Письмо супруге 15 июня 1904 года (Столыпин)
15 июня 1904 года. По дороге в Саратов

Милая, драгоценная моя, наконец-то могу спокойно и подробно написать Тебе после утомительной восьмидневной ревизии. Слава Богу, благополучно возвращаюсь в Саратов и наслаждаюсь чудною погодою на прекрасном пароходе. В пути же было очень сносно, т. к. обыкновенной для Царицына тропической жары в этом году нет. Вчера получил в Царицыне 2 Твоих письма, котор[ые] привёз с почтою курьер из Саратова: до сих пор не знаю, выехала ли Матя? Это меня беспокоит; вовремя ли пришла телеграмма Вике? Я рад, что Дмитриева старается, но это же англичанка? Мате до моего приезда конечно <2 нрзбр.> нельзя. Негодная Александра! Тут не разврат, а нахальство: своих возлюбленных пускать ночевать в наш дом. Помнишь зимою человека в коридоре! Ведь так ночью пьяные мужчины могут и детей перепугать. Конечно, её держать нельзя. Я думаю, что и портниха Ядвига такая же. Надо бы девушку построже, вроде экономки, чтобы держала других в руках.

Это ревизия меня утомила нравственно. Мне пришлось в одной волости раскрыть такие злоупотребления, что я тут же, расследовав весь ужас, перенесенный крестьянами (последний губернатор, бывший в этой волости, Галкин-Врасский, тут же уволил вол[остного] писаря и земскому начальнику приказал до Нового года подать в отставку. Я выдержал хладнокровие до конца, но, уезжая из участка, понял, что такое globe hystérics. Крестьяне говорили: «Совесть пропита, правда запродана»; «ждали тебя, как царя». Ждали ведь они 25 лет, и я решил тут же на месте распорядиться, чтобы они знали, что могут доискаться правды. Конечно, такие ревизии задерживают в волостном правлении до ½ дня, но тут, чтобы водворить порядок, надо бы год не выходить из волостей. Дай-то мне Бог хоть немного очистить эти авгиевы конюшни. Впрочем, такие злоупотребления, как найденные мною, к счастью, яркое исключение.

А в Царицыне меня ждали беспорядки в тюрьме. Начальство потеряло голову, и боялись меня пускать в тюрьму: революционные песни раздавались по всей тюрьме, и виновных начальство боялось наказать. Оказалось, что начальство просто струсило. Я два дня подряд просидел там по несколько часов, политические подолгу со мною разговаривали, обещались не петь и вести себя разумно – посадил в карцер всего только двух уголовных, и всё, кажется, успокоилось. А из Саратова уже прискакал прокурор Микулин, и хотел прискакать и тюремный инспектор. У страха глаза велики.

Два оазиса в этой царицынской глуши – это французский стальной завод и Сарепта.

Завод этот – один из самых больших в России. Часть рабочих французы и большая часть мастеров тоже. Рядом французская деревня и русская. Теперь понемногу подучились наши, и французы заменяются русскими. Рабочие очень хорошо обеспечены. Школа, больница образцовая, так что стачек совсем не бывает, беспорядков тоже. Половина инженеров французы, половина русские. Директор француз, помощник его русский. После осмотра завода нам в Главном доме (Maison de réception) предложили lunch. Этот дом – маленький дворец с прелестною мебелью из Франции, которую я с удовольствием целиком перенес бы к нам.

Что на этом заводе хорошо, это то, что наши рабочие, глядя на французов, приучаются к épargne: у некоторых по несколько сот рублей в сберегательной кассе.

Мне жаль, что я не могу Тебе и детям показать Сарепту. Это уголок старинной Вестфалии, целиком перенесенный в наши степи. Деревушка из каменных домиков, вся мощеная, с водопроводами, вся в садах, в виноградниках. Волостной старшина, писарь, волостные судьи европейски образованы. Старичок волостн[ой] писарь вдохновенно играл свои импровизации на фортепьяно. Порядок – не к чему придраться. Вместе с тем корректность полная, всё по-русски. За скромною трапезою, когда их любительский оркестр заиграл гимн, все немцы громко запели «Боже, Царя храни». Несмотря на воспитанность и образованность, старшина на своей фабрике сам при нас показывал, как он выделывает горшки, а председатель вол[остного] суда в своей пекарне поднёс мне пряников своего производства, которые пошлю по почте вам в Колноберже, где, вероятно, знаменитые сарептские пряники будут иметь успех.
Всего более поражает то, что рядом с Сарептою степь, и мы, проехав 10 минут, увидели аул калмыков, которые показали нам своих богов, сохраняемых в юртах в ящиках, детей как Арочка, уже курящих трубку…

Как необъятна Россия!

Я с пряниками пришлю вам и фигурки калмыков, вылепленные сарептским старшиною. Их надо будет привезти в Саратов, чтобы поставить, как кустарные произведения, на площадке, на печке, рядом с кустарным графином.

Вчера в Царицыне я отказался от офиц[иального] обеда и принял только завтрак от управы запросто, без приглашённых, а оттуда меня проводили на пароход с массою роз, так что весь пароход благоухает от царицынских букетов. Контрим очень расторопен и удобен в пути. Кнолль и Юматов похудели, так я их загонял.

Если бы Ты знала, как я стремлюсь к Тебе, как сильно я Тебя люблю…

Ливрею для лакея пришлю с пряниками.

Доктор Наташи Жеребц[овой] сумасшедший: про Брауна, как лучшего ушного врача, мне говорили Зуев и Гагарина – это светило, а Политнер – тот, про которого говорил Галлер, а Урбанчич хорош, но не применяет вибрационного массажа. Я желал бы Брауна.

Автограф
</div>

Примечания 

Письма Петра Аркадьевича Столыпина
Письма 1904 года