каждый помещик «имеет руководиться указом 2 апреля 1842 г. отдельно», губ. предводитель, кн. Друцкой-Соколинский, по соглашению со всеми уездными, кроме одного (Кононова), привез в Петербург и лично подал государю (в апреле 1849 г.) записку, в которой объяснялось, что цель указа 1842 г. очень хорошо понята дворянством, но никто не мог им воспользоваться по причинам, от дворян независящим. Во-первых, народ не понимает освобождения без земли и разумеет под свободой полную независимость, «в смысле естественного права»: поэтому он не будет ни работать, ни платить владельцу оброка. Во-вторых, при составлении договоров является целый ряд «материальных затруднений», а исполнение договоров ничем не обеспечено. «Владельцы искренно желали бы пользоваться произведениями своей земли без тяжелой обязанности пещись о своих крепостных людях. Но, чтобы выйти из нынешнего положения, необходимо, чтобы как владельцы, так и К. не зависели друг от друга и, не будучи связаны, как теперь, нуждались, однако, друг в друге: помещик — в работнике, крестьянин — в земле и работе. А этого результата можно достигнуть не прежде, как когда К. не будут крепки земле». Любезно принятый государем, Друцкой представил ему еще дополнительную записку и, успокоенный, уехал из Петербурга с самыми хорошими вестями для дворянства. Дальнейших последствий записки Друцкого не имели, также как и критика на них Киселева; под влиянием событий 1848 г. государь заметно охладел к крестьянскому вопросу. Последними действиями его по этому вопросу были указ 8 ноября 1847 г. о дозволении крепостным выкупаться при продаже имений с публичных торгов и учреждение, по тому же поводу, секретных комитетов 1848 г. Указ 8 ноября был обсужден «келейным комитетом» у государя в Петергофе, причем основная идея проекта была уже заранее утверждена Государем, по совещании с Киселевым и Корфом. Опубликование указа 8 ноября вызвало в дворянстве опасения, что К. нарочно не будут платить оброка, чтобы довести помещика до продажи имения за долги с публичного торга. Гр. Блудов в особом докладе (15 янв. 1848 г.) должен был доказывать неосновательность этих опасений. В мае 1848 г. тульский предводитель Норов подал государю записку «о необходимых изменениях в порядке исполнения указа 8 ноября 1847 г.». Под предлогом, что К. разоряются для выкупа на волю, Норов предлагал, вместо разрешения им вносить высшую, состоявшуюся на аукционе цену, допускать их до самого аукциона на одинаковых правах с другими покупателями. Особый комитет, под председательством наследника, высказался за отмену указа 8 ноября, но предложил отложить окончательное решение на полгода. В октябре 1848 г. государь получил новую записку «о возмутительных началах, развивающихся в России» вследствие указа 8 ноября, и с предложением покупать имения без аукциона в ведомство государственных имуществ. Чернышев и Перовский соглашались с анонимным автором, и только благодаря критике Киселева его записка была оставлена без последствий. После того Перовский и Киселев собрали сведения о случаях беспорядков по поводу указа 8 ноября и представили в комитет записки: первый — о вреде указа, а второй — о необходимости его сохранения. 2 марта 1849 г. комитета приступил к окончательному обсуждению вопроса. Четыре члена были за указ; пять (и в том числе наследник) за его отмену. Указ был отменен, и в замену его разрешено К. продающихся с аукциона имений выкупаться, по соглашению с помещиком, в сословие вольных хлебопашцев, на основании закона 1803 г. Указом 8 ноября 1847 г. воспользовалось всего 964 ревизские души (из 103 тыс. дворянских имений 44 тыс. находились к 1859 г. в залоге, и в них было 7 млн. крепостных К., т. е. 2/3 всего их количества). Самые решительные меры в смысле ограничения крепостного права были приняты при имп. Николае в Западном крае, с политической целью. В начале 1840 г., по поводу замечаний витебского губернатора об отягощении местных помещичьих К. несоразмерными повинностями, Киселев подал мысль, что «вернейшим средством к ограждению К. от разорения было бы составление положительных инвентарей всем повинностям, которыми они обязаны владельцу». 15 апреля 1844 г. государь утвердил положение комитета Запад. губерний об учреждении губернских комитетов для введения инвентарей. Инвентари по каждому имению составлялись и утверждались на первый раз на шестилетний срок, по истечении которого должны были вступить в действие полные и окончательные правила об инвентарях. В том же году открыты были губернские комитеты и в Юго-Западном крае, которым управлял Д. Г. Бибиков. В июне 1846 г. Бибиков уведомил правительство, что комитетские инвентари утверждены быть не могут, по их чрезвычайному разнообразию и недостаточности для обеспечения К.; он предлагал ввести инвентари по составленной им однообразной форме. Предложения Бибиковым правила были утверждены 26 мая 1847 г. (а в новой редакции-29 дек. 1848 г.). Инвентари каждого отдельного имения были пересмотрены в губернских комитетах и утверждены в сентябре 1852 г. В промежутке, вследствие событий 1848 г. на Западе, изменился взгляд правительства на крестьянский вопрос; поэтому правила, объявленные К. в 1847 г. «с колокольным звоном», применялись теперь на практике под сильным давлением помещиков, которых правительство стало считать «достаточно усмиренными». В Северо-3ападном крае при введении инвентарей руководились правилами, утвержденными тамошним генерал-губернатором в 1845 г.; частные инвентари утверждались там по мере их составления. В белорусских губерниях (Витебской и Могилевской), вследствие нежелания дворянства подчиниться правилам, установленным для литовских губерний, введение инвентарей затормозилось. Сделавшись в 1852 г. министром внутренних дел, Бибиков хотел было распространить на виленское и витебское генерал-губернаторства правила, утвержденные для киевского генерал-губернаторства, но встретил сопротивление со стороны местного дворянства. 14 мая 1855 г., уже в новое царствование, состоялось Высочайшее повеление отменить введенные Бибиковым инвентари и приступить к составлению новых, в комитетах, специально для того выбранных дворянством.

К концу Крымской войны убеждение в недостаточности полумер для решения крестьянского вопроса было распространено в широких кругах образованного общества; даже часть дворянства готова была предпочесть окончательную развязку постоянным страхам перед правительственными реформами и народными волнениями. Потерю дарового труда многие дворяне надеялись возместить выгодами усовершенствованного хозяйства; выкуп являлся для многих самым удобным способом расплатиться с долгами. Все это уменьшало количество безусловных сторонников крепостного права, но число их было еще очень велико и могло превратиться в подавляющее большинство, если бы условия выкупа предложены были невыгодные для дворянства. Хотя жизнь, литература, правительство, дворянство много устранили препятствий к разрешению вопроса, окончательная его развязка могла еще, при неблагоприятных условиях, быть отсрочена на более или менее продолжительный ряд годов. Волнения К. и слухи о свободе усилились с воцарением имп. Александра II. В манифесте о восшествии на престол не было, однако, сказано ни слова о крестьянском вопросе; отставка (20 августа 1855 г.) министра внутренних дел, Бибикова, считавшегося врагом крепостного права, произвела успокоительное действие на дворянство; новый министр, Ланской, уведомил губернских предводителей дворянства, что государь повелел ему «ненарушимо охранять права, венценосными его предками дарованные дворянству». Слова манифеста 19 марта 1856 г., изданного по поводу заключения парижского мира, о законах, равно для всех справедливых, всем равно покровительствующих, возбудили тревогу в дворянстве: ходили даже слухи, что в секретном договоре с Францией государь обязался освободить К. В том же марте месяце, при проезде через Москву, Государь сказал депутации московского дворянства следующие слова: «слухи носятся, что я хочу объявить освобождение крепостного состояния. Это несправедливо, от этого было несколько случаев неповиновения К. помещикам… Я не скажу вам, чтобы я был совершенно против этого: мы живем в таком веке, что со временем это должно случиться. Я думаю, что и вы одного мнения со мною; следовательно, гораздо лучше, чтобы это произошло свыше, нежели снизу». Основываясь на этих словах, товарищ министра внутр. дел, А. И. Левшин, составил всеподданнейший доклад, оканчивавшийся прямым запросом: «должен ли министр постоянно стремиться к главной цели освобождения помещичьих К. и представлять частные меры к достижению оной, или ожидать общего плана». Высочайшая резолюция, положенная на докладе 9 апреля 1856 г., гласила: «постепенные меры в этом смысле должны быть предпринимаемы, но вместе с тем необходимо заняться и общим планом, дабы действовать систематически и с большею осторожностью». В это время великая княгиня Елена Павловна (см.) обратилась к Н. А. Милютину с просьбой помочь ей выработать основания, на которых можно было бы освободить К. ее полтавского имения, Карловки. Милютин посоветовал ей обратиться за разрешением и указанием общих начал к Государю, а затем войти в сношения с полтавскими помещиками, чтобы составить на месте губернский комитет, который бы выработал проект освобождения. Соглашаясь на негласные совещания помещиков и составление ими проекта, Государь ответил (26 окт. 1856 г.), что «не может ныне положительно указать общих оснований для руководства» и что в виду «многих и различных условий, которых значение может быть определено только опытом, выжидает, чтобы благомыслящие владельцы населенных имений сами высказали, в какой степени полагают они возможным улучшить участь своих К. на началах, для обеих сторон неотяготительных и человеколюбивых». 3 января 1857 г. был образован секретный «особый комитет», председателем которого сделался враждебный освобождению кн. Орлов, а делопроизводителем — подчинявшийся его мнениям Бутков. Членами комитета были или люди, доброжелательно относившиеся к реформе, но слишком престарелые (Блудов и Ланской), или не составившие еще себе никакого определенного мнения о предмете (Ростовцев, Чевкин), или индифферентные (бар. Корф), или прямо враждебные реформе (кроме названных выше кн. Гагарин). На вопрос Государя, комитет ответил, что признает реформу своевременной, но затем ограничился поручением трем своим членам (Ростовцеву, Корфу и Гагарину) предварительную разработку вопроса. Кн. Гагарин полагал «даровать помещикам право освобождать К. целыми селениями без условий и без земли»; Ростовцев в основных вопросах присоединился к записке Позена, через него представленной Государю и стоявшей на точке зрения добровольных соглашений с К., на расширенной основе законов 1803 и 1842 гг.; наконец, Корф советовал прежде всего пригласить дворянство по губерниям высказать свое мнение о средствах к достижению цели. Левшин, в течение всего 1857 г. принимавший наиболее деятельное участие в движении дела, предлагал, со своей стороны, «сделать то же или почти то же, что сделало наше правительство в Остзейском крае, т. е. сохранить право собственности на землю за помещиком, а за К. — право пользоваться землею». Чтобы крестьянин не превратился в бездомного бродягу, нужно дать ему «право собственности на оседлость или усадьбу, т. е. жилище с принадлежащими к нему строениями, с огородом и хотя небольшим выгоном для мелкого скота». Собственность эту К. «должны приобрести не иначе, как покупкою». Вознаграждение за личность освобождаемых К. Левшин считал возможным дать помещикам лишь в замаскированной форме выкупа усадебной оседлости. Наконец, ввести новый порядок одновременно во всей России Левшин считал немыслимым, и потому рекомендовал вводить его «постепенно по губерниям, начав с губерний западных и пограничных, более подготовленных к принятию свободы». Летом 1857 г. Государь виделся с Киселевым в Киссингене и передал ему записки трех членов. Записка Левшина была переслана государю в Штуттгардт, где гостила и вел. княг. Елена Павловна, сносившаяся, в свою очередь, с вел. кн. Константином Николаевичем. Устно и письменно Киселев, занимавший тогда пост посла в Париже, решительно высказался против проектированного плана реформы. «Я всегда полагал», писал он (сентябрь), «что крестьянская земля должна оставаться (с вознаграждением помещиков) в полной и неотъемлемой собственности К.». Выкуп личности, хотя бы в форме выкупа усадеб, неудобен. Выкуп земли должен совершиться с помощью правительства. Начинать реформу с одних только западных губерний несправедливо и опасно. При освобождении должны быть сохранены общинные порядки. В начале августа членом комитета назначен был вел. кн. Константин Николаевич. 18 авг. комитет «пришел к положительному убеждению, что ныне невозможно приступить к общему освобождению крепостных», что к этому «не только помещики и К., но даже и само правительство не приготовлены». Ввиду этого, он останавливался на плане разделить реформу на три периода: приготовительный, переходный и окончательный. В первом периоде правительство должно было собирать сведения и материалы, необходимые для освобождения, а между тем «всячески смягчать и облегчать крепостное состояние»; во втором предполагалось принять меры уже не к добровольному только, а к обязательному освобождению К. помещиками; наконец, в третьем периоде К., «получив права личные», сделаются вполне свободными людьми относительно помещиков. Вопрос о наделении землей был, таким образом, совершенно обойден; последние слова могли толковаться в свою пользу даже сторонниками безземельного освобождения. Министр госуд. имущ. Муравьев, старавшийся доказать в особой записке, что в освобождении К. нет никакой настоятельной необходимости, всюду, разъезжая по России, уверял дворянство, что ничего не будет. Между тем приехал в СПб. виленский ген.-губ. Назимов и привез мнения дворянства сев.-зап. губерний или точнее инвентарных комитетов. Они не шли дальше желания ввести в сев.-зап. крае положение соседней Курляндской губ. Тем не менее, Левшин решился «воспользоваться хотя слабою готовностью их, дабы выдти из бесконечного круга, начертанного в журнале 18 августа», и ускорить действия. Он вернулся к предположению — открыть губернские комитеты там, «где дворянство само на то вызовется» и начать дело освобождения в западных губерниях, чтобы оттуда «подвигаться мерными и обдуманными шагами к востоку». Представленный в этом смысле доклад 18 октября рассматривался в секретном комитете около месяца, пока, наконец, государь «пришел в нетерпение и приказал, чтобы в течение восьми дней вопрос был решен». Последствием этого был знаменитый рескрипт Назимову 20 ноября 1857 г., с которого начинается официальная история освобождения. «Из предосторожности» в рескрипт, подписанный государем, «включены были только те предметы, которые должны были остаться неизменными и иметь силу закона» — признание права собственности на землю за помещиками, а за К. — права на выкуп в собственность «усадебной оседлости» и на выдел в пользование «надлежащего для обеспечения их быта и для выполнения их обязанностей перед правительством и помещиком количества земли», за соответственный оброк или барщину. Признавалось также за К. право организоваться в «сельские общества», а за помещиками — право «вотчинной полиции». Не только противники освобождения, но даже и более умеренные сторонники его, как Левшин, были отстранены однако, от действительного руководства реформой в тот самый момент, когда их план, казалось, был официально принят. Ланской скоро приспособился к новому повороту дела и подчинился влиянию Милютина так же всецело, как раньше он подчинялся влиянию Левшина. На первый план стали теперь постепенно выдвигаться взгляды кружка вел. кн. Елены Павловны, на помощь которому скоро явились либеральная печать и местные деятели. Чтобы сообщить рескрипту 20 ноября, имевшему собственно местное значение, смысл общегосударственной меры, вел. кн. Константин Николаевич подал мысль разослать копии с рескрипта и циркуляра всем губернаторам и предводителям дворянства. Ланской получил от государя разрешение на это, и кажется по совету Милютина, напечатал и разослал документы в течение одной ночи во все концы России. Чтобы дать делу дальнейшее движение, вспомнили о ходатайстве петербургских дворян составить проект управления помещичьими имениями на основании инвентарей. 5 декабря 1857 г. петербургский ген.-губ. Игнатьев получил рескрипт, подобный назимовскому, но с заменой слов: «освобождение от крепостной зависимости» словами: «улучшение быта крестьян». Сильное впечатление произвело первое совершенно добровольное ходатайство об открытии губернского комитета, представленное нижегородским дворянством, которое убедил сделать этот шаг местный губернатор, старик-декабрист Муравьев. Московскому ген. губ. Закревскому, советовавшему москвичам не торопиться, «замечено было под рукою неприличие этой медленности для второй столицы». Тогда, 7 января 1858 г., и московское дворянство решилось просить об открытии комитета для составления проекта правил, «которые комитетом будут признаны общеполезными и удобными для местности Московской губ.». В рескрипте 16 января Закревскому на эту попытку уклониться от установленных правительством принципов реформы дан был ответ, что правительство «признает необходимым, чтобы проект сей был составлен на тех же главных началах, кои указаны уже дворянству других губерний». Затем наступила новая пауза: только с марта начали поступать дальнейшие ходатайства, «имевшие своим источником не энтузиазм, а невозможность какой-либо губернии отстать от других и напоминания, делаемые от министерства губернаторам; чистосердечного, на убеждении основанного вызова освободить К. не было ни в одной губернии (Левшин)». Последние ходатайства представлены в октябре 1858 г. Свои занятия губернские комитеты должны были, еще по предложению Корфа, окончить в 6 месяцев, но для многих понадобилась отсрочка. Результаты занятий представлялись в Петербург в форме проектов. Наиболее обстоятельная характеристика деятельности комитетов сделана (вероятно, Милютиным или Соловьевым) в записке Ланского, поданной государю в августе 1859 г. Из числа 1377 членов комитетов «едва ли десятая доля занималась предложенным предметом; остальные бессознательно покорялись влиянию нескольких людей, успевших овладеть делом». Представленные в Петербург мнения комитетов записка делит на три группы. Первое мнение — тех, «кои мало оказывали сочувствия к освобождению К., побуждаемые к тому личными материальными выгодами помещика… Тайное направление к удержанию своих прав, под разными видами, встречается почти во всех комитетах и в весьма многих из них составляет большинство». Всего сильнее оно выразилось в комитетах воронежском, костромском, курском, тамбовском, в большинстве тульского, рязанского, владимирского, московского, нижегородского, симбирского, вологодского, тамбовского и новгородского. Сперва представители этого мнения «усиливались доказать, что в освобождении К. таится глубоко задуманный план демократической революции в России». Потом, «убедившись в неудаче остановить реформу», они стали стараться «дать ей оборот, как можно более выгодный для помещиков». Сначала они «домогались выкупа за личность К.», затем стремились «сохранить барщинный труд и чрез сие власть помещика над К., или же, соглашаясь на безусловное освобождение личности К. и выхваляя свободу труда, желали всячески уменьшить крестьянские наделы и ограничить пользование» К. землями, обеспеченное им рескриптами, одним переходным периодом (12 лет). Второе мнение, представителями которого явились преимущественно «знатные и богатые» помещики, желает «создать у нас дворянскую поземельную аристократию, подобно английской», и стремится сохранить за помещиками, «под именем вотчинных прав, особые, чуждые доселе нашему законодательству права, напоминающие средневековые привилегии на Западе». Сторонников этого мнения, первоначально высказанного в петербургском губернском комитете, автор Записки прямо указывает в числе «приближенных к государю особ и членов главного комитета». Наконец, приверженцы третьего мнения желают полного уничтожения крепостного права. К ним принадлежит большинство комитетов тверского, харьковского и киевского и меньшинство многих комитетов, в особенности самарского, тульского, рязанского, владимирского и симбирского.

Распоряжениями 8 янв. и 18 февр. 1858 г. секретный комитет был превращен в «главный комитет по крестьянскому делу». Состав членов комитета (с присоединением гр. Панина) остался прежний. Близкие к государю члены комитета (Орлов, Адлерберг, Панин) сделали ряд усилий, чтобы затормозить реформу. Программа действий губ. комитетов, составленная либеральным чиновником министерства внутр. дел, Соловьевым, была забракована; главный комитет принял и разослал по губерниям программу, составленную для Ростовцева крепостником и ловким дельцом Позеном. По словам Соловьева, она стремилась к достижению трех целей: «во 1-х, как можно более замедлить ход дела, и, если представится возможность, похоронить его в море бумаг; во 2-х, если бы первой цели достигнуть было нельзя, то как можно менее предоставить К. свободы в переходное время, которое названо срочно-обязанным положением, и укрепить его на неопределенное время, и в 3-х, если бы обстоятельства помешали достижению этой второй цели — постепенно подготовить освобождение крестьян… без земли». В апр. 1858 г., вследствие появления в печати статьи Кавелина о выкупе (см. Кавелин), цензуре предписано было пропускать только статьи, не противные духу и направлению программы главн. комитета. 15 июля 1858 г. была учреждена при главном комитете особая комиссия из гр. Панина, Муравьева, Ростовцева и Ланского для рассмотрения проектов губ. комитетов; тем же распоряжением предоставлялось каждому губернскому комитету выбрать по два депутата для представления правительству сведений и разъяснений, какие признаны будут нужными. Панин, Муравьев и Ростовцев проектировали покрыть всю Россию, на случай ожидаемых волнений, сетью уездных начальников с самой обширной полицейской, и ген.-губернаторов, с самой обширной военной властью. Против последнего проекта Ланской решился подать государю записку, написанную для него В. А. Арцимовичем; но она едва не повела к отставке Ланского. На возражения против назначения ген.-губернаторов государь заметил, что он вовсе не уверен в спокойствии К., что они, наверное, разочаруются, получив не ту свободу, которой ожидают, что попытки успокоить правительство делаются «людьми, которые желали бы, чтобы правительство ничего не делало, дабы им легче было достигнуть их цели, т. е. ниспровержения законного порядка», и что записка Ланского, наверное, написана ему «кем-нибудь из директоров департамента» (ясный намек на Милютина, считавшегося «красным»). Тем не менее, идея поставить Россию на военное положение была мало-помалу оставлена. В начале 1859 г. Левшин, потерявший всякое влияние на Ланского, подал в отставку, но она была дана ему только 2 апр., так как Государь долго не решался назначить его преемником Милютина. Средняя, умеренная точка зрения на реформу теряла, с уходом Левшина, своего единственного защитника. Борьба шла теперь между двумя крайними точками зрения: крепостнической и либеральной. Весьма важное значение приобретает в этот момент деятельность Я. И. Ростовцева, из «реакционеров обратившегося», по выражению Соловьева, «в ревностного прогрессиста и отчаянного эмансипатора». Соловьев объясняет эту перемену «чувствительностью Ростовцева к общественному мнению», не одобрявшему, особенно за границей, крепостнических тенденций. Развитие новых взглядов Ростовцева на крестьянский вопрос видно из его четырех «всеподданнейших писем», написанных государю из-за границы. В общем, знакомство его с крестьянским делом остается весьма слабым на всем протяжении писем, но взгляды на отдельные вопросы, особенно на вопрос о выкупе К. земли, существенно изменяются: противник выкупа, как предприятия невозможного в финансовом отношении, — каким является Ростовцев в первом письме (17 августа), — превращается в четвертом письме (3 сентября) в его сторонника, хотя весьма еще осторожного. Теплый тон писем и даже самая наивность воззрений оказали делу эмансипации более важную услугу, чем могла бы оказать самая глубокая эрудиция. По верному замечанию Соловьева, особенно важно было то, что Ростовцев, «по мере того как в голове его прояснялись понятия о крестьянском деле, передавал их Государю в простой, удобопонятной форме человека свежего, не страдавшего ни ученой, ни бюрократической формалистикой: таким образом, убеждения Я. И. постепенно делались убеждениями Государя». Воспринять эти убеждения особенно помогли Государю те впечатления, которые оставила в нем его летняя поездка по России. «Он не мог не убедиться, что дворянская оппозиция не так сильна и упорна, как ее старались ему представить, что среди дворянства есть горячие поборники освобождения и что, наконец, преданность масс к нему и благодарность, как к царю-освободителю, не имет границ» (Соловьев). Как только вернулись осенью в Петербург Государь и Ростовцев, между ними начались предварительные совещания о том, чтобы провести идеи «всеподданнейших писем» через главный комитет и облечь их в форму высочайших повелений. К совещаниям, происходившим в Гатчине, приглашен был и Ланской. Журналы заседаний главн. комитета, происходивших (18, 19, 24 и 29 октября) под личным председательством государя, Высочайше утвержденные 26 октября и 4 декабря 1858 года, установили новую программу крестьянской реформы: крепостные К. немедленно получают все права свободных сельских сословий и присоединяются к их составу; власть над личностью крестьянина принадлежит миру, а помещик «должен иметь дело только с миром, не касаясь личностей»; срочно-обязанное состояние может прекратиться только тогда , когда К. «выкупят у помещика ту землю, которая будет им определена в пользование». Вместе с этим признано было «необходимым стараться» о том, «чтобы К. постепенно делались поземельными собственниками», путем выкупа, при содействии правительства. В пользу такого выкупа еще в декабре 1857 г. высказался тверской губ. предводитель дворянства А. М. Унковский; в записке, представленной государю, Унковский находил, что рескрипт 20 ноября 1857 года не обеспечивает ни свободы К., ни прав собственности помещиков; неразрывно связанные вечным крестьянским пользованием помещичьей землей, К. и помещики будут вовлечены в бесконечные тяжбы друг с другом, без всякой возможности сделать взаимные уступки или разойтись добровольно. Мнение Унковского разделялось многими более разумными и предусмотрительными дворянами, даже из числа противников эмансипации. Нижегородское дворянство, далеко не либеральное, выразило желание отдать землю на выкуп уже при ходатайстве об открытии губернского комитета. За ним (летом 1858 г.) следовало ходатайство о том же ковенского комитета. На обе просьбы последовал отказ; но к осени 1858 г. положение вопроса изменилось. Министерство внутренних дел воспользовалось деловым предложением о выкупе — банкиров Френкеля и Гомберга — и фантастически-плантаторским предложением гр. Бобринского, чтобы выставить в благоприятном свете самую идею выкупа. Когда тверской комитет, связанный терминологией рескриптов, старался провести выкуп надела под флагом выкупа «усадебной оседлости», ему было разрешено свободно обсуждать вопрос о выкупе полевых угодий. 11 марта 1859 г. правительство разрешило калужскому комитету составить проект «особого положения о выкупе крестьянами полевых земель и угодий, имея, однако, в виду, что правительство не пришло еще к окончательному решению, может ли оно, и в какой степени, дать с своей стороны гарантии для выкупа». В таком же разрешении ставропольскому комитету (15 мая 1859 г.) правительство допускало и свое участие в выкупе, но все еще оговаривалось, что это участие «должно ограничиваться единственно посредничеством для облегчения крестьянам выкупа». Таким образом, финансовая сторона освобождения выяснилась для правительства позже всего, и это имело роковое влияние на всю постановку реформы. Разрешая составлять проекты о выкупе полевых угодий, м-во вн. дел в то же время настаивало на сохранении обязательности выкупа «усадебной оседлости». Эта обязательность была непререкаемой основой, утвержденной рескриптами, тогда как выкуп угодий был пока лишь желанием либерального меньшинства, и отношение к нему высшего правительства было далеко еще неясным. Выкуп усадебной оседлости был, вместе с тем, замаскированным выкупом прав помещика на личность крестьянина и оставался единственным, в это время, способом вознаграждения за освобождение личности, после того как Высочайшей резолюцией был запрещен открытый выкуп личности. По обеим указанным причинам министерство требовало, чтобы проекты выкупа наделов были составляемы комитетами отдельно от общего проекта освобождения. После того как намерения министерства — освободить К. с землей — сделались достаточно явными, можно было опасаться, что помещики постараются воспользоваться остававшимися еще у них правами, чтобы обезземелить К. до освобождения. Один из таких способов обезземеления — право обращать К. в дворовые — был отнят у помещиков еще указом 2 марта 1858 г., запрещавшим перечислять во двор после подачи ревизских сказок; но при подаче сказок помещик мог записать в дворовые, кого хотел — и цифра дворовых по 10-й ревизии (см. выше) показывает, в какой степени помещики воспользовались этой возможностью. И после окончания ревизии оставался еще ряд других способов обезземеления: ссылка в Сибирь, отдача в рекруты, отпуск на волю, продажа на переселение. В 7 первых месяцев 1858 г. сослано было во Владимирской губ. 109 человек, в Рязанской 96 человек, в Казанской не менее 33. 6 декабря 1858 г. губернаторам было приказано производить негласные дознания о причинах подобных ссылок: более решительная мера принята только относительно одного отдельного случая (владимирского помещика Кошанского, сославшего всех К.). Прием рекрут еще раньше ограничен строгим осмотром их физического сложения (20 марта 1858 г.); от отпускаемых на волю местные судебные власти обязаны были, негласным распоряжением, отбирать показания, что они согласны воспользоваться свободой. Переселения К. с места на место вызвали 10% всего количества (70) случаев неповиновения; 10 декабря 1858 г. губернаторам предложено было допускать переселения лишь по удостоверении, что имеются для переселяемых достаточные наделы, помещение и продовольствие до будущего урожая. Тогда же введены были формальности при совершении купчих, сделавшие почти невозможной продажу К. без земли или земли без К. 1 мая 1859 г. запрещены и закладные на крестьян, наделы в размере 4,5 дес. на душу. И после всех этих мер, однако, у помещиков осталось самое могущественное и наиболее часто применявшееся средство соблюсти свои выгоды: в пределах своего имения помещик мог уменьшить надел или перевести К. с лучших земель на худшие.

В последние месяцы 1858 г. начали поступать в министерство внутренних дел первые проекты губернских комитетов. В конце октября Ланской представил государю записку Соловьева, излагавшую «план рассмотрения проектов губернских крестьянских положений». Соловьев предполагал юридическую и административную стороны реформы изложить в первой, «общей для всех губерний части крестьянского положения», а хозяйственную сторону — во второй части, которая должна видоизменяться «по разным местностям и полосам России». Соловьев намечал 9 таких полос, имеющих каждая «одинаковые хозяйственные и промышленные условия» и значительно отличающихся одна от другой. Разработку общей части положения предполагалось поручить комиссии из 9 дворян и нескольких чиновников и затем рассмотреть его в губернских комитетах. Местные положения должны были быть выработаны в СПб., отдельной комиссией по каждой местности, с участием депутатов от каждого губернского комитета. О депутатах от губернских комитетов упоминалось и в летних речах Государя. Записка Соловьева не получила никакого официального движения; рассмотрение губернских проектов началось в земском отделе министерства внутренних дел. Критика нижегородского проекта послужила земскому отделу поводом для проведения идеи о сохранении существующего надела: по поводу петербургского проекта отдел восстал против сохранения или даже расширения вотчинных прав помещиков, на манер английской аристократии; наконец, разбор симбирского проекта дал повод опровергнуть толкование крепостников, по которому наделы оставались лишь в срочном пользовании К. Напротив, два проекта симбирского меньшинства вызвали горячее одобрение отдела. Ростовцев, в своих разборах тех же проектов, усвоил себе многие идеи земского отдала; он убедился и в том, что необходимо дать меньшинствам комитетов одинаковое право представительства с большинствами, и что положения о К. следует составлять в особых правительственных комиссиях. Основываясь на мнении Ростовцева, министерство внутренних дел выхлопотало у главного комитета разрешение вызывать от тех губернских комитетов, где мнения разделились и где составлено два (или три) проекта, по одному депутату от большинства и от каждого меньшинства комитета. Относительно устройства особых комиссий Ростовцев внес в главный комитет записку 26 января 1859 г. По примеру Соловьева, он предлагал организовать две комиссии, одну — для выработки общих, другую — для выработки местных законоположений, но присоединил к ним еще третью — «финансовую», для детальной разработки вопроса о выкупе. 13 февраля 1859 г. эти предположения были утверждены Государем, поручившими Ростовцеву председательство в редакционных комиссиях. Непременными членами первых двух комиссий назначены были С. М. Жуковский и Я. А. Соловьев, членами от министерства внутр. дел — А. К. Гирс и Н. А. Милютин, скоро сделавшийся временным товарищем министра, от министерства юстиции — М. Я. Любощинский и Н. П. Семенов, от II отделения собственной Е. И. В. канцелярии — Н. В. Калачев (в конце занятий — А. Н. Попов), от министерства государственных имуществ — В. И. Булыгин и Н. Н. Павлов, от удельного ведомства — И. П. Арапетов. В члены-эксперты из губернских комитетов попали, по преимуществу, представители либерального меньшинства: Г. П. Галаган и В. В. Тарновский (черниг.), Н. И. Железнов (новг.), Ю. Ф. Самарин (самар.), А. Н. Татаринов (симб.) и кн. В. А. Черкасский (тул.). Из «опытных помещиков», не состоявших членами комитетов, причислены были к ней П. П. Семенов, кн. С. П. Голицын (автор популярной брошюры «Печатная правда», имевшей непродолжительный успех), П. А. Булгаков и известный агроном Н.П. Шишков, по болезни участвовавший только письменными замечаниями. Влиянию консервативной партии удалось провести в члены-эксперты В. В. Апраксина (орловский предводитель дворянства), гр. П. П. Шувалова (спб. предводитель дворянства) и Позена (полтав.); из неучаствовавших в губернских комитетах попали в комиссии представителями консервативной партии кн. Б. Д. Голицын (не присутствовавший на заседаниях), кн. Ф. И. Паскевич и редактор «Журнала Землевладельцев», Желтухин. Наконец, представителями зап. губерний были: Гечевич, скоро сделавшийся резким оппонентом либерального большинства, Грабянка, «мало полезный, хотя и не особенно вредный», Залесский, более либеральный, чем его товарищи, и Ярошинский. В состав финансовой комиссии входили, большей частью, люди специально подготовленные: Гагемейстер, Рейтерн, Бунге, Ламанский, Заблоцкий-Десятовский; к ней примкнули также К. И. Домонтович, Милютин и Позен. Из перечисленных 36 членов большинство стояло на стороне освобождения; к противникам эмансипации принадлежали 5 членов-экспертов и один член от правительства (Булыгин); особое положение, вне обеих партий, занимали представители западных губерний; двое или трое других членов колебались в взглядах.

Тотчас после открытия комиссий (4 марта 1859), по предложению Ростовцева, первая из них была разделена на юридическое и административное отделения, а вторая превращена в хозяйственное отделение. Члены распределились между отделениями, как хотели сами, хотя сначала членам-экспертам предоставлялось участвовать только во второй комиссии. В составе юридического отделения было 7 членов, административного-15, хозяйственного-21; некоторые члены принимали участие одновременно в двух или даже в трех отделениях. Каждое отделение выбрало своего председателя (Жуковский, Булгаков и Милютин). Члены, взявшие на себя предварительную разработку докладов, получили название «редакторов». Исходной точкой доклада должно было служить сопоставление мнений губернских комитетов и «обзор оснований», к которым сводились эти мнения; затем следовал свод замечаний, сделанных губернаторами, министерством внутренних дел и членами главного комитета, после того соображения отделения и, наконец, окончательный вывод, в форме параграфов законопроекта. Каждый доклад обсуждался в общем присутствии редакционных комиссий, под председательством Ростовцева. Журналов своих заседаний отделения не вели, хотя частным образом содержание прений записывалось Милютиным — в хозяйственном и Н. П. Семеновым — в административном отделениях. Журналы общего присутствия и доклады печатались; в настоящее время Н. П. Семенов издал и свои записи прений, происходивших в общих заседаниях комиссий. По мнению Ростовцева, заявленному комиссиям, гранями между тремя периодами переходного состояния должны были служить образование сельского управления и переход с барщины на оброк. До образования сельского управления помещик должен был сохранять свое «покровительство» над К., хотя, в противоречие с этим, Ростовцев и признавал, что с самого момента издания положения К. должны получить все личные права. По-прежнему, целью реформы Ростовцев ставил не установление бессрочного переходного периода, а его скорейшее прекращение. Либеральные члены возражали по этому поводу против «покровительства» помещиков, а консервативные — против обязательности прекращения переходного периода, если он должен кончиться выкупом. Тем и другим возражениям Ростовцев нетерпеливо противопоставлял свое авторитетное мнение, a последним — также и волю Государя. Кн. Паскевич и гр. Шувалов просили, после того, об увольнении из членов комиссии, перестали посещать ее заседания и остались в составе членов только по желанию Государя. С 30-го мая в общее присутствие стали поступать доклады отделений. Главные доклады хозяйственного отделения, разрешавшие вопросы о налогах и повинностях, были составлены Соловьевым, кн. Черкасским, Самариным и П. Семеновым; доклады об устройстве сельского управления — Гирсом и Н. Семеновым; о юридическом положении выходящих на волю К. — Любощинским, Домонтовичем и Калачевым. Независимо от принципиальных разногласий, в общем присутствии нередко обнаруживалось недовольство «тиранией хозяйственного отделения» или, точнее, Милютина и Соловьева: против их направления часто не только крепостники, но и сторонники эмансипации (особенно Татаринов и Н. Семенов) принимали сторону помещиков. Влияние председателя само собой отодвинулось на второй план, как только речь зашла об установлении подробностей реформы: в большинстве случаев он являлся тут недостаточно осведомленным и часто не мог следить за ходом прений. По мере накопления докладов, некоторые из них пропускались общим присутствием почти без возражений. В течение июня было рассмотрено всего 8 докладов, в июле 11, в августе и первых числах сентября — остальные 18. 5 сентября окончился «первый период» занятий редакционных комиссий. Для совместного обсуждения их работ с депутатами от губернских комитетов члены комитетов 21 губернии, представивших проекты, были приглашены в Петербург в середине августа. В высшем столичном обществе, недовольном направлением комиссий, на приезд депутатов возлагались большие надежды: предполагалось, что депутаты, более знакомые с условиями местной жизни, обличат несостоятельность «кабинетных» измышлений петербургской «бюрократии». «Бюрократия», в лице Милютина и Соловьева, также не дремала. Через Ланского Государю была представлена записка, характеризовавшая главные направления губернских комитетов (см. выше): из этой характеристики делался вывод о необходимости принять заблаговременно меры, «чтобы мнения, рассеянно выраженные в разных комитетах, не слились бы в партии, гибельные как для правительства, так и для народа». Деятельность депутатов в Петербурге считалось, поэтому, необходимым ограничить самыми тесными рамками, потребовав от них «отзывов не о коренных началах, которые признаны неизменными, не о развитии их, которое принадлежит правительству, а единственно только о применении проектированных общих правил к особенным условиям каждой местности». Через неделю (8 августа) Государь вернул записку с надписью: «нахожу этот взгляд правильным и согласным с моими собственными убеждениями». Милютин и Соловьев, составив проект инструкции депутатам, пригласили для его предварительного обсуждения некоторых близких к ним членов комиссий (Жуковского, Самарина, кн. Черкасского, Н. Семенова, Домонтовича). На совещании решено было единогласно, что не следует допускать слияния депутатов с комиссиями в одно общее собрание, с правом голоса для депутатов; но Самарин и П. Семенов настаивали на предоставлении депутатам права совещаться сообща и представлять коллективные заключения; высказывалось также мнение, что нельзя ограничивать суждения депутатов только отдельными вопросами и изъять из их обсуждения другие, как бесспорные. Мнение Милютина и Соловьева, однако, одержало верх; с небольшими поправками, составленная ими инструкция была одобрена главным комитетом, утверждена Государем и официально препровождена Ростовцеву, который должен был принять ее, как совершившийся факт. Депутаты, в числе 32-х, были приглашены в заседание комиссий 25 августа и там выслушали инструкцию, содержавшую список вопросов и тем, по которым им предоставлялось сообщить — порознь или по губерниям — "местные сведения". Выделены были те пункты, которые затрудняли комиссии и оставались нерешенными до съезда депутатов. Впечатление, произведенное инструкцией, было тяжелое. На другой день депутаты собрались у гр. Шувалова; составлен был проект всеподданнейшего адреса, в котором призыв депутатов от меньшинства и прием, встреченный депутатами в Петербурге, изображались как искажение царской воли в руках бюрократии; составители просили разрешения «собраться всем депутатам в собрание главного комитета и там приступить» к рассмотрению губернских проектов, под личным председательством Государя или члена царской семьи. Когда этот проект адреса был отклонен государем, депутаты, в собрании 28 августа у Шувалова, решили обратиться с письмом к Ростовцеву «о дозволении им иметь общие совещания в таком порядке, в каком благоугодно будет указать государю императору, и о том, чтобы все их соображения, как по предъявленным им вопросам, так и по существу крестьянского положения, поступили на суд высшего правительства». Государь написал на письме: «не должно быть допускаемо» и подтвердил свою волю при личном приеме депутатов, 4 сентября. После того депутаты решили собираться в частные совещания, но скоро раскололись на кружки, соответственно различиям взглядов на крестьянскую реформу. Помимо среднего мнения, принимавшего, в общих чертах, точку зрения правительства, были и представители обоих крайних взглядов: небольшая, но сплоченная группа требовала обязательного выкупа и немедленной развязки вопроса; с другой стороны, многие депутаты не хотели и слышать о «сполиации» помещиков в пользу К. Из числа последних одни стояли на точке зрения безземельного освобождения, другие соглашались на отвод земли в бессрочное пользование К., третьи, наконец, допускали даже и выкуп, но только вполне добровольный. Совершенно согласны все кружки были в протесте против способа обсуждения реформы одними редакционными комиссиями, без участия дворянства, а также и против тех предположений, на которых комиссии основывали выкуп К. своих наделов. Отдельные элементы для своего проекта выкупа редакционные комиссии заимствовали из разных губернских проектов; но, в целом, планы комиссии далеко оставляли за собой самые смелые решения губернск. комитетов (см. таблицу). Редакционные комиссии решили оставить К. существующие наделы, если только они не оказывались слишком велики или слишком малы. К слишком малым наделам предполагалось сделать прирезку, слишком большие — убавить. Что считать за слишком большой или слишком малый надел — комиссии определяли отдельно для каждой местности России: черноземная, нечерноземная и степная полосы были для этого разделены каждая на несколько местностей, и для каждой указан особый minimum и maximum подлежащих сохранению существующих наделов. Чтобы определить стоимость надела, хозяйственное отделение выводило, на основании данных, собранных губернскими комитетами, цифру среднего оброка в каждой местности и капитализировало этот оброк (но не выше 8 руб. или, для некоторых местностей, 10 руб. с души) из 6%. Полученная сумма считалась равной стоимости высшего надела; когда существующий надел был ниже maximum’a данной местности, то и оброк, и капитальная цена для выкупа надела должны были понижаться. Понижать эти цифры пропорционально величине надела было бы, однако, слишком невыгодно для помещиков; поэтому комиссии приняли предположение тверского, ярославского и меньшинства тульского комитетов о введении «градации» при оценке наделов, и вместе с тем воспользовались этим предположением, чтобы окончательно похоронить первоначальный план отдельного выкупа усадеб. В промышленных местностях помещики только на цене усадьбы и могли вознаградить себя за потерю крепостного права, так как остальная земля, по их многократным заявлениям, ничего не стоила. Поэтому, здесь за усадьбы назначались комитетами баснословные цены. Редакционные комиссии решили слить выкуп усадеб и полевых угодий, но за первую десятину надела, в которую должна была войти и усадебная оседлость, назначены были повышенные цены. Так напр., при 4 десятинах высшего надела, за первую десятину назначалось 4 р., за вторую 2 р. 40 к., за третью и четвертую по 1 р. 30 к. При 8 дес. высшего надела те же 9 р. оброка (maximum для нечерноземных местностей) распределялись так: за первую десятину 4 р., за вторую 1 p. 60 к., за третью и остальные по 562/3 к. При максимуме в 8 дес. четырехдесятинный надел платил уже не все 9 р., а только 6 р. 731/3 к. оброка. Таким образом, высокие размеры maximum’a вдвойне были невыгодны для помещиков: при них реже и меньше приходилось делать отрезки от существующих наделов и дешевле приходилось оценивать наделы ниже максимального. Этот-то план определения величины и стоимости наделов и подвергся особенно сильным нападениям всех без исключения депутатов. Принципиальный протест против оснований реформы, как сознавало большинство депутатов, был теперь практически бесполезен; заявляя его, депутаты, большей частью, только исполняли свои обязанности перед избирателями. Совсем другое дело — предположения хозяйственного отделения: доклады его еще не были утверждены именно в ожидании отзывов депутатов; Ростовцев плохо понимал эти «цифры, цифры и цифры»; наконец, и внутри комиссий мнения не вполне установилась по этому вопросу: проект был пока личным мнением Милютина, Соловьева и Черкасского. Дворянство, в большинстве, хотело не сохранения существующих наделов, а установления более или менее однообразной нормы, размеры этой нормы комитеты определяли несравненно ниже, а стоимость ее при выкупе — несравненно выше, чем редакционные комиссии. Та часть дворянства, которая соглашалась оставить за К. существующие наделы, тоже назначала низшие максимумы и требовала высшей оценки. Другим спорным пунктом, безусловно разделявшим депутатов и комиссии, был необязательный выкуп и сохранение до тех пор неизменных повинностей. Одни депутаты требовали немедленного выкупа, другие соглашались на необязательность его, но за то требовали периодической переоценки крестьянских повинностей. Первым комиссии отвечали ссылкой на Высочайшую волю; вторым Милютин представлял невозможность переоценки при различии условий экономической жизни юга и севера России. На юге можно было предвидеть возрастание ценности земли — но это ожидание должно было заставить помещиков медлить выкупом до новых, повышенных оценок повинностей; наоборот, на, севере сами помещики ожидали обесценения земель и, следовательно, при переоценке должны были бы проиграть, так как тогда уже нельзя было бы вводить в оценку повышенных цен усадеб, представлявших скрытый выкуп крепостного труда. Все это непримиримые разногласия депутатов с комиссиями выяснились в течение сентября и октября 1859 года, по мере того, как депутаты составляли письменные ответы на вопросы комиссий, писали отзывы на представленные им 10 сентября три тома «Материалов» комиссий  и лично полемизировали с членами комиссий в целом ряде заседаний общего присутствия, куда их приглашали (в октябре) по губерниям. 25 октября государь вернулся из поездки по России, и депутаты еще раз сделали попытку добиться более прямого участия дворянства в реформе. Однако, определенно выражавшийся в этом смысле проект адреса (составл. Кошелевым) был забракован, и дворянство опять разделилось на группы. Большинство (18 чел.) подало адрес, оканчивавшийся глухой просьбой о дозволении «представить соображения на окончательные труды редакционных комиссий до поступления их в главный комитет». Пятеро более решительных (Унковский, Хрущов, Шретер, Дубровин, Васильев) в своем адресе высказывали, «что увеличением надела К. и крайним понижением повинностей в большей части губерний помещики будут разорены, а быт К. вообще не будет улучшен»; этот адрес, характерный соединением либеральных и дворянских тенденций, заключался ходатайством о немедленном выкупе, всесословном выборном управлении, независимом и гласном суде и свободной критике местного управления в печати. Наконец, взгляды крайних крепостников выразились в письме к Государю депутата Шидловского, ходатайствовавшего о призыве «к подножию престола нарочито избранных уполномоченных от дворянства» и об окончании дела освобождения под личным председательством Государя. Союзником Шидловского (не из депутатов) оказался только камергер М. Безобразов, обличавший, в всеподданнейшем письме, конституционные и революционные замыслы комиссий и требовавший восстановления самодержавной власти, попранной «бюрократией», с помощью выборных от дворянства. Безобразов был выслан из столицы; депутаты, подписавшие адресы, получили выговор и разъехались из Петербурга, унося с собой раздражение против правящих сфер. Между тем, депутатам предстояло дать отчет ближайшим дворянским собраниям (губернские комитеты, вопреки первоначальным предположениям главного комитета, были закрыты тотчас после составления своих проектов). В ноябре 1859 г. министр внутренних дел разослал циркуляр, которым запрещалось дворянству иметь суждение на собраниях по предметам, касающимся до крестьянского быта. Циркуляр вызвал сильнейшее недовольство среди дворян, собравшихся на выборы. Рязанское, тверское и орловское дворянства послали государю адресы, в которых заявлялось, что циркуляр ограничивает законное право дворян совещаться о своих пользах и нуждах. Ярославское и владимирское дворянства воздержались от суждения о крестьянском вопросе, но зато ходатайствовали перед государем о введении всесословного самоуправления и о судебной реформе. Все эти адресы или оставлены были без последствий или, по рассмотрении их в главном комитете или совете министров, повели за собою выговоры предводителям; тверской предводитель Унковский был даже отставлен от должности и вскоре после того выслан в Вятку. В своем противодействии дворянству члены редакц. комиссий считали себя как бы представителями безгласного и бесправного крестьян. сословия. Такое понимание дела разделялось, с одной стороны, более хладнокровными из депутатов, с другой — самим Ростовцевым. «Хотя редакционные комиссии» — замечает анонимный депутат, напечатавший свою брошюру за границей (вероятно, Кошелев) — «уклонились, во многих случаях, в ущерб дворянства от требований справедливости, не следует, однако, упускать из вида, что они, имев перед собою проекты губернских комитетов, где по большей части мало обращали внимания на интересы К., были в обязанности защитить последних; произвольные действия комиссий были вызваны столь же произвольными действиями комитетов». Почти в то же самое время, как печатались эти слова, Ростовцев писал Государю (23 окт. 1859): «если и есть, действительно, в иных вопросах некоторый перевес на стороне К., то это происходит… оттого, что… комиссии иногда наклоняли весы на сторону К., и делали это потому, что наклонять весы потом от пользы К. к пользе помещиков будет и много охотников, и много силы», а наоборот действовать будет некому. «Второй период» занятий редакционных комиссий продолжался полгода, с 16 сент. 1859 г. по 15 марта 1860 г. По мысли Ростовцева, занятия «второго периода» должны были состоять из дополнительного разбора соображений остальных губернских проектов, представленных после первых 21. В действительности, однако, члены комиссий мало стеснялись содержанием губернских проектов и подвергли полному пересмотру все доклады, обсуждавшиеся в первом периоде. Пересмотр этот производился под впечатлением тех порицаний, которые вызвала деятельность комиссий в дворянстве и в правящих сферах. Ростовцев стал гораздо осторожнее; с ноября 1859 г. он не выходил из дома по болезни и передал председательство Булгакову. В среде самих комиссий все чаще слышались намеки и открытые обвинения в бюрократизме и доктринерстве против Соловьева и Милютина; Черкасский, Самарин, Н. Семенов считали нужным защищать против них интересы помещиков, и при голосовании к ним присоединялась только небольшая группа правительственных членов (Жуковский, Гирс, Заблоцкий, Любощинский, Домонтович, Бунге). Под влиянием этого настроения умеренного большинства окончательно определились те пункты, в которых комиссии готовы были сделать уступки требованиям дворянства. Уступки эти вполне отчетливо формулированы уже в той записке (составленной, по указаниям Ростовцева, П. Семеновым, на святках 1859—1860 гг.), которую Ростовцев приготовил для Государя на случай своей кончины, чтобы ориентировать его в положении дела. При невозможности обязательного выкупа, переходный, срочнообязанный период был неизбежен, несмотря на все «неудобства обязательных отношений, несовместных с предоставлением истинной свободы сельскому сословию». Из неизбежности переходного периода, более или менее продолжительного («бессрочного»), сама собой вытекала неизбежность переоценки повинностей через известный срок, и Ростовцев обещал Государю, что «комиссии, во втором периоде своих работ (уступая требованиям губернских депутатов), решатся, может быть, допустить переоценку повинности, назначая ей 20-летний срок… — и предоставляя вместе с тем на благоусмотрение правительства, что такая, хотя и справедливая уступка интересам дворянск. сословия может иметь в свое время весьма вредные последствия». Далее, ввиду всего вышеизложенного, надо было сохранить и барщину, а до перевода ее на оброк (через 2 года) «удержать влияние и даже право помещиков налагать, через полицейские власти, взыскания на ослушных крестьян». Немало шума возбудило в Петербурге голосование по этому поводу в комиссиях, при котором даже Милютин подал голос за сохранение телесных наказаний. Другой ряд уступок ограждал имущественные интересы дворянства. Ростовцев обещал в записке, что «везде, где только окажется малейшая возможность понизить цифры наибольших наделов (отведенных в пользование) против предварительных предположений, без огромных отрезок у крестьян, такое понижение будет сделано». Размер барщины был сокращен — сравнительно с прежней законной барщиной (трехдневной) — почти фиктивно. Цифру оброка, по которой рассчитывались размеры выкупной суммы, комиссии, по словам Ростовцева, «во втором периоде вероятно, повысят до крайнего, по убеждению комиссий, предела возможности» (с 8 до 9 руб. — в земледельческой полосе). Выкупные цены он называет «соображенными так, что во всех местностях они даже превосходят обыкновенные продажные цены земель». Наконец, в случае выкупа К. надела, предоставленного им в «бессрочное пользование», размеры этого надела предполагалось еще более понизить. «Такое уменьшение надела при выкупе уже допущено при добровольном соглашении между владельцами и К… Возможно ли понижение крестьянских наделов при других условиях, кроме обоюдного соглашения, еще не решено». Словом, записка Ростовцева предрешает все важнейшие изменения, которым должен был еще подвергнуться проект редакционных комиссий при своей дальнейшей разработке. В таком положении было дело, когда, 6 февраля 1860 г., скончался Ростовцев. Преемником его назначен был граф В. Н. Панин, с обязательством предоставить членам комиссий довести дело до конца в том же духе, в каком оно велось до тех пор, т. е., в сущности, в духе последней записки Ростовцева. Новый председатель имел репутацию формалиста и педанта, враждебного реформе и крутого в служебных отношениях; но на него рассчитывали, как на беспрекословного исполнителя ясно выраженной воли Государя. Сам Государь успокаивал вел. кн. Елену Павловну словами, что «у Панина нет других мнений, кроме как исполнять мои приказания». Опасения сторонников эмансипации не оправдались, также как и надежды защитников помещичьих интересов. Панин старался соблюдать строгий нейтралитет между партиями, воздерживался от проведения своих взглядов и подчеркивал, при всяком удобном случае, что работа комиссий не есть окончательная и подлежит сполна обсуждению главного комитета. В это время главным спорным вопросом была бессрочная отдача помещичьих земель в пользование К. Одним эта мера казалась недостаточной, другим — чересчур сильной. Сторонники реформы считали бессрочное пользование тормозом для окончательного освобождения; противники ее смотрели на отдачу помещичьих земель в бессрочное пользование крестьянам, как на даровое отчуждение их, и считали эту меру вопиющим нарушением права собственности. Эмансипаторы хотели немедленного и обязательного выкупа наделов; крепостники желали бы освобождения одной личности, без земли, но тоже готовы были предпочесть выкуп, гарантированный правительством, бессрочному пользованию. На этой почве готово было состояться соглашение, на которое указывал анонимный автор «Письма к депутатам второго призыва». Депутаты эти, в числе 40, от 23 губерний и областей, собрались в феврале 1860 г. в Петербурге. В «Письме» им давался совет оставить разногласия по второстепенным вопросам и единодушно добиваться обязательности выкупа и участия дворянства в местном самоуправлении и в осуществлении «Положений». Само правительство, в этот момент, ставило, по-видимому, принятие обязательности выкупа в зависимость от того единодушия, с которым выскажется в пользу этого выкупа дворянство. Смерть Ростовцева, назначение Панина и слухи о перемене взглядов правительства на освобождение произвели, однако, крутой поворот в настроении депутатов. Правда, прием, сделанный им Паниным (февр.), был более чем сдержан: новый председатель прямо отказывался от личных сношений с депутатами, в предупреждение толков, что они имеют на него влияние. Тем не менее среди депутатов второго призыва установилось, действительно, единодушие — но в направлении обратном тому, которого желал автор «Письма». Почти в полном составе (37 из 40) они обратились к Панину с письмом, в котором требовали ограничения пользования наделом известным сроком, личного освобождения К. по истечении этого срока, а затем для К. — полной гражданской свободы, без стеснения общиной и круговой порукой, для помещиков — полного сохранения права собственности, для тех и других — полной свободы взаимных соглашений, на начале свободной конкуренции. Письмо было датировано 13 апреля. Несколько раньше Панин высказался в комиссиях против слова «бессрочность», но встретил возражение, что этот вопрос следует считать окончательно решенным. 19 апреля Панин подал Государю записку, в которой жаловался, что большинство членов комиссии хотят «сделать из него одного лишь исполнителя тех предположений, коими они распространили и истолковали Вашу волю». Он утверждал, что «Существенный вопрос был не о разрешении безземельности К. — ибо в этом отношении воля Ваша мне совершенно известна, — но о непредрешении» тех отношений, которые создаются между помещиками и К. по истечении переходного времени. Настаивая на том, чтобы "вопрос о срочности или бессрочности оставался неразрешенным до рассмотрения в главном комитете, Панин высказывал мнение, что вопрос этот должен остаться нерешенным и в самом Положении о К. Государь написал на записке, что он «предоставляет себе решить вопрос, когда он будет обсужден в главном комитете». Таким образом, принципиальное перерешение самого основного начала реформы оставалось возможным. После бесед с депутатами второго призыва и после обсуждения дополнительных докладов, касавшихся преимущественно местных положений и способов приведения в действие реформы, комиссиям оставалось окончательно редактировать текст закона. Для этой цели составлено было (11 июня 1860) из председателей отделений и членов-редакторов (с присоединением А. Н. Попова) кодификационное отделение комиссий. Работа этого отделения обсуждалась в общем присутствии в остальные 3 месяца до закрытия редакционных комиссий (14 июля-10 октября). Граф Панин к этому времени несколько освоился с членами комиссий, свободнее высказывался и иногда давал себя убедить в довольно существенных вопросах (напр. в вопросе о градации повинностей и о выкупе усадеб вместе с наделом). По мере ознакомления с трудами комиссий он не мог не понять, что дело слишком далеко зашло, чтобы можно было надеяться, вопреки воде государя, вернуть его к точке зрения рескриптов 1857 г. Но, принимая основания реформы как совершившийся факт, он все-таки продолжал смотреть на них глазами депутатов второго призыва и при всяком удобном случае старался оградить интересы помещиков. Так, он упорно стоял на том, что Высочайшие рескрипты признают полную собственность помещиков на надельные земли и не допускают мысли об отдаче их в «бессрочное пользование» К., равносильной превращению их в «неполную собственность». Точно также, из рескриптов и программы главного комитета он выводил право помещиков на вотчинную полицию над бывшими крепостными и старался сохранить помещику непосредственную власть над крестьянскими выборными властями. Он настаивал на вознаграждении помещика за крестьянские строения, на принятии во внимание, при оценке выкупной суммы, не одного оброка, а также и натуральных поборов, на более продолжительном сохранении дворовой службы и барщины. Он стоял за полную добровольность соглашений помещика с К. и за предоставление последним права соглашаться на выкуп меньшего количества земли, чем требовали комиссии; при определении в каждом частном случае размеров надела, повинностей и выкупной суммы он готов был предоставить широкую власть местным учреждениям. Большинство членов комиссий, готовое понизить максимумы наделов, согласившееся и на переоценку повинностей через 20 лет и даже на некоторые полицейские меры для правильного отбывания барщины, так далеко идти не могло. Раздражение против председателя повело к решительному столкновению. В заседании 10 сентября Милютин резко заявил Панину, что комиссии совсем не постановляли такого определения, на которое он ссылался в оправдание одной своей меры. 22 сентября Панин в последний раз присутствовал в заседании редакционных комиссий, а 25 сентября передал председательство Булгакову, вместе с извещением о сроке окончания занятий (10 октября); к этому сроку комиссии успели заключить все свои работы; не рассмотренным остался доклад финансового отделения о выкупе, переданный прямо на рассмотрение главного комитета. 1 ноября государь, вероятно по настоянию вел. кн. Елены Павловны и вел. князя Константина Николаевича, совершенно неожиданно для Панина принял членов комиссий; благодаря их за их деятельность, он заметил, что «всякий человеческий труд имеет свои несовершенства» и что в проекте редакционных комиссий, «может быть, придется многое изменить». За эти изменения должна была идти теперь борьба между членами главного комитета, приступившего к обсуждению проекта в самый день закрытия редакц. комиссий. Председателем главного комитета, на место заболевшего гр. Орлова, сделан был вел. князь Константин Николаевич. Вместе с ним стояли на стороне проекта редакционных комиссий Ланской, Чевкин и гр. Блудов: последний даже высказался за обязательный выкуп. Противники проекта раскололись на мелкие группы и этим обеспечили перевес сторонникам вел. князя. Панин повторил все свои возражения против нарушения права собственности и вотчинной власти помещика, обеспеченных рескриптами; он требовал также проверки надельных цифр, но дальше не шел, «связанный обещанием», и потому остался один. Князь Гагарин требовал добровольных соглашений, а сделать обязательной предлагал, чтобы удовлетворить букве рескриптов, нарезку по одной десятине надела на душу. М. Н. Муравьев был застигнут врасплох проектом редакционных комиссий, не мог ни на чем остановиться и «искал аргументов, как ищут грибов в лесу» (Валуев). Наконец, он соединился с столь же несведущим кн. Долгоруким; они поручили Валуеву составить наскоро контрпроект, для внесения в комитет. Самый факт существования этого проекта заставил сторонников великого князя пойти на уступки; при том и государь выразил желание, чтобы великий князь привлек Панина на свою сторону. Устроено было (11 дек.) совещание у великого князя, с участием П. Семенова. Панин отказался от возражений по поводу «неполной собственности», «бессрочного пользования» и уничтожения вотчинной власти, но настаивал на проверке максимума наделов, с целью их понижения. Решено было, что он с П. Семеновым пересмотрит еще раз все цифры, и результаты этого пересмотра будут приняты беспрекословно вел. князем. 16 декабря, путем взаимных уступок, более или менее случайных, соглашение между Паниным и Семеновым состоялось, а 17 декабря исправленные цифры Панина прошли в главном комитете большинством 6 голосов против 4, потому что «вечно спящий в комитете гр. Адлерберг не вслушался в предложенный вопрос и ошибочно записан в число членов, мнения которых он не разделял» (Валуев). Последнее (45-е) заседание главного комитета состоялось 14 января 1861 г. 28 янв. началось обсуждение проекта положения о К. в государств. совете, под председательством гр. Блудова. В первом заседании общего собрания госуд. совета председательствовал сам император, открывший его речью (напеч. в «Русск. Старине», 1880 г. № 2), в которой заявил, что он считает «дело об освобождении К. жизненным для России вопросом, от которого будет зависеть развитие ее силы и могущества». «У Меня есть еще и другое убеждение — продолжал государь, — а именно что откладывать этого дела нельзя; почему Я требую от госуд. совета, чтобы оно было им кончено в первую половину февраля и могло быть объявлено к началу полевых работ. Всякое дальнейшее промедление может быть пагубно для государства… Я надеюсь, господа, что при рассмотрении проектов, представленных в госуд. совет, вы убедитесь, что все, что можно было сделать для ограждения выгод помещиков, сделано; если же вы найдете нужным в чем-либо изменить или добавить представляемую работу, то Я готов принять ваши замечания; но прошу только не забывать, что основанием всего дела должно быть улучшение быта крестьян, и улучшение не на словах только и не на бумаге, а на самом деле». Ввиду краткости срока, предоставленного государственному совету, на каждое заседание назначался определенный урок — известное количество статей, которые обязательно должны были быть рассмотрены. Большинство членов совета были враждебны проекту, и заседания были очень бурны. Государь, большей частью, соглашался с меньшинством; однако, согласно мнению подавляющего большинства, государь одобрил новое уменьшение предельных норм надела для многих уездов и введение так назыв. четвертного или «нищенского» надела (см. ниже). 19 февраля проект положения стал законом, а 5 марта был опубликован манифест об освобождении, составленный первоначально Милютиным и Самариным, но затем сильно измененный митр. Филаретом.

Следующая таблица показывает (по данным Семенова), как отразились все изложенные перипетии крестьянской реформы на разрешении самого существенного вопроса этой реформы — о количестве помещичьей земли, имевшей отойти к крестьянам в нескольких губерниях (в 1000 десятин).

Из таблицы видно, что губернские комитеты в перечисленных губерниях хотели оставить К. только половину существовавших наделов, по положению же, после всех отрезок, за К. осталось 4/5 находившейся у них в пользовании земли.

Литература по истории К. Подробная библиография указана в книге В. И. Межова, «Крестьянский вопрос в России» («Полное собрание матерьялов для истории кр. вопроса на язык. русском и иностранных, напечат. в России и за границей 1764—1864», СПб. 1865). Важнейшие сочинения: Беляев, «К. на Руси» (М. 1860), его же полемика с Чичериным (в «Русской Беседе» 1856); Чичерин, «Опыты по истории русского права»; Костомаров, «Должно ли считать Бориса Годунова основателем крепостного права», в «Монографиях» (т. I); Погодин, «Историко-критические отрывки» (книга II, М. 1867, статья под тем же заглавием и «Ответ Костомарову»); К. П. Победоносцев, «Исторические исследования и статьи» (СПб. 1876: «Исторические очерки крепостного права в России»): J. Engelmann, «Die Leibeigenschaft in Russland» (Лпц. 1884); В. О. Ключевский, «Происхождение крепостного права в России» («Русск. Мысль», 1885, VIII, X); его же, «Подушная подать и отмена холопства в России» («Русск. Мысль», 1886, V, VII, IX, X); В. Сергеевич, «Русские юридические древности» (т. I, СПб.); М. А. Дьяконов, «К истории крестьянского прикрепления» («Журнал Мин. Нар. Просв.», 1893, июнь); И. Е. Забелин, «Большой боярин в своем вотчинном хозяйстве» («Вестн. Европы», 1871, №№ 1 и 2); И. Лаппо, "Тверской уезд в XVI веке. Его население и виды земельного владения («Чтения в Общ. Истории и Древн. Росс.», 1893); В. И. Семевский, «К. в царствование Екатерины II» (т. I, СПб. 1881); его же, «Казенные К. при Екатерине II» «Русская Старина», 1879, I — VI); его же, «Крестьянский вопрос в России в XVIII и первой половине XIX в.» (СПб., 1888); Романович-Славатинский, «Дворянство в России от начала XVIII в. до отмены крепостного права»; бумаги Высочайше учрежденного 6 декабря 1826 г. Особого секретного комитета" (изд. в «Сборнике Рос. Ист. Общ.», т. LXXIV и т. ХС); Заблоцкий-Десятовский, «Граф П. Д. Киселев и его время» (т. II и IV, СПб. 1882); Вешняков, «К.-собственники в России» (СПб. 1858); Тройницкий, «Крепостное население России по 10-й переписи» (СПб. 1861); «Историческая записка о разных предположениях по предмету освобождения К.», сообщ. Н. А. Милютиным («Девятнадцатый Век», П. Бартенева, кн. II, М. 1872); «Материалы для истории упразднения крепостного состояния помещичьих К. в России в царствование императора Александра II» (Б., 1860—62); А. Скребицкий, «Крестьянское дело в царствование императора Александра II» (Бонн, 1862—68); И. Иванюков, «Падение крепостного права в России» (СПб. 1882); Anatole Leroy-Beaulieu, «Un homme d’état russe (Nicolas Milutine), d’après sa correspondance inédite» (П. 1884); A. И. Левшин, «Достопамятные минуты в моей жизни» («Русск. Архив», 1885, VIII); Я. А. Соловьев, «Записки о крестьянском деле» («Русск. Старина», 1880, II; 1881, III — V; 1882, I, III — V, X, XI; 1883, II — III и 1884); Н. П. Семенов, «Освобождение К. в царствование имп. Александра II» (СПб. 1889—1892); Гр. П. А. Валуев, «Дневник 1860 г.» («Русская Старина», 1891, XI); Джаншиев, «А. М. Унковский и освобождение К.» (М. 1894); его же, «Из эпохи великих реформ» (5 изд. 1894); Л. В. Ходский, «Земля и земледелец» (т. II, СПб. 1891).

.

История освобождения К. в Царстве Польском — см. Польша, в Прибалтийских губ. — см. Остзейский край.

Ж. Экономические основания крестьянской реформы и поземельное устройство К. Для разъяснения К. истинного смысла положений 19 февраля местные власти созывали сходы. Сверх того по губерниям разосланы были лица государевой свиты для принятия мер на случай могущих возникнуть беспорядков. Местами спокойствие, действительно, было нарушено, особенно там, где помещики были в отсутствии, а управляющие не пользовались расположением народа. Так, в трех западн. уездах Пензенской губ. и отчасти в смежных селениях Тамбовской губ., среди К. распространилось убеждение, что им читали «облыжный» манифест, что настоящая царская грамота предоставляет им «чистую волю», со всей помещичьей землей, без всяких повинностей. Центром движения было с. Кандевка Керенского у., куда массами собрались К. из окружных деревень, но по усмирении Кандевки военной силой все движение улеглось (см. ст. Дренякина в «Русск. Старине» 1885 г. № 4). Такие же движения имели место и в губ. симбирской и саратовской, но самый выдающийся бунт разгорелся в с. Бездне спасского уезда казан. губ., где, по усмирении бунта военной силой, был 17 апр. расстрелян главный зачинщик его, раскольничий начетчик Антон Петров (по др. показаниям Варсонофий).

Существующее в настоящее время распределение поземельной собственности в России и вообще отношение земледельца к земле сложилось, главным образом, под влиянием того переворота, который был вызван во всем русском народном хозяйстве великой крестьянской реформой. Положение 19 февраля 1861 г. провозгласило принцип самостоятельного, свободного труда земледельца на собственной земле, как основу будущего социально-экономического строя России; целый ряд последующих законодательных актов довершил применение этого принципа ко всем категориям сельского населения.

1) К. бывшие владельческие. — Положение 19 февраля 1861 г., уничтожив крепостную зависимость и объявив помещичьих К. лично свободными, признало за помещиками право собственности на усадебную оседлость и различные земельные угодья, которыми К. пользовались перед освобождением, но вместе с тем предоставило К. право постоянного пользования усадьбой и отведенными наделами, за установленные законодательным путем, в пользу помещиков, повинности или платежи. Помещик не мог уже распоряжаться по своему усмотрению ни кр-ми усадьбами, ни предоставленными К. наделами, не мог отбирать их, уменьшать и т. п.; его право собственности выражалось лишь в получении вознаграждения за пользование землей, причем самый размер вознаграждения регулировался законом. По отношению к усадебной оседлости право помещиков было ограничено еще более, так как К. было предоставлено приобретать ее в полную собственность, за установленную законом цену, тогда как на приобретение в собственность полевых земель и других угодий требовалось согласие помещика. Приняв за исходную точку существовавшее фактически положение вещей, положение, вместе с тем, стремилось устранить крайности, санкционирование которых было бы сопряжено с ущербом для той или другой стороны. Отсюда, с одной стороны, установление высшего предела (максимума) крестьянского поземельного надела (для каждой ревизской души), с правом помещика отрезать в свою пользу излишнюю землю, с другой стороны — низшего предала (минимума) душевого надела, с обязанностью помещика нарезывать недостающую землю из остальных своих земель. Помещику предоставлено было право удерживать в своем распоряжении до 1/3 (в степной полосе — до 1/2) общей совокупности удобных земель, с тем только ограничением, чтобы тот надел, которым К. пользовались до 19 февраля 1861 г., ни в каком случае не был уменьшаем против установленного низшего размера. С большей безусловностью проведен принцип сохранения за К. размеров надела, существовавшего к 19 февраля 1861 г., по отношению к усадебной оседлости, для которой известный максимум (а, следовательно, и возможность отрезки) установлен в тех только случаях, когда усадебные земли не отделены ясной чертой от прилегающих к селению коноплянников и выгонов, простирающихся на дальнее расстояние в поле, известный же минимум (а вместе с тем и обязательность для помещика увеличения усадебных земель до этого предела) определен только на случай перенесения усадеб. Предоставление К. от помещиков земли в постоянное возмездное пользование создавало обязательные поземельные отношения между помещиками и их бывшими крепостными, получившими, вследствие этого, наименование временно-обязанных К. (см.). Эти обязательные отношения прекращались приобретением К. их надела в собственность, причем К. делались К.-собственниками. В видах облегчения для временно-обязанных К. перехода в разряд К.-собственников, правительство организовало выкупную операцию (см.), но самый выкуп положение 1861 г. поставило в зависимость от согласия помещика; при отсутствии такого согласия крестьянское общество, как и каждый крестьянин-домохозяин порознь, могли требовать предоставления им в собственность одной лишь усадебной оседлости, выкупая ее без содействия правительства. Кроме выкупа положение 19 февраля установило еще другой способ прекращения обязательных отношений, давший для сотен тысяч К. весьма печальные результаты: по добровольному соглашению с К., помещик мог подарить К. часть их надела, включая усадебную оседлость, с таким расчетом, чтобы этот дарственный надел (сиротский, нищенский) был не менее 1/4 высшего или указного размера (местное пол. великор. губ., ст. 123; малорос. ст. 116). Уступая незначительную часть надельной земли, без всяких дальнейших за нее платежей, помещик, этим самым, выкупал право вечного пользования остальной частью земли, которую ему пришлось бы отдать крестьянам при нормальном наделе. Первые 9 лет после обнародования положения К., по добровольному соглашению с помещиком, могли отказаться от пользования землей до 1/3 высшего или указного надела, а по прошествии 9 лет, при известных условиях, получали право и навсегда отказаться от пользования отведенной землей. При определении условий хозяйственного быта К., т. е. поземельного надела и повинностей, положения 1861 г. предоставили широкий простор добровольным между помещиками и К. соглашениям, обусловив утверждение их только соблюдением трех правил: 1) удостоверением в действительной их добровольности, 2) недопущением условий, увековечивающих барщину (см.) и личную зависимость, неразрывно связанную с этим видом повинностей, 3) наделением К землей в постоянное пользование, в количестве, достаточно обеспечивающем крестьянский быт и исправное отбывание государственных повинностей. Таким минимумом поземельного обеспечения, при сохранении обязательных отношений к помещику, признана была половина высшего надела. При отсутствии добровольного соглашения размеры надела и повинностей определялись законом для различных местностей различно (см. ниже). В течение одного года со дня получения на месте положений 1861 г., по каждому имению помещиком должна была быть представлена уставная грамота, которой определялись поземельные и повинностные отношения К. к помещику, а в течение двух лет со дня утверждения положений 1861 г. уставные грамоты должны были быть окончательно введены в действие. До введения в действие уставной грамоты К. обязаны были отбывать в пользу помещика повинности на прежнем основании, но помещикам запрещено было переводить К. с оброка на барщину или на смешанную повинность, или со смешанной повинности на барщину; всякие добавочные сборы с К. или дани сельскими произведениями, равно как и все добавочные и сгонные работы и наряды, отбывавшиеся сверх 3-х-дневной барщины, были отменены со дня обнародования положений; немедленно введены были некоторые облегчения в барщинной повинности, а женская барщина (в юго-зап. губ. — и мужская) уменьшена на 1/3. До истечения двухлетнего срока К., отбывавшие барщину, могли переходить на оброк не иначе, как с согласия помещика.

Основное начало крестьянской реформы — обеспечение К., вышедших из крепостной зависимости, землей, — не было распространено на две категории К.: на дворовых людей и на бывших крепостных мелкопоместных помещиков. Дворовые люди, с обнародованием положений 1861 г., приобретали все права личные, семейственные и по имуществу, которые предоставлены были К., вышедшим из крепостной зависимости, равно как и право жалобы, но участия в пользовании полевым наделом (со включением в состав крестьянского общества) могли требовать только те дворовые, которые до указа 2 марта 1858 г. (см. выше) имели полевой надел или, по вступлении в разряд дворовых, не переставали пользоваться наделом или же нести барщину при обработке пахотных полей. До 19 февраля 1863 г. дворовые, будучи лично свободными, оставались в обязательных отношениях к помещику, т. е. или служили им лично, или платили оброк, причем дворовые, состоявшие при обнародовании положений 1861 г. на оброке, не могли быть требуемы владельцем на обязательную работу, а платимый ими оброк не мог быть увеличиваем и ни в каком случае не должен был превышать 30 руб. в год с взрослого мужчины и 10 руб. с женщины. Во все продолжение обязательной службы дворовых людей, владелец должен был предоставлять им то же содержание (продовольствие, одежду, помещение и отопление), которым они пользовались до освобождения, и содержать тех из дворовых, которые по недугам или другим причинам неспособны к труду; на нем же лежала обязанность платежа податей и повинностей за дворовых людей. В продолжение обязательной своей службы дворовые были изъяты от личной расправы помещика, но последний, в случае буйства, нерадения, неповиновения или развратного поведения дворового, проживавшего в его имении или доме, мог отсылать его для наказания в местную полицию, при письменном объяснении вины его. Владельцам запрещено было входить в какие бы то ни было сделки с другими лицами о передаче им права на обязательную службу дворовых людей, без согласия последних: нарушение этого запрещения давало дворовым право просить об освобождении их от обязательных отношений к помещику. Те же последствия могла иметь и жалоба дворового на притеснения со стороны помещика. Дворовым людям облегчена была приписка к городским обществам и к обществам государственных К. и предоставлены некоторые податные льготы. К. мелкопоместных имений ко времени освобождения считалось 325627 ревизских душ, в том числе 137244 вовсе не наделенных землей. Мелкопоместным владельцем признавался помещик, за которым по Х ревизии числилось менее 21 души муж. пола и который, притом, владел удобной землей в количестве меньшем 75 десятин (в нечерноземной и степной полосах великорос. губ.) или (в черноземной полосе и в губерниях малоросс.) 60 душевых наделов высшего или указного надела, в сев.-зап. губерниях — в количестве меньшем 300 дес., в юго-зап. губерниях — в количестве меньшем 40 участков коренного надела. Для К. таких мелкопоместных помещиков установлены были следующие изъятия из местных положений. Мелкопоместные помещики не были обязаны ни отводить поземельный надел таким К., которые, при обнародовании положений 1861 г., вовсе не были наделены землей, ни прирезывать к существовавшему наделу землю до установленного низшего размера. Крестьяне, не наделенные землей и не имевшие крестьянской усадебной оседлости, сравнены были с дворовыми, но, чтобы сохранить их для земледелия, им предоставлено было, по прекращении обязательных отношений к помещику, переселяться на казенные земли, с денежными пособиями на обзаведение и устройство жилищ и на приобретение земледельческих орудий и скота и с льготами по отбыванию податей и повинностей. На К. этих имений не были распространены правила о круговой поруке в исправном отбывании повинностей в пользу помещика. С целью скорейшего прекращения обязательных отношений К. к владельцам мелкопоместных имений, предоставлено было и К., наделенным землей, если они этого пожелают и помещик будет согласен, переселяться на казенные земли или подчиниться общим правилам о дворовых людях. Наконец, мелкопоместному владельцу предоставлено было право передать свое имение в казну, с обращением К., на его земле водворенных, в разряд государственных К. Наиболее нуждающимся мелкопоместным помещикам, хозяйство которых расстроилось от освобождения К., выдавались пособия, на что из сумм государственного казначейства отпущено было 5 млн. руб.

По вопросу о системе пользования землей — общинной или подворно-участковой — редакц. ком. не отдали предпочтения ни той, ни другой, повсеместно сохранив ту систему, которая существовала в момент освобождения К. Главным образом по этому основному признаку Россия подразделена была на 4 края, резко отличающиеся по своему хозяйственному быту, и для них были изданы четыре особых местных положения о наделах и повинностях. Великороссийское местное положение определяет поземельное устройство вышедших из крепостной зависимости К.: 1) в 29 великороссийских губерниях, 2) в трех новороссийских (Екатеринославской, Таврической и Херсонской) и 3) в двух белорусских (Могилевской и часть Витебской); с некоторыми изменениями оно распространено и на Область Войска Донского, Ставропольскую губ. и Сибирь. На всем этом пространстве господствует общинное пользование землей, наследственное же подворное пользование встречается лишь в виде исключения; тем не менее и оно санкционировано особыми постановлениями. Основные черты поземельного устройства К. по местному великороссийскому положению изложены в ст. Временно-обязанные К. (см.). Высшие размеры надела колебались здесь между 23/4 и 12 дес., только в Сибири достигая 15 дес. Крупнейшая особенность дополнительных правил о Сибири заключалась в том, что помещикам предоставлено было продавать свои имения в казну, а также заключать с К. добровольные условия о предоставлении им в собственность их надела за известную сумму денег, уплата которой могла быть отсрочена на условленное число лет, или за отправление договоренных повинностей, по смерть помещика или на условленный срок. Исправное отбывание повинностей обеспечено круговой порукой (см.) во всех местностях, где существует общинное пользование землей. Местное малороссийское положение распространяется на губернии Полтавскую, Черниговскую и часть Харьковской [Харьковская губ. представляет как бы переход от великороссийского быта к малороссийскому; ввиду этого в одних частях ее применялось великороссийское, а в других — малороссийское положение. В 5 уу. Черниговской губ. признано было господствующим великороссийское положение, но рядом с ним допущено было и применение малороссийского положения.]. Основное отличие крестьянского быта этих губерний редакционные комиссии усматривали в отсутствии общинного пользования землей. К этому присоединялись другие хозяйственные особенности Малороссии. Для пашни обыкновенно требуется здесь пара волов, представляющая собой значительную ценность. К., имевшие свой рабочий скот, составляли, поэтому, разряд «тяглых», а не имевшие его — разряд «пеших». Соответственно различию в барщине, которая отбывалась тяглыми и пешими, первые наделялись помещиками землей в значительно большем размере, чем вторые. Затем, в течение первой половины текущего столетия многие помещики, особенно в многоземельных уездах, находили для себя более выгодным отбирать землю у большей части К. и, увеличивая собственные запашки, пастбища и сенокосы, заставлять К., по местному обычаю, жать за третий или четвертый сноп экономический хлеб. Таким образом в Малороссии ко времени реформы образовалось несколько разрядов помещичьих К. Малороссийское положение сохраняло вообще за К. участки, которыми они пользовались до освобождения, но с целью образования фонда для наделения безземельных, особенно там, где обезземеление К. вызвано было искусственно, количество земли, подлежавшей отводу К., исчислялось для всего крестьянского общества по числу ревизских душ, и такая земля названа мирской (громадской). Для определения размеров надела сельских обществ мирской землей, Полтавская губ. разделена на 2 местности (высший размер надела, со включением усадебных угодий-23/4 и 31/2 дес.), Черниговская — на три (23/4 и 41/2 дес.), Харьковская — на четыре местности (3, 31/2, 4 и 41/2 дес.); низший душевой надел положен в половину против высшего. Каждый семейный участок состоял или из одной усадьбы, или из усадьбы и полевого надела. При определении размеров полевого надела отдельных участков не было сохранено различие между тяглыми и пешими, так как представлялось неудобным соразмерять повинности с наличностью скота, которого крестьянин мог и лишиться. Вместо этого для Малороссии установлен был двоякий полевой надел — коренной или пеший и добавочный, второй не был обязателен, так как он предназначался лишь для усиления крестьянского хозяйства. В тех имениях, где земля К. от помещика прирезывалась, право получить из прирезанной земли участки предоставлено прежде всего безземельным, а затем часть земли, остававшаяся неразверстанной, подлежала распределению между пешими домохозяевами, по усмотрению сельского общества. Семейные участки признаны были в наследственном (согласно местным обычаям) пользовании тех семейств, которым они отведены, та же часть мирской земли, которая оставалась нераспределенной по семейным участкам, должна была состоять в общем и нераздельном пользовании всех К., и распоряжение ею предоставлено сельскому сходу. Исчисление причитающихся за мирскую полевую землю платежей производится по каждому семейному участку отдельно; каждый домохозяин порознь отвечает за исправное отбывание повинностей, падающих на его участок, но за повинности, причитающиеся с участка мирской земли, по какой-либо причине поступившего в распоряжение сельского общества, отвечает все общество, за круговой порукой, пока такой участок не будет передан отдельному домохозяину. — В еще меньшей степени, чем в Малороссии, сохранились следы общинного пользования землей в трех юго-западных губерниях. Другой особенностью было здесь существование инвентарных правил, провозгласивших принцип «неприкосновенности мирских земель» (т. е. земель, состоявших ко времени введения инвентарей в пользовании К.). Вследствие этого местное положение для губ. Киевской, Подольской и Волынской не только не допускало отрезки от крестьян земли, но и предоставило К., в течение 6 лет со дня утверждения положения 1861 г., просить о возвращении в их пользование той части мирской земли, которая до освобождения была у них отобрана вопреки инвентарным правилам. Не был, с другой стороны, установлен и низший размер крестьянского надела, т. е. помещики были освобождены от обязанности наделения К. из господской земли, хотя бы размеры мирской земли были очень скудны. Наделы различались коренные и дополнительные. В состав коренного надела входила усадебная оседлость, а из полевой земли — участок в размере пешего двора; на каждый из тяглых дворов причислялся, сверх того, участок, равный полевому наделу пешего двора, принятому или преобладающему в данном селении. Вся мирская земля, сверх коренного надела, составляла надел дополнительный; от него сельское общество могло, по соглашению с помещиком, отказаться. От обязательного пользования коренным наделом отдельные домохозяева могли отказаться, если приобретали известную часть его в собственность. Часть коренного надела, от которой домохозяин отказался, поступала в распоряжение сельского общества, а последнее, не найдя между членами своими желающего удержать ее за собой, могло возвратить ее помещику. Повинности за усадебную оседлость, а также ответственность за всякого рода повинности установлены на тех же основаниях, что и в Малороссии, для определения же размеров повинностей за полевую землю юго-западные губ. разделены на 9 местностей, в которых размеры оброчной повинности колебались от 3 р. 30 к. до 1 р. 35 к., а издельной — от 20 до 8,5 рабоч. дней с десятины, — В северо-западных (литовских) губ. крестьянские земли не были признаны неприкосновенными. Подворно-участковая система крестьянского землевладения проявилась здесь наиболее резко, число безземельных было особенно велико, сельское население рассеяно по небольшим деревням и даже мызам. Вследствие этого местное положение для губ. Виленской, Гродненской, Ковенской, Минской и части (инфляндские уезды) Витебской представляет следующие главнейшие особенности по сравнению с Киевским: земля, состоящая в пользовании К., названа не мирской, а крестьянским наделом, влияние сельского общества на поземельные отношения отдельных домохозяев почти совершенно исключено; различие между коренным наделом и дополнительным и отделение повинностей за усадьбу от повинностей за полевой надел не установлено; за каждым домохозяином оставлен тот участок, которым он пользовался ко времени освобождения по инвентарю; помещик имел право удержать в непосредственном своем распоряжении до 1/3 всех угодий, ему принадлежавших; домохозяин мог отказаться от обязательного пользования частью своего подворного участка, по добровольному соглашению с помещиком, если за ним оставалось: при сохранении обязательных отношений — не менее 20 дес., а при переходе в разряд К.-собственников — не менее 10 дес.; целое сельское общество также могло, по добровольному соглашению с помещиком, отказаться от части отведенной ему земли, но в общем своем составе крестьянский надел ни в каком случае (даже по прекращении обязательных отношений) не мог быть уменьшаем более чем на 1/6: круговая порука по отбыванию повинностей за надел не установлена. Повинности определены на основании прежних инвентарей, но с некоторым их понижением (максимум оброка с десятины — 3 руб., издельной повинности — 23 рабочих дня). В 1863 г., вследствие польского мятежа, обязательные отношения К. к помещикам прекращены во всех западных губерниях (со включением Могилевской и белорусских уездов Витебской губ., где применено местное великороссийское положение), К. переведены в разряд К.-собственников, а повинности их обращены в выкупные платежи, причем последние вообще понижены на 20% против норм, принятых местными положениями.

Вне рассмотренных четырех крупных районов поставлена была Бессарабия, где на владельческих землях, на основании контрактов или обычая, сидели преимущественно свободные земледельцы (царане), и число крепостных людей относилось к прочему населению как 1 к 76. Из числившихся в Бессарабии 11681 души крепостных людей не более 100, притом, занимались земледелием; прочие жили в услужении у помещика в роде дворовых или занимались ремеслами; немало было среди крепостных и кочующих цыган. Занимавшиеся земледелием были поставлены в положение царан; на прочих распространены были правила о дворовых. Для устройства быта царан в 1868 г. издано было особое положение (см. Царане). Повсеместно выделена была категория К., приписанных к владельческим фабрикам, и для них изданы дополнительные правила, которые законом 16 марта 1861 г. распространены и на К. поссессионных фабрик. К этой категории не были отнесены К., работавшие на сельскохозяйственных фабриках и заводах (винокурни, свеклосахарные, дегтярные, кирпичные заводы): на них распространялись местные положения, допускавшие на подобных заводах барщину в качестве особого вида издельной повинности. К. владельческих и поссессионных фабрик, занятые мануфактурным и заводским делом в тесном значении этого слова, обязательно и немедленно по обнародовании положений 1861 года переведены были на оброк. При устройстве поземельного их быта приняты были те же начала, что и при устройстве горнозаводских К. (см.), с отделением фабричных людей (соответств. мастеровым горнозаводского населения) от К.-земледельцев (соответств. сельским работникам горнозаводского населения) и распространением на последних местных положений; впоследствии (1863) изданы были правила о наделении фабричных людей землей в случае закрытия фабрики и о выдаче нуждающимся денежного от казны пособия на устройство хозяйства. Что касается мастеровых и сельских работников уральских поссессионных горных заводов, то для завершения поземельного их устройства законом 19 мая 1893 г. предписано отвести им в постоянный надел, сверх усадебной их оседлости, покосы и росчисти в лесах и куренях, в тех размерах, в каких они были раньше за ними признаны, а также все остальные полевые и луговые угодья, которыми они фактически пользовались, не по найму от заводоуправлений, по 1 янв. 1893 г., и сверх того выгоны, по 600 кв. с. на душу. До окончания межевых работ по отграничению наделов, крестьянским обществам, земельные наделы которых, отводимые на основании закона 1893 г., не достигают низшего размера душевого надела, установленного для данной местности великоросс. положением, предоставлено ходатайствовать об увеличении их наделов до означенного размера, но прирезка из заводских дач обязательна лишь если в последних имеются удобные земли, не нужные для заводского действия; производство прирезок из таких земель, в которых известны залежи полезных ископаемых, допускается лишь с согласия заводовладельца. Указанный надел отводится горнозаводским К. безвозмездно, но право собственности на него они приобретают по истечении 15 лет со дня издания закона 1893 г.; до истечения этого срока заводоуправлениям предоставлено производить на надельных землях разведки и требовать обязательного для К. разверстания и обмена угодий. — Законом 28 июня 1861 г. положения 19 февр. распространены на К., принадлежавших разным учреждениям, с тем, чтобы наделы их ни в каком случае не были уменьшаемы (хотя бы в состав их входили леса, рыбные ловли и др. доходные статьи), а повинности — повышаемы. В 1869 г. изданы правила для урегулирования поземельных отношений башкир к припущенникам (см. Башкиры и Припущенники). Для туземного населения Закавказья отмена крепостного права и новое устройство общественного и поземельного быта крестьян, на одинаковых, в общем, основаниях, проведены: в (тогдашней) Тифлисской губ. — законом 13 окт. 1864 г., в Кутаисской губ. — законом 13 окт. 1865, г., в Мингрелии (Зугдидский, Лечгумский и Сенакский уезды Кутаисской губ.) — законом 1 дек. 1866 г., в Сухумском отделе (Абхазия и Самурзакань)-8 ноября 1870 г. . Составившееся на основании этих законов положение о К. Закавказского края и местное положение о поземельном устройстве К. в губерниях закавказских (особое прилож. к IX т. Св. Зак. XIX и XX) воспроизводят основные принципы положений 1861 г. . Главнейшая особенность общественного устройства К. в Закавказье заключается в отсутствии волости: существует только сельское общество, образованное из всех К., водворенных в одном селении. Волостной суд заменен сельским крестьянским судом. Местное закавказское положение о наделах и повинностях всего ближе примыкает частью к киевскому (участки коренные и добавочные), частью к виленскому (возможность отрезки в пользу помещика земли, находившейся до освобождения в пользовании К., но не прирезки; безусловное господство подворно-участкового землевладения, с совершенным исключением круговой поруки и вмешательства общества в распоряжение подымными участками его членов). Единицей при определении размеров надела принята не ревизская душа, а дым (см.). Высший размер надела определен: 1) в Тифлисской губ. для поливных полей — в 10-дневное паханье, а для неполивных полей — в 20-дневное паханье на каждый дым; 2) в Кутаисской губ. — в 12 кцев на каждый дым . Повинности за пользование наделом определены деньгами или натурой. Повинности за усадьбу составляют 3 р. в год с однодневного паханья или кцевы усадебной земли, или же 5% с оценки ее, но последняя не может быть выше 120 руб. за однодневное паханье или кцеву; повинность за виноградные сады и за полевую пахотную землю определена в 1/4 урожая, за сенокосы — в 1/3 укоса. Каждые 20 лет, по требованию одной из сторон, может быть произведена переоценка оброка. К. в Закавказье могут выкупать свои наделы при содействии правительства, но начало обязательного выкупа на них не распространяется; таким образом, здесь поныне сохранились обязательные отношения К. к помещикам. В 1871 г. изданы правила о поземельном устройстве поселян-собственииков (бывших колонистов), водворенных на казенных землях (см. Поселения иностранцев в России), в 1875 г. — об общественном и поземельном устройстве поселян греков и армян Екатеринославской губ., в 1876 г. — половников (см.) Вологодской губ. В том же году изданы правила об устройстве единоверцев и старообрядцев, водворенных на владельческих землях в губерниях северо-западных и белорусских. Те из них, которые поселились до 17 июня 1863 г., сохраняют занимаемые ими участки бессрочно на тех же арендных условиях, на каких они ими пользовались до 22 мая 1876 г.; условия эти могут быть изменяемы лишь по добровольному соглашению сторон; означенные участки могут быть выкупаемы единоверцами и раскольниками в собственность, при содействии правительства. В 1882 г. изданы правила о вольных людях (см.), в 1886 г. — о сельских вечных чиншевиках (см.) в губерниях западных и белорусских.

2) К. бывшие удельные. — Удельные имения, будучи в порядке своего управления государственными, в поземельном и хозяйственном отношениях имели, до крестьянской реформы, характер помещичьих. Удельные К. пользовались землей от удельного ведомства и обязаны были за это, кроме государственных, мирских и т. п. повинностей, платить оброк и отбывать различные повинности в пользу удела. Земли, находившиеся в их пользовании, распадались на две главные категории: постоянный тягловый надел, из одних удобных земель, и запасные земли. Пользование постоянным наделом для К. было обязанностью, а пользование запасными землями не имело обязательного характера. Указом 23 июля 1858 г. удельным К. дарованы были «личные и по имуществу права, предоставленные прочим свободным сельским сословиям», а указом 26 августа 1859 г. эти права распространены были на К. всех государевых и дворцовых имений. Высочайшим указом 5 марта 1861 г. было повелено составить проект правил о наделе землей, повинностях и управлении К. государевых, дворцовых и удельных имений. Положением 26 июня 1863 г. все находившиеся в пользовании удельных К. земли были предоставлены им не в постоянное пользование, как при наделении помещичьих К., а в собственность, с применением обязательного выкупа. Удельное ведомство предоставило в собственность К. те земли, которые находились в их пользовании, не увеличивая прежних платежей, а обращая их в выкупные, платимые в течение 49 лет. В Положение о поземельном устройстве удельных К. не вошли статьи местных положений об уменьшении крестьянского надела, когда в непосредственном распоряжении помещика остается менее трети или половины общего количества угодий (ст. 20 и 22 местн. положения губ. Великорос., Новорос. и Белорусских); не внесено также ограничения К. в течение первых 9 лет в праве отказа от пользования землей и в праве перехода в другие сельские общества и сословия. Бывшие удельные К. причислены к сословию К.-собственников. На определение наделов и выдачу уставных грамот и для введения их в действие был определен двухгодичный срок от утверждения положения. В состав крестьянского надела, подлежащего выкупу, включены одни лишь удобные земли; неудобные земли не принимались в расчет при определении выкупной суммы. Выкуп земель бывшими удельными К. совершился без посредства выкупной операции, т. е. без выдачи уделу капитальной суммы процентными бумагами. Следовавшая удельному ведомству сумма была уплачена ему из государственного казначейства полностью, а К. вносили и вносят выкупные платежи в казну, на счет которой падают и недоимки по этим платежам. По сравнительной обеспеченности и платежам за землю, бывшие удельные К. занимают в настоящее время среднее место между бывшими государственными и бывшими владельческими К.

3) К. бывшие государственные.-5 марта 1861 г. министру государственных имуществ было поручено составить предположения о применении главных начал положений 19 февраля к государственным К. Меньшая, сравнительно с помещичьими К., настоятельность преобразования поземельного устройства государственных К., в связи с политическими смутами в Западном крае и другими обстоятельствами, отодвинули окончательное решение вопроса о государственных К. на пять с лишком лет. Положение 24 ноября 1866 г. сохранило за сельскими обществами бывших государственных К. все предоставленные им в надел и состоявшие в их пользовании земли и угодья, за определенный законом, на каждые двадцать лет, ежегодный платеж, под названием государственной оброчной подати. На владение отведенными К. землями и угодьями каждому обществу выдается особый акт, именуемый владенной записью (см.). Как и положение 19 февраля, закон 1866 г. признал факт существования общинного и подворного владения землей, но поставил в зависимость от согласия 2/3 домохозяев, имеющих право голоса на мирском сходе, как переход целого общества к подворному владению, так и выдел подворных участков отдельным домохозяевам. Для выкупа государственными К. отведенных им наделов требовался взнос государственными бумагами такого капитала, проценты с которого равнялись бы сумме оброчной подати. Это требование было тяжело для К. уже по ограничению минимального взноса ста рублями, а сюда еще присоединялось условие — вносить процентными бумагами, в то время, когда К. никакого понятия об этих бумагах не имели; вследствие этого фактически право выкупа для огромного большинства бывших государственных К. оставалось мертвой буквой до издания законов 28 мая 1885 г. и 12 июня 1886 г. (см. Выкупная операция). В западных губ. государственные К. указом 16 авг. 1863 г. прямо были обращены в разряд К.-собственников и обложены выкупными платежами в размере исчисленной люстрационными комиссиями оброчной подати, возвышенной на 10% с целью погашения ее в 49-летний срок, т. е. к 1 янв. 1913 г. В 1886 г. оброчная подать с бывших государственных К., бывших колонистов и К., водворенных на казенных землях в прибалтийских губерниях, составляла 33,75 млн. р., из которых 26,8 млн. р. (с 432/3 млн. дес.) взималось по выданным уже владенным записям, 770570 р. — в форме оброка с К., водворенных на казенных землях в прибалтийских губерниях, а остальные 6,2 млн. р. — по душевому счету в тех местностях, где владенные записи еще не были выданы. В состав приведенной выше суммы оброчной подати входили: 1) 30230000 руб. собственно оброчной подати, 2) 1700000 руб. лесного налога и 3) 1022000 руб. дополнительных сборов, взимавшихся по Высочайшим повелениям 1861 и 1866 гг. в местностях, где не выданы владенные записи. Для огромного большинства бывших государственных К., с оброчной податью на сумму 31321853 руб., срок переоброчки истекал 24 ноября 1886 г. Поэтому увеличение для них оброчных платежей с 1887 г. нисколько не противоречило положению 1866 г. Некоторое затруднение представляли те разряды бывших государственных К. (Архангельской губ. и некоторых уездов Вологодской губ., евреев-землевладельцев Екатеринославской и Херсонской губ., колонистов селения Сарепты), правила о поземельном устройстве которых не были еще установлены, а следовательно, и срок переоброчки должен был наступить значительно позже 1887 г. Решено было однако, ввиду выгодности для К. предположенного преобразования, распространить его одновременно на все разряды К., платящих оброчную подать или заменяющие ее сборы.

Дополнением к сведениям о землевладении К., заключающимся в ст. Землевладение (см.), служат следующие данные, заимствуемые из «Статистики поземельной собственности в 49 губ. в 1877—78 гг.».

 

Неравномерность обеспечения К. землей еще нагляднее выступает из нижеследующей таблицы, в которой размер надела с ревизских душ переведен на хозяйства (дворы) и которая, за исключением казаков оренбургского и астраханского войска, обнимает все крестьянское население 49 губ. Европейской России.

По группам К. распределены здесь следующим образом: получившие на ревизскую душу до 2 дес. включительно вошли в I группу, получившие от 2 до 3,5 дес. — во II, получившие до 6 дес. — в III, получившие до 8 дес. — в IV, а в V включены все те, которые получили свыше 8 дес. на ревизскую душу. Оказывается, что, например, V группа, почти равная по числу хозяйств первой, имеет земли в десять раз больше.

Качественное значение надела на пространстве 49 губерний Европейской России в высшей степени различно; одно и то же число десятин может представляться вполне достаточным для обеспечения крестьянской семьи в одном месте, в другом же совершенно недостаточным. Если, для уяснения понятия об относительной достаточности или недостаточности норм крестьянской поземельной собственности, принять за предельные нормы для каждой губернии в отдельности средние размеры наделов бывших государственных и бывших владельческих К., то на основании «Статистики поземельной собственности» получается следующий вывод:

Таким образом оказывается, что из всей массы К. 32,6%, т. е. около трети, получили щедрые наделы, т. е. выше средних наделов государственных К.; почти 40% К. получили наделы ниже средних государственных и выше средних помещичьих; наконец, 27,7%, т. е. более 1/4 части всего числа К., получили наделы меньше средних наделов б. помещичьих К. — Общий годовой оклад выкупных платежей по 48 губерниям для бывших помещичьих К. в 1885 г. составлял 38 млн. 480 тыс. рублей, для бывших удельных-3 млн. 13 тыс., для бывших государственных, на основании закона 1886 г.-49 млн. 252 тыс. Хотя в истекшем десятилетии платежи за землю бывших помещичьих К. значительно понижены (в общем — на 27% годового оклада), а для бывших государственных К., при переводе их на выкуп, платежи повышены, все же у бывших государственных К. они оказываются почти повсеместно ниже, чем у бывших помещичьих К. Это видно из следующей таблицы:

Платежи, падающие на крестьянские земли, не только неравномерны, но и чрезмерны. По данным, собранным сельскохозяйственной комиссией 1872 г. (см.), сборы всякого наименования, взимаемые с земель и сельских обывателей, составляли:

Из этой общей суммы на земли частных владельцев (около 90 млн. дес.) приходилось почти 13 млн. руб. или в среднем менее 141/2 коп. с дес., а на земли К. (105 млн. дес.) — более 95,5 коп. с дес., причем К. платили, сверх того, разных личных сборов, средним числом по 4 руб. 45 коп. с ревиз. души. На основании данных этой комиссии и данных податной комиссии, относившихся к тому же времени, было вычислено, что платежи государственных и удельных К. в 37 губерниях (не считая западных) составляли 92,75% чистого дохода с земли, а платежи бывших помещичьих К.-198,25%. Для отдельных местностей отношения эти колебались, нередко достигая поразительных цифр. Так, по вычислениям проф. Янсона, в Новгородской губ. платежи с десятины земли для К., получивших малые наделы, составляли по отношению к доходности ее: для К.-собственников — до 275%, для временно-обязанных — до 565%. В царствование Александра II с К. взимались: подушная подать, общественный сбор (с бывших госуд. К.), государственный земский сбор, оброчная подать, земские сборы, выкупные платежи; на них же почти целиком падали акцизы питейный и соляной. По вычислению податной комиссии, от исправного поступления этих сборов зависели 56% государственных доходов. Для 1880-х годов это отношение, если не возросло (благодаря некоторому уменьшению специально крестьянских платежей), то во всяком случае не уменьшилось. По данным земской статистики, относящимся к 123 уездам, из общей массы крестьянских платежей в казну поступают 2/3; остальная треть представляет собой общественные сборы, а именно земский сбор поглощает 14,6%, волостной-6,5% и сельский мирской-12,3%, причем значительнейшая часть мирских расходов (более 3/4 волостных и около 1/2 сельских) идет на такие потребности, которые отнюдь не могут считаться специально или исключительно крестьянскими (см. Мирские сборы). На К. лежат также разные натуральные повинности (см.).

Недостаточность наделов и непомерно высокие повинности — вот два основных факта, из-за которых крестьянская реформа 1861 г. в экономическом отношении не оправдала надежд, на нее возлагавшихся. При наделении К. землей общераспространенным явлением было, притом, предоставление К. худших по качеству земель, нарезывание их в разных местах и длинными, узкими полосами, иногда без всякого прогона для скота. При недостаточности наделов К., которая становится особенно чувствительной с приростом населения и при запрещении (до 1889 г.) переселений (см.), К. вынуждены прибегать к аренде владельческих земель (см. Землепользование) и к расширению пашни на счет выгонов и лугов, влекущему за собой сокращение скотоводства и уменьшение удобрения. В черноземной полосе процент пахотных крестьянских земель, по отношению ко всей удобной земле, составляет около 63% (в Саратовской губ.-70,3%, в Симбирской-82,3%); засеваются от 66 до 74% всей пашни, а иногда и свыше 90% (Оргеевский у. Бессарабской губ.). В центральных губерниях луга составляют около 10—11% всей удобной крест. земли, причем весьма часто встречаются местности, где цифра эта падает до 5, 4 и даже 3%. Нуждаясь в выгонах (см.) К. арендуют их у владельцев, причем, как и вообще при крестьянской аренде, преобладает система отработков, лишающая К. возможности надлежащим образом возделывать свою надельную землю и затрудняющая улучшение как помещичьего, так и крестьянского хозяйства. Невыгодно отразился на К. и переход от натурального хозяйства к денежному, который во многих местностях, особенно в центральных, с падением крепостного права, проведением железных дорог, увеличением денежных платежей, совершился довольно быстро. Потребности деревни теперь не удовлетворяются уже почти всецело продуктами собственного хозяйства. Необходимость уплачивать выкупные и др. налоги, арендовать землю, покупать скот, выжидать более благоприятных цен на хлеб — все это, в связи с появлением новых и увеличением старых потребностей, возрастающих по мере того, как поднимается нравственный и умственный уровень народа, вызывает настоятельную потребность в деньгах . Последние К. могут приобретать или продажей собственного хлеба, или наймом на работы, отхожими и кустарными промыслами (см. эти слова и Земледельческие рабочие), или путем займа. Отсутствие правильно организованного народного кредита составляет одну из наиболее больных сторон современной деревни (см. Вспомогательные кассы, Сельские банки, Ссудо-сберегательные товарищества, Ростовщичество), которая дает себя особенно чувствовать благодаря практикующейся у нас системе взимания податей (см. Подати). При существовании круговой поруки (см.), К. никогда, вдобавок, не обеспечен относительно размера, в котором с него будут истребованы платежи. Тяжелое экономическое положение, обусловленное совокупностью всех этих причин, выражается в быстром увеличении числа К. безлошадных, бесскотных и даже бездомных, бросивших или сдающих свои наделы.

С половины 1860-х годов крестьянское дело считалось в официальных сферах вполне законченным и не требующим дальнейшей заботливости со стороны государства. Этого взгляда не поколебала и сельскохозяйственная комиссия 1872 г., тенденциозно настроенная в интересах помещиков, но, тем не менее, пролившая яркий свет на тяжелое экономическое положение К. Налоги, падавшие на К., возрастали непрерывно. Устанавливались надбавки к подушной подати (1863 и 1867 г.), к оброчной подати государственных К. (1863 и 1867 г.) и к государственному земскому сбору (который с 57 коп. в 1856 г. возрос к 1874 г. до 1 р. и выше). С преобразованием в 1875 г. государственного земского сбора, к подушной подати было присоединено более 13 млн. руб. и кроме того часть этого сбора, в 71/2 млн. руб., была разложена на земли всех сословий, в том числе и К., в виде нового государственного поземельного налога. Введение земских учреждений повлекло за собой возрастание местных сборов. Между тем, с начала 1870-х годов в литературе стали появляться сообщения и очерки, указывавшие на падение крестьянского хозяйства; Салтыков и Глеб Успенский ярко и метко обрисовали новые типы деревенских хищников, готовых забрать в свои руки крестьянство. На настоятельную необходимость поддержания крестьянского хозяйства и расширения крестьянского землевладения стали указывать и земства, а систематическое исследование этого вопроса было дано кн. Васильчиковым (см.). Наибольшее впечатление произвел «Опыт статистич. исследования о крестьянских наделах и платежах», Ю. Э. Янсона (СПб., 1877; 2 изд. 1881), поставивший вне сомнений факт недостаточности наделов и непомерного их обложения. Против «теории недостаточности наделов» представителем дворянско-помещичьих сфер выступил Д. Ф. Самарин (в «Руси» 1880 г.), утверждавший, что требование понижения выкупных платежей соразмерно стоимости или доходности выкупаемой земли лишено основания, так как «выкупная операция никогда не была и не могла быть выкупом собственно земли, а была выкупом повинности, ложившейся частью на землю, частью на лицо», и предлагавший заменить выкупные платежи более умеренной, но бессрочной оброчной податью. Указывалось в литературе и на разложение земельной общины, которое, главным образом, выражалось в том, что К., на основании ст. 165 положения о выкупе (см.), выкупают свои наделы при содействии кулаков, которым затем и продают их, а бедные К. сдают свои наделы в аренду зажиточным односельцам и идут к ним в работники. К. Д. Кавелин, в своем сочинении «Крестьянский вопрос» (СПб., 1882), подвел итог тому, что дала литература по части экономической, умственной и нравственной жизни нашего крестьянства. Указывая на необходимость содействия государства в приобретении К. новых земель, разрешения и организации переселения, с целью разредить сельское население, настаивая на сохранении общинного землевладения, но с допущением условий, которые бы не препятствовали усовершенствованию земледелия, — Кавелин считал еще более важным поднятие умственного и нравственного уровня крестьянства. Между тем неотступные требования жизни, в связи с постоянным накоплением недоимок, изменили отношение правительства к крестьянскому вопросу. В 1880 г. назначены были сенаторские ревизии, с целью изучения всех сторон народного быта. В том же году состоялась отмена соляного налога (см.). При гр. Лорис-Меликове был задуман, а при гр. Игнатьеве предпринят или осуществлен ряд мер, направленных частью к облегчению податного бремени К., частью к расширению крестьянского землевладения и землепользования. Первую цель имело в виду состоявшееся в 1881 г., одновременно с указом об обязательном выкупе, понижение выкупных платежей (см.), а также начавшаяся с 1883 г. и законченная к 1887 г. отмена подушной подати (см.). Обе эти меры уменьшили крестьянские платежи приблизительно на 61 млн. р., но в тоже время повышен (с 1 янв. 1884 г.) государственный поземельный сбор (с 7660300 р. до 11738700 р.), а государственные К. переведены с оброчной подати на выкупные платежи, так что в конечном результате прямые платежи К. уменьшились на 40—45 млн. р. С другой стороны, значительно возросли, в царствование Александра III, косвенные налоги, которые также падают преимущественно на К. В видах расширения крестьянского землевладения и землепользования учрежден был в 1882 г. крестьянский банк (см.), а годом раньше изданы были временные правила о сдаче К. в аренду казенных земель, получившие дальнейшее развитие в законе 1885 г. На основании этого закона крестьянским обществам могут быть сдаваемы в аренду без торгов, на срок не свыше 12 лет, казенные земли, как смежные с землями этих обществ, так и отстоящие от их селений не далее 20 в.; залоги в обеспечение исправного платежа арендных денег заменены мирскими приговорами; снятые без торгов земли не могут быть переуступаемы крестьянскими обществами посторонним лицам и должны состоять в пользовании всего общества, а не некоторых только членов его (см. Землепользование). Последними отголосками программы 1880 г. являются закон 13 июля 1889 г. о переселениях (см.) и закон 14 дек. 1893 г. о неотчуждаемости крестьянских наделов (см.). Разорительные для К. неурожаи 1891 и 1892 г. повлекли за собой издание закона 7 февр. 1894 г. об отсрочке и рассрочке недоимок выкупных платежей (см. Недоимки). В совершенно ином направлении идет, с половины 80-х годов, ряд мер, усиливающих с одной стороны охрану помещичьего хозяйства (закон 12 июня 1886 г. о найме сельских рабочих; см.), с другой — опеку над К. (закон 13 марта 1886 г. о крестьянских семейных разделах, закон 8 июня 1893 г. о переделах; см.). В 1894 г. поставлен вопрос об общем пересмотре положений 19 февр. 1861 г., в видах «согласования действующего законодательства с вновь выяснившимися местными потребностями»; с этой целью образованы, под председательством губернатора, губернские совещания из губернского предводителя дворянства и должностных лиц, по приглашению губернатора. На обсуждение этих совещаний поставлен министерством внутренних дел ряд вопросов, касающихся как положений о наделах и повинностях, так и общественного управления К.

3. Административное и обществ. устройство крестьян. — По положению 19-го февраля 1861 г. К., водворенные на земле одного помещика, составляют сельское общество (см.), которое повсеместно является самоуправляющейся и самооблагающейся (см. Мирские сборы) административной единицей; в тех же местностях, где существует общинное землепользование, сельское общество (или часть его) является и хозяйственным союзом, сосредоточивая в своих руках заведование общинными землями. Несколько смежных сельских обществ, состоящих в одном уезде, образуют волость (см.). В период состояния К. в разряде временно-обязанных, сельское общество было поставлено под попечительство помещика, которому, в видах ограждения его имущественных интересов, предоставлялось право надзора за охранением общественного порядка и безопасности, право просить мирового посредника о наложении взыскания на сельского старосту и даже о замене его другим лицом, приостанавливать исполнение всякого мирского приговора, признанного помещиком незаконным или нецелесообразным, с представлением об отмене его мировому посреднику; приговоры общества об административной ссылке К. обязательно представлялись для отзыва помещику, который и сам мог возбуждать вопрос о применении этой меры по отношению к вредным членам общества. — В сферу крестьянского самоуправления введен был и суд, но власть судебная, сосредоточенная в руках волостного суда (см.), была отделена от власти административной. На учреждения, призванные к надзору за крестьянским самоуправлением, возложено было и посредничество при установлении поземельных отношений между К. и бывшими помещиками. В этих учреждениях, согласно основным началам реформы, Высочайше утвержденным 29 января и 25 марта 1859 г., должны были слиться оба сословных элемента — помещичий и крестьянский: мировые посредники должны были избираться К., на три года из местных дворян-помещиков, соединяющих в себе известные условия личного и земельного ценза; вторую инстанцию крестьянских учреждений должно было составлять постоянное присутствие, под председательством одного из мировых посредников, из двух заседателей, избираемых также на 3 года, одного от помещиков, другого от К. Такая организация мировых крестьянских установлений, однако, не осуществилась. Назначение мировых посредников (см.) предоставлено было губернаторам; второй инстанцией явились уездные мировые съезды, образованные; под председательством уезд. предводителя дворянства, из всех миров. посредников уезда и члена от правительства, а над ними поставлены были губернские по крестьянским делам присутствия, с составом также дворянско-бюрократическим. Законом 27 июня 1874 г. мировые посредники в земских губерниях были заменены уездными по крестьянским делам присутствиями, причем обязанности мировых посредников были распределены между присутствием, непременным его членом, исправником, судебными и нотариальными учреждениями (см. Крестьянские присутствия). Надежды, возлагавшиеся на преобразование 1874 г., не оправдались, и уже в 1880 г. правительство пришло к сознанию неотложности коренных реформ (см. Кахановская комиссия). Положение 12 июля 1889 г. о земских участковых начальниках (см.) порвало с традициями и основами положений 1861 г. Закон 1 июня 1895 г. освободил земства от расходов на содержание уездных и губернских учреждений по крестьянским делам и принял на счет казны, с тем, чтобы суммы, отпускавшиеся на эту статью обязательных земских расходов, были обращены прежде всего на улучшение дорожной части. См. Главный комитет об устройстве К.

Литература: Keussler, «Zur Geschichte u. Kritik des bäuerlichen Gemeindebesitzes in Russland» (СПб., 1876—87); Трирогов, «Община и подать» (СПб., 1882); Ходский, «Земля и земледелец» (т. II, СПб., 1891); Посников, «Южно-русск. крестьянское хозяйство» (1891); В. В., «Прогрессивные течения в крестьянском хозяйстве» (СПб., 1892); Николай — он, «Очерки нашего пореформенного общественного хозяйства» (СПб., 1893); Фортунатов, «Сельскохозяйственная статистика Европ. России» (М. 1893); Скворцов, «Итоги крестьянского хозяйства по земским статистическим исследованиям» («Юридич. Вестник», 1892 г. №№ 4, 9 и 12); «Итоги экономического исследования России по данным земской статистики» (т.1 — монография В. В. о сельской общине, СПб., 1891; т. II — исследование Карышева о крестьянских вненадельных арендах, Дерпт, 1892); Благовещенский, «Сводный статистический сборник хозяйственных сведений по земским подворным переписям» (т. I, М., 1893) и составленные, на основании этого сборника, статьи того же автора о крестьянском населении и хозяйстве («Вестн. Европы» 1894 г., № 8 и 1895 г. № 9); «Материалы для изучения экономич. быта государственных К. и инородцев Зап. Сибири» (20 вып., СПб., 1888—93); «Крестьянское землепользование и хозяйство в Тобольской и Томской губ.» (СПб., 1894); «Свод материалов по изучению экономического быта государственных К. Закавказского края» (Тифлис, 1887).

Примечания 

ЭСБЕ:Сословия
ЭСБЕ:Право