Девятое января (Гуревич)/Глава III
Глава III 
Не подлежит сомнению, что «Собрание фабрично-заводских рабочих» сыграло очень существенную роль в самом возникновении общей январской забастовки: оно подготовило в довольно широких кругах рабочего класса сознательное недовольство существующим положением вещей и при первом внешнем толчке, каким явилось неправильное увольнение четырех рабочих на Путиловском заводе, бросило в рабочую массу самую мысль о забастовке. Один из рабочих Шлиссельбургского тракта говорит об этом так: «Мысль о забастовке явилась у рабочих благодаря речам, которые говорились в собрании, где стали открыто высказывать про все злодеяние существующего порядка...». Другой документ анкеты, составленный на основании коллективного опроса 28 рабочих с разных фабрик и заводов Шлиссельбургского тракта, говорит об этом в следующих словах: «Толчок к забастовке был дан собранием, последним же поводом была забастовка на Путиловском заводе. 28 декабря в городе было собрание представителей от всех отделений (280 человек), и Гапон предложил выступить на более широкую арену деятельности». Как уже было сказано выше, решимость эта явилась результатом постановления, сделанного кружком наиболее близких ему рабочих.

29 декабря к директору Путиловского завода Смирнову явилась делегация из четырех лиц от «Собрания русских фабрично-заводских рабочих», с целью указать ему на действия одного мастера, несправедливо уволившего с завода четырех рабочих. Такая же делегация, и с той же самой целью, была отправлена к старшему фабричному инспектору и к градоначальнику Фуллону. Ходатайства делегатов не имели успеха, и 3 января завод прекратил работу и приступил к выработке своих требований. Требования эти, сводившиеся сначала к приему неправильно уволенных рабочих и удалению ненавистного мастера, на следующий день приняли уже обще-экономический характер: в них говорилось о восьмичасовом рабочем дне, об отмене сверхурочных работ, о постоянной комиссии из выборных рабочих для рассмотрения совместно с администрацией спорных вопросов, об установлении нормальной заработной платы для мужчин и женщин, об улучшении санитарных условий и т. п. Движение в пользу всеобщей забастовки быстро разлилось по всем главным заводам и фабрикам Петербурга. 4 января состоялось экстренное собрание за Невской заставой, и было постановлено бастовать. Одним из первых стал Семянниковский завод, имевший наибольшее количество членов среди «Собрания», за ним стали другие.

Группы наиболее энергичных рабочих ходили по заводам и мастерским, без труда снимая мастеровых с работы. Движение распространялось с стихийной быстротой, и в три дня захватило до 140.000 рабочих. К нему примыкали сознательные и несознательные, подготовленные и неподготовленные элементы. Один из свидетелей описывает приостановку работ на своем заводе в следующих непосредственных выражениях: «5 января в 7 часов утра пришел в мастерскую. Пропели смиренно молитву... Зажег свечу, зажал масленку в тиски и начал уже пилить. Через две—три минуты пришел некий токарь Н. и сказал: — Одевайтесь, товарищи! Пойдем с путиловцами правды искать. — Я выслушал его и предполагал, что он смеется, и, не обращая внимания, принялся работать. Вдруг слышу звонок, второй, и думаю: что-то неладно. Посмотрел — рабочие одеваются, в том числе и я. Пошли в следующие мастерские, предложили прикончить работу. Там без всяких сопротивлений оделись и разошлись».

С каждым днем агитация в пользу забастовки встречала все меньше сопротивления даже у консервативной части рабочих. «7 января остановить работы было очень легко, — пишет другой рабочий. — В этот день, чувствовали все, должно что-нибудь случиться. Вышли на работу в 7 часов, народ стал сходиться группами и даже переговаривались со встречными: — Что не работаешь? — Он говорит: — Не охота. — Если не хочешь, то ступай за ворота. В двадцать минут восьмого послышался треск стекла в окне, закричали: — Бросайте, выходите, бросайте работу! — Рабочие были моментально одеты и пошли».

«Собрание русских фабричных и заводских рабочих» выступило с деятельной поддержкой забастовочному движению — не только моральной, но и материальной. Оно организовало стачечный комитет и фонд. Некоторые «отделы» его, как, напр., Нарвский и Шлиссельбургский, вызвались немедленно помогать беднейшим забастовщикам, выдавая им съестные продукты. Вместе с тем, с первых же дней забастовки двери «отделов» широко открылись для всех желающих — членов и не-членов, без всякой рекомендации. Помещения «отделов» сразу сделались притягательными центрами для всего взбудораженного населения рабочих окраин. Началась открытая горячечная пропаганда, формулировка, перед лицом нетронутых еще масс, не только экономических, но и политических требований всего рабочего класса, всего трудящегося люда России. Гапон ездил из одного «отдела» в другой, произносил речи, овладевал аудиторией, заставлял ее высказывать согласие или несогласие с своими заключениями. Гапона сменяли его помощники рабочие. Целый ряд ораторов, умеющих говорить сердцу рабочей толпы и завладевать аудиторией, выдвинулся в эти дни. Работа шла в «отделах» с раннего утра до ночи. Помещения «отделов», рассчитанные на сотни посетителей, не могли вместить всех стремящихся туда.

Огромные толпы ждали очереди на улице, одна аудитория сменяла другую. В эти первые дни, до выработки петиции, в толпе еще сталкивались противоположные идеи, — единство настроения установилось не сразу. Вот страница из свидетельской записи, рисующая в незамысловатых выражениях тот идейный процесс, через который с необычайной быстротой проходили неподготовленные массы. «7 января пошел я на собрание. Рабочих было много... и я не нашел нужным идти в помещение, а остался около собравшейся толпы. Они говорили относительно требований: рабочие высказывались так, что необходимо нам нужна политическая свобода, потому что она будет гарантировать неприкосновенность законов, и мы будем говорить, что для нас полезно, а не так — у нас существуют законы, а полицмейстер, пристав издают свои постановления, не касающиеся законов. А другой рабочий говорит, что мы тогда идем против бога, царя и воли его. На эту же тему говорят по нескольку раз, и другой раз ругаются, а если растолкуешь им, в каком положении находишься, какие законы у нас существуют и какие в Западной Европе, — понемногу начинают сознавать; и так были привлечены на эти требования. Были такие случаи, что оратор говорит относительно управления нашим государством и показывает неправильность управления, — рабочие кричат: Долой этого оратора! — То же говорит священник Гапон, — кричат: — Браво!»

Другая запись обрисовывает постепенную выработку петиции: «Народ приходил большими массами и вырабатывал свои условия насчет забастовки. Говорили о том, что нужно первым делом — восьмичасовой рабочий день, потом о том, как они выражались, чтобы была бы допущена правда, т. е. свобода печати, слова, сходок, стачек и т. п. Начинал кто-нибудь говорить о том, что нужно рабочим, и говорил, что проверить нужно: да или нет. Ежели нужно, то все говорили — да, ежели нет, то поднимался шум, и все кричали: Не надо! — Потом другой, третий и т. д. Говорил и священник Гапон и выяснял, что нужно, и ежели это было хорошо, то все кричали: Надо! Пусть будет так! — и это отмечалось, и т. д.»

Так вырабатывались и проверялись, применительно к пониманию и требованиям массы, отдельные пункты петиции, редактированной Гапоном совместно с 22 депутатами «отделов» 6 января, слегка видоизмененной и кое в чем дополненной к вечеру 8 января. В основу ее легла резолюция, исподволь выработанная Гапоном в кружке близких к нему рабочих, и отчасти резолюция, составленная при участии социал-демократов и принятая на Шлиссельбургском тракте вечером 5 января. С утра 7 января повсюду в «отделах» произносились речи, призывавшие рабочих идти в воскресенье к Зимнему дворцу. Под петицией тысячами, десятками тысяч собирались подписи.

В это время на улицах предместий появляются патрули. До приближенных Гапона, несмотря на явное бездействие полиции, присутствующей кое-где на собраниях, доходят слухи об угрожающей ему опасности со стороны властей. Руководители движения и сам Гапон не скрывают от себя и других, что шествие ко дворцу может принять трагический оборот. Кое-где раздаются призывы к оружию — не против царя, — на царя возлагаются в этот день все надежды взволнованной, разгоряченной толпы, — а против тех, которые не захотят допустить народ до царя. Но оружия ни у кого не заготовлено, народ пойдет к царю через все опасности, безоружный и смиренный, на все готовый, чтобы «добыть правду России». В этом духе написана обращенная к царю петиция, в этом же духе говорят ораторы перед толпою. Быть может, никогда и нигде еще революционный подъем народных масс, готовность умереть за свободу и обновление жизни, не соединялся с таким торжественным, можно сказать, народно-религиозным настроением. Свидетели-рабочие рассказывали нам, что в некоторых «отделах», когда собрание баллотировало поднятием рук тот или другой пункт петиции, эти руки поднимались с сложенными накрест пальцами, «делали из пальцев крестики, чтобы показать, что эти требования святы, и кто за них говорит, тот все равно, что присягает постоять за правду».

 Примечания автора 

Девятое января (Гуревич)