В погоне за флиртом (Лухманова)
— Неужели тебе больше нравится песчаный берег? Я предпочитаю гравий и валуны. Однотонная, жёлтая песчаная равнина утомляет глаз, затем вечно сырой песок служит приютом бесчисленному населению всяких, необыкновенно противных мне, скачущих и ползающих насекомых. Если же ветер высушит его, он летит как шальной, пляшет, крутится и лезет вам в уши, нос и рот. Право, валуны гораздо серьёзнее, привычки у них оседлые, ветер и солнце обсушивают их моментально, и если их попросить немножко потесниться, а на гравий хоть что-нибудь постлать, то между большими камнями усядешься как в гнезде. Что, разве не правда?

И Марсель, усевшись как можно поуютнее, оставил возле себя место и другу своему Фредерику.

Перед друзьями лежало свинцовое море, усыпанное золотыми подвижными пятнами там, где на него падали лучи солнца. Горизонт казался чёрным. По небу облака летели куда-то как безумные, перегоняя друг друга.

Морские птицы описывали в воздухе широкие белые круги, перерезая время от времени луч солнца, который золотил и их.

— Итак, ты с нею знаком?

— И хорошо знаком; мало того, расскажи мне всю правду, всё подробно, что было между тобою и ею, и я даю тебе слово, что сегодня же представлю тебя ей.

— Хорошо, согласен.

— Смотри только будь честен, потому что если ты сымпровизируешь мне банально пикантную интрижку, то раньше, чем исполнить данное слово, я справлюсь обо всём у твоей незнакомки.

— Я убеждён, что после моего печального рассказа у тебя не останется и тени сомнения.

— Начинай. Прежде всего, где вы встретились? Поставь декорацию местности.

— Изволь: Гавр, десять часов утра. Яркое солнце; на набережной самая пёстрая толпа бежит, сталкивается, ругается. Кабачки полны народа, — норвежец братается с итальянцем, русский с американцем. Перед гостиницами на омнибусы взваливают багаж. Во всю длину набережной тянутся суда, как извозчики перед выходом из театра; там тоже кипит деятельность, скрипят цепи, поднимаются и опускаются рычаги, подхватывая и нагружая всевозможный товар, на палубе, на сундуках и чемоданах уже разместились меланхоличные переселенцы с небритыми бородами, серыми лицами и равнодушным взглядом, устремлённым вдаль; их жёны, жёлтые, худые, в головных платках, подвязанных под подбородок, укачивают крикливых детей, завёрнутых в лохмотья. И, заглушая весь этот шум и гам, привозные попугаи и какаду странным, гортанным голосом орут какую-то марсельезу бразильских лесов…

— Довольно, довольно! Переходи к действующим лицам.

— Действующих лиц двое: я — твой легкомысленный товарищ, холостой, свободный от последнего приключения и жадно ищущий нового, с билетом прямого сообщения в кармане, фланируя до отхода судна по набережной. Передо мною летит ангел или, говоря презренным языком прозы, идёт, перебирая крошечными ножками, прелестная женщина, одетая в белое, в маленькой шляпе с газовой вуалью, которая как флаг призовой шлюпки кокетливо вьётся над нею.

— Ты говоришь прелестная?

— Красавица во вкусе Рубенса: широкие плечи, широкие бёдра, талия, для которой салфеточное кольцо может служить поясом, ну, словом, опоэтизированная цифра 8.

«Она идёт тоже по набережной и время от времени глядит в окна магазинов и вдруг останавливается в экстазе перед лавкою торговца животными. В окне, на подвешенной трапеции, довольно большая обезьяна выделывает самые головоломные штуки. Постояв, моя незнакомка входит… Я за нею… Она торгует обезьяну, а моё сердце бьётся. Обезьяна стоит 160 франков. Она открывает крошечное портмоне, что-то соображает и с печалью в своих дивных изумрудных очах, со вздохом, сорвавшимся с её пухлых, почти детских губок, объявляет, что для неё это слишком дорого. Торговец, вообразивший, что мы вошли вместе, обращается ко мне:

— Неужели, сударь вы откажете вашей супруге в этом невинном удовольствии, разве это дорого? Ведь это бабуин; одно его имя говорит за него. Его зовут Купидон.

Дама покраснела вся, сплошь; мне показалось даже, что её шляпа и вуаль стали розовыми, а я, пользуясь положением, обращаюсь к ней:

— Конечно, душечка, ты не должна отказывать себе в таких пустяках; если только обезьяна тебе нравится, вели доставить её на дом!»

— Ой, ой, ой, как смело!

— Да, друг мой, я уж всегда так, сразу, ва-банк.

«Незнакомка поглядела мне прямо в глаза, подумала минуту и спросила:

— Вы серьёзно хотите сделать мне это удовольствие?

— Да, мой ангел, и теперь, и всегда во всём, что только ты пожелаешь!

— Хорошо!.. Я принимаю ваше обещание, — тут она подвинулась ко мне и заговорила тише, — предупреждаю вас, что я еду на воды в N и покупаю обезьяну вовсе не для того, чтобы с нею расстаться… Вы довезёте её?

— Не бойтесь, — отвечал я пылко, — я тоже еду в N; ваш любимец не расстанется со мною, и мы все втроём благополучно и весело совершим переезд.

Не ожидая даже конца наших переговоров, торговец подал мне обезьяну со словами:

— Подержите её минуточку, я принесу вам клетки, вы выберете любую…

— Ни за что! — вскричала моя рубенсовская копия, — я скорее откажусь от Купидона, нежели позволю запереть его в клетку и мучить!

При этих словах ко мне обратился такой чудный, молящий взор, что я понял, что эта волшебница может меня заставить взять десять обезьян за хвосты и нести за нею.

Но едва мы вышли из лавки на улицу, как у меня буквально мурашки пошли по спине, когда я подумал, как далеко придётся мне нести этого вонючего, злого бабуина. Купидон сидел на моём плече и как арестанта держал меня одною лапою за дорожный картуз, а другою за шиворот.

Мы прошли благополучно шагов сто; я ожидал благодарности, но она молчала и глядела только лукавыми, весёлыми глазами на обезьяну. Я хотел предложить ей руку, но она отскочила в сторону: благодарю, я вовсе не желаю, чтобы Купидон стащил с меня шляпу! В это время мы проходили мило вывески булочника, и Купидон вдруг хвостом и лапами вцепился в золотой крендель; оттащить его не было никакой возможности; едва я протягивал руку, как он вращал глазами, шипел и с угрожающим видом щёлкал зубами. Вокруг меня собралась толпа мальчишек, блузников и несказанно потешалась над моим положением, а незнакомка, не оборачиваясь, всё тем же мелким, грациозным шагом шла вперёд, как будто Купидон и я не имели ничего общего с нею. Со злости я начал одною рукою тянуть к себе цепь, а другою, сняв с головы фуражку, дул бабуина по чём попало; мера эта оказалась действительною, и он вернулся на моё плечо.

Затем, я снова нагнал незнакомку. Кстати, Фредерик, если ты её знаешь, скажи мне, как её зовут?»

— Тереза.

— Вот никогда бы не думал, что у такой коварной женщины такое кроткое имя! Ну, словом, после многих остановок и массы глупейших приключений, вроде маленькой собачонки, которую Купидон вырвал, схватив за хвост, из рук нёсшей её барыни, мы, наконец, вступили на корабль. Я был в поту, с трёпаной головою, с галстуком, скрученным верёвкою, и весь в пятнах от грязных лап обезьяны. Купидон, едва увидев верёвки и палки, пришёл в бешеный восторг и бросился так стремительно на ближайшую снасть, что цепь выскользнула у меня из рук.

«— Ну, и чёрт с тобой! — вырвалось у меня, но в то же время я опять увидел эти волшебные, умоляющие глазки, этот крошечный ротик, открытый как бы от сдержанных слёз, и снова не устоял. — Ребята, — крикнул я матросам, — хорошая награда тому, кто поймает обезьяну!

Ты знаешь, мой друг, что море для меня всегда неумолимо жестоко, я и теперь помнил, что едва качнётся судно, тронувшись в путь, как я пропал: самая пылкая любовь не спасёт меня от морской болезни, я должен лечь и снова стану человеком только по прибытии на место. Я хотел об этом деликатно предупредить… Терезу, как вдруг она сама подошла ко мне и быстро прошептала:

— Умоляю вас, не подходите ко мне: за мною наблюдают, вы можете погубить меня. Именем Бога прошу вас за всё время переезда не скомпрометируйте меня ни одним движением… знайте, вы… мне… нравитесь, и если вы сохраните для меня Купидона, о… — и опять взгляд и улыбка, от которых можно сойти с ума.

В это время раздался свисток, пароход закачало, я сбежал в свою каюту, лёг и вцепился зубами в лимон; сердце моё билось, рвалось, но на этот раз не от любви; мне было холодно, жарко, я проклинал море, Купидона, её и себя…

Наконец ряд моих мучений кончился, пароход вошёл в гавань, я очнулся на своём диване под звуки смеха моих сотоварищей по каюте.

Вокруг моего тела была два раза перевита цепь, а Купидон, сидя на моей подушке, предавался отчаянной охоте у меня в голове, и, вообрази, мерзавец делал вид, будто взаправду что-то вытаскивает и даже брал на зубы.

Дав щедро на чай матросам, я привёл себя снова в щёгольской вид, и мы, — я и Купидон, — как верные рабы прелестной Терезы, сошли за нею на землю.

Тереза быстро прошла мостки и, бросив на нас очаровательно насмешливый взор, села в дилижанс, который отходит сюда. Я сунулся за нею, какая-то толстая женщина при виде оскаленных зубов Купидона чуть не упала в обморок, чей-то отвратительный мальчишка, которого самого легко было выдать за бабуина, разразился отчаянным рёвом, тощий и длинный патер, сидевший в углу, стал открещиваться, как если бы я внёс на своих плечах чёрта в их компанию. Кондуктор вмешался и попросил меня удалиться.

Поддерживаемый всё тем же взглядом, манившим меня за собою, и надеждою наконец добраться до цели путешествия, где я наивно надеялся получить награду за все свои муки, — я нанял экипаж и поплёлся за омнибусом. В коляске Купидоном овладело снова бешенство; он во что бы то ни стало хотел схватить вертящиеся колёса; между нами опять завязалась борьба. Он, вцепившись мне в колено, вырвал клок панталон, укусил руку, сорвал с головы шляпу и вместе с нею вдруг вылетел из экипажа, покатился в дорожной пыли, затем, не выпуская из рук добычи, взобрался на дерево и исчез в чужом саду.

— Будь ты проклят! Будь ты проклят, обезьяний Купидон! — мог только я прошипеть, буквально задыхаясь от злости, и, крикнув кучеру, — Пошёл! — я откинулся вглубь коляски… и, кажется, заплакал.

Затем а приехал сюда. В том виде, в котором я вышел из коляски, хозяин не хотел пускать меня в гостиницу, и, только уплатив всё вперёд и передав ему квитанцию на багаж, я наконец мог успокоиться и придти в себя от ряда дорожных приключений. Остальное ты знаешь».

— И это всё?

— Клянусь тебе честью, всё. Вот три дня, как я бегаю по всему местечку и нигде не встретил своей незнакомки. Теперь говори: ты сдержишь слово?

— Сдержу… Приходи сегодня вечером ко мне… она будет у меня…

— У тебя!

— Да. Прости, дружище, но всю твою историю я уже знал от неё… Она, Тереза, — моя жена. Она ехала ко мне сюда на воды, не имела, конечно, понятия, что мы с тобою школьные товарищи. Вот три дня, как бедняжка покаялась, указала мне тебя, но не решается выходить на шаг из дома, боясь встретить тебя раньше, чем я всё улажу. Я обещал ей, что сегодня ты обедаешь у нас.

— Благодарю, — сказал вставая Марсель, — я предпочитаю сегодня же вечером вернуться в Париж.

Проза Надежды Александровны Лухмановой
Русская проза
Рассказы