Настасья Дмитриевна Офросимова
Коллекция сообщений о Настасье Дмитриевне Офросимовой

Мемуары

Вяземский
 Пётр Андреевич Вяземский, «Старая записная книжка»

Настасья Дмитриевна Офросимова была долго в старые годы воеводою на Москве, чем-то вроде Марфы Посадницы, но без малейших оттенков республиканизма. В московском обществе имела она силу и власть. Силу захватила, власть приобрела она с помощью общего к ней уважения. Откровенность и правдивость ее налагали на многих невольное почтение, на многих страх. Она была судом, пред которым докладывались житейские дела, тяжбы, экстренные случаи. Она и решала их приговором своим. Молодые люди, молодые барышни, только что вступивше в свет, не могли избегнуть осмотра и, так сказать, контроля ее. Матери представляли ей девиц своих и просили ее, мать-игуменью, благословить их и оказывать им и впредь свое начальническое благоволение. Что ни говори, это имело свою и хорошую сторону. (...) У Офросимовой был ум не блестящий, но рассудительный и отличающийся русскою врожденною сметливостию. Когда генерал Закревский назначен был финляндским генерал-губернатором, она сказала: „Да как же будет он там управлять и объясняться? Ведь он ни на каком языке, кроме русского, не в состоянии даже попросить у кого бы то ни было табачку понюхать!“

Благово
 Благово Д. Рассказы бабушки. Из воспоминаний пяти поколений, записанные ее внуком Д. Благово. СПб., 1885

Офросимова Настасья Дмитриевна была старуха пресамонравная и пресумасбродная требовала, чтобы все, и знакомые, и незнакомые, ей оказывали особый почет. Бывало, сидит она в собрании, и Боже избави, если какой-нибудь молодой человек и барышня пройдут мимо нее и ей не поклонятся: "Молодой человек, поди-ка сюда, скажи мне кто ты такой, как твоя фамилия?" – "Такой-то".

"Я твоего отца знала и бабушку знала, а ты идешь мимо меня и головой мне не кивнешь; видишь, сидит старуха, ну, и поклонись, голова не отвалится; мало тебя драли за уши, а то бы повежливее был".

И так при всех ошельмует, что от стыда сгоришь.

И молодые девушки тоже непременно подойди к старухе и присядь пред ней, а не то разбранит:

– Я и отца твоего, и мать детьми знавала, и с дедушкой и с бабушкой была дружна, а ты, глупая девчонка, ко мне и не подойдешь; ну, плохо же тебя воспитали, что не внушили уважения к старшим.

Все трепетали перед этой старухой – такой она умела на всех нагнать страх, и никому и в голову не приходило, чтобы возможно было ей сгрубить и ее огорошить. Мало ли в то время было еще в Москве почтенных и почетных старух? Были и поважнее и починовнее: ее муж был генерал-майор в отставке, мало ли было генеральских жен, так нет же: никого так не боялись, как ее.

Бывало, как едут матери со своими дочерьми на бал или в собрание, и твердят им:

– Смотрите же, ежели увидите старуху Офросимову, подойдите к ней, да присядьте пониже.

И мы все, немолодые уже женщины, обходились с нею уважительно.

Говорят, она и в своей семье была пресердитая: чуть что не по ней, так и сыновьям своим, уже взрослым, не задумается и надает пощечин. Она имела трех сыновей: Андрея, Владимира и Константина.

Не могу теперь припомнить, какая она была урожденная, а ведь знала; но только из известной фамилии, оттого так и дурила.

Не всем, однако удавалось своевольничать, как старухе Офросимовой; другим за дерзость бывал и отпор и даром с рук не сходило.

Вигель
Филипп Филиппович Вигель, "Записки"

В вестовщице Маремьяне Бабровне Набатовой всякий узнает знаменитую лет сорок сряду законодательницу московских гостиных. Она была воплощенная неблагопристойность, ругала дам в глаза, толкала мужчин кулаками в грудь и во что попало и была грозой женщин зазорного поведения, пока они совершенно ей не покорялись: тогда брала их под свою защиту и покровительство. Поэтому можно посудить о тоне тогдашних московских обществ.

Свербеев
 Свербеев, Дмитрий Николаевич, «Записки»
Вторая из барынь крупной бесспорно величины была Настасья Дмитриевна Офросимова, переехавшая после своего вдовства из Москвы в Петербург для бдительного надзора за гвардейской службой своих двух или трех сыновей, из коих младшему, капитану гвардии, было уже гораздо за 30 лет. Обращаясь нахально со всеми членами высшего московского и петербургского общества, детей своих держала она в страхе Божием и в порядке и говорила с любовию о их беспрекословном к ней повиновении: "У меня есть руки, а у них щеки". На этих основаниях, как уверяли, обходилась она и с дочерью.

Кажется, я уже говорил о ней по случаю кончины моего отца в 1814 году и о том, как она сама вызвалась снабдить нас с теткой в это время деньгами. Она любила мою мать, которая ее страшно боялась, а отец, хотя и уважал, но избегал, сострадая угнетенному ею добродушному и кроткому ее мужу, которого она, как сама признавалась, тайно похитила из отцовского дома к венцу. Павел Дмитриевич Офросимов был, однако, боевой генерал времен Потемкина и с георгиевским крестом, носил парик, и однажды подвергся за какое-то слово публичному оскорблению от жены, которая, ехавшая с ним по улице в открытой коляске, сняла с него этот парик, бросила на мостовую и велела кучеру прибавить ходу.

Бойкость характера Настасьи Дмитриевны известна была обществу обеих столиц и самому Императору. Надо сказать, что она всегда стояла за правду и везде громогласно поражала порок. Еще в 1809 году, когда Государь Александр вместе со своей сестрой, В. К. Екатериной Павловной, посещал Москву, Офросимовой удалось одним словом с выразительной жестикуляцией уничтожить взяточника, сенатора С. Вот как это было: Государь сидел в своей маленькой ложе над сценой небольшого московского на Арбатской площади театра; Офросимова, не подчинявшаяся никоим обычаям, была в первом ряду кресел и в антракте, привстав, стала к рампе, отделяющей партер от оркестра, судорожно засучивая рукава своего платья. Увидев в 3-м или 4-м номере бенуара сенатора, она (заметьте, что театр был очень небольшой...), в виду всех пальцем погрозила сенатору и, указав движением руки на ложу Государя, громогласно во всеуслышание партера произнесла: "С., берегись!" Затем она преспокойно села в свои кресла, а С., кажется, вышел из ложи. Очень понятно, что Государь начал расспросы, что бы все это могло значить. Ему были вынуждены объяснить, что действительный тайный советник М. Г. С., хотя и почитается в обществе самым дельным из всех московских сенаторов, но в то же время многими, и не без вероятности, признается взяточником. Через несколько времени сенатор С. был отставлен.

Любя покровительствовать молодым людям и зная меня с моего детства, она и меня однажды сильно огорошила. Возвратившись в Россию из-за границы 1822 году и не успев еще сделать в Москве никаких визитов, я отправился на бал в Благородное собрание туда по вторникам съезжалось иногда до двух тысяч человек. Издали заметил я сидевшую с дочерью на од ной из скамеек между колоннами Настасью Дмитриев ну Офросимову и, предвидя бурю, всячески старался держать себя от нее вдали, притворившись, будто ничего не слыхал, когда она на ползалы закричала мне "Свербеев, поди сюда!" Бросившись в противополож- ный угол огромной залы, надеялся я, что обойдусь без грозной с нею встречи, но не прошло и четверти часа дежурный на этот вечер старшина, мне незнакомый, учтивой улыбкой пригласил меня идти к Настасье Дмитриевне. Я отвечал: "Сейчас". Старшина, повторяя при- глашение, объявил, что ему приказано меня к ней при вести. "Что это ты с собой делаешь? Небось давно здесь а у меня еще не был! Видно, таскаешься по трактирам по кабакам, да где-нибудь еще хуже, – сказала она, - оттого и порядочных людей бегаешь. Ты знаешь, я любила твою мать, уважала твоего отца"... и пошла, и пошла! Я стоял перед ней, как осужденный к торговой казни, но как всему бывает конец, то и она успокоилась: "Ну, Бог тебя простит; завтра ко мне обедать, а теперь давай руку, пойдем ходить!"

Дочь ее, стройная и строгая двадцатипятилетняя девица Елена (кажется, впервые в московском обществе начала она называться этим облагороженным именем вместо Алены) пошла с нами. Тут новая беда: вместе того, чтобы ходить, как это делали все, по краям огромнейшей залы, Настасье Дмитриевне угодно было гулять зигзагами и перекрещивать всю эту громаднейшую площадку из конца в конец. Напрасно дочь и я робко заметили было ей, что таким образом мы мешаем всей танцующим, а в это время танцевали несколько кадрилей, она отвечала громко: "Мне, мои милые, везде дорога!" И, действительно, сотни пляшущих от нас сторонились и уготовляли нам путь, широкий и высокоторжественный.

Книги о чудаках

Пыляев
Михаил Иванович Пыляев, «Замечательные чудаки и оригиналы», 1898
Настасья Дмитриевна Офросимова была старуха высокая, мужского склада, с порядочными даже усами; лицо у неё было суровое, смуглое, с черными глазами; словом, тип, под которым дети обыкновенно воображают колдунью.

Офросимова в свое время имела большую силу и власть. Силу захватила, власть приобрела она с помощью общего к ней уважения. Откровенность и правдивость ее налагали на многих невольное почтение и даже страх.

Это был суд, как говорит князь Вяземский в своих воспоминаниях, пред которым докладывались житейские дела, тяжбы; молодые барышни, только что вступившие в свет, не могли избегнуть осмотра и, так сказать, контроля её. Матери представляли ей девиц своих и просили её, как мать-игуменью, благословить их и оказывать им и впредь свое начальническое благоволение.

Благово в своих Записках говорит: «Все, и знакомые и незнакомые, ей оказывали особый почет. Бывало сидит она в собрании, и Боже избави, если какой-нибудь молодой человек или барышня пройдут мимо неё и ей не поклонятся: «Молодой человек, поди-ка сюда, скажи мне кто ты такой, как твоя фамилия?» — Такой-то. «Я твоего отца знала и бабушку знала, а ты идешь мимо меня и головой мне не кивнешь; видишь, старуха, ну и поклонись, голова не отвалится; мало тебя драли за уши, а то бы повежливее был».

И так каждого ошельмует, что от стыда сгорит. Все трепетали пред этой старухой — такой она умела нагнать страх, и никому в голову не приходило, чтобы возможно было ей сгрубить или ответить дерзко.

У Офросимовой был ум не блестящий, но рассудительный и отличающийся русской врожденной сметливостью. Когда генерал Закревский был назначен финляндским генерал-губернатором, она сказала: «Да как же будет он там управлять и объясняться? Ведь он ни на каком языке кроме русского ни в состоянии даже попросить у кого бы то ни было табачку понюхать!»

Старуха Офросимова была вдова генерал-майора, она выведена графом Толстым в его романе «Война и мир». У Офросимовой было несколько сыновей, с которыми она обходилась довольно грубо.

Юрасовский
 А.К. Юрасовский. «Былые чудаки в Орловской губернии»

В старом русском обществе было много типичных старух, которые были отражением своего века.
Помещица Орловской губернии (имение Офросимовых находилось на территории Малоархангельского уезда – А.П.) Настасья Дмитриевна Офросимова была старуха высокая, мужского склада, с порядочными даже усами; лицо у нее было суровое, смуглое, с черными глазами. Офросимова в свое время имела большую силу и власть. Силу захватила, власть приобрела она с помощью общего к ней уважения. Откровенность и правдивость ее налагали на многих невольное почтение и даже страх. Это был суд, как говорит князь Вяземский в своих воспоминаниях, пред которым докладывались житейские дела, тяжбы; молодые барышни, только что вступившие в свет, не могли избежать осмотра и, так сказать, контроля ее. Матери представляли ей девиц своих и просили ее, как мать- игуменью, благословить их и оказывать им впредь начальническое благоволение.

Благово в своих записках говорит: «Все, и знакомые, и незнакомые, ей оказывали особый почет. Бывало, сидит она в собрании, и Боже избавь, если какой-нибудь молодой человек или барышня пройдут мимо и не поклонятся ей.

- «Молодой человек, поди-ка сюда, скажи мне, кто ты такой, как твоя фамилия?

- Такой-то.

- Как? Да ты уж чего доброго не Машенькин ли сын?

- Да! Мою мать зовут Мария...

- Ну, так и есть, я твоего отца Константина Алексеевича знала, а с бабушкой Авдотьей Ивановной, когда мы еще в девчонках были, вместе за границу ездили. Я всех твоих знаю – и Хитрово, и Бырдиных, и Рапп, и Меншиковых. Ну, видишь, кто я, а ты идешь мимо меня и головой не кивнешь; видишь, старуха, ну и поклонись, голова не отвалится».

И так каждого ошельмует, что тот от стыда сгорит. Все трепетали пред этой старухой – такой она умела нагнать страх, и никому в голову не приходило, чтобы возможно было ей нагрубить или ответить дерзко. У Офросимовой был ум не блестящий, но рассудительный и отличающийся русскою врожденною сметливостью. Когда генерал Закревский был назначен Финляндским генерал-губернатором, она сказала: «Да как же он там будет управлять и объясняться? Ведь он ни на каком языке, кроме русского, не в состоянии даже попросить у кого бы то ни было табачку понюхать!»

Старуха Офросимова была вдова генерал-майора, она выведена графом Толстым в его романе «Война и мир».

В русской литературе

Горе от ума
    Хлестова 
       
       Кто этот весельчак? Из звания какого? 
       
       София 
       
       Вон этот? Чацкий. 
       
       Хлестова 
       
       Ну? а что нашел смешного? 
       Чему он рад? Какой тут смех? 
       Над старостью смеяться грех. 
       Я помню, ты дитей с ним часто танцевала, 
       Я за уши его дирала, только мало. 

И т.п.

Война и мир
Ждали Марью Дмитриевну Ахросимову, прозванную в обществе le terrible dragon, даму знаменитую не  богатством, не почестями, но прямотой ума и откровенною  простотой  обращения. Марью Дмитриевну знала царская фамилия, знала  вся Москва и весь Петербург, и  оба города, удивляясь ей,  втихомолку       посмеивались над  ее грубостью, рассказывали  про нее анекдоты; тем не менее    все без исключения уважали и боялись ее (I, XVIII).

Марья Дмитриевна  жила одна. Дочь  свою она  уже  выдала замуж. Сыновья ее все были на службе.      Она  держалась  все  так  же  прямо,  говорила  также  прямо, громко  и решительно  всем свое мнение,  и всем  своим  существом как  будто  упрекала других людей за  всякие слабости, страсти  и  увлечения, которых возможности она  не  признавала.  С раннего  утра  в куцавейке, она  занималась домашним хозяйством, потом ездила: по  праздникам к  обедни и  от обедни в  остроги и
тюрьмы, где  у  нее  бывали дела,  о которых  она никому не говорила,  а  по будням, одевшись, дома принимала просителей  разных сословий, которые каждый день  приходили  к ней, и потом обедала; за  обедом  сытным и вкусным всегда бывало  человека три-четыре гостей,  после обеда делала партию в  бостон; на ночь заставляла себе  читать газеты и новые книги,  а сама вязала. Редко она делала  исключения  для выездов, и ежели выезжала,  то ездила только к самым важным лицам в городе.      Она  еще не  ложилась,  когда приехали Ростовы, и в  передней завизжала дверь на блоке, пропуская  входивших с холода  Ростовых и их прислугу. Марья Дмитриевна,  с  очками спущенными  на нос, закинув  назад голову,  стояла  в дверях залы и  с строгим, сердитым видом смотрела на входящих. Можно бы было подумать, что  она озлоблена против приезжих и сейчас  выгонит  их, ежели бы она  не  отдавала  в  это  время заботливых  приказаний  людям  о  том,  как разместить гостей и их вещи (II, VI).

Примечания 

Мемуары