Дело (Сухово-Кобылин)/Действие первое

 Явление I 

 Доброе утро, Анна Антоновна!

 Здравствуйте, здравствуйте.

 Не рано ли я?

 И нет; у нас уж и старик встает.

 А Лидия Петровна еще не встала?

 Это вы по старине-то судите; нет, нынче она раньше всех встает. Она у ранней обедни, сей час воротится.

 Давно мы, Анна Антоновна, не видались; — скоро пять лет будет.

 Да, давно. Ну где ж вы за границей-то были?

 Много где был, а всё тот же воротился. Всё вот вас люблю.

 Спасибо вам, а то уж нас мало кто и любит.... одни как перст остались. Доброе вы дело сделали, что сюда-то прискакали.

 Помилуйте, я только того и ждал, чтобы к вам скакать — давно б вы написали, видите — не замешкал....

Ну полноте — что это все хандрите?

 Как не хандрить?!

 Да что у вас тут?

 Ох, — нехорошо!

 Да что ж такое?

 А вот это Дело.

 Помилуйте, в чем дело? Какое может быть тут дело?

 Батюшка, я теперь вижу: Иван Сидоров правду говорит — изо всего может быть Дело. Вот завязали, да и на поди; проводят из мытарства в мытарство; тянут да решают; мнения да разногласия — да вот пять лет и не знаем покоя; а все, знаете, на нее.

 На нее? Да каким же образом на нее?

 Всякие, — видишь, подозрения.

 Подозрения?! В чем?

 А первое, в том, что она, говорят, знала, что Кречинский хотел Петра Константиновича обокрасть.

 Она-то!

 А второе, говорят, в том, что будто она в этом ему помощь оказала.

 Господи!

 А третье, уж можно сказать, самое жестокое и богопротивное, говорят, в том, что и помощь эту она оказала потому, что была, видите, с ним в любовной интриге; она невинная, видите, жертва, — а он ее завлек....

 Так, стало, этот подлец Кречинский....

 Нет, не грешите.

 Нет уж, согрешу.

 Позвольте.... в самом начале теперь дела....

 Неужели вы от этой болезни еще не вылечились?

 От чего мне лечиться? — дайте слово сказать.

 Нет, — не говорите.

 Ах, Создатель!..  Так вот нате, читайте.

 Что читать?

 А вот это письмо, которое по началу Дела писал Кречинский к Петру Константиновичу.

 Кречинский!?! Письмо! Так разве вы меня выписали из-за границы, чтоб Кречинского письма читать. Знаете ли вы, что я этого человека ненавижу. Он Каин! — Он Авеля убил!!

 Да не он убил! Читайте!

 «Милостивый Государь Петр Константинович! — Самая крайняя нужда заставляет меня....» .... ну так и есть; опять какая-нибудь штука.

 Думали мы, что штука; да не то вышло.... Читайте, сударь.

 «Милостивый Государь Петр Константинович! — Самая крайняя нужда заставляет меня писать к вам. Нужда это не моя, а ваша — и потому я пишу. С вас хотят взять взятку — дайте; последствия вашего отказа могут быть жестоки. Вы хорошо не знаете ни этой взятки, ни как ее берут; так позвольте, я это вам поясню. Взятка взятке розь: есть сельская, так сказать, пастушеская, аркадская взятка; берется она преимущественно произведениями природы и по стольку-то с рыла; — это еще не взятка. Бывает промышленная взятка; берется она с барыша, подряда, наследства, словом, приобретения, основана она на аксиоме — возлюби ближнего твоего, как и самого себя; приобрел — так поделись. — Ну и это еще не взятка. Но бывает уголовная или капканная взятка, — она берется до истощения, догола! Производится она по началам и теории Стеньки Разина и Соловья Разбойника; совершается она под сению и тению дремучего леса законов, помощию и средством капканов, волчьих ям и удилищ правосудия, расставляемых по полю деятельности человеческой, и в эти-то ямы попадают без различия пола, возраста и звания, ума и неразумия, старый и малый, богатый и сирый.... Такую капканную взятку хотят теперь взять с вас; в такую волчью яму судопроизводства загоняют теперь вашу дочь. Откупитесь! Ради Бога, откупитесь!.. С вас хотят взять деньги — дайте! С вас их будут драть — давайте!.. Дело, возродившееся по рапорту квартального надзирателя о моем будто сопротивлении полицейской власти, о угрозе убить его на месте и о подлоге по закладу мною вашего солитера, принимает для вас громовой оборот. Вчера раскрылась передо мною вся эта каверза; вчера сделано мне предложение учинить некоторые показания касательно чести вашей дочери. Вы удивитесь; — но представьте себе, что я не согласился! Я отвечал, что, может, и случилось мне обыграть проматывающегося купчика или блудно расточающего родовое имение дворянина, но детей я не трогал, сонных не резал и девочек на удилище судопроизводства не ловил. Что делать? У всякого своя логика; своей я не защищаю; но есть, как видите, и хуже. Примите и пр.

 И что ж, вы полагаете, Петр-то Константиныч послушался?

 Естественно не поверил.

 Именно. Эге, говорит, это новая штука; тех же щей, да погуще влей — ну и не поверил; правые, говорит, не дают, виновные дают. Я было к нему пристала, так он знаете как: а вы, говорит, заодно с Кречинским-то, что ли? Ну что ей могут сделать? Я тут, говорит, отец, так мой голос первый; а вышел-то его голос последний; потому, говорят, он свое детище обвинять не станет.

 Так все же я понять не могу, каким образом это развилось.

 Очень просто; как только Кречинский на эту штуку не пошел, они Расплюева подвели; этот как им надо, так и показал.

 Что же Расплюев показал?

 А, видите, что была, говорит, любовная интрига; что шла она через него; что он возил и записочки, и даже закутанную женщину к Кречинскому привозил; но какую женщину — он не знает. Только, видите, поначалу все это тихо было; мы уехали в деревню и ровно ничего об этом не знали; сперва одного из наших людей вытребовали, потом другого; смотрим, и весь дом забрали; расспрашивали, допрашивали — ну можете себе представить, какая тут путаница вышла.

 Да еще как путать-то хотели.

 Стало быть, и пошло уж следствие об Лидочке — а не о Кречинском, потому на нем только одна рубашка осталась. Однако от людей наших ничего особенного они не добились, а выбрался один злодей, повар Петрушка, негодяй такой; его Петр Константиныч два раза в солдаты возил — этот, видите, и показал: я, говорит, свидетель! Смотрим, и Лидочку вытребовали — а зачем мы еще не знаем; а он все упрямится, да так-таки упрямится, да и только; твердит одно: пускай ее спросят, она дурного не сделала.

 Что ж, конечно.

 Ну, делать нечего, приехали и мы из деревни. Да как узнал он, что ей очные ставки хотят дать; да очные ставки с Петрушкой, да с Расплюевым, да с Кречинским; да как узнал он, о чем очные-то ставки, — так тут первый удар ему и сделался. Тут только увидел, что правду ему Кречинский писал. Вот он, батюшка, мой, туда сюда. Взял стряпчего, дал денег — ну уладили.... Только я вам скажу, как дал он денег, тут и пошло; кажется, и хуже стало; за одно дает, а другое нарождается. Тут уж и все пошло: даст денег, а они говорят, мы не получали; он к стряпчему, а стряпчий говорит, я отдал; вы им не верьте — они воры; а стряпчий-то себе половину. Тут и дальше, и няню-то, и ту спрашивали; и что спрашивали? Не хаживал ли Кречинский к барышне ночью: да не было ли у барышни ребенка....

 Ах, Боже мой?!!

 Так она, старуха, плюнула им в глаза да антихристами и выругала. Да уж было!.. Я вам говорю: что было, так и сказать нельзя. Следствие это одно тянули они восемь месяцев — это восемь месяцев таких мучений, что словами этого и не скажешь.

 Что ж вы ни к кому не обратились? — ну просили бы....

 Как уж тут не обратиться — только вот беда-то наша: по городу, можете себе представить, такие пошли толки, суды да пересуды, что и сказать не могу: что Лидочка и в связи-то с ним была, и бежать-то с ним хотела, и отца обобрать — это все уж говорили; так что и глаза показать ни к кому невозможно было. Потом в суд пошло, потом и дальше; уж что и как я и не знаю; дело накопилось вот, говорят, какое , из присутствия в присутствие на ломовом возят — да вот пять лет и идет.

 Какое бедствие — это.... ночной пожар.

 Именно пожар. А теперь что? — разорили совсем, девочку запутали, истерзали, да вот сюда на новое мучение и спустили. Вот пять месяцев здесь живем, последнее проживаем. Головково продали.

 Головково продали?!

 Стрешнево заложили.

 Так что ж это будет?

 А что будет, и сама не знаю.

 Ну что ж теперь дело?

 А что дело?.. Лежит.

 Как лежит?

 Лежит как камень — и кончено! А мы что? Сидим здесь, как в яме; никого не знаем: темнота да сумление. — Разобрать путем не можем, кого нам просить, к кому обратиться. Вот намедни приходит к нему один умнейший человек: Петр, говорит, Константиныч, ведь ваше дело лежит. Да, лежит. — А ему надо идти. Да.... надо, говорит, идти. Ну, стало, ждут.

 Чего же ждут?

 Обыкновенно чего — .... денег.

 Аааа!

 А он все жмется: да как-нибудь так, да как-нибудь этак. Этот человек говорит ему: Петр Константиныч, я честен! Я только для чести и живу: дайте мне двадцать тысяч серебра — и я вам дело кончу! Так как вспрыгнет старик; чаем себя обварил; что вы, говорит, говорите, двадцать тысяч? да двадцать тысяч что? да и пошел считать; — а тот пожал плечами, поклонился, да и вон.... Приходил это сводчик один, немец, в очках и бойкий такой; — я, говорит, вам дело кончу — только мне за это три тысячи серебром; и знаете, так толково говорит: я, говорит, ваших денег не хочу; отдайте, когда все кончится, а теперь только задатку триста рублей серебром. Есть, говорит, одно важное лицо — и это лицо точно есть — и у этого лица любовница — и она что хотите, то и сделает; я вас, говорит, сведу, — и ей много, много, коли браслетку какую. Тут Лидочка поднялась; знаете, фанаберия этакая: как, дескать, мой отец да пойдет срамить свою седую голову, — ну да и старик-то уперся; этак, говорит, всякий с улицы у меня по триста рублей серебром брать станет; — ну и не сладилось.

 Чему тут сладиться?

 Вот теперь отличный человек ходит — ну и этот не нравится; а какой человек — совершенный ком-иль-фо, ну состояния, кажется, нет; и он хочет очень многим людям об нас говорить — и говорит: вот вы увидите.

 Да это Тарелкин, который вчера вечером у вас сидел; как я приехал.

 Ну да.

 Да он за Лидией Петровной ухаживает?

 Может быть; что ж, я тут худого не вижу. Он.... хорошо.... служит и всю знать на пальцах знает. Даже вот у окна сидит, так знает, кто проехал: это вот, говорит, тот, — а это тот; что ж, я тут худого не вижу. А то еще один маркер приходит.

 Как маркер?!

 А вот что на бильярде играет.

 Что же тут маркер может сделать?

 А вот что: этот маркер, мой батюшка, такой игрок на бильярде, что, может, первый по всему городу.

 Все же я не вижу....

 Постойте.... и, играет он с одним важным, очень важным лицом, а с кем — не сказал. Только Тарелкин-то сказал — это, говорит, так. А играет это важное лицо потому, что дохтура велели: страдает он, видите, геморроем.... желудок в неисправности — понимаете?

 Понимаю.

 Этот теперь маркер во время игры-то всякие ему турусы на колесах да историйки и подпускает, да вдруг и об деле каком ввернет, — и, видите, многие лица через этого маркера успели.

 Ну нет, Анна Антоновна, — это что-то нехорошо пахнет.

 Да вы вот вчера приехали из-за границы, — так вам и кажется, что оно нехорошо пахнет; — а поживете, так всякую дрянь обнюхивать станете.

 Может, оно и так.... Скажите-ка мне лучше, что Лидия Петровна? Она очень похудела; какие у нее большие глаза стали — и такие мягкие; знаете, она теперь необыкновенно хороша.

 Что же хорошего, что от худобы глаза выперло.

 Она что-то кашляет?

 Да. Ну, мы с дохтуром советовались — это, говорит, ничего.

 Как она все это несет?

 Удивляюсь; — и какая с ней вышла перемена, так я и понять не могу. Просьб никаких подавать не хочет; об деле говорить не хочет — и вы, смотрите, ей ни слова; будто его и нет. Знакомых бросила; за отцом сама ходит и до него не допускает никого!!.. В церковь — так пешком. Ну, уж это я вам скажу, просто блажь, — потому — хоть и в горе, а утешения тут нет, чтобы пехтурой в церковь тащиться....

 Ну уж коли ей так хочется — оставьте ее.

 И оставляю — а блажь. Был теперь у нас еще по началу Дела стряпчий и умнейший человек — только бестия; он у Петра Константиныча три тысячи украл.

 Хорош стряпчий!

 Ну уж я вам говорю: так умен, так умен. Вот он и говорит: вам, Лидия Петровна, надо просьбу подать. Ну хорошо. Написал он эту ей просьбу, и все это изложил как было, и так это ясно, обстоятельно; — принес, сели мы, стали читать. Сначала она все это слушала — да вдруг как затрясется.... закрыла лицо руками, да так и рыдает....

 Бедная — да она мученица.

 Смотрю я — и старик-то: покренился, да за нею!.. да вдвоем!.. ну я мигнула стряпчему-то, мы и перестали. Потом, что бы вы думали? Не хочу я, говорит, подавать ничего. Я было к ней: что ты, мол, дурочка, делаешь, ведь тебя засудят; а она с таким азартом: меня-то?!!.. Да меня уж, говорит, нет!.. Понимаете? Ну я, видя, что тут и до греха недалеко, — оставила ее и с тех пор точно вот зарок положила: об деле не говорить ни полслова — и кончено.

 Ну, а об Кречинском?

 Никогда! Точно вот его и не было.

 Она его любит!!.. А об этом письме знает?

 Нет, нет; мы ей не сказали.

 Так знаете ли что?

 Что?

 Бросьте все; продайте все; отдайте ей письмо; ступайте за границу, да пусть она за Кречинского и выходит.

 За Кречинского? Перекреститесь! Да какая же он теперь ей партия? Потерянный человек.

 Для других потерянный — а для нее найденный.

 Хороша находка! Нет, это мудрено что-то.... а по-моему, вот Тарелкин — почему бы ей не партия — он, видите, коллежский советник, служит, связи имеет, в свете это значение.

 Полноте, Анна Антоновна, — посмотрите на него: ведь это не человек.

 Чем же он не человек?

 Это тряпка, канцелярская затасканная бумага. Сам он бумага, лоб у него картонный, мозг у него из папье-маше — какой это человек?!.. Это особого рода гадина, которая только в Петербургском болоте и водится.

 Явление II 

 Ах, Владимир Дмитрич! Здравствуйте! 

 Здравствуйте, Лидия Петровна.

 Как я рада! — Ну — вы чаю не пили? Вот мы вместе напьемся, а вы моему старику ваши путешествия рассказывайте. Здравствуйте, тетенька.  Что, отец встал?

 Встал.

 А я как спешила.... боялась опоздать, — ему пора чай давать, — он любит, чтобы все было готово.... 

 Тишка, эй, Тишка!

Накрывай чай.

 Тетенька — вы знаете, я сама ему чай накрываю, —  не надо, Тихон, подай только самовар....

 Самодуришь, матушка!

 Тетенька, я уже несколько раз вас просила — оставьте меня; если это мое желание....

 Ну делай, сударыня, как хочешь.

 Владимир Дмитрич — давайте сюда к окну стол и большое кресло.

Вот так.... подушку....

Так — ну теперь чай. 

Постойте, ему вчера хотелось баранок — посмотрите, там у меня в мешке....

 Что ж, матушка, ты эти баранки сама купила?

 Да, тетенька , сама.

 Видите! Сама баранки на рынке покупает! — это она мне назло!..

 Полноте, что вы!

 Явление III 

 Здравствуй, дружок. . Ба, ба, ба.... уж здесь; вот так спасибо, обнимемся, любезный!

 Как здоровье ваше, Петр Константиныч?

 Помаленьку; а ты вчера к нам сюрпризом явился. Ты по пароходу?

 По пароходу-с.

 Ну что же, рассказывай, где был, что видел?

 Нет! Позвольте, папенька, позвольте!  Сначала садитесь, а то чай простынет — вот здесь, — , вот подушка — что, хорошо?

 Хорошо, мой ангел, хорошо!

 Вот так — я вот подле вас....  а вы, Владимир Дмитрич, напротив.

Вот вы теперь и рассказывайте — да, смотрите, так, чтоб весело было.  Ну, папа, чай, думаю, отличный, сама выбирала.

 Вот спасибо, а мне нынче чаю что-то хочется.  Я уж у себя в комнате поджидал: что-то, мол, моей Лидушечки не слышно? Слушаю — ан и запела.... птичка ты моя , голубушка....  Славный, Лидушечка, чай, славный.

 Ну я очень рада.

А.... вот она! 

 Ах, ты мой ангел....  Прочитай-ко, брат; ты, я думаю, живучи у бусурманов-то, давно этого не читал. 

 О здр....авии.... ра....ба.... бо....жия.... Пе....тра.

 Поверишь ли: вот она мне от ранней обедни каждый день это носит. А? .

 Что ж, папа, каждый день за ранней обедней я вынимаю о здравии вашем часть и молюсь Богу, чтобы он сохранил мне вас цела и здрава.... Бог милосерд, Он мою молитву видит да вас своим покровом и покроет; — а вы вот кушаете чай, да и видите, что ваша Лидочка за вас уж Богу помолилась. 

 Стало, вместе с бедными дворянками просвиру-то подаешь.

 Не могу вам, тетенька, сказать — потому там нет ни бедных, ни богатых, ни дворянок.

 Полно вам, Анна Антоновна, ее пилить. — Ведь она дурного дела не делает.  Поверишь ли, я вот только утром подле нее часок и отдохну; — а если б не она, да я бы, кажется, давно извелся. Что, она переменилась?

 Нисколько.

 Ну нет; похудела.

 Так — немного.... мне все кажется, что вы белокурее стали, светлее; на лице у вас тишина какая-то, будто благодать Божия на вас сошла.

 Полноте; это вы грех говорите.... рассказывайте лучше папеньке, что видели, где были.

 И в самом деле рассказывай — где ж ты был?

 Много потаскался, глядел, смотрел, — ну и поучился.

 Не верьте, папаша, а вы вот спросите-ка его о Париже, что он там делал? — Отчего он там зажился?

 Ну, что ж делал, Лидия Петровна, — приехал, поселился скромно, au quartier Latin.

 Что ж это?

 В Латинском квартале.

 Там, стало, и гризеточки по-латыне говорят — а?

 С Сорбонной познакомился....

 А это кто ж такая?

 Тамошний университет.

 Сорбонна-то?  Врешь, брат; не актриса ли какая?

 Помилуйте!

 То-то. Да ты малый-то важный стал; поубрался, похорошел....

 Петр Константиныч! Иван Сидоров приехал.

 Ну, вот он! —

 Насилу-то, — зови.

 Явление IV 

 Здравствуй, что ты это как замешкал?

 Здравствуйте, батюшко Петр Константинович , здравствуйте, матушка Анна Антоновна — , здравствуйте, матушка наша барышня .

 Здравствуй, Иван Сидоров.

 Позвольте, барышня вы наша, ручку поцеловать. . Добрая, добрая наша барышня.

 Ну что Марья Ильинишна, здорова?

 А что ей, сударыня, делается? Слава Богу, здорова. Вот вы что-то поисхудали.

 Ну, что у нас там?

 Слава Богу. Вы, сударь, как здоровьем-то?

 Ничего. Ну, что хлеб?

 Рожь убрали. Рожь всю убрали — вот замолотная ведомость вашей милости.

 Владимир Дмитрич, пойдемте к тетеньке — папенька теперь и без нас наговорится.

 Да, ступайте, ступайте.

 Явление V 

 Ну, что с головковцами совсем простился?

 Простился, сударь, да уж хоть бы и не прощаться. Ей-ей; у меня так и нутро все изныло; а они сердечные так и ревут — да уж такая судьба крестьянская.

 Да. Испокон века за нами стояла вотчина, а вот пришлось откупщику за полцены отдать. Что ж там все расплаты-то исполнил?

 Как же, сударь, исполнил; да вот вашей милости достальные привез.  Вот и счет; угодно будет проверить?

 На-тко вот, положи их в конторку: вечерком поверим.

....Иван!.. я уж Стрешнево заложил.

 Господи!!..

 А что делать?!.. просто съели — как есть съели! — Господи Творец Милосердный! 

 Все в руках Господних, батюшко, — в руках Господних!

 Что ж теперь делать, Иван? Я и ума не приложу.

 Господь вразумит, что делать, а нет, так и сам сделает. Ты только веруй, да спокоен будь.

 Господи Батюшко; жил, жил; — хлопотал, трудился; все устроил; дочь вырастил; только бы мне ее, мою голубушку, озолотить да за человека выдать; — и вот налетело воронье, набежали воры, запалили дом, растащили достояние — и сижу я на пепелище, хилый, да вот уголья перебираю....

 Не крушися, мой отец, — ей, не крушися; все в руках Господних! Случалось и мне на моем веку, и тяжко случалось. Иное дело, посмотришь, и Господи, напасть какая; кажется, вот со всех сторон обложило, а Бог только перстом двинет — вот уж и солнышко....

 Здравствуй, что ты это как замешкал?

 Был однова со мной такой-то случай: был я молод, жил у купца в прикащиках; скупали мы кожи, сало, — ну, скотиной тоже торговали. Однако умер хозяин — что делать? Дай, мол, сам поторгую — сам хозяин буду. Деньжёнки были кое-какие; товарища приискал; люди дали; — поехали в Коренную. Ходим мы, батюшко, с товарищем по ярмарке день; ходим два — нет товара на руку: все не по силам; а сами знаете, барыши брать, надо товар в одних руках иметь. Ходили, ходили — купили лубки! По десяти рублев начетом сотню; сколько было, все купили. Товар приняли, половину денег отдали, а остальные под конец ярмарки. Обыкновенно — лубки, товар укрывать. Живем. Погода стоит вёдряная; жар — терпенья нет; на небе — ни облачка; живем.... Ни одного лубка не покупают! Тоска взяла! Ярманка на отходе; товарищ спился!.. Утро помолюсь — вечер помолюсь — и почину не сделал!.. Пятого числа июня праздник Богоматери Коренныя.... Крестный ход.... народу куча.... несут икону.... Мать!! Помоги!!!.. Прошел ход — смотрю: от Старого Скола товар показался!!!.. Туча — отродясь не видывал; я к лабазу, — от купца Хренникова бежит прикащик: лубки есть? — Есть. — Почем цена? — Сто рублей сотня. — Как так? — Да так. — Ты с ума сошел? — Еще сутки, так бы сошел. — Ты перекрестись! — Я крестился; вы хорошо пожили; ели, пили, спали сладко? А я вот — пузом на пол-аршин земли выбил.... Повертелся, повертелся, ведь дал; — да к вечеру и расторговались.... Так вот: все в руках Господних! Господь труд человека видит и напасть его видит — ой, видит.

 Так-то это так.... только мне теперь, Иван, круто приходит: пять месяцев я здесь живу, последнее проживаю — а дело ни с места!

 Стало, ждут. Что, сударь, делать; приехал, так дай. Зачем ты, отец, сюда-то толкнулся?

 Судейцы насоветовали.

 Волки-то сыромахи — эк, кого послушал! Чего они тебе сделают?

 Как чего? — Засудят; дочь мою, кровь мою засудят, чести лишат.

 Не можно этому, сударь, быть, чтоб честного человека кто чести лишил. При вас ваша честь.

 Ты этого, братец, не понимаешь: честь в свете.

 О, Боже мой — Свет, что вам, сударь, Свет?.. Вавилонская любодеица — от своей чаши опоила вас! Кто в вашем-то свете господствует — соблазн; кто властительствует — Жены. Развожжали вы, сударь, ваших баб — вот оно у вас врозь и поехало; разъезжают оне по балам да по ассамблеям — плечи голые, груди голые, студ позабывают, да мужскую похоть распаляют; а у похоти очи красные, безумные. Ну суди ты, батюшко, сам: чего тут от Света ждать? Если жена этакое сокровенное, да всем на площади показывает, стало, студа-то у нее и нет, — а жена бесстудная чья посуда — сам знаешь.... Прости меня, отец, — я правду говорю; мне на это снование безумное смотреть болезно. Что ваши жены? Ни оне рукодельем каким, ни трудом праведным не занимаются; опустел дом, печь стоит холодная; гоняют по городу, сводят дружбу со всяким встречным — вот, по слабоумию своему, и набегают. — А винность-то чья? Ваша, батюшко. Вы закона не держитесь; закон забыли. Дом дело великое; у нас в дому молятся; а ваш-то дом шинком стал, прости Господи. Кому поесть да попить — сюда! Кто празднословить мастер, плясать горазд — сюда! Цимбалы да пляски — Содом и Гомор!

 Нет, Иван, ты этого не понимаешь.

 Ну оно, может, что по-вашему-то и не понимаю; — я, батюшко, вас люблю, я у вас пристанище нашел; я ваши милости помню и весь ваш род. Для вас я готов и в огонь и в воду — и к Ваалову-то Идолу и к нему пойду.

 Спасибо тебе, спасибо.... Кто ж это. Идол-то Ваалов?

 А кумир-то позлащенный, чиновник-то, которому поклониться надо!

 Да; надо поклониться — вот.... не обошло и меня....

 Всякому, батюшко, своя череда. Ведь и на мою долю тоже крепко хватило .

 А до тебя когда ж хватило?

 Да уж тому десятка два годов будет; прислали меня сюда от общества, от миру, своя братия. — Уже по какому делу, не про то речь, а только правое дело, как свято солнце — правое. Сложились мы все — кому как сила — и сирота и вдова дала — всяк дал; на, говорят, Сидорыч, иди; ищи защиту. Ну, батюшко, я вот в этот самый город и приехал; — а про него уже и в Писании сказано: Тамо убо море.... великое и пространное — идеже гадов несть числа!.. Животные малые с великими!.. корабли переплывают.... ведь оно точно так и есть.

 Именно так.

 Приехавши в этот город, я к одному такому животному великому и направился. Звали его Антон Трофимыч Крек — капитальнейшая была бестия!

 Кто ж тебе его указал?

 А само, сударь, дело указало. Прихожу: — живет он в палатах великих; что крыльцо, что двери — Боже мой! Принял; я поклон, говорю: Ваше, мол, Превосходительство, защитите! А он сидит, как зверь какой, суровый да кряжистый; в разговор вошел, а очами-то так мне в пазуху и зазирает; поговорил я несколько да к столу, — и выложил, и хорошо, сударь, выложил; так сказать, две трети, и то такой куш составило, что вы и не поверите. Он это и пометил — стало, ведь набитая рука. Как рявкнет он на меня: мужик, кричит, мужик!.. Что ты, мужик, делаешь? За кого меня принимаешь! — А?.. Я так на колени-то и сел. Да знаешь ли ты, козлиная борода, что я с тобою сделаю? — Да я те, говорит, туда спущу, где ворон и костей твоих не зазрит.... Стою я на коленях-то да только и твержу — не погубите! — за жандармом, кричит, за жандармом.... и за звонок уж берется.... Ну, вижу я, делать нечего; встал — да уж все и выложил; и сертук-то расстегнул: на вот, мол, смотри. Он и потишел. Ну, говорит, — ступай, да вперед помни: я этого не люблю!.. Вышел, сударь, я — так верите ли: у меня на лбу-то пот, и по вискам-то течет, и с носу-то течет. Воздел я грешные руки: Боже мой! Зело искусил мя еси: Ваалову Идолу принес я трудовой рубль, и вдовицы лепту, и сироты копейку и на коленях его молить должен: прими, мол, только, кумир позлащенный, дар мой.

 Ну и взял?

 Взял, сударь, взял.

 И дело сделал?

 И дело сделал. Как есть, — как махнул он рукой, так вся сила от нас и отвалилась.

 Неужели как рукой снял?

 Я вам истинно докладываю. Да что ж тут мудреного? Ведь это все его Воинство; ведь он же их и напустил.

 Пожалуй.

 Верьте Богу, так. Да вы слышали ли, сударь, какой в народе слух стоит?

 Что такое?

 Что антихрист народился.

 Что ты?

 Истинно.... и сказывал мне один старец. Ходил он в дальние места, где нашей, сударь, веры есть корень. В тех местах, говорит он, до верности знают, что антихрист этот не то что народился, а уже давно живет и, видите, батюшко, уже в летах, солидный человек.

 Да возможно ли это?

 Ей-ей. Видите — служит, и вот на днях произведен в действительные статские советники — и пряжку имеет за тридцатилетнюю беспорочную службу. Он-то самый и народил племя обильное и хищное — и все это большие и малые советники, и оное племя всю нашу христианскую сторону и обложило; и все скорби наши, труды и болезни от этого антихриста действительного статского советника, и глады и моры наши от его отродия; и видите, сударь, светопреставление уже близко

, а теперь только идет репетиция....

 Что за суматоха такая; никак, приехал кто? — Пойдем ко мне.

 Явление VI 

 Негодяй!.. как гончая гонит.... в чужое-то место.... а? 

 Да пустяки!.. я не отстану.... ну, не отстану!..

 Какое мучение!!..

 Вас, сударь, просит этот барин к ним выйти.

 Скажи ему, что некогда.... занят.

 Они говорят, чтоб вы вышли; а то я, говорит, силой войду.

 Ну что ж, а ты его не пускай.

Это называют.... Дар Неба: Жизнь! Я не прочь; дай мне, Небо, Жизнь, но дай же мне оно и средства к существованию.

 Опять, сударь, требуют.

 У-у-у-у!!.. скажи ему, чтобы он шел!..

 Я говорил.

 Ну что ж?

 Да хоть до завтра, а я, говорит, его не выпущу.

 Ау вас есть задняя лестница?

 Есть.

 Как же он меня не выпустит?!.. — Ну — ты ему так и скажи.

 Слушайте; где б я вас ни встретил, я вас за ворот возьму....

 Хорошо, хорошо.

 Я вас на дне помойной ямы достану, чтобы сказать вам, что вы: свинья.... 

 Ах, анафема.... в чужом-то месте....  Никак, ушел?.. Ушел!.. Какова натурка: сказал другому свинью — и удовлетворен; пошел, точно сытый.... Фу.... .... Истомили меня эти кредиторы; жизнь моя отравлена; дома нет покоя; на улице.... и там места нет!!.. Вот уж какое устройство сделал .... тарантасом назвал.... да как из засады какой и выглядываю .... так пусть же кто посудит, каково в этой засаде жить!!..  Ох, охо, ох!.. 

 Явление VII 

 Да кто же тут?

Ах, это вы, Кандид Касторович?

 Я — это я. Идучи в должность, завернул к вам пожелать доброго утра.

 Очень благодарен. . С кем это вы так громко говорили?

 Это?..  а так.... пустой один человек.... мой приятель.

 Что же такое?

 Да вот.... так.... знаете.... малый добрый.... давно не видались.... ну.... так и сердится; и престранный человек.... изругал ругательски, да тем и кончил.

 Неужели?

 Право. Потому — очень любит, а видимся-то редко, так и тоскует: я, говорит, тебя на дне....  как его.... морском!.. достану — такой ты сякой — да так и срезал.

 Нехорошо.

 Скверно!.. Вот у нас, у русских, эта ходкость на бранные слова сожаления достойна; в этом случае иностранцам надо отдать преимущество; и скажет он тебе — и все это скажет, что ему хочется, а этого самого и не скажет, а наш русский по-медвежьему-то так те в лоб и ляпнет. Позвольте, почтеннейший, кофейку спросить.

 Сделайте милость. 

 Кто ж это, сударь, такой?

 Здешний чиновник, коллежский советник Кандид Касторыч Тарелкин....

 Понимаю, сударь, это здешний жулик.

 Тссссс.... Что ты!.. .... видишь.

 Они по всем местам разные бывают. А где служит-то?

 А там, братец, и служит, где дело, у Максима Кузьмича Варравина.

 А знакомство он с вами сам свел?

 Сам, сам.

 Так это подсыл.

 Неужели?

 Всенепременно. Так чего же лучше: вы у него и спросите.

 А как спросить-то?

 Просто спросите.

 Вот! Вдруг чорт знает что спросить. Спроси лучше ты: тебе складнее.

 Да тут нешто хитрость какая — извольте.  Батюшко Кандид Касторыч, позвольте, сударь, словечко спросить.

 Что такое?

 Вы, батюшко, ваше высокоблагородие; простите меня — мы люди простые....

 Ничего, братец, говори; я простых людей люблю.

 Ну вот и благодарение вашей милости. . Дело-то, батюшко, наше у вас?

 У нас.

 Его-то превосходительство, Максим Кузьмич, ему голова, что ли?

 Он голова, я руки, а туловище-то особо.

 Понимаю, сударь; Господь с ним, с туловищем.

 Не глуп.

 И они все могут сделать?

 Все.

 А как их видеть можно?

 Когда хотите.

 Мы-то хотим.

 Очень неглуп.  У него прием всегда открыт.

 Так они примут-с?

 Отчего не принять?.. С удовольствием примут....

 Ну вот и благодарение вашей милости , я барину так и скажу.

 Так и скажи .... с удовольствием.... мол.... примет.... хе, хе, хе....

Люблю я простой, русский ум: ни в нем хитрости, ни лукавства. Вот: друг друга мы отроду не видали, а как на клавикордах сыграли. 

 Ну вот, батюшко, видите, примет.

 Кого примет? Что примет?

 Обыкновенно что. Сами сказали: примет, с удовольствием, говорит, примет.

 Сам сказал?

 Сами сказали. Вы их поблагодарите.

 Э.... да это птица! Я б ему прямо Станислава повесил.  Петр Константинович! Вы, кажется, заняты; а мне в должность пора. Мое почтение-с.

 Батюшко Кандид Касторыч.... как я благодарен вам за ваше.... к нам.... расположение. 

 За что же, помилуйте; я всегда готов. 

 За ваше.... это.... участие.... это....

 Тьфу.... подавись ты им, тупой человек.  Мое почтение-с.

 Да вы, сударь, не так.

 Да как же?

 Вы дайте.

 У-у-у.... что ты?!

 Ваше высокородие!..  Где у вас деньги-то? Пожалуйте....

 После, братец, после бы можно. 

 Ваше высокородие!!.. 

 Что ты!! — Что ты!

 Да как же, сударь? — ехать хотите — а колес не мажете!.. . Ваше высокородие!! — Кандид Касторович!!!.. 

 Что вам надо — вы меня зовете?

 Вы, ваше высокородие, записочку обронили.

 Нет. Какую записочку?

 Так точно — обронили. Я вот сейчас поднял.

 Да нет, братец, я никакой записочки не знаю.

 Творец Милосердый — да он мне историю сделает....

 Да вы о чем беспокоитесь, сударь? Вы обронили, мы подняли , ну — и извольте получить!..

 А — да, да, да!  О, о, о, это птица широкого полета!.. Уж не знаю, на него ли Станислава или его на Станиславе повесить.  Ну: — с этим мы дело сделаем.... .

 Явление VIII 

 Вы мне, сударь, не вняли, что говорил поблагодарить-то надо.

 Да как это можно так рисковать. Другой, пожалуй, в рожу даст.

 В рожу?! Как же он, сударь, за мое добро мне в рожу даст?

 Ведь не судеец же какой — а все-таки лицо.

 О Боже мой! — Да вы разумом-то внемлите: вот вы говорите, что они лицо.

 Вестимо лицо: коллежский советник, делами управляет.

 Слушаю-с. А сапожки по их званию лаковые — изволили видеть?

 Видел.

 А перчаточки по их званию беленькие — изволили видеть?

 Видел.

 А суконце тоненькое английское; а воротнички голландские, а извощик первый сорт; а театры им по скусу; а к актрисам расположение имеют — а вотчин у них нет, — так ли-с?

 Так.

 Чем же они живут?

 Чем живут?.. Чем живут?!.. Ну — Государево жалованье тоже получают.

 Государева, сударь, жалованья на это не хватит; Государево жалованье на это не дается. Честной человек им жену прокормит, ну, матери кусок хлеба даст, а утробу свою на эти деньги не нарадует. Нет! Тут надо другие. Так вот такому-то лицу, хоть будь оно три лица, и все-таки вы, сударь, оброчная статья.

 Стало уж, по-твоему, все берут.

 Кому как сила.

 Ну, все ж таки знатные бары не берут: ты меня в этом не уверишь.

 А на что им брать-то? Да за что им брать-то?

 Так вот я к ним и поеду.

 Съездите.

 Вот говорят, этот Князь — справедливый человек, нелицеприятен — и нрава такого, что, говорит, передо мной все равны.

 Да как перед хлопушкой мухи. Что мала — муха, что большая — всё единственно.

 Вот увижу.

 Ничего, батюшко, не увидишь. Стоишь ты перед ним с твоим делом; искалечило оно тебя да изогнуло в три погибели, а он перед тобою во всех кавалериях, да во всей власти, да со всеми чиноначалиями, как с неба какова, и взирает.... Так что тут видеть? По-моему: к большим лицам ездить — воду толочь. А коли уж малые лица на крюк поддели, да сюда приволокли — так дай.

 Все вот дай! — Деньги-то не свои, так куда легко; — оне у меня не богомерзкие какие, не кабацкие, не грабленые.

 Знаю, мой отец, знаю. Что делать?! Дадим, да и уедем; почнем опять хлопотать — боронить да сеять. Господь пособит — все вернем.

 Я не знаю, кому дать? — Сколько дать?

 Да уж кому давать, как не этому Варравину — ведь дело у него, — слышали: он голова, а этот руки.

 Стало, к нему и ехать?

 К нему, сударь, к нему. Только когда у него будете, вы помечайте: сначала он поломается, а потом кидать станет; куда кинет — значит, так и есть. Вы не супротивничайте и спору не заводите: — Неокентаврий владеет нами; власть его, а не наша.

 Так когда же ехать-то?

 Да хоть завтра. Я вот забегу к Кандиду Касторычу; теперь он человек свой — так пускай его предупредит и дело устроит , а без этого соваться нельзя.

 Да нет, постой.... Вот что: завтра праздник, завтра и в лавках не торгуют.

 В лавках, сударь, не торгуют, а в присутственных местах ничего, торгуют. 

 1