Исповедь (Августин)/Книга вторая


Глава I 
Я хочу вспомнить сейчас все прошлые грехопадения мои  и похотствования души не затем, чтобы любоваться ими, но чтобы еще сильнее  возлюбить Тебя, Боже. Вспоминая о путях нечестия своего и горестно размышляя  над ними, я стремлюсь лишь к одному: чтобы Ты стал единственной любовью  моею, любовью истинной, неисчерпаемой и неизменной; хочу, чтобы Ты собрал меня, рассеянного и раздробленного в своем удалении от Тебя, воедино. Ибо  было в юности моей время, когда сгорал я в адском пламени плотских похотей  и погрязал в тине любовных похождений; и иссохло лицо мое, и стал я мерзок  пред очами Твоими, любуясь собою и стараясь нравиться любившим меня.

Глава II 
В чем искал я наслаждений, как не во взаимности любви, в том, чтобы любить и быть любимым? Но душе в этом ее устремлении недоставало меры, и я не хотел довольствоваться доброй дружбой; напротив, поднималась во мне буря нечистых страстей и омрачала сердце мое, так что  я не мог уже отличить светлой чистоты любви от мрачной грязи похоти. То и другое смешалось во мне и увлекло слабый возраст в стремнину страстей  и бездну пороков. Возобладал надо мною гнев Твой, Господи, но я не заметил и не понял этого. Я был как бы оглушен звоном цепей бренности  моей — наказанием за мою гордыню. Так я все дальше удалялся от Тебя, и Ты не препятствовал мне. Я не стеснялся превозноситься самыми постыдными  делами, на которые я был тогда охоч, почитая их чуть ли подвигами и стараясь превзойти других позорным удальством, поскольку только этим и восхищались в кругу своевольных юнцов; а Ты все молчал! О, глупые восторги! о, бессмысленные  наслаждения! Но Ты терпел и это, видя мое падение, мою нелепую гордость  отверженностью и бессилием своим.

Где мне было искать того, кто принял бы во мне участие  и вызволил из этой беды, кто обратил бы преходящие удовольствия мои мне  же во благо, положив предел их обольстительной силе? И вправду, лучше уж  бурным волнам юности моей было разбиться о берег супружеской жизни, когда  все свелось бы к рождению детей по закону Твоему, Господи, по которому  Ты через нас творишь и образуешь преходящие поколения смертных, очищая им путь от терний и волчцов, коих нет в вертограде Твоем. Ибо всемогущество Твое всегда рядом с нами, хотя бы мы и удалились от Тебя. О, если бы я внял гласу грома Твоего: «Таковые (т. е. вступающие в брак) будут иметь скорби по плоти; а мне вас жаль», и еще; «Хорошо человеку  не касаться женщины», а также: «Неженатый заботится о Господнем, как угодить  Господу; а женатый заботится о мирском, как угодить жене» (I Кор. VII, 28; 1; 32). Если бы вслушался я в эти слова, став скопцом для царства небесного, с каким бы восторгом ожидал я объятий Твоих!

Но я, несчастный, сгорал в огне страстей вдали от Тебя; попрал я Твои законы и не избежал за то правосудных наказаний Твоих; да и кто из смертных избежал? Ибо Ты всегда сопровождаешь нас и милосердием, и строгостью, и все преступные удовольствия отравляешь горечью  и досадой, понуждая искать удовольствий чистых и безупречных А где найти  такие, как не в Тебе, Господи, Который «умерщвляет и оживляет, поражает и  исцеляет» (Втор. XXXII, 39), дабы не умерли мы без Тебя?

Где же был я, как долго скитался вдали от истинного  утешения — дома Твоего? Мне было шестнадцать лет, когда покорило плоть мою сумасбродство и бешенство похоти, извиняемое человеческим бесстыдством, но воспрещаемое законом Твоим. Домашние мои не позаботились уберечь меня женитьбой; их волновало только одно: чтобы я преуспел в красноречии и стал известным  оратором.

Глава III 
Впрочем, в том году мои занятия были прерваны, и я  был отозван из Мадавры, соседнего городка, где изучал словесность и ораторское искусство. Копились  деньги для отправки меня в Карфаген, ибо отец мой, человек небогатый, был  крайне честолюбив. Но кому я говорю все это? Конечно, не Тебе, Боже, но пред  Тобою — всему роду человеческому, всем тем немногим, кому доведется прочесть  эти строки, дабы и они поразмыслили, из какой «глубины взываю к Тебе, Господи» (Пс. CXXIX, 1) и как склонен Ты внимать душе, исповедую ей Тебя  и исповедующейся Тебе.

Как все тогда хвалили моего отца, не жалеющего последних средств ради обучения сына и посылающего его в столь дорогую и дальнюю  поездку, в то время как многие куда более зажиточные сограждане ни о чем  подобном и не помышляли! Но тот же отец не обращал ни малейшего внимания  на то, каким я расту, сколь чист я пред очами Твоими, как преуспел в духовной  жизни; он желал одного: чтобы я был красноречив, хотя бы для этого мне пришлось вовсе оставить Тебя, вернее, я был бы оставлен попечением Твоим, Господи, единый и истинный хозяин нивы Твоей — души моей.

Итак, мне шел шестнадцатый год, и я, забросив на время  занятия, жил в родительском доме в совершенной праздности; тут-то терния  похотей буйно разрослись в голове моей, и не было рядом никого, кто выкорчевал бы их милосердной рукою. Более того, отец мой, увидев  в общественных банях, что я достиг уже возмужалости, обрадовался и тут же  сообщил об этом матери, будто бы мечтая уже о будущих внуках, радуясь тому  опьянению, в котором мир забывает Творца своего, предпочитая Творцу сотворенную  Им тварь и оставляя духовное наставление святых заповедей Божиих ради пучины  плотских похотей. Но Ты уже положил в сердце матери моей основание храма  Твоего и начало святого жилища Твоего. Я был тогда еще только оглашенным, а потому мать, объятая благоговейным трепетом, зная, что я еще не был в числе верующих, боялась за меня, чтобы я не пошел по кривым путям, по которым  ходят отвратившиеся от Тебя.

Увы мне! Как посмел я говорить, что Ты, Господи, безмолвствовал, когда я удалялся от Тебя? Неужто же это было безмолвием, когда Ты говорил  со мною через верную рабу Твою, мою мать? Но и этот голос не проникал  в сердце мое, и я не внимал ему. Мать заботливо внушала мне, когда мы  оставались наедине, чтобы я остерегался прелюбодеяний, в особенности же с замужними женщинами. Но эти материнские советы казались мне чем-то слишком  женским, и я стеснялся прислушиваться к ним. Между тем, то был голос Твой, но я не замечал этого и не мог понять. Я думал, что она говорит от себя, и в лице рабы Твоей ее сын уничижал Тебя. С безумным ослеплением хватался  я за все дурное, стыдясь, что среди сверстников моих было немало более порочных, чем я. Странное это было общество: здесь гордились пороками и стыдились  добродетелей, и я пускался во все тяжкие не столько из пристрастия к дурному, сколько ради победы в состязании по удальству. Что может быть постыднее  порока? А я стремился стать порочнее, чтобы избежать стыда! А если мне не удавалось перещеголять их на деле, то я измышлял всевозможные байки, лишь  бы показаться лучшим, чем другие.

Вот с какими товарищами блуждал я улицами вавилонскими  и валялся в нечистотах, как в ваннах из душистых и благовонных трав. И  в самой сердцевине этого болота поджидал меня враг, завлекая все новыми  и новыми забавами. И мать моя по плоти, которая бежала «из среды Вавилона» (Иер. LI, 6), обходя окраины его, хотя и уговаривала меня хранить целомудрие, но, с другой стороны, старалась устроить мою судьбу согласно с желаниями своего мужа, который считал вредными для моего будущего узы брака, которые  могли бы обуздать порывы страстей моих, хотя и не устранить их вовсе. Она боялась, что подаваемые мною надежды могли быть скованы ранней женитьбой; не те надежды, которые она возлагала на Тебя в будущем веке, а надежды  на мою карьеру в веке сем, о которой мечтали и отец и мать; отец, который  о Тебе и не помышлял, а обо мне помышлял только суетное; мать же полагала, что светское образование не только не будет препятствием на пути  к Тебе, но, напротив, весьма в этом поможет. Так, насколько я помню, рассуждали  мои родители. Мне предоставили излишне большую свободу, и я без удержу предался различным страстям, застившим своею мглою свет Твоих истин; тогда выступило  наружу все беззаконие мое и взросла, как на тучной ниве, неправда моя.

Глава IV 
Закон Твой, Господи, закон, начертанный в наших сердцах, а равно и законы мирские преследуют и карают за воровство. И какой вор  стал бы терпеть рядом с собою другого вора? Даже богач ненавидит вора, доведенного до этого нищетой. Я же воровал не от бедности и нужды, а из  любви к неправде. Я украл то, что было у меня в изобилии; мною руководила  не жажда обладать похищенным, а наслаждение от самого воровства и греха.

Неподалеку от нашего виноградника росла груша, вся покрытая плодами, вполне, впрочем, обычными и по виду, и по вкусу. Итак, мы, испорченные  юнцы, отправились в глухую полночь (вот до какого часа продолжались наши уличные забавы!) отрясти ее и собрать свою добычу. Мы унесли оттуда  большую ношу, но не для еды (мы готовы были выбросить все это свиньям), а ради совершения поступка, сладостного нам только потому, что он был  запретен. Так, Господи, сердце мое, над которым Ты сжалился, оказалось на краю бездны. Пусть теперь ответит оно Тебе, зачем стремилось оно ко злу  безо всякой нужды и цели. Порочность моих поступков порождалась внутренней  порчей; и я любил ее, любил свою погибель, свое падение и само дно любил  я, падшая душа, низринутая из крепости Твоей; порок не был для меня средством, он был моей целью.

Глава V 
Есть своя прелесть в красивых телах, и в золоте, и  в серебре, и во многом другом подобном. Зрению, например, приятна гармония частей, другим чувствам приятны иные свойства. Своя красота есть и в земных  почестях, и во власти, и в стремлении раба стать свободным. Но недопустимо  одно: в погоне за всем этим нарушать законы Твои, Боже, и удаляться от  Тебя. Много есть хорошего в этой нашей земной жизни, и лучшее из всего  — дружба, связывающая милыми узами многих в одно. Но как часто, увлекшись  этими низшими благами, человек покидает лучшее и наивысшее — Тебя, Господи, правду Твою и закон Твой. Сладостны эти низшие блага, но не столь сладостны, как Ты, Боже, сотворивший все; «Праведник возвеселится о Господе и будет уповать  на Него» (Пс. LXIII, 11), ибо Он — высшая услада праведных сердцем.

Когда спрашивают о причине, побудившей человека совершить преступление, то, как правило, называют одну из двух; или стремление получить  какое-либо из низших благ, или страх перед его потерей. Сами по себе эти  блага могут быть красивы и почетны, но что они по сравнению с высшим  Благом? Почему совершено убийство? Убийца влюбился в жену своей жертвы, или позарился на его имение, или же грабил его, по нужде ли, или из зависти, или тот преследовал его и хотел разорить, или нанес ему жестокую обиду. Кто поверит в убийство ради убийства? Даже если речь идет о бессердечном безумце, находившем радость в самой жестокости, приводится своя  причина: «Дабы рука и душа не становились вялыми от бездействия». То есть он (Катилина) множил свои преступления затем, чтобы приобретать все новые почести, богатства  и власть, не бояться законов и не отвечать за предыдущие преступления. Выходит, и Катилина любил не сами свои преступления, а совершал их ради чего-то другого.

Глава VI 
Так что же меня, окаянного, влекло к тебе, постыдное  воровство мое, презренный ночной проступок, совершенный мною на шестнадцатом году жизни моей? В самом воровстве, как воровстве, не было ничего  привлекательного. Что же мне сказать Тебе, Господи? Что были прекрасны плоды, как прекрасно и все, созданное Тобою, ибо Ты — прекраснейший и всеблагий Господь, Творец всего, высшее и истеннейшее Благо мое? Да, они были прекрасны, но не их желала душа моя. У меня их было предостаточно, причем  гораздо лучших. Я своровал лишь затем, чтобы своровать; ворованное же я  выбросил, ибо истинной добычей моей была неправда моя. А если какой из  тех плодов я и попробовал, то лишь потому, что это был десерт, обедом же  было само преступление. Но что это, Господи, был за обед! Была ли в нем красота справедливости и того разумения, что находим мы в нашем уме, памяти, живости чувств? Было ли в нем что-либо от прелести звезд, моря и земли? Увы, в нем не было даже той ущербной красоты, какую можно найти в обычном прелюбодеянии.

Как хочет прикинуться гордыня высотою души, хотя один  Ты превыше всех, Господи мой; как честолюбие ищет почестей и славы, хотя  лишь Тебя надлежит почитать и славить вовеки; как стремится жестокость внушить  всем страх, но кого же бояться, как не Тебя, истинного Бога? Что вне власти  Твоей? Что и как может укрыться от суда Твоего? И влюбленный ищет взаимности, но что прекраснее Твоей любви, что спасительное Твоего милосердия, что светлее правды Твоей? Любознательность ищет познаний, но где же истинные знания, как не в Тебе? Даже невежество и глупость пытаются прикрыться именами невинности и простоты, но что проще и невиннее Тебя, Господи? Воистину, «злоба  его обратится на его голову, и злодейство его упадет на его темя» (Пс. VII, 17). Лень представляется желанием покоя, но только у Господа мы обретаем  покой. Роскошь говорит: я — полнота и достаток; но только Ты — неиссякающая полнота и преизобильность щедрот; так что напрасно мотовство мнит себя щедростью. Скупость стремится овладеть многим, Ты же — владеешь всем. Зависть  судится за превосходство, но что превосходит Тебя? Гнев жаждет мести, но  Ты ли — не истинное отмщение? Страх, боясь превратностей судьбы, хочет обезопасить то, что любит, но кто отнимет у Тебя то, что любишь Ты? Люди  печалятся, потеряв то, чем утешалась их жадность, не желающая терять, но Ты  не теряешь ничего. Так похотствует душа, отвратившаяся от Тебя и мнящая, что вне Тебя найдет то, что можно обрести только в Тебе. Удалившиеся от  Тебя восстают против Тебя, как бы ища уподобления Твоей тени. Но даже и  этим они свидетельствуют, что Ты — Творец мира, и вне Тебя нет ничего.

Итак, что же влекло меня к тому воровству? В чем стремился  я уподобиться тени Твоей? Было ли мне приятно обмануть закон, открыто воспротивиться  которому я не смел, и вот я, жалкий раб, безнаказанно создал себе иллюзию  свободы, тень и подобие всемогущества? О, похоть и тщета жизни, о, бездонный  колодец смерти! Как манит то, что запретно, только потому, что запретно!

Глава VII 
«Что воздам Господу» (Пс. CXV, 3) за то, что душа моя  не приходит в ужас и трепет при воспоминании обо всем этом? Возлюблю Тебя, Господи, возблагодарю, исповедую имя Твое, ибо отпустил Ты мне столько  неправды и зла. Растопил Ты, Боже милостивый, грехи мои, как лед. От скольких  злодеяний ты удержал меня, бескорыстно готового на любое злодеяние! И я свидетельствую: Ты отпустил мне и те грехи, которые я соделал, и те, от  коих Ты меня уберег. И кто из людей, творений немощных, может приписать самому  себе целомудрие и невинность? Как обретет и сбережет он их без Твоего  милосердного попечительства? И пусть избежавший того, в чем каюсь я, не смеется, читая эти строки; меня излечил тот Врач, Который предупредил его болезнь  и не дал ей развиться. Пусть же он еще в большей мере возлюбит и возблагодарит Тебя, когда увидит, от скольких напастей и грехов Ты его уберег.

Глава VIII 
Какую пользу принесли мне, достойному сожаления, те поступки, воспоминание о которых заставляет меня краснеть, в особенности же то воровство, которое привлекло меня именно как воровство? Само по себе оно было ничтожно, и тем более жалок был совершивший его. Но, насколько я помню, совершил его я не один; более того, я бы его никогда не совершил один. Таким образом, мне было любезно сообщество тех, с кем я воровал. Значит, помимо самого воровства, я любил и нечто другое, но и оно было ничтожно. Так что же это было? Кто научит меня, кто ответит, кроме Того, Кто просвещает сердце мое и рассеивает его тени? Разве не ясно: если бы мне были желанны похищенные  плоды, то зачем мне нужны были соучастники? Но нет, не в плодах заключалась для меня сладость содеянного, а в самом преступлении, совершенном сообществом грешников.

Глава IX 
Что же это было за состояние души? Оно было гнусно  и вело к погибели, но что оно было такое? «Кто усмотрит погрешности свои?» (Пс. XVIII, 13). Как потешались мы, обманывая тех, кто никогда бы не  заподозрил нас в содеянном! Не потому ли я так радовался сообществу, что  человеку несвойственно смеяться одному? Иногда, конечно, смеются и в одиночестве, вспоминая что-то очень смешное, но что здесь было такого забавного, чтобы смеяться одному? Вот, Господи, пред очами Твоими живо вспоминаю и тогдашнее  состояние свое. Один бы я не стал воровать, не имея нужды в украденном, одному бы мне не понравилось воровство. О, злая дружба; о, извращенность ума, находящего смех и забаву во вреде, приносимом другим. Убыток другому без  выгоды для себя, просто так, просто потому, что кто-то сказал: «Пойдем, сделаем  это»; и вот, уже совестно не быть бесстыжим.

Глава Х 
Кто поймет все это, кто постигнет тайные тропы души? Они внушают отвращение: я не хочу более вспоминать о них, не хочу их видеть. Я жажду только Тебя, высшая справедливость и чистейшая невинность, хочу наслаждаться  ясным светом Твоим, хочу насыщаться Тобою, Которым не пресыщаются. У Тебя  — покой и жизнь блаженная. Кто входит в дом Твой, тот входит «в радость господина» своего (Мф. XXV, 21), чтобы жить жизнью счастливою и благою. В юности отпал я от Тебя, Господи, скитался на чужбине, и сам для себя  стал нищетою своею.

Примечания 

Исповедь (Августин)
Переводы 1914 года