Правда (Лухманова)
Андрей Павлович долго ходил по гостиной и наконец машинально остановился перед трюмо. Зеркало отразило его элегантную фигуру во фраке, с шапокляк в левой руке, затянутой в светлую перчатку. Правой, свободной, он нервно гладил и крутил усы. В его серых, больших, но близоруких глазах не отразилось ни малейшего внимания к своей особе. Очевидно, его ум был подавлен одним чувством тоскливого ожидания.

Андрей Павлович был «бальный» муж, т. е. один из тех, которые, женившись на светской девушке и взяв за нею небольшое приданое и большие связи, вместе с тем принимают на себя обязательство не отрывать её от света, т. е. добровольно сопутствовать ей на 10—15 балов, составляющих зимний сезон Петербурга. Добросовестность его была образцовая, потому что вот уже третий год, как он тянул эту «бальную» лямку, хотя скука на этих балах, где он не танцевал, начинала переходить в настоящую тоску, и в его искреннюю, нежную любовь к жене стало вкрадываться раздражение и даже какое-то охлаждение. Ну, год, ну, два этой пляски и выставки нарядов! Но должен же быть и конец, — ведь у них ребёнок, годовой, славный, толстый мальчуган, да и сам Андрей Павлович занятой человек, он архитектор, у него масса работы, а тут, извольте радоваться, бросай всё, надевай фрак и отправляйся караулить жену на бал.

В ближайшей комнате послышалось движение, шум, голоса, распахнулась настежь дверь будуара, и оттуда вышла горничная с двумя зажжёнными свечами в руках. За нею шла портниха, за портнихой Надежда Николаевна, в чём-то белом, искрящемся, струящемся, состоящем из одних буф и воланов. Замыкая шествие, шла весёлая, здоровая мамка в сарафане и на ходу подкидывала Витю, припевая:

Витя хохотал до захлёбывания, очевидно, очень довольный и огнями, и процессией, и своей бальной маменькой.

Дойдя до трюмо, от которого торопливо отступил Андрей Павлович, все остановились, горничная стала с одной свечей направо, портниха, взяв из её рук вторую, — налево, а среди них, молча, с озабоченным лицом, стала Надежда Николаевна и оглядывала себя с головы до ног.

Витя вдруг заметил бриллиантовую звёздочку, качавшуюся на тонком стебельке в тёмных волосах матери. Он завизжал от восторга, задрыгал ногами и потянулся. Кормилица, поняв тотчас желание своего любимца, одним взмахом поднесла его к звёздочке и, не дав дотронуться, такой же волной отнесла его назад, — и снова к звёздочке.

— У, у, ух поймаем, поймаем! — повторяла она.

Витя заливался хохотом и в один из таких полётов, так близко протянул ручонку, что успел мазнуть ею по передним локонам матери. Та обернулась с гневом:

— Ступайте вон, кормилица, вы вечно с глупым баловством. Кончится тем, что Витя мне оборвёт волосы.

Присмиревшая мамка схватила своего питомца в объятия и выбежала так быстро, что крик и плач ребёнка, рвавшегося назад, донеслись уже из дальней комнаты.

Надежда Николаевна не обратила на это никакого внимания, но у Андрея Павловича, только что любовавшегося малюткой, сжалось сердце.

— , — обратилась к нему жена, — как тебе нравится моё платье?

— Ничего, хорошо, — отвечал он, — только этот вырез… у тебя лиф совсем падает с плеч.

— Вырез? — воскликнула портниха. — Ах, , это «придворное» декольте!

— По моему, — заметила жена, — это самый красивый лиф! Уж лучше открыть плечи прямым вырезом, нежели поднять на плечах и глубоко выкатить грудь…

— Да, пожалуй, конечно, — согласился с женою Андрей Павлович, хотя ему казалось, что и грудь, и плечи, и спину незачем было «выкатывать», тем или другим способом, на показ толпе; но говорить об этом было всё равно бесполезно. Есть светские законы, против которых бессилен здравый смысл.

Подымаясь по громадной лестнице, уставленной цветами, Андрей Павлович наблюдал за женой, он ждал и — уловил перемену, тот внезапный расцвет, который всегда производила на неё бальная атмосфера. Едва её ухо уловило первый темп вальса, как грудь её всколыхнулась, лицо порозовело, и из хорошенькой она моментально сделалась обворожительной. Жажда нравиться, возбуждать восхищение придавала её карим глазам особый, ласковый блеск, её губы беспрестанно раскрывались в улыбку, показывая белые, влажные зубы. Её голос звучал иначе, её смех был не деланный, но совершенно особенный; дома она так не смеялась, тут слышались переливы, какое-то воркование. И эта бессознательная, неподдельная, страстная возбуждённость, которую вызывали в ней музыка, свет, толпа, эта потребность стать центром, привлечь к себе всеобщее поклонение, действовало обаятельно на окружающих. Мужчины толпились вокруг неё, жадно глядели на открытую грудь, плечи, на молодое, сияющее счастьем личико. Она, с какой-то своеобразной грацией, умела из самой ленивой, небрежной позы, встать вдруг, вытянуться как цветок и положить руку на плечо кавалеру точно не для банального танца, а для интимного шёпота-разговора. С её появлением, все танцы её расхватывались, за её стулом сидела и стояла толпа, её букет не доживал мазурки и, уже разобранный на сотню мелких букетов, украшал бутоньерки фраков и мундиров. Когда Андрей Павлович среди бала хотел найти жену, ему стоило только направиться туда, где сплошной толпой стояли чёрные фраки и мундиры, откуда нёсся оживлённый говор и смех.

Он любил свою жену, мало того, он был убеждён, что и она любит его и Витю. Дома, когда не предстояло никакого бала, она бывала проста, весела и так искренно, детски ласкова. Он пока ещё не ревновал её ни к кому в частности, но, в общем, он всё-таки ясно сознавал, что эта жажда удовольствий не вязалась с семейною жизнью, и смутно предчувствовал, что без какого-нибудь горя впереди не обойдётся то огульное ухаживание, которым была окружена его жена. В настоящее время её присяжным  состоял некто Уваров, богач и красавец.

В два часа ночи Андрей Павлович поглядел на часы, ему очень хотелось домой, но бал только что оживился. Играли вальс, пары кружились, обнявшись теснее, головы склонялись ближе, дыхание смешивалось, полузавядшие цветы, всевозможные духи и испарение разгорячённого тела сгустили атмосферу, и бал, как всякий большой удавшийся бал, принимал тот вакхический оттенок, который, в сущности, и составляет скрытую прелесть подобных собраний.

Отыскав глазами свою жену, Андрей Павлович увидел, что она танцует с Уваровым. Красивая голова брюнета была несколько нагнута. Его большие чёрные глаза погружены в её трепетные, поднятые к нему взоры. Пара кружилась то медленно, точно подавленная страстной истомой, то вдруг ускоренно, с лихорадочной быстротой, точно желая забыться в каком-то бешеном вихре.

В первый раз сердце Андрея Павловича заныло, и какое-то обидно-едкое чувство шевельнулось в груди.

В первый раз и сердце Надежды Николаевны, полное до сих пор одного кокетства и упоения светских побед, забилось странно и какое-то страшное и сладкое чувство наполнило её грудь. Уваров, красавец Уваров, бывший до сих пор с нею так холоден и сдержан, танцевал теперь весь вечер и в вальсе шептал ей бессвязные, восторженные речи, из которых она поняла, однако, что он любит её, любит в первый раз в жизни, любит до отчаяния, до безумия, любит давно.

Оборвав вальс под предлогом духоты, она оставила Уварова и инстинктивно стала искать мужа.

Андрея Павловича в зале не было.

Взяв под руку первую попавшуюся барышню, она прошла с нею в уборную. Оттуда, желая хоть несколько минут остаться совершенно одной, она прошла в маленькую полуосвещённую гостиную, прилегавшую к будуару хозяйки. Хорошо знакомая с каждым уголком, она подняла у одного окна спущенную портьеру, прошла в маленькую нишу, где даже не было зажжено огня, — там стоял только письменный столик и глубокое кресло, — и села в него, прислонив к мягкому вальку свою усталую головку; но едва она забылась в сладких мечтах, как в маленькую гостиную вошло несколько молодых людей. Надежда Николаевна притаилась, ей стало весело: может быть они будут говорить о ней, о царице бала, она узнает правду.

— Господа, — воскликнул один из вошедших, — вот где рай: и покурить, и отдохнуть можно!

— Адаев, заметили вы, что Уваров пошёл на правильный приступ?

— Да, господа, — перебил третий, — мы оказались статистами, а теперь пришёл герой.

— Это всегда так: двадцать человек подготовляют почву, взлелеивают плод, но приходит настоящий победитель и срывает его!

— Не забывайте только, что за героем всегда по торной дорожке идут и статисты, — это уже закон.

— И замечательно, что все женщины на один лад! Вечная история вороны с сыром. Всегда одна и та же песня. «Голубушка, как хороша, ну, что за носик, что за глазки» — и конечно, кто лучше пел, тот и победил…

— Всегда у Уварова одна и та же система, в которую все кокетки падают. Сперва холодность, полное пренебрежение, потом взрыв страсти: «Я так страдал! — Я столько молчал! — Лучше умереть!..» и…

— И пара рогов мужу!

— Да уж это как водится, но до чего просто-то!

Все расхохотались.

— А вот Уваров! Уваров! Уваров! — раздались голоса. — С победой!

— Господа, господа! Что вы, какая нескромность!

— Да полно, ради Бога, скромность-то разводить, видели мы, как ты вальс танцевал, — заметил Нестеров, — буквально магнетизёр и его жертва.

— Удивительная жертва!.. Уж если кто здесь жертва, так это мужья, — вот я и мщу за мужей.

— На чужих жёнах?

— А ещё бы! Я не такой дурак, чтобы свою заводить, слуга покорный. Полюбить, жениться, да потом вот так же свою раздетую жену возить по балам, и видеть, как её под предлогом вальса обнимает каждый из вас, как в чаду бала шепчет ей, вот как я, всё, что кровь подсказывает, а она всеми по́рами своего тела, ума и сердца впитывает в себя всю эту ложь, грязь… — брр! Ни за что! — То ли дело чужая жена: взял, потому что влюблён! — Бросил, потому что совесть заговорила! И просто, и мило!

С хохотом, болтая на ту же тему, молодые люди вышли из комнаты.

Надежда Николаевна приподняла портьеру и вышла из своей ниши бледная как мел, — в первый раз она почувствовала боль в сердце, тупую, страшную боль, точно кто сдавил его рукою. Машинально она подошла к зеркалу и стала глядеть на себя пристально, с любопытством, точно желая видеть себя без светской маски, — такою, как есть. Густые волосы её спутались. Некрасиво развившиеся пряди лежали на лбу. Самое обыкновенное лицо с неправильными чертами. Глаза, обведённые тёмными кругами; уставшие, покрасневшие от пыли и яркого света. Голые плечи, голая грудь, голые руки. Её вдруг всю ударило в жар, лицо вспыхнуло, и слёзы чуть не брызнули из глаз. Её охватило, переполнило чувство стыда, она оглядывалась кругом, нет ли чего, во что она могла бы окутаться. И вдруг ясно как в видении перед нею мелькнула фигура мужа, слоняющегося по залам с её сорти-де-баль на руке; потребность видеть его, стать под его защиту — прижаться, убедиться, что он любит её, заставило её очнуться. Она быстро пригладила волосы, подшпилила непокорные пряди, вынула из кармана крошечную пуховку, провела ею по лицу и, заставив себя улыбнуться, вышла в зал. У первых же дверей она столкнулась с мужем. С робкой лаской она быстро продела руку под его руку и шепнула ему:

— Поедем домой. Я устала!

Он посмотрел на неё сухо, подозрительно и, не говоря ни слова, направился к выходу.

Молча доехали муж и жена до дому. Андрея Павловича не покидал вопрос, что случилось? Отчего это неожиданно раннее возвращение с бала? Её всё пережитое мучило как ком грязи, полученный в лицо.

Она узнала правду, но эта правда была та беспощадная, голая истина, которой так боятся люди. Понять и пережить вторую — невозможно!

Надежда Николаевна отпустила горничную. Свернув жгутом косу, накинув белый фланелевый халат, она быстро направилась в детскую. Витя спал, сжав кулачки, из его пухлого, розового ротика шло ровное, тихое дыханье, его правильный носик придавал необычную серьёзность детскому личику и резко подчёркивал сходство с отцом. Это сходство теперь особенно бросилось в глаза молодой женщине. И вдруг всё наболевшее отпало от неё, она вздохнула всею грудью, натянутые нервы сладко распустились: истерический ком, сжимавший ей горло, разошёлся, её всю охватила волна счастья. Она любит Андрея, — любит отца своего ребёнка, они связаны так неразрывно сердцем, кровью; всё, всё остальное — мираж, пустой сон, — вот счастье! — Поцеловав ребёнка, она бегом бросилась к мужу, охватила руками его шею — и по-женски, «полуправдой» передала ему весь свой ужасный эпизод. Целуя, и плача, и смеясь она рассказала ему своё «разочарование».

И Андрей Павлович, смеясь и целуя её, понял одно, что бальный сезон кончен, и жизнь вступает в свои права.

Примечания 

Проза Надежды Александровны Лухмановой
Русская проза
Рассказы