Смерть и жизнь (Позняков)
Тяжёлое забытьё миновало, и тот, кто всю жизнь провёл в шумном обществе, для кого редкий день проходил без грома рукоплесканий, знаменитый трагик, привыкший других изображать в беспомощном состоянии, в дикой борьбе за существование, почувствовал сам себя в положении безвыходного одиночества, без возможности борьбы не только за других, но и за себя… Он отрезан от мира, — и вернуться нет ни сил, ни средств…

В первые мгновения, когда он только что очнулся, его охватило удивление; ещё не зародилось в нём ни испуга, ни боязни: он только не мог дать себе отчёта, где он, и сознавал, что лежит уже не на той кровати, на которой он раньше лежал больной. Открыв глаза, он не увидел света — значит, ночь. Но ведь и ночью в его спальне всегда теплится лампада, и свет её слабо разливается из угла, из-под образов. Лампады нет. Может быть, погасла?

— Ефим! — пытается он кликнуть слугу.

Но голос его звучит как-то странно, глухо, — совсем не так, как он привык его слышать. Он повторяет ещё, но зовёт уже не Ефима, а сиделку:

— Эльвина Фёдоровна!

Но опять так же глухо, почти беззвучно раздаётся его возглас, и снова никто не откликается на него.

— Что за безобразие! — произносит он нетерпеливо и делает невольное движение плечом.

Пошевельнувшись, он замечает, что тут вовсе не так тепло, как в его спальне, и что лежит он не под своим шёлковым, мягким одеялом, а совсем одетый… На ногах у него сапоги… на плечах сюртук, крахмальная сорочка… Что такое? Не сон ли?

Он хочет поднять руку, чтобы взяться за лоб, и замечает, что обе руки лежат у него на груди — сложены так, как он когда-то видел у других… Неужели?!. Да не может быть! Это всё сон… Он приподнимает левую руку к горлу, но только что она шевельнулась, чувствует, что какой-то предмет, прислонённый к ней, опустился ему на грудь, лишённый теперь опоры… А поднятый локоть притронулся сверху к чему-то жёсткому…

Вот, когда в нём сразу проснулись и догадки, и испуг, и жажда жизни. Он почувствовал, как волосы дыбом встали на голове. Кошмар или действительность?.. Решить, сейчас решить!

Он быстро ощупывает направо, налево, сверху… Кругом закрыто, обито какой-то материей… и с боков фестончики… и на подушке наволочка ещё нестиранная, шуршит… и тюфяка нет… и над головой бумажка какая-то… а на груди образок…

Да, это — не постель, не спальня… Да, он — в гробу!.. Он в земле, но от земли оторван!

Ужасное пробуждение!

Теперь ему уж понятно, почему так темно тут, почему голос его звучит так глухо, и никто не откликается на его зов, почему он лежит в платье, и руки его сложены были крестом, и на груди образок лежит, а на лбу шелестит бумажный листик… венчик! Ему понятно: он заживо похоронен… Это был не сон, а летаргия… Он уж не в своём доме, а в доме мёртвых, среди могил и гробовой тишины, откуда нет выхода, куда люди уходят навсегда…

Как! Навсегда?.. И ему также не выйти отсюда? И ему суждено остаться среди гниющих тел, в царстве скелетов и червя?.. Как? И он попал в место вечного упокоения, куда он так ещё недавно провожал своего знаменитого товарища?.. Значит, и над ним прозвучали погребальные молитвы, и над его раскрытой могилой говорились скорбные речи и стихи — (О, зачем он не очнулся тогда? Тогда было бы ещё не поздно!) — значит, и про него писались некрологи?..

И на миг житейское любопытство, самолюбие артиста проснулись в нём… Зачем? Разве теперь ему не всё равно, что бы о нём ни писали? Разве теперь ему нужны эти похвалы? Он их наслушался довольно и при жизни… При жизни? А разве теперь он мёртв? Разве ему больше не придётся удивлять мир силою своего гения? О, нет! В нём ещё достаточно сил, у него ещё, быть может, сохранился голос, которым он ужасал зрителей, потрясая стены театра, когда всё кругом, содрагаясь в трепете, замирало, но чрез несколько мгновений разражалось страстными, исступлёнными криками и рукоплесканиями… А! Ричард Третий!..

Какое безвыходное положение, когда за одного коня — целых полцарства!.. А что отдал бы он теперь за жизнь? Что? Свой гений! — Лишь бы ему возвратили её, его милую жизнь, вернули бы его к семье, к деткам… И к славе? Нет, зачем? Она уж создана… Теперь нужна только жизнь!

И он кричал отчаянно, безумно… ещё отчаяннее, чем тогда, в театре, когда его увлекал только гений… И сам ужасался своего крика… И смолкал, весь обливаясь холодным потом, и прислушивался…

Кругом — та же тишина. Его новые слушатели немы… Да нет же! Не рукоплесканий, не криков и похвал нужно ему теперь… Ах, только б услышали, только б его услышали!

И он вновь кричал, так же исступлённо, беспомощно, безумно… и бился в своём тесном, холодном жилище, и крестился, и молился, и плакал… Он плакал, — он, который умел и привык проливать только слёзы артиста, — он теперь лил слёзы безнадёжные, слёзы отчаянья, мольбы… Он, которого оплакали заживо, теперь один оплакивал самого себя.

О, если б силы! Если б только силы!.. Ему вспомнился Макбет:

О, если б ему силу Макбета!.. Но ведь и Макбет не спас себя… Неужели ж и он себя не спасёт? Не может быть! Не может быть, когда так близко тут от воздуха, которым дышат люди и которого тут так мало… Так душно!.. Говорят — жить душно… Нет, света! Воздуха! Жизни! Этой духоты жизни — и больше ничего!

Он повернулся, хотел стать на колени и спиной упереться в крышку гроба. Но было тесно. Он сделал усилие, и мощным, хотя и ослабевшим, телом чуть подвинул крышку. Комочки земли всыпались в щель и прошелестели по коленкору. Он содрогнулся. Под коленом его что-то хрустнуло. Ещё бы одно усилие, хоть бы какая-нибудь возможность стать на колени и рвануться всем телом кверху… Надежда придавала ему сил. Он напрягался, он упорствовал в борьбе с давившей сверху стихией, и молился, и задыхался от духоты и бессильной злобы, и в отчаянии грыз себе руки, и хрипел, и визжал, как разъярённый зверь, и плакал, вспоминая о жене, о детях, о прожитом…

Да, прожитом! В изнеможении, задыхаясь и хрипя всё сильней, он опустился на доску, и покидавшему его сознанию еле улыбнулся луч надежды, когда до его ослабевшего слуха донеслось какое-то подобие людских голосов и неясный шорох.

Тогда он шепнул себе безотрадно:

— И это сон… вечный сон…

Его услышали. Сбежавшиеся на глухой подземный крик могильщики отрыли погребённого заживо. Они нашли его лежавшим на боку, с согнутыми коленями. Правая рука его была стиснута зубами, черты лица искажены, рукав омочен пеной, волосы белей снега…

Он был мёртв.

Примечания 

Проза Николая Ивановича Познякова
Русская проза
Рассказы
Литература 1888 года