ЭСБЕ/Гааз, Фридрих-Иосиф
Гааз (Фридрих-Иосиф Haas, Федор Петрович) — старший врач московских тюремных больниц, родился 24 августа 1780 г. в Мюнстерэйфеле, близ Кельна, изучал медицину в Вене, впервые приехал в Россию в 1803 г. и поступил на службу в 1806 г. в качестве главного врача Павловской больницы в Москве. В 1809—10 гг. дважды ездил на Кавказ, где изучил и исследовал минеральные ключи у подошвы Машука и в Ессентуках, открыв в последнем месте известный серно-щелочной источник и описав результаты своего путешествия в превосходной книге: «Ma visite aux eaux d’Alexandre en 1809 et 1810». Отправившись после Отечественной войны за границу, на родину, Г. вскоре решился окончательно поселиться в России и с 1813 г. жил безвыездно в Москве, где считался в 1820-х годах выдающимся и любимым врачом, имея обширную практику и весьма хорошие средства. Открытие в Москве в 1829 г. комитета попечительного о тюрьмах общества, в состав которого он был призван московским генерал-губернатором кн. Д. В. Голицыным, имело огромное влияние на всю его жизнь и деятельность. Предавшись заботе об участи арестантов с неиссякающею любовью и неустанною энергиею, Г. оставил постепенно свою врачебную практику, роздал свои средства и, совершенно забывая себя, отдал все свое время и все свои силы на служение «несчастным», сходясь во взгляде на них с воззрением простого русского человека. Состояние тюремного дела в России было, перед введением тюремных комитетов, самое печальное. Даже в столицах полутемные, сырые, холодные и невыразимо грязные тюремные помещения были свыше всякой меры переполнены арестантами, без различия возраста и рода преступления. Отделение мужчин от женщин осуществлялось очень неудачно; дети и неисправные должницы содержались вместе с проститутками и закоренелыми злодеями. Все это тюремное население было полуголодное, полунагое, лишенное почти всякой врачебной помощи. В этих школах взаимного обучения разврату и преступлению господствовали отчаяние и озлобление, вызывавшие крутые и жестокие меры обуздания: колодки, прикование к тяжелым стульям, ошейники со спицами, мешавшими ложиться и т. п. Препровождение ссыльных в Сибирь совершалось на железном пруте, продетом сквозь наручники скованных попарно арестантов. Подобранные случайно, без соображения с ростом, силами, здоровьем и родом вины, ссыльные, от 8 до 12 человек на каждом пруте, двигались между этапными пунктами, с проклятиями таща за собою ослабевших в дороге, больных и даже мертвых. Устройство пересыльных тюрем было еще хуже, чем устройство тюрем срочных. Г. постиг и всем сердцем усвоил себе высокую задачу попечительного о тюрьмах общества. Двадцать три года, изо дня в день, словом и делом боролся он с напрасною жестокостью в осуществлении наказания, обращавшею кару в муку, и был заступником за «человека», черты которого он умел видеть и находить в самых грубых отверженцах общества. Предпринятый им, прежде всего, поход против прута, после долгих противодействий, затруднений и неудач, окончился, при содействии князя Голицына, относительным успехом: было разрешено всех ссылаемых, шедших через Москву из 22 губерний, препровождать не на пруте, а в кандалах. Хотя защитники прута и взяли верх после смерти Голицына (1844), но, фактически, до самой кончины, Г., вследствие его просьб, настояний и пожертвований, никто из Москвы на пруте не уходил. На кандалы для перековки ссыльных особой суммы не отпускалось, и Г. постоянно снабжал пересыльный замок изготовленными по его заказу, значительно удлиненными и облегченными кандалами, деньги на которые, через него же, постоянно представлялись в тюремный комитет — «неизвестным благотворителем». Благодаря представительству Г. было отменено бритье половины головы женщинам и ссыльным, а также страждущим колтуном. По его ходатайству был устроен на средства купца Рахманова рогожский полуэтап, и под его личным надзором перестроена значительная часть московского губернского тюремного замка, сообразно с требованиями гигиены и разумного человеколюбия; наконец, он же добился, — после упорных препирательств с тюремным комитетом и ряда пожертвований от «неизвестного благотворителя» — обшития кожею, сукном или полотном ручных и ножных обручей от цепей ссыльных, причем вскоре (в 1836 г.) эта мера была обязательно распространена на всех пересылаемых в России. Присутствуя при отправлении каждой партии арестантов из Москвы, знакомясь с ними и их нуждами за несколько дней до их ухода, Г. заставлял перековывать их при себе, следил за их здоровьем и решительным образом оставлял на некоторое время в Москве — несмотря на постоянные столкновения с местным начальством, протестовавшим против делаемого им беспорядка в статейных списках — всех тех, кто был болен, слаб или нуждался в душевном утешении и ободрении. Наделив привезенными им припасами остальных, благословив и поцеловав тех, кто, по его выражению, «hat es nicht bös gemeint», Г. шагал иногда вместе с партиею несколько верст и затем, распростившись вновь и наделив всех сочиненною им нравоучительною книжкою: «А. Б. В. христианского благочестия», возвращался домой, удручаемый мыслию, как он писал в одном официальном рапорте, «об ангеле Господнем, который ведет свой статейный список». Но этим не оканчивалась его забота об ушедших. Он переписывался с ними, исполнял их просьбы издалека — видался с их родными, высылал им деньги и книги. Ссыльные прозвали его «святым доктором», с любовью расспрашивали о нем посещавших сибирские поселения лиц и соорудили на свой счет в память его, в Нерчинском остроге, икону св. Феодора Тирона. Но и находившиеся в Москве арестанты в равной мере пользовались самоотверженным участием Г. Он настоял на учреждении в 1834 г. из директоров тюремного комитета справщиков по арестантским делам, и, когда они очень скоро охладели к этой обязанности, один за всех исполнял ее, собирая справки по делам, ходатайствуя об ускорении последних, разъезжая, несмотря ни на какую погоду и на огромные московские расстояния, по судам, канцеляриям и полицейским участкам. Он собрал в разное время большие суммы для снабжения пересылаемых арестантов рубахами, а малолетних — тулупами; он же в течение 20 лет делал ежегодные пожертвования на покупку бандажей для арестантов, страдающих грыжею. Наконец, Г. был настойчивым ходатаем за тех, кто, по его предположению, оправдываемому тогдашним состоянием уголовного правосудия, был невинно осужден или же, по особым обстоятельствам, заслуживал и особого милосердия. В журналах московского тюремного комитета записано 142 предложения Г. о ходатайствах относительно пересмотра дел или смягчения наказания. В этого рода хлопотах он не останавливался ни перед чем, вступал в горячие споры с митрополитом Филаретом, писал письма императору Николаю и прусскому королю, брату императрицы Александры Феодоровны, а однажды, при посещении государем тюремного замка, умоляя о прощении 70-летнего старика, предназначенного к отсылке в Сибирь и задержанного им по болезни и дряхлости в Москве, не хотел вставать с колен, пока растроганный Государь не изрек помилования.

Сознавая, что многие из преступников явились сами жертвами отсутствия религиозно-нравственного развития, Г. особенно заботился о последнем. Пользуясь дружбою петербургского негоцианта Мерилиза, он склонил его к обширным пожертвованиям (до ста тысяч экземпляров) духовно-нравственными книгами и Священным Писанием, для раздачи арестантам, сам, кроме того, закупая большие партии таких книг для отсылки в Сибирь. Между арестантами было много ссылаемых по распоряжению помещиков. Иногда они следовали с детьми, иногда дети оставлялись, и родители шли в Сибирь одни. Г. горячо, но бесплодно старался побудить комитет к ходатайству о пересмотре 315 и 322 ст. т. XIV, предоставлявших помещикам право ссылки их крепостных. Более успешны были его хлопоты о выкупе оставленных детей для отдачи их родителям и о дозволении помещикам не разлучать детей с родителями. Комитет, отчасти на сумму, завещанную в распоряжение Г. Федором Васильевичем Самариным, отчасти на представленные Г. пожертвования «некоторых благотворительных лиц», выкупил с 1830 по 1853 г. 74 человека и успешно ходатайствовал о безвозмездном отпуске детей в 200 с лишком случаях. По почину Г., тюремный комитет с 1830 г. ежегодно уделял из своих средств сумму на «искупление» несостоятельных должников, а с 1832 г., при деятельном участии Г., был собран капитал для помощи семействам несостоятельных.

Как тюремный врач, Г. проявлял необычную личную заботливость о больных, лечившихся в тюремной больнице — отделении Старой Екатерининской в Москве. Он по нескольку раз в день навещал их, беседовал с ними подолгу о их делах и домашних и настойчиво требовал, чтобы в больнице никто — ни больные, ни служебный персонал, ни посетители — не лгали. Обнаружив неправду, он штрафовал в пользу бедных и служащих, и посетителей. Не добившись утверждения составленного им устава трезвости между служащими, он все-таки фактически ввел его в действие. Воспользовавшись временным перемещением арестантов в казенный дом близ Покровки, он по выводе их стал принимать туда бесприютных, заболевших на улицах, и постепенно, подвергаясь всевозможным нареканиям и начетам, после горячих просьб и слез пред генерал-губернатором, требовавшим немедленного очищения казенного дома, добился молчаливого узаконения заведенного им обычая. Так, мало-помалу образовалась без официального утверждения благодаря упорству «святого доктора» полицейская больница, называемая народом до сих пор «Газовскою». Со введением нового городского устройства, это любимое детище Г. получило прочную организацию и существует ныне под именем больницы имени Императора Александра III. В небольшой квартире при этой больнице, в самой скудной обстановке, среди книг и астрономических инструментов, жил последние годы и умер Гааз; в ней же подавал он советы массе приходивших к нему по утрам больных, снабжая их бесплатно лекарствами и делясь с ними своими последними скудными средствами. Популярность его среди населения Москвы была столь велика, что во время холеры 1848 г. граф Закревский просил его, при разъездах по городу в известной всем старомодной пролетке, останавливаться на площадях и успокаивать народ, который его охотно слушал, безусловно веря «своему доктору». В это же время, чтобы убедить товарищей-врачей в безопасности прикосновения к холерным больным, 70-летний Г. сел в ванну, из которой только что был вынут умиравший холерный, и просидел в ней полчаса.

Своеобразный в одежде (фрак, жабо, короткие панталоны, черные чулки и башмаки с пряжками), в образе жизни и в языке — живом, образном и страстном, — Г. жил в полном одиночестве, весь преданный делу благотворения, не отступая ни пред трудом, ни пред насмешками и уничижением, ни перед холодностью окружающих и канцелярскими придирками сослуживцев. Его девиз, неоднократно повторяемый им в посмертной его книге «Appel aux femmes»: «Торопитесь делать добро», подкреплял его и наполнял своим содержанием всю его жизнь. «Чудак» и «фанатик» в глазах одних, «святой» в глазах других — он бестрепетно говорил всем правду и был всегда бодр и ясен духом. Высокий ростом, сангвиник, с добрыми и вдумчивыми голубыми глазами, в поношенном платье и заштопанных чулках, он был вечно в движении и никогда не бывал болен, пока первая и последняя болезнь не сломила его. 16 августа 1853 г. он умер, трогательно простясь со всеми, кто шел в открытые по его желанию двери его квартиры, и был, сопровождаемый громадною толпою народа, похоронен на католическом кладбище на Введенских горах.

См. «Воспоминания», Евг. Тур в «Русской Речи», очерк Лебедева в «Русском Вестнике» 1858 г.; некролог в «Московских Ведомостях» 1853 г. Главный материал для изучения деятельности Г. — в делах московского тюремного комитета и московской врачебной управы.

.

Автору этой статьи принадлежит честь извлечения имени Г. из забвения, которому оно так незаслуженно подверглось. Обширным этюдом о Г., прочитанным в с.-петербургском юридическом обществе в январе 1890 г., он напомнил русскому обществу об одном из замечательных его деятелей. Зимою 1891—92 г. чтение это было несколько раз повторено в пользу пострадавших от неурожая. В полном своем объеме этюд А. Ф. Кони будет напечатан в одном из наших журналов.

Ред.

ЭСБЕ:Персоналии
ЭСБЕ:Врачи
ЭСБЕ:Филантропы