Видение суда (Байрон; Балтрушайтис)
Переводы, выполненные Юргисом Казимировичем Балтрушайтисом
Поэзия Джорджа Ноэля Гордона Байрона
Английская поэзия
Поэмы
Поэзия 1821 года

Видение суда 
 Евгений Тарле: «Видение суда».
 ВИДЕНИЕ СУДА (предисловие автора)
 ВИДЕНИЕ СУДА (текст поэмы)
 I. «Апостол Петр сидел y врат своих…» !
 II. «Хор ангелов пел хрипло гимн нестройный…»
 III. «Сочтя свой труд свершенным в дольней мгле…»
 IV. «За этот срок так много дела стало…»
 V. «Для райской службы — славный вышел стол…»
 VI. «Но бросим это; то, что ужаснуло…»
 VII. «Недолгий мир опустим; из него…»
 VIII. «Был первый год второй зари свободы…»
 IX. «Почил! — Никто не плакал в этот час…»
 X. «Посмертной мелодрамы. — В час прощальный…»
 XI. «И вот он — прах! Он мог уже давно…»
 XII. «Теперь он мертв — и людям до него ли!..»
 XIII. «„Подаждь, Творец, спасенье королю!“…»
 XIV. «Я знаю сам, что думать так — безбожно…»
 XV. «Пусть Бог нам всем поможет! Всем и мне!..»
 XVI. «Апостол Петр сидел y двери рая…»
 XVII. «Ho не успел он вновь забыться сном…»
 XVIII. «„Георгий Третий умер!“ — „Так! ты всё же…»
 XIX. «„Король французский, что ли… Человек…»
 XX. «„Он так завыл, что, право, поневоле…»
 XXI. «„Явись она на собственных плечах…»
 XXII. «В ответ же ангел: „Полно волноваться!..»
 XXIII. «Пока здесь шел весь этот разговор…»
 XXIV. «Но вслед за их лучистою толпою…»
 XXV. «На вход, куда проникнуть он не смел…»
 XXVI. «Все ангелы, — как робких птичек стая…»
 XXVII. «Вдруг, чьи-то руки быстро развели…»
 XXVIII. «И в тот же миг из двери заповедной…»
 XXIX. «Пришедший был Архангел Михаил…» !
 XXX. «Источник славы, сам сияя славой…»
 XXXI. «Все ангелы склонились перед ним…»
 XXXII. «Пред ним был тот, кого без разделенья…»
 XXXIII. «И только здесь смолкала их вражда…»
 XXXIV. «Ведь здесь не труд ученый, многословный…»
 XXXV. «У входа в рай смолкал их вечный спор…»
 XXXVI. «Архангел гостю плавно поклонился…» !
 XXXVII. «Склонив на миг отверженный свой лик…»
 XXXVIII. «Архангел начал: „В чем же пред тобою…»
 XXXIX. «Князь Воздуха ответил: „Михаил!..»
 XL. «Взгляни на нашу землю, иль вернее…»
 XLI. «И то лишь в силу вечных прав моих…»
 XLII. «Ты лишь взгляни на землю: в то мгновенье…»
 XLIII. «Он правил царством много долгих лет…»
 XLIV. «Он, скажут, был орудиемъ… Бесспорно!..»
 XLV. «Всё вольное он горько попирал…»
 XLVI. «Как честный муж, свой долг он ведал строго…»
 XLVII. «Он Новым светом свергнут; Старый свет…»
 XLVIII. «Пять миллионов душ, хранивших строго…»
 XLIX. «Молиться Богу он не воспрещал…»
 L. «Да я, от прав отрекшись и от чина…» !
 LI. «Здесь Михаил вмешался: „Вы, святой!..» !
 LII. «На это Дьявол сделал знак рукою…» !
 LIII. «Весь этот гул раздался, как сигнал…»
 LIV. «В том вся их гордость — как тут не гордиться!..»
 LV. «Тот клич свершил, промчавшись с неба в ад…»
 LVI. «В какой же? — В полминуты. — Без сомненья…»
 LVII. «Вдали, y самой грани мировой…»
 LVIII. «Но вам видней), в конце же тучей стало…»
 LIX. «Гремел Джон Булль потоком бранных слов…»
 LX. «За ними шли голландцы и датчане…»
 LXI. «При виде их архангел побледнел…»
 LXII. «Он вновь вступил в беседу с Сатаною…» !
 LXIII. «Зачем же, добрый Люцифер, тогда…» !
 LXIV. «Дух зла ответил: „С личной точки зренья…»
 LXV. «Так Михаилу демон отвечал…»
 LXVI. «И из толпы сейчас же вышел смело…»
 LXVII. «Взглянув на всю столпившуюся рать…»
 LXVIII. «Но Михаил заметил: „Вы — неправы…»
 LXIX. «„Как видите, — и суд ему воздаст…»
 LXX. «„Тогда мы в небе просим повторенья…»
 LXXI. «Не скрою, было подло поступать…»
 LXXII. «Но Сатана: — „Вы заняты не делом!..
 LXXIII. «Как вас понять, я, право, раньше знал…»
 LXXIV. «Звать Юния!“ Сейчас же тень качнулась…»
 LXXV. «Высокий призрак, тощий и седой…» !
 LXXVI. «И тщетно духи зренье напрягали…»
 LXXVII. «Другой твердил: он, дескать, рыцарь, князь…»
 LXXVIII. «Лишь стоило найти ему названье…»
 LXXIX. «То он хотел, как Цербер, иногда…»
 LXXX. «Но я припас одно предположенье…»
 LXXXI. «Я, право же, не вижу, почему…»
 LXXXII. «„Кто ж ты?“ спросилъ Архангел для начала…»
 LXXXIII. «„Укор моих улик переживет…»
 LXXXIV. «Я написал и дело приговора…»
 LXXXV. «И не щадя ни груди, ни локтей…»
 LXXXVI. «„Вероотступник! — Ну уж и летели!..»
 LXXXVII. «Второе — ваше дело, Михаил…»
 LXXXVIII. «Дух зла сказал: „У нас он на примете…»
 LXXXIX. «Но раз он здесь, присмотримтесь к делам…»
 XC. «И бард, народ встречая и подмостки…»
 XCI. «Но прежде чем он стих свой разогнал…»
 XCII. «По всей толпе смятенье пробежало…»
 XCIII. «И ропот рос; дрожали небеса…»
 XCIV. «Пройдоха был не так уже невзрачен…»
 XCV. «Архангел грянул грозною трубой…»
 XCVI. «Он говорил: напрасны, мол, укоры…»
 XCVII. «Он пел хвалы убийце короля…»
 XCVIII. «Он бой считал безумным заблужденьем…»
 XCVIX. «Писал об Уисли… Тут он к Сатане…»
 C. «Дух зла молчал. „Не нужно!? — ваше дело!..»
 CI. «„Ho раз уже о трубах говорить!..»
 CII. «И вот извлек он свиток; не взирая…»
 CIIV. «Столь всемогущ иных напевов склад!..»
 CIV. «И Петр, чей нрав несдержанный и страстный…»
 CV. «Нырнув ко дну — в том участь книг его…»
 CVI. «Чтоб завершить и это сновиденье…»

Евгений Тарле: «Видение суда» 
Едва ли нуждалось бы в особых объясненияхъ Байроновское «Видение Суда», если-бы мы даже ничего не знали о ядовитой личной полемике и пререканиях между Соути и Байроном. У этой сатиры есть два центра, два объекта, — и из нихъ Георг III больше приковывает к себе внимание Байрона, нежели «поэт-лауреат», несмотря на личное против него раздражение автора сатиры, несмотря также на то, что самая сатира непосредственно вызвана бестактностью и грубою, низкопоклонною лестью Соути.

Нельзя сказать, чтобы Байрон когда-либо склонен был причислять Георга III к числу тех «исторических злодеев», для которых его муза оказывалась столь беcпощадною: слишком мелка, слишком несамостоятельна была для этого фигура третьего представителя Ганноверскаго дома. Но в глазах не только Байрона, a и всей передовой части современнаго ему поколения, сошедший в могилу король, по справедливости, мог казаться и казался на самомъ деле — олицетворениемъ старого, отживающего режима, как раз в эту эпоху, в конце второго и начале третьего десятилетия XIX в. обнаружившего всюду, не исключая Англии, неожиданно сильную живучесть. Старый, помешанный, ослепший король давно уже был не похороненным трупом, задолго до смерти он перестал оказывать какое бы то ни было влияние на дела, — но когда он умер, когда внезапно оживился интерес к нему, когда и реакционеры, и прогрессисты безпрестанно обращались к воспоминаниям и подводили итоги шестидесятилетнего царствования, — личность Георга в этой «некрологической» литературе стала всё более и более принимать характер олицетворения или, вернее, эмблемы старого века и старых порядков. Именно в эти годы, до самоубийства главнаго столпа реакции лорда Кэстльри (12 августа 1822 года) и до занятия министерскаго поста Каннингом, реакция носила особенно агрессивный, вызывающий характер. «Певец свободы» при таких условиях не мог не чувствовать, что люди, превозносящие память Георга III, делают это вовсе не затем только, чтобы воздать покойному хвалу. Их, главным образом, интересовали пропаганда и возвеличение старых принципов, которые при Георге процветали почти безраздельно, a теперь, в 1820—22 г.г., вынуждены были вести отчаянную борьбу за существование против приверженцев парламентской реформы, эмансипации католиков и тому подобных ненавистных покойному королю стремлений.

В самом деле, за всё царствование Георга III общественные условия сказывались так, что личным — всегда реакционным — тенденциям короля был предоставлен полнейший простор. Виги по традиции всегда являлись в XVIII в. «династическою» партией, неизменно верной ганноверскому дому — и только к самому концу XVIII столетия стало замечаться среди некоторыхъ элементов этой партии желание кое в чём подчеркнуть освободительный характер основного своего политическаго символа веры. Но и их французский террор 1793—1794 гг. отбросил в реакцию. Что же касается ториев, — то они при первых Георгах ещё пребывали в некоторой (чисто-династической) оппозиции, или, точнее, несколько будировали против «германских выходцев» и вздыхали по Стюартам, по претенденту Карлу-Эдуарду, скитавшемуся за границей. Но после неудачной попытки претендента овладеть престоломъ всякие надежды на изгнание ганноверской династии, конечно, рухнули навсегда и с этих пор, т. е. с конца 1740 г., тории быстро превращаются в то, чем они и должны были стать во имя своей политической программы. При Георге III не с их стороны, разумеется, мог быть услышан протест против застоя или реакции. Таковы были обе большие партии, между которыми делился английский правящий класс. Широкие круги буржуазии, не принимавшие непосредственного участия в парламентской жизни, могли лишь к самому концу царствования Георга III выступить сколько-нибудь решительно на путь агитации в пользу парламентской реформы. Но и тут революционные и наполеоновские войны на четверть века отдалили в Англии всякую возможность широкого всенародного движения в защиту этой, требуемой буржуазным классом и вместе с тем желательной демократическим слоямъ нации — реформы парламентскаго избирательнаго закона.

При подобных благоприятно для реакции складывавшихся обстоятельствах протекло долгое царствование Георга III, — и только этим можно объяснить, что личная инициатива короля имела полную возможность проявляться почти беспрепятственно. По характеру своему Георг мало кому из знавших его был симпатичен. Он был упрям, груб, всегда резок в своих суждениях о других, полон нелепых предрассудков и суеверий, бесспорно эгоистичен и совершенно равнодушен к чужим страданиям. Никакие высшие моральные критерии не имели над ним никогда ни малейшей власти. Свои капризы, свои предрассудки, свои интересы, соображения об упрочении и усилении своего могущества и влияния, свои ханжеские суеверия касательно всех несогласных с англиканством религий — Георг III всегда ставил выше всего и с ними только считался. Он был, как верно говорит лучший историк этой эпохи (Лекки), «невежествен, узок, склонен к произволу», обладал необычайным самомнением, всеми способами стремился заставить своих министров сделаться послушными пешками в его руках, a если они не соглашались, тогда он не щадилъ усилий, чтобы всячески затруднить ихъ положение и принудить их к отставке. И в известном смысле Байрон ещё снисходителен к Георгу, когда обвиняет его, главным образом, не в тиранстве, a в защите тиранов. Если «тиранами» были некоторые министры и парламентская олигархия, — то король всею душою за них стоял; если среди министров и парламентского большинства (в редкие минуты) замечалась тенденция к более гуманному, справедливому решению кое-каких государственных вопросов, — король пускал в ход всё свое влияние, чтобы этому противодействовать.
 
Байрон, между прочим, упоминает об Америке: в деле североамериканских колоний душою и вдохновителемъ той политики, которая привела к восстанию колонистов, был именно король, a не лорд Норс или кто иной. Конечно, восстание обусловлено было (как и самая возможность именно такой королевской политики) сложными общими причинами, — но насколько от английского короля зависело, всё было сделано, чтобы вывести колонии из последняго терпения. Что касается Франции, освободительных, гуманных идей, шедших оттуда, то король Георг всегда был исступленным и слепым врагом «французской заразы», врагом всего того чистого, великаго и вечнаго, что дала миру французская революция. И Байрон прав, когда говорит, что кто только ни произносил слово «свобода»,— первого противника встречал всегда в Георге III. Был далее один вопрос серьезнейшей государственной важности, вопрос, решение которого в весьма большой степени затормозилось яростным противодействием короля. Освобождение католиков от действия исключительного закона, лишавшего их всех политических прав, встретило в воле короля Георга III непреодолимое препятствие. Мелочный деспотизм, ханжество, нелюбовь к каким бы то ни было новшествам — всё это соединилось в раздражительном, упрямом и ограниченном человеке, чтобы создать из него убежденнейшего врага всех проектов эмансипации католиков. Даже воля Вильяма Питта ничего не могла тут поделать; даже отчаянное ирландское возстаніе 1798 года, приведшее к уничтоженію ирландскаго парламента, не заставило короля согласиться на допущение католиков в парламент английский, хотя именно это было обещано ирландцам, чтобы заставить их примириться с утратой законодательной автономии. Байрон и эту сторону деятельности Георга III оттенил в своей сатире.
   
Все народы во владенияхъ Англии и вне ея владений могут, по мнению поэта, порицать и обвинять покойного короля за его политику; частные же добродетели автор иронически оставляет за Георгом, подчеркивая, что до этих добродетелей, в сущности, никому нет никакого дела.

Среди дефилирующих пред читателем обвинителей короля Георга III особенно резко выделяется поэтом фигура Юния, знаменитаго автора «Юниевыхъ писем». Едва ли в истории памфлетической литературы возможно указать на другое произведение, посвященное злобам политическаго дня, которое имело бы столь громкий и блестящий успехъ, как «Юниевы письма». С 21 ноября 1768 года по 21 января 1772 года появлялись эти письма, подписанныя «Юнием» и содержавшие самую желчную, резкую и остроумную критику деятельности короля, его министров и приближенных. Кто скрывался подъ этим псевдонимом? Псевдоним никогда не был раскрыт самим автором и, хотя большинство изследователей отождествляют автора писем с сэром Фрэнсисом, — но до сих пор это мнение встречаетъ кое-какие возражения и не может считаться вполне безраздельно господствующим. Было множество лиц, которых подозревали в написании «Юниевыхъ писем»; Байрон склонялся в пользу мнения, отождествлявшаго Юния с Фрэнсисом, но называет в своей сатир ещё двухъ лиц — Борка и Джона Горна-Тука, — которымъ (в числе других пяти десятков людей слишком) молва также приписывала составление этих писем. Вообще, подобно знаменитому средневековому религиозному памфлету «De tribus impostoribus», Юниевы письма долго относились на счет самых разнообразных деятелей науки, политики и литературы.
 
Письма поразили и захватили внимание общества не только блестящими литературными своими качествами, но и точным и глубоким знанием целой массы весьма существенных тайн тогдашнего правительственного механизма и тонким пониманием главных фигур, вращавшихся в те года на политической авансцене. Ненависть автора к королю Георгу III, ничем не сдерживаемая и не смягчаемая, брызжет из-под его пера. Он называет Георга самым низким и гнусным человеком во всей Англии, обвиняет его в подлости и трусости, пишетъ о немъ так, что не все решались печатать издатели. Многие из современников (а ещё больше из потомков) обвиняли Юния в слишком уж большой несдержанности языка, в слишком бурной страстности, побуждавшей его иногда к преувеличениям и к сгущению красок. Но Байрон не примыкает к этому обвинению. Когда архангел Михаил спрашивает Юния, не можетъ ли он покаяться в преувеличениях, в том, что им слишком завладела страсть и побудила его кое-где извратить истину, — Юний отвечает: «я любил свою страну и я ненавидел — его». Мощные строфы, посвященные в сатире появлению Юния, особенно выделяются после предшествующего им шутливого эпизода с Уильксом. Уилькс ещё лет за пять до «Юниевыхъ писем» произвёлъ большую сенсацию, напечатавши в 45-м No своего органа «North Briton» за 1763 год чрезвычайно резкую статью против внешней и внутренней политики короля Георга III; но при всех нападках Уилькс в своей статье старался не обидеть лично Георга III, отдавал честь его характеру, достоинствам и т. д., называл его имя священным и всё сваливал на министров. За эту статью Уилькса судили, но оправдали; в дальнейшей своей литературной карьере этот талантливый журналист не раз обращал ещё на себя внимание публики, но его личная нравственность и политическая честность в глазах многих стояли под некоторым сомнением. Легко заметить из относящихся к нему строф, что и Байрон весьма далёк от того, чтобы отнестись к нему так серьезно, как к Юнию.
   
Естественно и умело от журналистов-обвинителей короля автор сатиры переходит к литератору-панегиристу, к «поэту-лауреату» — Соути. Прогрессивные круги английского общества в периодъ предреформенной агитации относились к Соути не только враждебно, но и явно презрительно. Они видели в нём не зауряднаго «laudatorem temporis acti», но ренегата, который таким «хвалителем минувшего времени» сделался, по распространенному тогда мнению, из-за почестей, денег, личных выгод и т. д. Передовая публицистика не переставала указывать на разительные противоречия между руководящими идеями и мотивами в поэзии Соути до и после его «обращения». Его любили иронически называть бунтовщикомъ, демагогомъ, Уотомъ Тайлоромъ (вождь крестьянскаго возстанія начала 1380 г.г.), — намекая на те тенденции и «революционные» темы, которыми было отмечено начало его литературной деятельности. Вспоминали при этом охотно также об одном из стихотворений Соути, в котором он, во дни своей юности, сочувственно говорил о цареубийцах. Панегирист цареубийц, обратившийся в панегириста короля Георга III — эта метаморфоза определяла отношение к Соути его политических противников.
   
Гордый революционный дух Байрона в такую эпоху обостренных-общественных противоречий, как годы между Ватерлоо и смертью Кэстльри, совершенно не согласовался бы с мало-мальски дружелюбным отношением к Соути, — даже если-бы между автором «Дон-Жуана» и «поэтом-лауреатом» никогда не было никаких личных пререканий. Но обстоятельства сложились так, что самая острая полемика возникла между поэтами ещё за несколько лет до «Видения Суда» и к принципиальной вражде прибавила личное раздражение, или, быть может, точнее — личную ненависть.
   
Ещё в 1818 году Байрон узнал, что Соути распространяет среди лондонскаго общества позорящий слух об имевшей будто бы место в Швейцарии развратной и даже кровосмесительной связи Байрона. Едва ли, конечно, можно было с полною точностью установить степень активного участия Соути в распространении этой клеветы, но Байрон поверил виновности Соути, — и под таким впечатлениемъ с резкой иронией высказался о Соути в посвящении к первой песни «Дон-Жуана». Хотя в первом издании, появившемся в 1819 г., это посвящение и не было напечатано, но Соути с ним успел ознакомиться, раздражился и выражал презрение по адресу обидчика. Вскоре после этого умер (в начале 1820 года) король Георг III, и Соути почтил его память напыщенной хвалебной одой поэмой, которую назвалъ «Видением Суда» и напечатал в апреле 1821 года. Если y Соути, бесспорно, был поэтический дар, вообще, то в этом произведении и тени поэзии нет. Неискреннее, до курьеза лгущее славословие по адресу Георга III перемежается то там, то сям руганью, обращаемой к его мертвым врагам и особенно к представителям освободительных принципов. И со стороны содержания, и со стороны изложения — это нечто жалкое, безвкусное, фальшивое, топорное…
   
Произведение Соути, как уже сказано нами выше, могло бы возмутить Байрона прежде всего и больше всего потому, что в этом панегирике вместе с королём Георгом обожествлялись и восхвалялись все темныя силы реакции, все принципы, не желавшие сходить со сцены и в лице лорда Эльдона, Кэстльри, новаго короля (Георга IV) и др. ещё имевшие упорных защитников. Но Соути в предисловии к своему «Видению Суда» прямо затронул Байрона, какъ бы вызвал его на единоборство. Прямо намекая на автора «Донъ-Жуана», Соути говоритъ об его испорченном воображении, о ненависти его к божественному откровению, о бунте его против священных установлений и правил человеческого общества; он далее называет всю новую литературную школу, во главе которой стоял Байрон, «сатанинскою школою», утверждает, что в развращенных и ужасных образах, которые эта школа рисует, царит духъ Велиала и Молоха, сатанинская гордыня, наглое нечестие и т. д.
   
Байрон ответил на это весьма неудачно. Отвечая руганью на ругань (в добавлении к «Обоим Фоскари». См. примеч. к этой трагедии), он ни с того, ни с сего заговорил о клеветнических обвинениях и слухах, «которые распространял м-р Соути, возвратившись из Швейцарии». Соути тотчасъ же (в январе 1822 года) печатно на это возразилъ, что никакихъ клеветъ насчетъ Байрона он не распространялъ, но что относительно нравственных качеств произведений своего противника он остаётся при прежнем мнении. Выражено всё это было в том же оскорбительном тоне, в каком велась вся полемика. Соути обвинял Байрона в писании пасквилей, в сознательном очернении людей и т. д. и т. д. Байрона и всю его «сатанинскую школу» Соути обвинял в вражде к религии, учреждениямъ и нравственности, царящим в их отечестве. Кроме того Соути с явною насмешкою просил лорда Байрона в другой раз напасть на него, Соути, в стихах (а не в прозе), ибо это послужит известной сдержкой для человека, который, как видно, «столь мало владеетъ собою».
   
Соути говорил о стихотворном размере, как об узде для байроновскаго темперамента, но он плохо знал средства, какими располагал его противник. Правда, в первой ярости Байрон, живший тогда в Равенне, послал через одного из своих друзей вызов на дуэль Соути, но этот вызов передан Соути не был. Тогда он обратился к более подходившему образу действий и стал торопить печатание отосланнаго ещё в октябре 1821 года в Лондон своего сатирического «Видения Суда» (начатаго вскоре после появления одноименного произведения Соути и законченнаго к осени того же года). Скорое появление в печати этой сатиры, конечно, было бы самым удачным ответом на ироническую выходку Соути, приглашавшего Байрона вести борьбу в стихах. Но времена стояли не такие, чтобы можно было сразу найти издателя для такой резкой и ядовитой филиппики против покойного короля и его панегириста. Только в вышедшем 15 октября 1822 года номере журнала «Либерал» байроновская сатира увидела свет. Байрон подписался «Quevedo Redivivus», имея в виду испанскаго автора XVII века Кеведо-и-Виллегаса, «Видения» котораго в фантастической форме давали сатирическое изображение житейских пороков и безобразий.
  
О главном содержании сатиры мы уже говорили; нам остаётся лишь отметить, сколько и политическаго такта, и уменья, не увлекаясь остротою личных чувств, соблюсти масштаб, — проявил Байрон, посвятивши Соути только несколько последних строф: «поэтъ-лауреат» в общественном отношении, конечно, был менее характерной и менее интересной фигурой, нежели воспетый им монарх, — и Байрону подсказало чувство меры, кому сколько места отвести в своей сатире.

Байроновское «Видение Суда» имело громкий успехъ; этому успеху не повредил, конечно, и процесс, затеянный правительством против издателя сатиры (Джона Гонта) и кончившийся, уже после смерти Байрона, в июле 1824 года, присуждениемъ Гонта к штрафу в сто фунтов стерлинговъ.

ВИДЕНИЕ СУДА 
написанное Quevedo Redivivus в ответъ на поэму под таким же заглавием автора «Уота Тэйлора».

Говорят очень верно, что «один дурак порождаетъ многих» (что глупость заразительна), a y Попа есть стих, где сказано, что «дураки вбегаютъ туда, куда ангелы едва решаются вступить». Если бы м-р Соути не совался туда, куда не следует, куда он никогда до того не попадал и никогда более не попадет, нижеследующая поэма не была бы написана. Весьма возможно, что она не уступает его поэме, потому что хуже последней ничего не может быть по глупости, прирожденной или благоприобретенной. Грубая лесть, тупое бесстыдство, нетерпимость ренегата и безбожное лицемерие поэмы автора «Уота Тэйлора» до того чудовищны, что достигают своего рода совершенства — как квинтэссенция всех свойств автора.

Вот всё, что я могу сказать о самой поэме, и я прибавлю только несколько слов о предисловии к ней. В этом предисловии благородному лауреату угодно было нарисовать картину фантастической «сатанинской школы», на которую он обращает внимание представителей закона, прибавляя таким образом к своим другим лаврам притязания на лавры доносчика. Если где-нибудь, кроме его воображения, существует подобная школа, то разве он не достаточно защищен против неё своим крайним самомнением? Но дело в том, что м-р Соути, как Скруб, заподозривает нескольких писателей в том, что они «говорили о нём, потому что они сильно смеялись».

Я, кажется, достаточно знаю большинство писателей, на которых он, повидимому, намекает, чтобы утверждать, что каждый из них сделал больше добра своим ближним в любой год, чем м-р Соути навредил себе своими нелепостями за целую жизнь, a этим не мало сказано. Но я должен предложить ещё несколько вопросов:

Во 1-х, действительно ли м-р Соути автор «Уота Тэйлора»?

Во 2-х, не было ли предлагаемое им лекарство отвергнуто по закону высшим судом излюбленной им Англии, как богохульственное и вредное сочинение?

В 3-х, не назвал ли его Вильям Смит открыто в парламенте «злобным ренегатом»?

В 4-х, разве он не поэт-лауреат, хотя y него на совести есть такие стихи, как о цареубийце Мартине?

И в 5-х, соединяя все предшествовавшие пункты, как y него хватает совести обращать внимание закона на произведения других, каковы бы они ни были?

Я уже не говорю о гнусности такого поступка — она слишком очевидна, но хочу только коснуться причин, вызвавших его; они заключаются не более и не менее как в том, что его недавно слегка высмеяли в нескольких изданиях — так же как его прежде высмеивали в «Anti-jacobin» его теперешние покровители. Отсюда вся эта ерунда про «сатанинскую школу» и т. д.

Как бы то ни было, a это вполне на него похоже — «qualis ab incepto».

Если некоторые читатели найдутъ в нижеследующей поэме нечто оскорбительное для своихъ политических убеждений, то пусть они винят в этом м-ра Соути. Пиши он гекзаметры, какъ он писалъ все другое, автору не было бы до этого никакого дела, если бы только он избрал другой сюжет. Но возведение в святые монарха, который — каковы бы ни были его семейныя добродетели — не прославился никакими успехами и не был патриотом (несколько лет его царствования прошли в войнах с Америкой и с Ирландией, не говоря уже о его нападении на Францию) — это, как и всякое преувеличение, естественно вызывает протест. Как бы о нём ни говорилось в этом новомъ «Видении», история не будетъ более благосклонна в своем суждении о его государственной деятельности. Что касается его добродетелей в частной жизни (хотя и стоивших очень дорого народу), то оне вне всякаго сомнения.!
 
Что касается неземных существ, выведенных в поэме, я могу сказать только, что знаю о нихъ столько же, сколько и Робертъ Соути, и кроме того я, какъ честный человек, имею больше права говорить о них. Я кроме того отнесся к ним с большей терпимостью. Манера жалкаго помешаннаго лауреата творить суд в будущемъ мире такая же нелепая, как его собственные разсуждения в этой жизни. Если бы это не было абсолютно комично, то было бы еще хуже чемъ глупо. Вот всё, что можно сказать объ этом.

P. S. Возможно, что некоторым читателям не понравится свобода, с которой святые, ангелы и духи разговаривают в этом «Видении». Но я могу указать на прецеденты в этомъ отношении, на «Journy from this world to the next» Фильдинга на мои, Квеведо, «Видения» по испански и в переводе. Пусть читатель обратит внимание и на то, что в поэме не обсуждаются никакие догматы, и что личность Божества старательно скрыта от взоровъ чего нельзя сказать про поэму лауреата. Он счел возможным приводить слова Верховнаго Судии, причем он говорит в поэме вовсе не как «школьный святой», a как весьма невежественный м-р Соути. Все действие происходит y меня за пределами небес, и я могу назвать, кроме уже названных произведений, еще «Wife of Bath» Чоусера, «Morgante Maggiore» Пульчи, «Tale of a Tub» Свифта в подтверждение того, что святые и т. д. могутъ разговаривать вполне свободно в произведениях, не претендующих на серьезность. Q. R.

М-р Соути, будучи, как он говорит добрым христианином, и человеком злопамятным, угрожает мне повидимому возражением на этот мой ответ. Нужно надеяться, что его духовидческие способности станут за это время более разумными, не то он опять впутается в новые диллемы. Ренегаты якобинцы дают обыкновенно богатый матерьял для возражений. Вотъ вамъ пример: М-р Соути очень хвалит некоего мистера Ландора, известного в некоторых кружках своими латинскими стихами, и несколько времени тому назад, поэт-лауреат посвятил ему стихи, превозносящие его поэму «Гебир». Кто бы мог предположить, что в этом самом Гебире названный нами Савэдж Ландор (таково его мрачное имя) ввергает в ад не более не менее, как героя поэмы своего друга Соути, вознесеннаго лауреатом на небо Георга ІІІ-го. И Савэдж умеет быть очень язвительным, когда пожелает. Вот его портрет нашего покойнаго милостиваго монарха:
   
«(Принц Гебир, сошедший в преисподнюю, обозревает вызванные по его просьбе тени его царственных предков и восклицает, обращаясь к сопровождающему его духу»):

«Скажи, кто этот негодяй здесь подле нас? Вот тот с белыми бровями и косым лбом, вот тот, который лежит связанный и дрожит, поднимая рев под занесенным надъ ним мечом? Как он попал в число моих предков? Я ненавижу деспотов, но трусов презираю. Неужели он был нашим соотечественником? — Увы, король, Иберия родила его, но при его рождении в знак проклятиия пагубные ветры дули с северо-востока. — Так значит, он был воином и не боялся богов? — Гебир, он боялся демонов, a не богов, хотя им поклонялся лицемерно каждый день. Он не былъ воином, но тысячи жизней разбросаны были им, как камни при метании из пращи. A что касается жестокости его и безумных прихотей — о, безумие человечества! К нему взывали и ему поклонялись!..» (Gebir, стр. 28).

Я не привожу нескольких других поучительных мест из Ландора, потому что хочу набросить на нихъ покров с позволения его серьезного, но несколько необдуманнаго поклонника. Могу только сказать, что учителя «высоких нравственных истин» могут очутиться иногда в странном обществе.

Примечания

ВИДЕНИЕ СУДА. 

  

«3аметка для памяти. Эта поэма была начата 7 мая 1821 г., но в тот же день брошена; вновь начата около 20 сентября того же года и окончена 4 октября». (Байрон).
  

  
В издании соч. Байрона под ред. Э. Г. Кольриджа (IV, 479) напечатан следующий отрывок из дневника Г. С. Робинсона, веденного в Веймаре, в 1829 г.:
   
«15 августа.— Читал Гете „Видение Суда“. Он смеялся, как ребенок; но критическия его замечания ограничивались почти одними только восклицаниями: „Toll! Ganz grobl Himmlisch! Unübertroffen“! и т. п. Вообще, ему больше всего понравились самыя резкия места. Он похвалилъ 9-й куплет за ясную, отчетливую картину; 10-й куплет он даже повторил; куплеты 13-й, 14-й и 15-й мне самому очень нравятся, и Гете согласился с моим мнением. Куплет 24-й он признал „высоким“. Характерные речи Уилькса и Юниуса также очень ему понравились. Байрон, сказал он, — „сам многое преувеличил; но введение, где говорятся о Соути, заставило его смеяться от всего сердца“. — Он напевал псалом, должно быть, сотый.

16 августа. — Лорд Байрон, по словам Гете, неподражаем. Сам Ариосто не был до такой степени дерзок (Keck), как Байрон в „Видении Суда“.»

Переводы 1822 года