Исповедь (Августин)/Книга третья


Глава I 
Я прибыл в Карфаген, и стали обуревать меня пагубные  страсти преступной любви. Еще не предавался я этой любви, но она уже укоренилась во мне. Я искал, что бы полюбить, ибо уже любил любить; прямой  же и законный путь любви был мне противен. Я испытывал внутренний голод  по пище духовной, по Тебе, Господи, но не этим голодом я томился. Я не  стремился к нетленной пище, но не потому, что был ею насыщен: чем более  я голодал, тем более и брезговал ею. Поэтому больна была душа моя: вся в  струпьях, желала она чесаться о внешние и чувственные предметы, но не будь  и у них души, как бы могла она их полюбить? 

Любить и быть любимым — значило для меня овладеть  предметом моей любви. И я мутил источник дружбы грязью похоти, туманил ее чистое зерцало адским дыханием страстей. Как я хотел, мерзкий и бесчестный  в жалкой суетности своей, казаться благородным и достойным! Я жаждал весь  погрузиться в любовь. Боже милосердный, сколько горечи, в безмерной благости Твоей, добавил Ты мне в эту сладость! Я испытал и любовь, и взаимность, и прелесть наслаждения, и радостное скрепление гибельной связи, а вслед затем  — и подозрения, страхи, гнев, ссоры и жгучие розги ревности.

Глава II 
Еще увлекали меня театральные зрелища, полные картинок  из моей бедственной жизни, которые разжигали пламень страстей. И вот, театр  стал моим излюбленным местом. Но почему человек так желает печалиться, видя изображения горестных и трагических событий, хотя сам испытать все это  отнюдь не стремится? Так или иначе, но зрителю хочется испытывать печаль, и эта печаль услаждает его. Удивительное безумие! Притом, чем скорее должен  бояться человек того, что происходит на сцене, тем более он и получает удовольствия. Когда все это происходит с ним самим, это называют страданием, когда — с кем-то из близких, он им сострадает, но разве можно сострадать  театральным басням? И разве призовут его здесь на помощь? Нет, его приглашают  лишь печалиться, и чем более он опечален, тем благодарнее автору этого измышления; если старинные или придуманные бедствия не тревожат его, он бранит автора  и актеров и, зевая, покидает театр, а если тревожат, он глядит неотрывно, печалясь и радуясь. 

Так неужто же приятны слезы и любезна печаль? Нет, люди предпочитают радоваться. Им не хочется страдать, но приятно сострадание, а поскольку нельзя сострадать без печали, то приемлется и печаль. Сострадание ведет свое начало из источника дружбы, но куда течет сам этот  источник? Зачем впадает он в бурное море темных страстей, утрачивая былую прозрачность, забывая о ней? Так что же, сострадание дурно? Да не будет! Пускай  и печали будут любезны, но ты, душа моя, находясь под защитой Отца своего, Бога отцов наших, всеславного и всеблагого, берегись скверны. Я и теперь  готов сострадать, но тогда, в театре, я наслаждался с влюбленными их греховной усладой, печалился с ними при их разлуке, но и в том, и в другом  случае — получал удовольствие. Воистину, более достоин сожаления радующийся  себе на позор, чем тот, кто решит, что терпит муку, лишившись гибельного наслаждения и утратив свое жалкое счастье. 

Когда сострадание истинно, печаль не приносит удовольствия. Хотя человек, опечаленный чужим горем, и заслуживает одобрения, но если он  действительно милосерден, то предпочтет, чтобы этого горя не было. Трудно  представить себе зложелательную благожелательность, а ведь только она могла  бы породить в сострадательном желание, чтобы не иссякала причина его состраданий. Выходит, есть скорбь, заслуживающая одобрения, но нет — заслуживающей любви. Господи мой, успокоитель душ, сколь чисто сострадание Твое, сколь неизменно  оно именно потому, что не может уязвить Тебя никакая печаль. Но «кто способен  к сему» (II Кор. II, 16)? 

Но в те дни я, несчастный, любил печалиться и искал  поводов для печали. Какое наслаждение приносила мне игра актера, если, изображая  на сцене придуманные страдания, он вызывал у меня слезы. Так я, овца, отбившаяся  от стада Твоего, опаршивел и покрылся струпьями, и эта печаль, не истинная  печаль, ибо я отнюдь не хотел испытать те же невзгоды, что и герои на  сцене, а вымышленная печаль о вымышленном же горе была как бы скребком, о который я с наслаждением расчесывал язвы мои. Такова была жизнь моя. Господи, но была ли это жизнь?

Глава III 
Но неизменное милосердие Твое не оставляло меня. Я  предавался великим беззакониям, погряз в кощунственном любопытстве, покинул  Тебя ради угождения обманчивых демонов злыми делами своими. Даже во время  службы в церкви Твоей я горел похотью и улаживал свои делишки, за что  и был покаран Тобою, но сколь милостиво сравнительно с прегрешением моим! О, неизменно милосердный Господь мой, прибежище мое; среди скольких опасностей  скитался я вдали от Тебя. Я искал свои пути и брезговал Твоими, любил  свободу — свободу беглого раба! 

Привлекали меня к себе и те занятия, которые весьма  почитались: так, я мечтал о форуме с его тяжбами; там я хотел блистать  и получать похвалы, тем большие, чем искуснее ложь. Такова слепота человеческая, слепота которою любят хвалиться. Я был самым искусным оратором в нашей школе, и радости и гордыне моей не было предела. Впрочем, Ты знаешь, Господи, внешне  я умел быть спокойным и не вел себя так, как иные, совращавшие честных новичков, забавы ради, с прямого пути. Но я жил среди них и, бывало, стыдился, что и сам не такой. А ведь что можно представить себе более мерзкого, более дьявольского? И недаром же таких называли «совратителями»! Конечно, и  их когда-то совратили и развратили лживые демоны, осмеявшие их в их же  любви к коварству и лжи.

Глава IV 
Проводя жизнь подобным образом и с такими людьми, я тратил немало времени на изучение книг по красноречию, легкомысленно и  предосудительно мечтая стать известным оратором. Так, следуя установленному  порядку обучения, дошел я до некоего Цицерона, чей язык (но не сердце) восхищает многих. Книга его называлась «Гортензий» и говорилось в ней о  прелестях философии: она полностью изменила состояние мое и молитвы мои к  Тебе, Господи, мои чаяния и надежды. Мне вдруг опротивело все, чем я занимался  до сих пор; я мечтал теперь об одном: о бессмертной мудрости. Душа моя, проснувшись, стала оборачиваться к Тебе. Эта удивительная книга учила не тому, как отточить язык (за это платились сейчас, в мои девятнадцать лет, материнские  деньги — отец умер двумя годами раньше); не тому, как говорить, а тому, что говорить — вот чему учил «Гортензий». То был порыв к Тебе, Господи, порыв от всего земного, хотя я еще не понимал вполне, что только у Тебя  «премудрость и сила» (Иов. ХII, 13). Любовь к премудрости — так переводится «философия» с греческого, и эту любовь зажгло во мне сочинение Цицерона. 

Есть немало людей, вводящих в заблуждение своею философией, прикрывающих и приукрашающих этим великим и честным именем свои ошибки, и именно таких философов изобличал автор в своей книге. О таких спасительно предупреждает и Дух Твой через верного и благочестивого раба Твоего: «Смотрите, (братия), чтобы кто не увлек вас философиею и пустым обольщением, по преданию  человеческому, по стихиям мира, а не по Христу; ибо в Нем обитает вся полнота Божества телесно» (Кол. II, 8, 9). Но тогда, Господи, свет сердца моего, я  не знал еще слов апостольских; я наслаждался этой книгой, ибо она учила  меня любить не ту или иную философскую школу, но саму мудрость как таковую. Она увещала любить ее, искать и домогаться, овладеть ею и крепко-накрепко  к ней прилепиться. И я воспылал этим желанием, и лишь одно остужало мой  пыл: там не было имени Христова, имени Спасителя и Сына Твоего, которое  я, по милосердию Твоему, Боже, впитал с молоком матери моей; оно запечатлелось  в сердце моем, и любая книга, сколь хороша бы она ни была и какие бы  истины ни содержала, но если не было в ней этого имени — она не завладевала  моими помыслами целиком.

Глава V 
Итак, я решил внимательно изучить Священное Писание, разобраться, что и как. И я увидел нечто, гордым непонятное, непосвященным  темное: дом таинственный с входом низким. Я не знал тогда, что чем дальше  идешь, тем выше своды, не умел склонить голову, чтобы войти. Как найти мне  слова, чтобы описать охватившее меня тогда чувство? Слова Писания показались мне слабыми и грубыми по сравнению с цицероновским стилем. Я  был слишком заносчив, чтобы оценить его простоту, слишком поверхностен, чтобы  проникнуть в сердцевину. Писание требует детской простоты души и ума взрослого, я же презрел детское и в своей спеси только мнил себя взрослым.

Глава VI 
Так попал я в общество людей горделивых, велеречивых  и плотских. Речи их были — тенета диавола, птичий клей, сваренный из слогов  священных имен: Твоего, Господи, Сына Твоего Иисуса Христа и утешителя нашего  — Духа Святого. Эти имена не сходили у них с языка, но были не более, чем словесным шумом, и не было истины в их сердцах. Они только без конца повторяли: «Истина, истина», но ничего не знали о ней. Они ложно учили не только о Тебе, Который  и есть Истина, но и об элементах мира, созданного Тобой. А ведь из любви  к Тебе, Отец мой, непреложное Благо, я должен был бы оставить и тех философов, которые учили о мире правильно. 

О, Истина, всем сердцем искал я Тебя, и они пели мне  о Тебе на все лады и в пустых речах своих, и в толстенных книгах. Мне, алчущему, они подносили на своих дымящихся блюдах солнце и луну, как будто  эти прекраснейшие творения Твои могли заменить Тебя; а ведь и среди творений  не им, хотя они светлы и небесны, по праву принадлежит первенство, ибо они — суть телесные твари, но — творениям духовным. Но и не их, наипервейших, искал я, а Тебя, Истину, у Которой «нет изменения и ни тени перемены» (Иак. I, 17). Но предо мною продолжали выставлять блюда, наполненные фантазмами; воистину, лучше было бы поклоняться нашему солнцу, необманно видимому телесными глазами, чем их — обману глаз души. И, однако, я ел предложенную пищу, думая, что Ты здесь, хотя и не ощущал подлинного вкуса Твоего. Ибо не было Тебя  в их пустых измышлениях, и чем больше я ел, тем больше тощал. Это все больше напоминало сны о еде: во сне ведь можно есть сколько угодно, но  все равно проснешься голодным. Эти призраки напоминали Тебя еще меньше, чем тени от предметов — сами предметы. И если воспоминания о вещах менее  истинны, чем сами вещи, то сколь же неистинны предположения о вещах, которых  нет вообще. Вот каким бреднями питался я тогда, питался, но не мог насытиться. А ведь Ты, Господи, любовь моя, крепость моя, в Котором даже немощь моя  становится силой, Ты ведь — и не те тела, которые мы видим, хотя бы они  и были на небе, и даже не те, которых мы не видим, ибо Ты создал и те  и другие. Насколько же далек Ты от тех призрачных тел, которых нет вообще! Ибо подлиннее их образы существующих тел, еще подлиннее — сами тела, но  и они — не Ты; Ты выше даже души, оживляющей тела, а ведь она куда лучше  и подлиннее тела. Ты — жизнь души, жизнь жизни, животворящая и неизменная вовеки. 

Где же был Ты тогда для меня, когда я скитался вдали, когда питался пищею, которою побрезговали бы и свиньи? Ведь даже басни грамматиков  и поэтов лучше, чем эти сети. Кто, в самом деле, поверит стихам о летящей  Медее, а между тем верил же я басням о пяти элементах, погруженных в пять  пещер мрака, которых нет в природе, но которые способны погубить. В стихах о Медее нет лжи, ибо кто же поверит в это? А тому я поверил. Горе мне, окаянному, сошедшему в поисках Тебя в глубины адовы; я искал Тебя, Боже, руководствуясь не разумом, коим Ты отличил меня от скотов, но телесным чувством. Ты же все время был во мне — глубже глубин моих и выше вершин. Но я соблазнен был той женщиной, безрассудной, шумливой и глупой, сидевшей у дверей  дома своего на стуле и говорившей: «Воды краденые сладки, и утаенный хлеб  приятен» (Притч. IX, 13 — 17); ибо жил я внешним, мыслил по плотски и заглатывал  все, что мне предлагалось.

Глава VII 
Я был далек от истины, полагая разумным поддакивать  лжецам, коварно вопрошавшим меня о происхождении зла, о телесной форме Творца, о том, есть ли у Него волосы и ногти, праведны ли многоженцы и приносящие  кровавые жертвы. Я терялся в своем невежестве, и, уходя от истины, думал, что приближаюсь к ней. Откуда мне было знать тогда, что зло — это умаление добра, доходящее порою до полного ничтожества? Что мог я узреть, телесно  видевший не дальше тела, а духовно — не дальше призраков? Не знал я тогда  и того, что Бог есть Дух, не имеющий членов и пространственной величины; ибо всякая величина делима, и часть ее — меньше целого, и даже если она  бесконечна, то часть, ограниченная пространством, конечна. Имеющее величину не  может быть целокупным и вездеприсущим, как Дух, как Бог. И что есть в нас такого, о чем в Писании сказано: «По образу Нашему, по подобию Нашему» (Быт. I, 26) — и об этом я ничего не знал. 

Мне неведома была та внутренним образом говорящая истина, которая судит не по обычаю, а по справедливейшему закону всемогущего Бога, определившего для каждого времени и для каждого народа свои обычаи и нравы, часто весьма отличные друг от друга. По ней праведны и Авраам, и Исаак, и Иаков, и Моисей, и Давид, и все те, кого восхвалили уста Господни. Неправедными же они кажутся лишь тем строгим судьям, которые привыкли всех мерить на  свой аршин, требующим от всего человечества тех же представлений о нравственности, что свойственны их стране и эпохе. Так, человек, незнакомый с доспехами древних, стал бы прилаживать шлем вместо панциря, жалуясь на неумелость древних мастеров; другой шумел бы и возмущался, что ему, по случаю праздника, запрещают торговать после обеда, хотя с утра никто не препятствовал; третий, видя, что делается  в хлеву, удивлялся бы, что то же не дозволяется делать за столом. Так же  нелепы и те, кто не верит, что в другие времена праведники могли поступать  так, как сегодня не сделает просто порядочный человек. Одним Бог заповедал одно, другим — другое, в соответствии с условиями времени и страны, но и  те и другие служили одной и той же истине. И доспехи пришлись бы тому человеку впору, знай он, как их одевать, и одним и тем же делом сейчас  можно заниматься, а позже — нельзя, и многое, что дозволено в хлеву, недопустимо  за столом. 

Но значит ли это, что меняется сама правда? Никоим  образом, но время, которым она управляет, протекает по разному. Людям, чей век короток, трудно понять условия жизни и нравы прежних веков и других  народов, согласовать их с тем, что им известно; если бы речь шла о чем-то  частном, только об одном человеке или об одном дне, то тут они бы еще смогли усмотреть некоторый порядок и закономерность, но отнюдь не в целом; там бы они пришли к согласию, тут же — возмущены. Но тогда я не понимал этого, не видел очевидного. Я декламировал стихи, и мне не дозволялось произвольно  менять местами стопы. Метрика, учившая стихосложению, содержала все свои правила одновременно и не была в одном случае одной, а в другом — другой. А я  не мог понять, что добрые и святые патриархи служили правде, возвышеннейшим  образом включавшей в себя одновременно все заповеди; она не изменялась, хотя и заповедала разным временам не все заповеди, а лишь те, что соответствовали им. И я, слепец, осуждал святых патриархов, которые по внушению  Божию чтили законы своего времени, возвещая, по откровению Божию, грядущее.

Глава VIII 
И неужто же когда-нибудь и где-нибудь было несправедливо «возлюбить Господа Бога всем сердцем, и всею душою, и всем разумением», или  «возлюбить ближнего своего, как самого себя» (Мф. XXII, 37, 39)? И противоестественные грехи, содомский, например, разве не везде и всегда вызывали  отвращение? Любой народ, погрязший в подобном, по божественному закону не  избежал бы осуждения, ибо Бог создал людей не для такого общения друг  с другом; здесь сама природа, сотворенная Богом, оскверняется извращенной похотью. Нарушений принятых норм нравственности следует избегать как у себя, так и в чужой стороне, стараясь во всем следовать законам и обычаям государства  или народа. Но если Господь повелит сделать что-либо вопреки чьим бы то  ни было нравам и установлениям, это надлежит неукоснительно исполнить. Если  эту заповедь забыли, ее следует напомнить, если она не установлена — установить. В самом деле, если и царские приказы, сколь бы необычными они ни были, полагается выполнять, а невыполнение их считается поступком противообщественным, то тем более без тени сомнений нужно исполнять веления  Господни, ибо Он — Царь всего, что Им сотворено. 

Еще более следует избегать преступлений, когда жаждут  нанести человеку вред, обидеть его или учинить несправедливость: враг мстит врагу; разбойник грабит прохожего, желая поживиться за его счет; того, кто кажется опасным, убивают, желая отвести беду; бедняк убивает богача из  зависти; богатый — соперника из страха, что тот сравняется с ним, или от  огорчения, что уже сравнялся; а сколько зла творится только потому, что многим приятна чужая беда — гладиаторские бои, чем не пример? Эти побеги греха  пышно разрастаются там, где царит жажда первенства, обладания и телесных  наслаждений. Так жизнь проходит во зле, в полном пренебрежении десятью заповедями Твоими. Но что это все для Тебя, Которого не может коснуться ни один грех? Ты караешь людей за то зло, которое они причиняют самим себе: даже греша  пред Тобою, они глумятся над своею душой, портя и извращая ее природу. Злоупотребляя дозволенным или желая недозволенного, клевеща на Тебя в мыслях  и словах, они идут против рожна (Деян. IX, 5); порвав с человеческим сообществом, они замыкаются в сектах и толках, радуются разрыву с людьми, но вместо ожидаемой свободы попадают в зависимость от своих привязанностей и своей неприязни. 

Так всегда происходит, когда покидают Тебя, источник  жизни, единый и истинный Творец и Правитель единого целого, и в неуемной гордыне прилепляются к одной какой-либо части, к мнимому единству. И возвратиться к Тебе можно только одним путем — путем смиренного благочестия. И Ты очистишь нас от налипшего зла, снизойдя к грехам исповедающихся Тебе; разрешишь от цепей, которыми мы сами себя сковали; «скажешь безумствующим: «не безумствуйте», и нечестивым: «не поднимайте рога, не поднимайте высоко  рога вашего, не говорите жестоковыйно» (Пс. LXXIV, 5, 6), жадно мечтая о чужом  и рискуя потерять свое, любя частное благо больше, чем Тебя, Благо всего.

Глава IX 
Но среди всех этих преступлений, проступков и беззаконий  есть и грехи преуспевающих в добре. Такие заслуживают и порицания, как беззаконные, и некоторого одобрения, ибо обещают нечто лучшее в грядущем. Есть и такие  поступки, которые напоминают грех, но таковым не являются, ибо не оскорбляют  ни Тебя, ни людей. Да и нелегко сразу понять, стремится ли, например, кто-либо  к приобретению иных вещей, сообразных и времени, и образу его жизни, потому, что они ему нужны, или же им движет страсть к приобретению? Далее, судья, строго, но справедливо осуждающий виновного: делает ли он это ради его исправления, или просто наслаждается властью и тешит свою жестокость? Есть также немало  и таких дел, которые люди осуждают, но которые одобрены свидетельством Твоим; и наоборот: которые люди хвалят, а Ты — осуждаешь. Разными бывают и видимость поступка, и намерение совершившего, и тайное стечение обстоятельств. И когда  Ты вдруг заповедуешь что-либо непривычное и неожиданное, что-то такое, что  ранее Тобой осуждалось, и не являешь при этом причину такого повеления, то кто усомнится, что если даже оно и противоречит обычаям времени и места, его надлежит немедленно исполнить, ибо праведен только тот, кто служит Тебе. Блаженны те, которые знают, что от Тебя и Тебе. Ибо все делается служителями  Твоими, дабы явить, что должно делать сейчас, и что надлежит в будущем.

Глава Х 
Не понимая этого, я, безумный, потешался над святыми служителями и пророками Твоими. И чем закончился этот смех? Тем, что Ты  посмеялся надо мной! Исподволь меня подвели к самым абсурдным представлениям, например, что винная ягода и ветка, с которой ее срывают, плачут слезами, «похожими на молоко». Если «святой» съест ее (а сорвать ее для него должны были непременно другие, ибо зачем же ему было грешить!), то, помолясь, повздыхав  и рыгнув, он выдохнет из нее частичку Божества; эти частички так бы и  остались заключенными в ягоде, если бы «святые избранники» не освободили  их зубами и кишками! И я, достойный сожаления, верил этому, верил, что нужно более сострадать земным плодам, чем людям, для которых они растут. Выходило так, что любой не манихей за каждый съеденный кусок заслуживал  чуть ли не смертной казни!

Глава ХI 
Но Ты простер «с высоты руку Твою» и избавил меня, и спас меня «от вод многих» (Пс. CXLIII, 7), когда мать моя, смиренная раба Твоя, оплакивала меня пред Тобою больше, чем иные матери оплакивают умерших  детей. Она видела мою смерть верою своей, дарованной Тобою, и Ты услышал  ее плач, Господи. Ты услышал ее и не презрел слез ее. Ты ниспослал ей сон, успокоивший ее, и она согласилась остаться жить со мною в одном доме, сидеть за одним столом. Ей приснилось, что стоит она на какой-то доске, и к ней, улыбаясь, подходит юноша; она же — сокрушена печалью. Он спрашивает ее, в чем причина ее слез, но видно, что он знает ответ. Она говорит, что  скорбит о гибели моей, но юноша отвечает: «Не печалься, взгляни: вот, он рядом  с тобою». Она посмотрела и видит: я стою рядом, на той же доске. Откуда  этот сон? Не значит ли он, что Ты преклонил слух Твой к сердцу ее? О, всеблагий и всемогущий! Ты печешься о каждом из нас так, будто он — единственное творение Твое, и обо всех — как о каждом! И когда я услышал  об этом сне и попытался истолковать его так, что мать моя будет там же, где и я, она твердо ответила: «Нет, мне ведь было сказано не «где он, там  и ты», но «где ты, там и он». 

Исповедуюсь Тебе, Господи: насколько могу я припомнить  этот сон, таков был ответ Твой через мою верную и заботливую мать; ее  нисколько не смутило мое лживое, хотя внешне и правдоподобное объяснение, но она сразу же прозрела истину, скрытую тогда от меня, и это потрясло  меня больше, чем сам сон, в котором благочестивой рабе Твоей была предсказана будущая ее радость и утешение нынешней скорби. Но еще десять долгих лет  предстояло мне валяться в этой грязи и мраке заблуждений, еще десять лет  продолжала эта чистая вдова, тихая и скромная, какие угодны Тебе, Боже, ободренная надеждой, плакать в часы горестных молитв, взывая: «Да внидет пред  лице Твое молитва моя; приклони ухо Твое к молению моему» (Пс. LXXXVII, 3); меня же все кружило в этой непроглядной мгле.

Глава XII 
В то время Ты дал мне и другой ответ, который я  запомнил. Я многое упускаю, ибо тороплюсь перейти к тому, в чем должен я исповедаться пред Тобою, а многого и не упомню. Другой ответ ты дал через  священнослужителя Твоего, епископа, вскормленного Церковью и весьма начитанного. Когда мать просила его удостоить меня беседы, дабы опровергнуть  мои заблуждения и отвратить от зла (как делал он с теми, кого почитал  достойными), он отказался, что, как я понимаю теперь, было разумно. Он сказал, что так как ересью я заболел недавно, то буду гордиться ею и упрямиться, смущая своими вопросами неопытных людей. «Оставь его там, — сказал он, — и  молись за него Богу. Со временем он сам поймет, какое это заблуждение и  какое великое нечестие». Он также рассказал, как его собственную мать соблазнили  манихеи и она отдала его им еще ребенком; как он не только изучил все  их книги, но и многие переписал; как открылось ему безо всяких обсуждений, что надо бежать от этих людей, и он бежал. Когда он поведал все это, мать, однако, не успокоилась, но продолжала настаивать, обливаясь слезами. Тогда он  с некоторой досадой сказал: «Ступай. Как истинно то, что ты живешь, также  истинно и то, что сын таких слез не погибнет». Впоследствии мать не раз  говорила, что ей почудилось тогда, будто эти слова прозвучали с неба.

Примечания 

Исповедь (Августин)
Переводы 1914 года