За чем пойдёшь, то и найдёшь. Женитьба Бальзаминова (Островский)/СС 1959 (СО)

 За чем пойдёшь, то и найдёшь. Женитьба Бальзаминова 
Картины московской жизни

Картина первая: 1 • 2 • 3 • 4 • 5 • 6 • 7 • 8 • 9

Картина вторая: 1 • 2 • 3 • 4 • 5 • 6 • 7 • 8

Картина третья: 1 • 2 • 3 • 4 • 5 • 6 • 7 • 8 • 9

Примечания

 Картина первая 
Лица:
 , вдова.
 , сын её.
 , сваха.
 , кухарка.
 , офицер в отставке. Очень приличный господин средних лет, с усами, лысоват, сюртук застегнут на все пуговицы. Выражение лица насмешливо.

 Явление первое 

 Хорошо теперь, Матрена, чайку-то, после бани-то!

 Уж это на что лучше! По всем жилкам, по всем суставам пройдет.

 А где же Миша? Что-то не видать его.

 Спит, умаялся.

 Ну, пускай спит.

 Что ж! пущай спит. Никаких важных дел за ним нет; остановки не будет. А я соследила, куда он ходит.

 Куда же?

 Тут близехонько. Только он не прямо ходит, а круг большой делает, чтобы соседям виду не показать. Таково далеко уйдет, да потом и воротится переулками: глаза отводит.

 Да будет ли толк-то какой-нибудь?

 Кто ж его знает? Уж это его дело. Надо полагать, что и тут ничего себе не выиграет.

 Отчего же ты так, Матрена, думаешь?

 Мало виду из себя имеет, польститься-то не на что! Ну и чином еще не вышел.

 Пей, Матрена, чай-то! А я пойду посмотрю, Миша не проснулся ли. (Уходит.)

Сиди!

Спит еще. (Садится.) А как их по фамилии-то, где он ходит?

 Пеженовых.

 Кто ж они такие?

 Сами по себе.

 Как же так сами по себе?

 По своей части.

 Экая ты бестолковая. Что же они, служащие или купцы?

 Должно, торгуют.

 Кто ж у них из женского-то полу?

 Две сестры — обе девки, уж в летах. Только выходу им никакого нет; сидят наверху у себя взаперти, все одно под замком.

 Отчего же?

 Такой приказ от братьев.

 Зачем же такой приказ?

 Потому страм.

 Какой же страм?

 Очень на мужчин бесстыжи. Такие, говорят, завистливые, что беда. (Накрывает чашку.) Покорно благодарствуйте! (Встает и уносит самовар.)

 Говорят: за чем пойдешь, то и найдешь! Видно, не всегда так бывает. Вот Миша ходит-ходит, а все не находит ничего. Другой бы бросил давно, а мой все не унимается. Да коли правду сказать, так Миша очень справедливо рассуждает: «Ведь мне, говорит, убытку нет, что я хожу, а прибыль может быть большая; следовательно, я должен ходить. Ходить понапрасну, говорит, скучно, а бедность-то еще скучней». Что правда то правда. Нечего с ним и спорить.

Что там у вас?

 Явление второе 

 Что же это такое, маменька! Помилуйте! На самом интересном месте…

 Что такое?

 Да Матрена меня разбудила на самом интересном месте. И очень нужно ей было там чашки убирать.

 Разве ты что-нибудь во сне видел?

 Да помилуйте! на самом интересном месте! Вдруг вижу я, маменька, будто иду я по саду; навстречу мне идет дама красоты необыкновенной и говорит: «Господин Бальзаминов, я вас люблю и обожаю!» Тут, как на смех, Матрена меня и разбудила. Как обидно! Что бы ей хоть немного погодить? Уж очень мне интересно, что бы у нас дальше-то было. Вы не поверите, маменька, как мне хочется доглядеть этот сон. Разве уснуть опять? Пойду усну. Да ведь, пожалуй, не приснится.

 Разумеется, не приснится.

 Экая досада! Мне бы теперь, по моим делам, очень нужно такой сон видеть; может быть, он мне что-нибудь и напророчил бы. Что, маменька, меня никто не спрашивал?

 Это что еще за новости! Кому тебя спрашивать?

 Я, маменька, новое знакомство завел. Лукьян Лукьяныч Чебаков, отличнейший человек. Он капитан в отставке.

 К чему это?

 Как к чему? Что вы говорите! Вы знаете, маменька, какая у нас сторона! Я уж теперь далеко не хожу, а хожу тут поблизости.

 Так что же?

 Как что же? Какое необразование свирепствует в нашей стороне, страсть! Обращения не понимают, человечества нет никакого! Пройди по рынку мимо лавок лишний раз — сейчас тебе прозвище дадут, кличку какую-нибудь. Почти у всяких ворот кучера сидят, толстые, как мясники какие, только и дела что собак гладят да играют с ними; а собаки-то, маменька, как львы. Ведь по нашему делу иногда нужно раз десять мимо окон-то пройти, чтобы заметили тебя, а они разве дадут! Сейчас засвищут, да и давай собаками травить.

 Как же это можно живого человека собаками травить?

 Как можно? Что вы, маменька! Разве они знают учтивость? Ему бы только хохотать, дураку, благо горло широко, а там хоть человека до смерти загрызи, ему все равно.

 Какое необразование!

 Меня раза три травили. Во-первых, перепугают до смерти, да еще бежишь с версту, духу потом не переведешь. Да и страм! какой страм-то, маменька! Ты тут ухаживаешь, стараешься понравиться — и вдруг видят тебя из окна, что ты летишь во все лопатки. Что за вид, со стороны-то посмотреть! Невежество в высшей степени… что уж тут! А вот теперь, как мы с Лукьян Лукьянычем вместе ходим, так меня никто не смеет тронуть. А знаете, маменька, что я задумал?

 А что?

 Я хочу в военную службу поступить.

 Да ты проснулся ли совсем-то, или еще все бредишь?

 Нет, позвольте, маменька: это дело рассудить надо.

 Да что тут рассуждать-то! Много ли ты лет до офицерства-то прослужишь?

 Сколько бы я ни прослужил: ведь у меня так же время-то идет, зато офицер. А теперь что я? Чин у меня маленький, притом же я человек робкий, живем мы в стороне необразованной, шутки здесь всё такие неприличные, да и насмешки… А вы только представьте, маменька: вдруг я офицер, иду по улице смело; уж тогда смело буду ходить; вдруг вижу — сидит барышня у окна, я поправляю усы…

 Все вздор какой говоришь! А чем жить-то мы будем, пока ты в офицеры-то произойдешь?

 Ах, боже мой! Я и забыл про это, совсем из головы вон! Вот видите, маменька, какой я несчастный человек! Уж от военной службы для меня видимая польза, а поступить нельзя. Другому можно, а мне нельзя. Я вам, маменька, говорил, что я самый несчастный человек в мире: вот так оно и есть. В каком я месяце, маменька, родился?

 В мае.

 Ну вот всю жизнь и маяться. Потому, маменька, вы рассудите сами, в нашем деле без счастья ничего не сделаешь. Ничего не нужно, только будь счастье. Вот уж правду-то русская пословица говорит: «Не родись умен, не родись пригож, а родись счастлив». А все-таки я, маменька, не унываю. Этот сон… хоть я его и не весь видел, — черт возьми эту Матрену! — а все-таки я от него могу ожидать много пользы для себя. Этот сон, если рассудить, маменька, много значит, ох как много!

 Да ты помнишь ли в лицо ту даму, которую видел во сне-то?

 Помню, маменька; как сейчас гляжу: лицо такое, знаете, снисходительное…

 Это хорошо.

 Это, маменька, для нас первое дело. У кого в лице строгость, я ведь с тем человеком разговаривать не могу, маменька.

 Да и я не люблю.

 Другой на тебя смотрит — точно допрос тебе делает. Ну, что ж тут хорошего! Конечно, если строго разобрать, так мы имеем недостатки в себе, в образовании, ну и в платье тоже. Когда на тебя смотрят строго, что ж тут делать? Конфузиться да обдергиваться.

 Разумеется. А вот ты коли ждешь кого, так оделся бы пошел; что в халате-то сидишь!

 Да, маменька, я сейчас оденусь. Лукьян Лукьяныч ведь человек светский; какие у него трубки, с какими янтарями, маменька! (Уходит.)

 Какой странный сон! Уж очень прямо; так что-то даже неловко: «Я вас люблю и обожаю»… Хорошо, как так и наяву выдет, а то ведь сны-то больше всё наоборот выходят. Если бы она ему сказала: «Господин Бальзаминов, я вас не люблю и вашего знакомства не желаю», — это было бы гораздо лучше.

 Явление третье 

 С повинной, матушка! Не вели казнить, вели речь говорить.

 Есть же люди на свете, которые стыда не имеют!

 Есть, матушка, есть всякого народа.

 Конечно, мы люди бедные, маленькие, но, однако же, ведь надобно, Гавриловна, немножко и совесть знать.

 Нешто я, матушка, не понимаю? У меня совесть-то чище золота, одно слово — хрусталь, да что ж ты прикажешь делать, коли такие оказии выходят? Ты рассуди, какая мне радость, что всякое дело все врозь да врозь. Первое дело — хлопоты даром пропадают, а второе дело — всему нашему званию мараль. А просто сказать: «Знать, не судьба!» Вот и все тут. Ну да уж я вам за всю свою провинность теперь заслужу.

 Ну, признаться сказать, я от тебя, кроме насмешки, ничего ожидать не могу.

 Не такая душа у меня. Ежели я против кого виновата, так уж я пополам разорвусь, а за свою вину вдвое заслужу. Вот у меня какая душа! Хоша оно в нынешнем свете с такой добродетелью жить трудно, милая…

 Ты лучше, Гавриловна, и не говори! я тебе в этом верить не могу. Мы люди бедные, какой тебе интерес?

 А не веришь, так я тебе вот что скажу: хороший-то который жених, ловкий, и без свахи невесту найдет, а хоть и со свахой, так с него много не возьмешь; ну а твой-то плох: ему без меня этого дела не состряпать; значит, я с него возьму что мне захочется. Знаешь русскую пословицу: «У всякого плута свой расчет»? Без расчету тоже в нынешнем свете жить нельзя.

 Ты не взыщи, Гавриловна, что я тебя так приняла. Мне обидно, что моим сыном как дураком помыкают.

 Ничего, матушка; брань на вороту не виснет. Нам не привыкать стать к брани-то: наше звание такое. А сынка твоего мы обеспечим, ты не беспокойся.

 Чайку не хочешь ли?

 Ну его! И без него жарко. Что такое чай? Вода! А вода, ведь она вред делает, мельницы ломает. Уж ты меня лучше ужо как следует попотчуй, я к тебе вечерком зайду. А теперь вот что я тебе скажу. Такая у меня на примете есть краля, что, признаться сказать, согрешила — подумала про твоего сына, что, мол, не жирно ли ему это будет?

 Кто ж такая?

 Ну, об этом речь впереди. Вот, видишь ты, дело какого роду: она вдова и с большим капиталом, от этого самого и скучает.

 Скажите пожалуйста!

 Так точно. И как, матушка моя, овдовела, так никуда не выезжает, все и сидит дома. Ну, а дома что ж делать? известно — покушает да почивать ляжет. Богатая женщина, что ж ей делать-то больше!

 Отчего же это она при таком капитале никуда не ездит и знакомства не имеет?

 Ленива. Уж сколько раз я ей говорила: «Что, мол, ты никуда не съездишь али к себе гостей не позовешь?» В гости ехать, говорит, одеваться надобно; а приедешь — разговаривать нужно.

 Разве она и разговаривать не любит?

 Как не любить! Только чтобы не торопясь, с прохладой. Ну, таким-то родом, сударыня ты моя, от этакой-то жизни стала она толстеть и тоску чувствовать. И даже так, я тебе скажу, тяжесть такая на нее напала, вроде как болезнь. Ну сейчас с докторами советоваться. Я была при одном докторе. Вот доктор ей и говорит: «Вам, говорит, лекарства никакого не нужно; только чтоб, говорит, развлечение и беспременно чтоб замуж шли».

 А она что ж?

 Она ему сейчас в руку три целковых бумажку. Порядок этот знает.

 Нет, я не про то! Я насчет того, что замуж-то идти?

 «Я, говорит, замуж не прочь; только где его найдешь, дома-то сидя?» — «А я-то, говорю, на что?» — «Ну, говорит, хлопочи!» Так вот какие дела и какие оказии бывают.

 Ну, а как насчет состояния?

 Сверх границ. Одних только денег и билетов мы две считали-считали, счесть не могли, так и бросили. Да я так думаю, что не то что нам, бабам, а и мужчинам, если двух хороших взять, и то не счесть!

 Как же это не счесть?

 Так вот и не счесть. Посчитают-посчитают, да и бросят. Ты думаешь, считать-то легко? Это, матушка, всем вам кажется, у кого денег нет. А поди-ка попробуй! Нет, матушка, счет мудреное дело. И чиновники-то, которые при этом приставлены, и те, кто до сколька умеет, до столька и считает: потому у них и чины разные. Твой Михайло до сколька умеет?

 Да я думаю, сколько ни дай, всё сочтет.

 Ну где ему! Тысяч до десяти сочтет, а больше не сумеет. А то вот еще какие оказии бывают, ты знаешь ли? Что-то строили, уж я не припомню, так артитехторы считали, считали, цифирю не хватило.

 Может ли это быть?

 Верно тебе говорю. Так что же придумали: до которых пор сочтут, это запишут, да опять цифирь-то сначала и оборотят. Вот как! Так что ж тут мудреного, что мы денег не сочли? Ну деньги деньгами — это само по себе, а еще дом.

 Большой?

 А вот какой: заведи тебя в середку, да оставь одну, так ты и заблудишься, все равно что в лесу, и выходу не найдешь, хоть караул кричи. Я один раз кричала. Мало тебе этого, так у нас еще лавки есть.

 Ты уж что-то много насказала! Я боюсь, понравится ли мой Миша такой невесте-то.

 Это уж его дело. Да что это его не видать?

 Не знаю, он дома был. Миша!

 Явление четвёртое 

 Красота ты моя писаная, разрисованная! Всё ли ты здоров? А у нас все здоровы: быки и коровы, столбы и заборы.

 Я еще и говорить-то с тобой не хочу. Вот что!

 Нет, Миша, ты с ней не должен таким манером обращаться; ты еще не знаешь, какую она пользу может тебе сделать.

 Не тронь его, пущай! Что это ты такой гордый стал? Аль нашел на дороге сумму какую значительную?

 Она-то пользу сделает? Что вы, маменька, ей верите? Она все обманывает.

 Я обманываю? Значит, ты души моей не знаешь. Ты слыхал ли когда песню:

Никто души моей не знает
И чувств моих не могут описать.

 За что она меня, маменька, обманывает? Что я ей сделал? Она сваха — она и должна сватать, а не обманывать.

 А ты ищи себе под пару, так тебя никто и не будет обманывать; а то ты всё не под масть выбираешь-то. Глаза-то у тебя больно завистливы.

 А тебе какое дело? Да и совсем не от зависти я хочу жениться на богатой, а оттого что у меня благородные чувства. Разве можно с облагороженными понятиями в бедности жить? А коли я не могу никакими средствами достать себе денег, значит я должен жениться на богатой. (Садится.) Ах, маменька, какая это обида, что все на свете так нехорошо заведено! Богатый женится на богатой, бедный — на бедной. Есть ли в этом какая справедливость? Одно только притеснение для бедных людей. Если б я был царь, я бы издал такой закон, чтоб богатый женился на бедной, а бедный — на богатой; а кто не послушается, тому смертная казнь.

 Ну вот когда такой закон от тебя выдет, тогда мы и будем жить по-твоему; а до тех пор, уж ты не взыщи, все будет по старому русскому заведению: «По Сеньке шапка, по Еремке кафтан». А то вот тебе еще другая пословица: «Видит собака молоко, да рыло коротко».

 Вот видите, маменька, вот она опять все на смех. Зачем она пришла? Кто ее просил?

 Мне ведь как хотите! Я из-за своего добра кланяться не стану. Какая мне оказия?

 Что это ты, Гавриловна? Ты видишь, он не в своем уме. Как тебе, Миша, не стыдно!

 Что ж он важность-то на себя напустил? Навязывать ему, что ли? Уж это много чести будет! Москва-то не клином сошлась: найду не хуже его.

 Нет, ты этого, Гавриловна, не делай. Это тебе грех будет! Ты, Миша, еще не знаешь, какие она нам благодеяния оказывает. Вот ты поговори с ней, а я пойду: признаться сказать, после бани-то отдохнуть хочется. Я полчасика, не больше.

 Да хоть и больше, так кто ж тебе запретит?

 Явление пятое 

 Вот ты сердиться-то умеешь, а каково мне было тогда, как меня из дому выгнали? Вот так асаже!

 А ты еще все не забыл? Видишь, какой ты злопамятный! Ну вот за этот-то самый афронт я и хочу тебе заслужить.

 Чем же ты заслужишь?

 Невесту нашла.

 Ну уж не надо. Опять то же будет. Я сам нашел.

 Мудрено что-то! Где ж это?

 Как же! так я и сказал тебе!

 Ничего у тебя не выдет.

 А вот посмотрим.

 И смотреть нечего.

Ты сам рассуди! Какую тебе невесту нужно?

 Известно какую, обыкновенную.

 Нет, не обнаковенную. Ты человек глупый, значит…

 Как же, глупый! Ишь ты, дурака нашла!

 А что, умен?

 Ты молчи, не твое дело!

 Ты послушай! ты человек глупый, значит тебе…

 Да что ты все: глупый да глупый! Это для тебя я, может быть, глуп, а для других совсем нет. Давай спросим у кого-нибудь.

 Давай спросим! Да нечего и спрашивать. Ты поверь мне: я человек старый, обманывать тебя не стану.

 Какой ты, Михайло Митрич, как погляжу я на тебя, спорить здоровый! Где ж тебе с ней спорить?

 Как же не спорить, когда она меня дураком называет?

 Она лучше тебя знает. Коли называет, значит правда.

 Да что вы ко мне пристали! Что вам от меня надо?

 Постой, погоди! Ты не шуми! Ты возьми терпение, выслушай! Ты глупый человек, значит тебе умней себя искать невесту нельзя.

 Само собой.

 Значит, тебе нужно искать глупей себя. Вот такую-то я тебе теперь…

 Что ты ко мне пристаешь! Что ты ко мне пристаешь! Я тебе сказал, что я слушать тебя не хочу. А ты все с насмешками да с ругательством! Ты думаешь, я вам на смех дался? Нет, погоди еще у меня!

 Что же ты сделаешь?

 Я знаю, что сделать! Ты меня не тронь! Я служащий, обидеть меня не смеешь! Я на тебя и суд найду!

 Суд? Что ты, в уме ли? А судиться так судиться! Ты думаешь, я испугалась! Давай судиться! Подавай на меня просьбу! Я ответ найду. В какой суд на меня жаловаться пойдешь?

 Это уж мое дело.

 Да ты все ли суды знаешь-то? Чай, только магистрат и знаешь? Нам с тобой будет суд особенный! Позовут на глаза — и сейчас решение.

 Для меня все равно.

 Что же станешь на суде говорить? Какие во мне пороки станешь доказывать? Ты и слов-то не найдешь; а и найдешь, так складу не подберешь! А я и то скажу, и другое скажу; да слова-то наперед подберу одно к другому. Вот нас с тобой сейчас и решат: мне превелегию на листе напишут…

 Какую привилегию?

 Против тебя превелегию, что я завсегда могу быть лучше тебя и во всем превозвышена; а тебя в лабет поставят.

 В какой лабет? Что ты врешь!

 А еще мужчина, еще служащий, а не знаешь, что такое лабет! Где ж тебе со мной судиться!

 У! Бесстыдник!

 Так что ж это вы меня со свету сжить, что ли, хотите? Сил моих не хватит! Батюшки! Ну вас к черту! (Быстро берет фуражку.) От вас за сто верст убежишь. (Бросается в дверь и сталкивается с Чебаковым.)

 Явление шестое 

 Что это вы? Что это вы, господин Бальзаминов?

 Батюшки! Он в уме повихнулся.

 Ах, извините-с! Такое невежество! Вы не можете себе представить! Это ужас что такое!

 Послушайте, Бальзаминов, что с вами такое?

 Ничего-с! Очень вам благодарен! Конечно, с моей стороны неучтивость… Извините! Покорнейше прошу садиться!

 Послушайте, Бальзаминов, вы что-то не в своей тарелке.

 Да помилуйте-с, Лукьян Лукьяныч, никак невозможно! Необразование, насмешки…

 Ну, да это в сторону! Послушайте, что же, вы исполните, что обещали или нет?

 Как же можно! Непременно-с.

 То-то же! А то ведь вы, пожалуй…

 Уж ежели я что, Лукьян Лукьяныч, обещал-с…

 Ну да, разговаривайте! Знаем мы вас. Только послушайте, Бальзаминов, вам надо башмачником одеться.

 Батюшки!

 Зачем же это-с?

 А вот я вам сейчас объясню.

 Ну прощай, башмачник! Уж я к тебе больше не пойду; потому, мой друг, что хлеб за брюхом не ходит. (Уходит, и Матрена за ней.)

 Явление седьмое 

 Послушайте, это сваха, должно быть?

 Так точно-с. Конечно, невежество…

 Так вот что, Бальзаминов: нельзя иначе, надо непременно башмачником. А то как же вы к ним в дом войдете? А вы наденьте сертук похуже, да фуражку, вот хоть эту, которая у вас в руках, волосы растреплите, запачкайте лицо чем-нибудь и ступайте. Позвоните у ворот, вам отопрут, вы и скажите, что, мол, башмачник, барышням мерку снимать. Там уж знают, вас сейчас и проведут к барышням.

 А потом что же-с?

 Послушайте, Бальзаминов! Вы чудак. Как же вы спрашиваете, что делать! Вы влюблены или нет?

 Влюблен-с.

 Так ведь надо же вам объясниться. И кстати письмо отдадите. Моей отдайте вот это письмо (отдает письмо), а своей откройтесь в любви, скажите, что хотите ее увезти, станьте на колени. Да вы послушайте, не перемешайте: моя старшая, а ваша младшая; моя Анфиса, а ваша Раиса.

 Помилуйте! Как можно! А вы, Лукьян Лукьяныч, уж открылись-с?

 Давно уж…

 Мы их, Лукьян Лукьяныч, скоро увезем-с?

 Как будут согласны, так и увезем.

 Моя будет согласна-с, потому что она на меня так смотрит, когда мы мимо проходим, что даже уму непостижимо-с.

 Послушайте, ну вот и прекрасно.

 Только, Лукьян Лукьяныч, как бы нам не ошибиться насчет…

 Насчет денег? Нет, господин Бальзаминов, я в этом никогда не ошибаюсь.

 То вы, а то я-с.

 Они сестры, у них поровну капитал от отца. Братья оттого не отдают их замуж, что денег жаль.

 Ну, так я сейчас-с, только сертук надену-с. (Уходит.)

 Явление восьмое 
 Экой дурачина! Вот олух-то! Воображает, что в него влюбятся. А впрочем, если смотреть на жизнь с философской точки зрения, так и такие люди полезны. Кого нынче заставишь башмачником одеться! А эта штука мне может стоить полтораста тысяч. Из-за этого куша я здесь другой год живу, нарочно поблизости квартиру нанял. Только, черт их возьми, живут очень крепко! Не то что видеться, а и письмо-то передать больших трудов и издержек стоит. Если мне этот дурак поможет ее увезти, я его, голубчика, в поминанье запишу.

 Явление девятое 

 Послушайте, вы настоящий сапожник.

 Башмачник-с.

 Только послушайте, ну, как ваше начальство узнает, что вы башмачным мастерством занимаетесь?

 Да, нехорошо-с, да и от товарищей тоже-с…

 Нет, я шучу. Помилуйте, кто же это узнает! Послушайте, я вам даже завидую. Вы будете разговаривать с любимой женщиной, а я должен страдать в одиночестве.

 Да-с. А уж как я рад-с, я хоть плясать-с готов-с.

 Именно на вашем месте плясать надобно. Послушайте, Бальзаминов, а ну как вас там высекут?

 Что же это, Лукьян Лукьяныч! Я не пойду-с! Как же вы сами посылаете, а потом говорите, что высекут? На что же это похоже-с.

 Как вы, Бальзаминов, шуток не понимаете!

 Хорошо, как шутки, а ежели в самом деле-с?

 Уж будьте покойны! Я бы вас не послал.

 Покоен-то я покоен, а все-таки…

 Послушайте, ну полноте! Пойдемте! Я за вами буду сзади следить.

 Пойдемте-с. (Подходит к двери.) Матрена! Скажи маменьке, что я ушел.

 Сама увидит.

 Картина вторая 
Лица:
 , вдова лет тридцати шести, очень полная женщина, приятного лица, говорит лениво, с расстановкой.
  и , девицы лет под тридцать, ни хороши ни дурны, ни худы ни толсты; одеты в простых ситцевых блузах, но в огромной величины кринолинах.
  (Афимка), горничная девочка Пеженовых.
 .
 .

 Явление первое 

 Вот мы тут посидим, потом пойдем в беседку, там закусим, посидим. Там закуска приготовлена. Да потом опять сюда придем посидим.

 Ещё бы! Своя воля, что хотим, то и творим.

 Что ж ты мне жениха, скоро?

 Скоро, красавица моя, скоро. Нельзя же вдруг! Ведь женихов у меня много, да всё не тот сорт. Для тебя я уж особенно займусь, хорошего тебе сыщу.

 Сыщи хорошего.

 Уж ты будь покойна, это наших рук дело. Есть у меня один на примете, а рекомендовать боюсь.

 А что же?

 Он бы и ничего, да дурашен, бог с ним.

 Очень дурашен?

 Да таки порядочно. Да ты об этом деле не печалься; без мужа не останешься.

 Ну хорошо.

 Веришь ты, я для тебя всей душой! Коли есть женихи на дне моря, я и со дна моря для твоего удовольствия достану. Да уж и ты меня не обидь.

 Я не обижу, я добрая.

 Кто ж этого не знает! Весь свет знает. А это я к тому говорю, красавица ты моя писаная, что от кого же нам и жить-то, бедным сиротам, как не от вас, богатых людей? Вам жить да нежиться, а нам для вас служить. Ты сиди только да придумывай, а я уж для тебя всё, окромя разве птичьего молока.

 Ничего не придумаешь.

 Лень тебе, красавица моя, а то как бы не придумать. Я бы на твоём месте, да с твоими деньгами, такое веселье завела, таких чудес бы натворила, что ни об чём бы, кроме меня, и не разговаривали.

 А что ж бы ты сделала?

 Да вот тебе первое. Коли не хочешь ты никуда ездить, так у себя дома сделай: позови баб побольше, вели приготовить отличный обед, чтобы вина побольше разного, хорошего; позови музыку полковую: мы будем пить, а она чтоб играла. Потом все в сад, а музыка чтоб впереди, да так по всем дорожкам маршем; потом опять домой да песни, а там опять маршем. Да так чтобы три дня кряду, а начинать с утра. А вороты вели запереть, чтобы не ушёл никто. Вот тебе и будет весело.

 Весело, только хлопот много.

 А ты мне прикажи, я все хлопоты на себя возьму. Я орёл на эти дела.

 Ну хорошо, как-нибудь сделаем.

 Да поскорей бы! Хорошего дела никогда откладывать не должно!

 Не пойти ли нам в беседку?

 Погоди! Посидим здесь; хорошо на воздухе-то. Поговорим об чём-нибудь для времяпровождения.

 Я уж не знаю, об чем говорить. Нет ли по Москве разговору какого?

 Мало ли разговору, да всему верить-то нельзя. Иногда колокол льют, так нарочно пустую молву пускают, чтоб звончее был.

 Войны не слыхать ли?

 Войны не слыхать. Тихо везде; по всей земле замирение вышло. Земля трясётся местами, об этом слух есть; местах в трёх трясение было.

 Нехорошо.

 Что хорошего! Сама знаешь, писано есть об этом. Да вот еще, для всякой осторожности, надобно тебе сказать: шайка разбойников объявилась.

 Откуда ж они?

 Из диких лесов, говорят. Днём под каменным мостом живут, а ночью ходят по Москве, железные когти у них надеты на руки и все на ходулях; по семи аршин ходули, а атаман в турецком платье.

 Зачем на ходулях?

 Для скорости, ну и для страху.

 Пойдём в беседку, посидим, закусим!

 Пойдём! Какой у тебя аппетит, дай тебе бог здоровья, меня ижно завидки берут. Уж чего лучше на свете, коли аппетит хорош! Значит, весь человек здоров и душой покоен.

 Явление второе 

 Тоска, Анфиса.

 Тоска.

 Ой, батюшки, как скучно!

 И нейдет и не шлет никого!

 Да кого же прислать! Ты знаешь, к нам ходу нет.

 Он в прошлом письме писал, что придумает что-нибудь. Не послать ли Химку в лавочку: не дожидается ли он там с письмом?

 За Химкой-то уж подсматривать стали. Бабушка все ворчит на нее, должно быть, что-нибудь заметила; да старуха нянька все братцам пересказывает. Выходи, Анфиса, поскорей замуж, и я бы к тебе переехала жить: тогда своя воля; а то ведь это тоска.

 Еще какая тоска-то! А за кого я пойду? Я лучше умру, а уж не пойду за тех женихов, что братцы сватают. Невежество-то мне и дома надоело. А мы сами немножко виноваты: тогда, как тятенька умер, уж мы много себе вольности дали.

 Вот золотое-то было времечко! Есть чем вспомнить!

 Вот братцы-то нас и присадили. Такая тоска в этом положении.

 Хоть волком вой! Ах, тоска, Анфиса! Ах, тоска!

 Я думала-думала, да придумала одну штуку.

 Что же ты придумала?

 Бежать с Лукьян Лукьянычем.

 Что ты, сестрица! Как это можно!

 А что ж такое! Жалко, что ль, мне кого здесь? Взяла да и ушла. Конечно, пока мы здесь живем, так братья над нами власть имеют; а как из ворот, так и кончено. И деньги свои потребую, какие мне следовают.

 Это, я думаю, страшно, сестрица, когда увозят.

 Ничего, Раиса, не страшно. Ведь уж меня увозили, ты помнишь?

 Помню. Только ты тогда скоро воротилась.

 Ну, что старое вспоминать! Вот я теперь и жду от Лукьяна Лукьяныча письма об этом об самом. Только как он его передаст?

 Уж как-нибудь придумает.

 Тогда тебя к себе жить возьму.

 Вот мы, Анфиса, заживем-то! По всем гуляньям, по всем дачам будем ездить. Я себе тоже военного выберу.

 А что же этот, твой-то?

 Белобрысый-то? Ну, что за крайность! Кабы ничего лучше в предмете не было, так уж так бы и быть — от скуки.

 Разве он тебе не нравится?

 Он мне что-то, Анфиса, гнусненек кажется.

 Зачем же ты с ним кокетничаешь?

 От тоски. Все-таки развлечение. Ах, тоска! Ах, тоска!

 А он, пожалуй, подумает, что ты в него влюблена.

 Пускай его думает, убытку-то мне немного.

 Знаешь, Раиса, что я тебе говорила-то, что бежать-то с Лукьян Лукьянычем? Ведь это, может быть, очень скоро будет. Я уж, что нужно на первый раз, приготовила; хоть сейчас собраться, да и была такова.

 Вот я посмотрю, как ты убежишь, да и я, может, то же сделаю. Не умирать же тут с тоски в самом деле!

 Явление третье 

 Что ты, Химка?

 Пришел… пришел…

 Кто пришел?

 Башмачник пришел, башмачник пришел.

 Какой башмачник?

 Не знаю какой, не знаю. Батюшки, страсти! Говорит, знакомые послали, барышням мерку снимать, мерку снимать.

 Это от Лукьян Лукьяныча, должно быть?

 Непременно. Кто ж его пустил?

 Я пустила; все спят, я пустила. Ах, страсти!

 Где же он?

 У садовой калитки дожидается. Он у калитки…

 Веди его сюда скорей, да смотри, чтоб не увидали.

 Сейчас, сейчас! Батюшки! сейчас! (Убегает.)

 Ишь ты какой придумщик! Башмачника прислал.

 Благородного человека сейчас видно: у него все и поступки благородные. Ну кто придумает башмачника прислать, кроме благородного человека? Никто на свете.

 Мы этого башмачника на весь дом шить башмаки заставим, он нам и будет письма переносить.

 Явление четвёртое 

 Да ведь это твой белобрысый.

 Вот суприз!

 Беги, Химка, постереги у калитки: коли в доме проснутся, так ты дай знак какой-нибудь.

 Сейчас! Сейчас! Вот страсти-то! (Убегает.)

 Однако как вы смелы!

 Любовь все преодолевает-с.

 Лукьяна Лукьяныча давно ли видели?

 Даже только сейчас-с. Я от них к вам письмо имею.

 Так давайте!

 Извольте-с, Они ответ просили-с.

 Вас зовут Михайло Дмитрич?

 Точно так-с. Это я собственно для вас-с.

 Что для меня?

 В таком виде-с.

 Покорно вас благодарю.

 Раиса, поди сюда! Вы, господин Бальзаминов, извините, нам нужно поговорить. Вы посидите на лавочке, подождите.

 Оченно хорошо-с.

 «У меня все готово. Докажите, что вы меня любите не на словах только, а на самом деле. Доказательств моей любви вы видели много. Для вас я бросил свет, бросил знакомство, оставил все удовольствия и развлечения и живу более года в этой дикой стороне, в которой могут жить только медведи да Бальзаминовы…»

 Ах, это правда.

 Правда! (Читает.) «Кажется, этого довольно. Больше я ждать не могу. Из любви к вам я решаюсь избавить вас от неволи; теперь все зависит от вас. Если хотите, чтоб мы оба были счастливы, сегодня, когда стемнеет и ваши улягутся спать, что произойдет, вероятно, не позже девятого часа, выходите в сад. В переулке, сзади вашего сада, я буду ожидать вас с коляской. Забор вашего сада, который выходит в переулок, в одном месте плох…»

 Да, братец давно говорил об этом. На этой неделе хотят починить.

 «Мы разберем несколько досок, и вы будете на свободе. Мы с вами поедем верст за пятнадцать, где меня ждут мои приятели и уже все готово, даже и музыка…»

 И музыка! Ах, как это весело! А здесь-то какая тоска!

 Ах, Раиса! Вот что значит благородный человек! Увозит девушку, все устроил отличным манером и потом даже с музыкой! Кто, кроме благородного человека, это сделает? Никто решительно.

 Что же, Анфиса, ты поедешь?

 Еще бы после этого да я не поехала! Это даже было бы неучтиво с моей стороны. (Читает.) «Впрочем, может быть, вам ваша жизнь нравится и вся ваша любовь заключается в том, чтобы писать письма и заставлять обожателей во всякую погоду ходить по пятнадцати раз мимо ваших окон? В таком случае извините, что я предложил вам бежать со мной…»

 Отчего же он об нас так низко думает?

 Я ему докажу, что я совсем не таких понятий об жизни. (Читает.) «Конечно, очень похвально слушаться братцев, бабушек и тетушек…»

 Анфиса, это он в насмешку!

 Разумеется. (Читает.) «Но зачем же губить свою молодость и отказывать себе в удовольствиях? С нетерпением жду вашего ответа. Если вы сегодня не решитесь, я завтра уезжаю на Кавказ. Целую ваши ручки. Весь ваш…»

 А это что?

 А это Люди, Червь, значит: Лукьян Чебаков. Ну, Раиса, я пойду напишу ему ответ, а ты тут посиди с Бальзаминовым. Ты мне после скажи, что он тебе будет говорить.

 А как же Бальзаминов выдет отсюда? Ведь его никто не видал, как он вошел!

 Вот еще беда-то!

 Знаешь что, Анфиса: я его как-нибудь спроважу через забор.

 Ну хорошо. Ответ я с Хммкой пришлю. Прощайте, господин Бальзаминов! (Уходит.)

 Я сейчас к вам приду. (Провожает Анфису.)

 Ведь вот теперь надо в любви открываться, а я ничего не придумал, никаких слов не прибрал. Эка голова! Что ты будешь делать! Будь тут столб или дерево покрепче, так бы взял да и разбил ее вдребезги. Сваха-то давеча правду говорила, что я дурак. Что ж в самом деле? не стоять же столбом! На счастье буду говорить, что в голову придет: может быть, и хорошо выйдет. Вот каковы приятели! Сколько раз просил, чтобы показали, как в любви объясняться — ни один не показал. Всё из зависти, всякий для себя бережет.

Вот идет! Вот, что мы будем делать?

 Явление пятое 

 Извините, что мы вас заставили дожидаться!

 Ничего-с! Очень приятно-с!

Они куда же пошли-с?

 Она пошла ответ писать.

 Они скоро-с?

 Нет, она очень долго пишет. Мы скоро не умеем; для этого привычка нужна, а мы, кроме писем, ничего не пишем.

 Я теперича все скучаю-с.

 И мы тоже скучаем. Такая тоска, вы не поверите!

 Да вы, может быть, не оттого-с.

 Оттого, что всё сидим взаперти, не видим никаких развлечений.

 А я от другого-с.

 Отчего же вы?

 Я даже по ночам не сплю-с.

 Может быть, днем спите?

 Нет, совсем не оттого-с.

 А отчего же?

 От чувств-с.

 От каких же это чувств?

 Я так чувствую себя, что я самый несчастный человек в жизни.

 Довольно странно это слышать от вас. Мужчины вообще счастливей женщин.

 Но не все-с.

 У женщины несчастие заключается оттого, что она завсегда подо что-нибудь подвластна.

 А у мужчины несчастие заключается от любви-с.

 Значит, надобно так полагать, что вы влюблены?

 Так точно-с.

 Кто же эта женщина, которая могла вас прельстить собою?

 Я не смею вам этого открыть-с.

 Отчего же?

 Вам, может быть, будет противно меня слушать-с.

 Нисколько не противно: даже совсем напротив.

 В таком случае-с позвольте вам выразить, что эта женщина — вы самые-с и есть-с.

 Ах, скажите! Я этого никак не ожидала.

 Могу я сколько-нибудь надежду иметь-с или нет-с?

 Я еще ничего не слыхала от вас.

 Для моей любви нет слов-с. Я бы и желал выразить-с, но никак не могу-с.

 Говорите хотя то, что можете сказать!

 Одно только я могу сказать-с, что сам себе тиран.

 Какое же в этом тиранство?

 Самое жестокое тиранство-с. Ежели человек влюблен-с, и даже не спит ночи, и не знает слов-с…

 Вы давно в меня влюблены?

 В четверг после обеда, на прошлой неделе.

 Так это недавно! Лукьян Лукьяныч любит Анфису полтора года.

 И я могу-с… даже больше.

 Ну, это еще неизвестно. Может быть, вы непостоянный кавалер?

 Я считаю это в мужчинах за низкость-с.

 Коли вы влюблены, отчего же вы мне письма не написали? Влюбленные всегда пишут письма.

 Я не смел-с. А ежели вы так снисходительны, то я первым долгом почту написать вам даже нынче. А вы мне напишете на ответ-с?

 Отчего же не написать.

 А ежели бежать-с, вы согласны будете?

 Уж это очень скоро.

 Сделайте такое одолжение-с! Лукьян Лукьяныч тоже хотят увезти вашу сестрицу, так уж и я-с, чтобы вместе-с…

 Ну хорошо, я подумаю. Встаньте! Ну, увидит кто-нибудь? Вон Химка бежит.

 Вот письмо, вот письмо! Батюшки, страсти! Проснулись, все проснулись! (Убегает.)

 Ах, как же быть! Куда же мне вас деть? Через двор теперь нельзя.

 Что же я-с? Как же я-с? А-я-яй! А-я-яй!

 Разве через забор? Вы умеете?

 Раз, два, три-с… раз, два, три — и там-с.

 Так ступайте скорей!

 Сейчас-с! (Бежит за куст и лезет на забор налево.)

 Не туда, не туда! Это в чужой сад.

 Явление шестое 

 Ты говоришь, что разбойники на ходулях ходят? Может быть, это колокол льют.

 Уж это так точно, поверь моему слову! Вот видишь — забор. Так выше этого забора у них ходули.

 Ах! Вот они. (Убегает в беседку.)

 А-я-яй! Ой-ой-ой!

 Что с вами?

 В крапиву-с.

 Ну, прощайте! (Уходит.)

 Явление седьмое 

 Ах ты, батюшки мои, как перепугал, окаянный! Все сердце оторвалось. Чтоб тебе пусто было!

Ишь тебя где луканька-то носит!

 Где же это я? Вот и ты здесь!

 Я-то здесь; ты-то как попал?

 Я оттуда…

 Видно, хорошо приняли, да, может, и угостили чем-нибудь? Шенпанским, что ли, чем ворота запирают? Аль собаками травили?

 Ты меня выведи как-нибудь отсюда.

 Тебя-то? Скажи ты мне, варвар, что ты с нами сделал? Мы дамы тучные, долго ли до греха! Оборвется сердце — и конец. Нет, мы тебе руки свяжем да в часть теперича.

 Да за что же?

 А за то, что не лазий по заборам! Разве показано по заборам: ворам дорогу указывать? Ты у меня как хозяйку-то испугал, а? Как? Так что теперь неизвестно, жива ли она там в беседке-то! Вот что, друг ты мой!

 Что же это такое? Боже мой! Несчастный я человек!

 Ты полно сиротой-то прикидываться! Ты скажи, как тебя счесть? За вора?

 Да какой же я вор?

 А за что за другое, так тебе же хуже будет. Она честным манером вдовеет пятый год, теперь замуж идти хочет, и вдруг через тебя такая мараль пойдет. Она по всем правам на тебя прошение за свое бесчестье подаст. Что тебе за это будет? Знаешь ли ты? А уж ты лучше, для облегчения себя, скажи, что воровать пришел. Я тебе по дружбе советую.

 Ах, боже мой! Да как же это, страм какой! Акулина Гавриловна, сделай милость, выпусти как-нибудь!

 Теперь сделай милостью, а давеча так из дому гнать! Ты теперь весь в моей власти, понимаешь ты это? Что хочу, то с тобой и сделаю. Захочу — прощу, захочу — под уголовную подведу. Засудят тебя и зашлют, куда Макар телят не гонял.

 Долго ль меня напугать? я человек робкий. Уж я тебе все, что ты хочешь, только ты не пугай меня.

 Ну вот что: две тысячи целковых.

 Где же я возьму?

 Уж это не твое дело. Будут. Только уж ты из-под моей власти ни на шаг. Что прикажу, то и делай! Как только хозяйка выдет, говори, что влюблен. (Показывая на забор.) Там тебе нечего взять, я ведь знаю; а здесь дело-то скорей выгорит, да и денег-то впятеро против тех.

 Что же это такое? Я умру. В один день столько перемен со мной! Это с ума сойдешь! Я тебя золотом осыплю.

 Завтра приду к тебе, условие напишем; а теперь говори одно, что влюблен. (Заглядывает в беседку.) Домна Евстигневна! выходи, ничего!

 Явление восьмое 

 Как я испугалась, думала, умру.

 Ты б выпила чего-нибудь покрепче! От испугу это хорошо.

 Я выпила.

 Ну и ничего, и пройдет. Ты не бойся, это знакомый, он по ошибке. (Берет Бальзаминова за руку и хочет подвести к Белотеловой.)

 Уж оченно они полны.

 Ты еще разговаривать стал! (Подводит.) Вот тебе Михайло Дмитрич Бальзаминов. (Бальзаминову.) Целуй ручку!

 Зачем же вы?

 Влюблен-с.

 Ну да, влюблен. Так точно. Это он верно говорит. Вот и потолкуйте, а я по саду погуляю. (Уходит за кусты.)

 Лучше сядем.

Как же это вы?

 Через забор-с.

 Отчего через забор?

 От любви-с. Вы не сердитесь на меня-с?

 Нет, я никогда не сержусь. Я добрая. Вы что делаете?

 Я? ничего-с.

 И я тоже ничего. Скучно одной-то ничего не делать, а вместе веселее.

 Как же можно-с, гораздо веселее!

 Вы хотите вместе?

 Даже за счастие почту-с.

 Я очень добрая, я всему верю; так уж вы меня не обманите.

 Как же это можно-с! Я за низкость считаю обманывать.

 Ну хорошо! Вы меня любите, и я вас буду…

 Покорнейше благодарю-с. Пожалуйте ручку поцеловать!

 Нате! (Дает руку.) А то подвиньтесь поближе: я вас так… (Бальзаминов подвигается, она его целует.)

 Ну вот и прекрасно! Значит, делу конец!

 Пойдемте в беседку.

 Мне бы домой-с.

 Мы лучше его отпустим. Ты ступай! Поцелуй ручку и ступай! Так прямо, из калитки в ворота, никто тебя не тронет.

 Прощайте-с.

 До свидания.

 До завтра, до завтра.

А мы вот с тобой потолкуем. Ну, как тебе?

 Он мне понравился. Ты мне его!

 Ну, его так его. Все это в наших руках. Вот у нас теперь и пированье пойдет, дым коромыслом. А там и вовсе свадьба.

 Свадьба долго; а он чтоб и прежде каждый день… ко мне…

 Стоит об этом толковать. Что ж ему делать-то! Так же бегает. А уж теперь пущай тут с утра до ночи.

 Вот мне теперь гораздо веселей.

 Ах ты, красавица моя писаная! Ишь ты, развеселилась! Вот я тебя чем утешила. Еще ты погоди, какое у нас веселье будет!

Пойдем в беседку, я тебя проздравлю как следует.

 Картина третья 
Лица:
 .
 .
 .
 .
 .

 Явление первое 
 Ах, как я долго проспала! Уж смеркается. В голове так тяжело, и сны всё такие снились страшные. Все Мишу во сне видела. Уж разумеется, о чем думаешь, то и во сне видишь. Где-то он теперь? А что-нибудь либо делается с ним, либо сделается необыкновенное. Сна-то никак не распутаю; уж очень много видела-то я. Чего-чего не было! Я отроду таких снов не видала. Вот кабы умного человека найти, сейчас бы и посоветовалась, а одной не разобрать. Вот разве как вдвоем с Матреной не разберем ли. Ум хорошо, говорят, а два лучше. Простая она женщина-то, необразованная совсем; пожалуй что в снах-то понятия-то большого не имеет. Ведь простой человек спит крепко, а если что и видит, так ему все равно, у него на это понятия нет. Матрена!

 Явление второе 

 Ты, Матрена, умеешь сны разбирать?

 Да что их разбирать-то! Мало ли что снится!

 Конечно, не всякий сон к чему-нибудь; бывают сны и пустые, так, к погоде. А вот ты заметь, коли чему быть, так непременно прежде сон увидишь.

 Да чему быть-то! Быть-то нечему!

 Разные перевороты могут быть с человеком: один из богатства в бедность приходит, а другой из бедности в богатство.

 Не видать что-то этих переворотов-то: богатый богатым так и живет, а бедный, как ни переворачивай его, все бедный.

 Как ты глупо рассуждаешь! Разве не бывает, что на дороге находят значительные суммы? Ну вот Миша жениться может на богатой: вот богат и будет.

 Оно точно, что говорить! Чем черт не шутит! Только уж на редкость это дело будет, как наш да на богатой женится!

 Разумеется, на редкость. А все-таки может случиться; такие ли еще дела бывают.

 Что говорить! Всяко случается. На грех-то, говорят, и из палки выстрелишь.

 Ну вот видишь ли! Значит, что ж мудреного, что Миша женится на богатой? Вот в этаком-то случае сон-то и много значит, когда ждешь-то чего-нибудь. Такой уж я, Матрена, сон видела, такой странный, что и не знаю, чему приписать! Вижу: будто я на гулянье, что ли, только народу, народу видимо-невидимо.

 Это к снегу, говорят.

 К какому же снегу! Что ты, в уме ли! В августе-то месяце!

 Ну, так к дождю.

 Да и не к дождю.

 Ну, а коли не к дождю, уж я больше не умею сказать, к чему это.

 Не умеешь, так и молчи, а то ты только перебиваешь. Я уж и так половину перезабыла; уж очень много со мной во сне приключениев-то было. Только тут ли, после ли, вдруг я вижу корабль. Или нет, корабль после.

 Уплывет что-нибудь.

 Погоди! Сначала я вижу мост, и на мосту сидят всё бабы с грибами и с ягодами…

 Мост — это с квартиры съезжать на другую.

 Постой, не перебивай ты меня! Только за мостом — вот чудеса-то! — будто Китай. И Китай этот не земля, не город, а будто дом такой хороший, и написано на нем: «Китай». Только из этого Китая выходят не китайцы и не китайки, а выходит Миша и говорит: «Маменька, подите сюда, в Китай!» Вот будто я сбираюсь к нему идти, а народ сзади меня кричит: «Не ходи к нему, он обманывает: Китай не там, Китай на нашей стороне». Я обернулась назад, вижу, что Китай на нашей стороне, точно такой же, да еще не один. А Миша будто такой веселый, пляшет и поет: «Я поеду во Китай-город гулять!»

 Ну уж это, вот режь ты меня сейчас на части, ни за что не пойму, к чему приписать!

 Где тут понять! Да это что! Много я еще чудес-то видела, и все-то Миша в глазах, все-то Миша.

 Все сокрушаешься об нем, об его малом разуме, вот и видишь.

 То он пляшет, то догоняет кого-то, то за ним кто-то гонится. То пропадет куда-то, то вдруг явится.

 Да это и наяву все так же: то пропадет, то явится. Вот давеча пропал, а теперь, гляди, явится. Хоть бы его в суде за дело за какое присадили: поменьше бы слонялся, слоны-то продавал.

 Какое уж ему дело давать, по его ли разуму?

 Да вот он, на помине-то легок.

 Явление третье 

 Ну, маменька, кончено.

 Значит, благополучно?

 Еще как благополучно-то! Так, маменька, что я думаю, что не переживу от радости. Теперь, маменька, и дрожки беговые, и лошадь серая, и все… Ух, устал!

 А какой я без тебя сон видела!

 Что сон! Со мной наяву то было, что никому ни в жизнь не приснится. У своей был… и у той был, что сваха-то говорила, у Белотеловой, я фамилию на воротах
прочел, как выходил оттуда; а туда через забор…

 Ишь ты, нелегкая-то тебя носит!

 Молчи ты! Ты еще не знаешь, с кем ты теперь говоришь! Маменька, вот они, мечты-то мои! Ан вот правда выходит. Ух, дух не переведу!

 Что, богато она живет?

 Богато. Дом, лошади, сад, деньги, все…

 Значит, правду сваха-то говорила, что денег счету нет?

 Правду.

 Ну что ж ты?

 Женюсь.

 На ком?

 На обеих.

 Что ты татарин, что ли! Очувствуйся хоть малость!

 Что это ты, Миша, право! Обрадуешься, так уж себя не помнишь! Говоришь такие слова, что ни на что не похоже.

 Погодите, постойте! А то я помешаюсь в мыслях. Этакое счастье и вдруг, в один день…

 Не было ни гроша, да вдруг алтын!

 Да замолчи ты! Я, маменька, себе человека найму, камердинера; а Матрену прочь… за грубость.

 И давно бы ты нанял. (Уходит.)

 Ну, а эта, как ее, Пеженова, что ли? У нее сколько?

 Полтораста тысяч.

 У этой много поменьше, чем у той.

 Зато эта, маменька, помоложе, а та постарше, ну, так у ней побольше.

 И согласна она за тебя замуж идти, Пеженова-то?

 Обе согласны. Только одна, чтоб увезти; а другая так дома. Не отдохну никак.

 Ну как же ты?

 Погодите, маменька, погодите! Вот он сад-то я нынче во сне-то видел! Я в двух садах был.

 А я, Миша, Китай видела. Уж не знаю, к чему?

 У Белотеловой лавка в Китай-городе, вот и весь ваш сон.

 И то правда.

 Что же это такое! Боже мой! Представьте, маменька…

 Да ты посиди, отдохни.

 Ах, маменька, не мешайте! Представьте, маменька, я, бедный молодой человек, хожу себе по улице, и вдруг что же? И вдруг теперь поеду в коляске! И знаете, что мне в голову пришло? Может быть, за Пеженовой сад отдадут в приданое: тогда можно будет забор-то разгородить, сады-то у них рядом, и сделать один сад. Разных беседок и аллей…

 Да ты, никак, в самом деле на обеих хочешь жениться?

 Вот вы меня, маменька, всегда останавливаете! Никогда не дадите помечтать. Что ж такое! я этим никому вреда не делаю. Коли нельзя жениться на обеих, я бы хоть помечтал по крайней мере, а вы меня расстроили.

 Ну мечтай, бог с тобой!

 Нет, маменька, сам чувствую, что начинает все путаться в голове, так даже страшно делается. Планов-то много, а обдумать не могу. Сейчас я думал об доме, ну и представился мне в уме дом, большой, каменный, и львы на воротах; только лев будто и разевает рот, каменный-то, да и залаял, а я об этом и думать не хотел, обо льве-то. Хочу его из головы-то выкинуть, никак нейдет. А отчего это? Оттого, что я не привык думать, как богатые люди думают; все думал так, как бедные думают; вот оно теперь богатство-то в голове и не помещается. А вот привыкну, так ничего.

 Что мудреного, что не помещается! Этакая пропасть! Иной раз и о пустяках думаешь, да ум за разум заходит; а тут, с такими деньгами — просто беда!

 Если башню выстроить, большую, чтобы всю Москву видно было! Можно будет там и голубей держать…

 Оставь, Миша! Не думай, хуже будет!

 Само думается, маменька. Правду говорят, маменька, что с состоянием-то много заботы бывает.

 А ты давай-ка лучше поговорим об чем-нибудь другом! А то, сохрани господи, долго ли до греха, пожалуй совсем свихнешься.

 Извольте, маменька! Другой бы сын, получивши такое богатство-то, с матерью и говорить не захотел; а я, маменька, с вами об чем угодно, я гордости не имею против вас. Нужды нет, что я богат, а я к вам с почтением. И пусть все это знают. С другими я разговаривать не стану, а с вами завсегда. Вот я какой! (Садится.)

 Еще бы! А которая лучше лицом-то из них?

 Мне, маменька, все богатые невесты красавицами кажутся; я уж тут лица никак не разберу.

 Что же ты мне не расскажешь, как у вас дело-то было?

 До того ли мне, маменька, помилуйте! Вот Красавина придет, расскажет. (Задумывается.) У меня теперь в голове, маменька, лошади, экипажи, а главное — одежда чтобы к лицу.

 Брось, Миша, брось, не думай! Право, я боюсь, что ты с ума сойдешь. Да что же это мы в потемках-то сидим! Ишь как смерклось. Пойду велю огня зажечь.

 Погодите, маменька! Не нужно огня, в потемках лучше.

 Ну что хорошего впотьмах сидеть?

 Впотьмах, маменька, мечтать лучше. Оно можно и при огне, только надобно зажмуриться, а в потемках можно и так, с открытыми глазами. Я теперь могу себя представить как угодно. И в зале могу себя представить в отличной, и в карете, и в саду; а принесите вы свечку, я сейчас увижу, что я в самой бедной комнате, мебель скверная, ну и все пропало. Да и на себя-то взгляну — совсем не тот, какой я в мечтах-то.

 Какой же ты?

 В мечтах я себя представляю, маменька, что я высокого роста, полный и брюнет.

 Разумеется, лучше.

 Вот смотрите, маменька; вот я вам буду сказывать, что мне представляется. Вот будто я сижу в зале у окошка, в бархатном халате; вдруг подходит жена…

 Ну, а потом что ж?

 «Поедем, говорит, душенька, на гулянье!»

 Отчего ж не ехать, коли погода хорошая?

 Отличная, маменька, погода. Я говорю: «Поди, душенька, одеваться, и я сейчас оденусь». — «Человек!» Приходит человек. «Одеваться, говорю, давай, и приготовь голубой плащ на бархатной подкладке!» Вот не нравится мне, маменька, у него улыбка-то какая противная. Как точно он смеется надо мной.

 Уж с этим народом беда!

 Вот и грубит. Ну, я этого прогоню, я себе другого возьму. (Что-то шепчет про себя.)

 Что ж ты замолчал?

 Это мы, маменька, с женой разговариваем и целуемся. Вот, маменька, садимся мы с женой в коляску, я взял с собой денег пятьдесят тысяч.

 Зачем так много?

 Как знать, может быть, понадобятся!

 Ты бы лучше дома оставил.

 Еще украдут, пожалуй. Вот едем мы дорогой, все нам кланяются. Приезжаем в Эрмитаж, и там все кланяются; я держу себя гордо. (В испуге вскакивает и ходит в волнении.) Вот гадость-то! Ведь деньги-то у меня, пятьдесят-то тысяч, которые я взял, пропали.

 Как пропали?

 Так и пропали. Должно быть, вытащил кто-нибудь.

 А ты не бери с собой!

 В самом деле не возьму. Все равно и дома украдут. Куда ж бы их деть? В саду спрятать, в беседке под диван? Найдут. Отдать кому-нибудь на сбережение, пока мы на гулянье-то ездим? Пожалуй, зажилит, не отдаст после. Нет, лучше об деньгах не думать, а то беспокойно очень; об чем ни задумаешь, всё они мешают. Так я без денег будто гуляю.

 Гораздо покойнее.

 Вот, маменька, выхожу я из саду, жандарм кричит: «Коляску Бальзаминову!»

А я будто, маменька, генерал…

 Явление четвёртое 

 Послушайте, Бальзаминов, это вы-то генерал?

 Ах, батюшка, извините! Мы и не видали, как вы вошли.

 Ах, я и не знал, что вы здесь-с. Я так, по-домашнему, с маменькой-с… а то я при вас бы не стал таких глупостей говорить-с! Впрочем, что ж такое, в сумерках отчего ж и не заняться иногда, не помечтать-с?

 Уж вы бы лучше об чем-нибудь другом, а не об генеральстве.

 Нет, отчего же, в сумерках-с…

 Да и в сумерках нельзя. Нет, вы бросьте это занятие!

 Что же это мы в потемках-то сидим! Извините, батюшка! я сейчас пойду огня принесу.

 Послушайте, не беспокойтесь, мы и так друг друга знаем.

 Все-таки лучше, пристойнее. (Уходит.)

 Явление пятое 

 Послушайте, ваше превосходительство, нам надо будет отправиться.

 Куда же-с?

 Всё туда же, Нас там ждут.

 Зачем же это они нас ждут-с? Ведь я вам письмо принес; а завтра можно опять-с.

 Вот в письме-то и написано, чтоб мы приходили сегодня.

 И я-с?

 И вы.

 Что же мы там делать будем-с?

 Вам хочется знать? Ну уж этого я вам не скажу. Вот пойдемте, так сами увидите.

 А я-то что ж буду делать-с? Ведь уж я теперь в любви объяснился; уж после этого что мне делать, я не знаю-с.

 Я вас научу.

 Вот вы давеча говорили — увезти, а я вас, Лукьяи Лукьяныч, и забыл спросить: куда же это их увозят-с?

 Куда хотите.

 А на чем же я увезу-с?

 Послушайте, я вас этому всему научу, только пойдемте.

 Я сейчас-с. (Берет фуражку.)

 Явление шестое 

 Куда же это ты, Миша?

 К Пеженовым-с.

 Разве уж ты решился?

 Нет, маменька, как можно решиться! Да вот Лукьян Лукьяныч говорит, что надо идти.

 Послушайте, разумеется, надо.

 Вот видите, маменька! А решиться я не решился-с. Потому, извольте рассудить, маменька, дело-то какое выходит: ежели я решусь жениться на одной-с, ведь я другую должен упустить. На которой ни решись — все другую должен упустить. А ведь это какая жалость-то! Отказаться от невесты с таким состоянием! Да еще самому отказаться-то.

 Послушайте, вы скоро?

 Сейчас-с.

 Так зачем же ты идешь?

 Ну уж, маменька, что будет то будет, а мне от своего счастья бегать нельзя. Все сделано отлично, так чтоб теперь не испортить. Прощайте.

 Явление седьмое 

 Такие мудреные дела делаются, что и не разберешь ничего! Теперь одно только и нужно: хорошую ворожею найти. Так нужно, так нужно, что, кажется, готова последнее отдать, только бы поговорить с ней. Что без ворожеи сделаешь? И будешь ходить как впотьмах. Почем мы знаем с Мишей, которую теперь невесту выбрать? Почем мы знаем, где Мишу счастье ожидает в будущем? С одной может быть счастье, а с другой — несчастье; опять же и дом: иной счастлив, а другой нет; в одном всё ко двору, а в другом ничего не держится. А какой — нам неизвестно. Как же это так наобум решиться! Солидные-то люди, которые себе добра-то желают, за всякой малостью ездят к Ивану Яковличу, в сумасшедший дом, спрашиваться; а мы такое важное дело да без совета сделаем! Уж что не порядок, так не порядок. Нет ли тут поблизости хоть какой-нибудь дешевенькой? Она хоть и не так явственно скажет, как дорогая ворожея, а все-таки что-нибудь понять можно будет. Матрена!

Нет ли у нас тут где недалеко ворожеи какой-нибудь?

 Какой ворожеи?

 Гадалки какой-нибудь.

 Вам про что спрашивать-то?

 Об жизни, об счастье, обо всем.

 Таких нет здесь.

 А какие же есть?

 Вот тут есть одна: об пропаже гадает. Коли что пропадет у кого, так сказывает. Да и то по именам не называет, а больше всё обиняком. Спросят у нее: «Кто, мол, украл?» А она поворожит, да и скажет: «Думай, говорит, на черного или на рябого». Больше от нее и слов нет. Да и то, говорят, от старости, что ли, все врет больше.

 Ну, мне такой не надо.

 А другой негде взять.

 Вот какая у нас сторона! Уж самого необходимого, и то не скоро найдешь! На картах кто не гадает ли, не слыхала ль ты?

 Есть тут одна, гадает, да ее теперича увезли.

 Куда увезли?

 Гадать увезли, далеко, верст за шестьдесят, говорят. Барыня какая-то нарочно за ней лошадей присылала. Лакей сказывал, который приезжал-то, что барыня эта расстроилась с барином.

 С мужем?

 Нет, оно выходит, что не с мужем, а так у ней, посторонний. Так повезли гадать, когда помирятся. А больше тут никаких нет.

 Ты не знаешь, а то, чай, как не быть. Такая ты незанимательная женщина: ни к чему у тебя любопытства нет.

 А на что мне? Мне ворожить не об чем: гор золотых я ниоткуда не ожидаю. И без ворожбы как-нибудь век-то проживу.

 Загадаю сама, как умею. (Достает карты и гадает.) Вот что, Матрена: теперь, гляди, сваха зайдет, так поставь-ка закусочки какой-нибудь в шкап.

 Явление восьмое 

 Что ты так скоро?

 Кончено, маменька! Таким дураком меня поставили, что легче бы, кажется, сквозь землю провалиться.

 Да каким же это манером? Расскажи ты мне.

 Очень просто. Приходим мы с Лукьян Лукьянычем к ихнему саду, гляжу — уж и коляска тут стоит. Только Лукьян Лукьяныч и говорит мне: «Ну, господин Бальзаминов, теперь наше дело к концу подходит». Так у меня мурашки по сердцу и пошли! «Давайте, говорит, теперь за работу, забор разбирать». Так я, маменька, старался, даже вспотел! Вот мы три доски сняли, а те уж тут дожидаются. Вот он старшую, Анфису, берет за руку: «Садитесь, говорит, в коляску». Потом, маменька, начинают все целоваться: то сестры промежду себя поцелуются, то он и ту поцелует, и другую. Что мне тут делать, маменька, сами посудите? Как будто мне и неловко, и точно как завидно, и словно что за сердце сосет… уж я не знаю, как вам сказать. Я сейчас в ревность.

 Ты это нарочно?

 Само собой, что нарочно. Надо же себя поддержать против них. Я, маменька, хотел показать Раисе-то, что я в нее влюблен. Я и говорю Лукьян Лукьянычу: «Какое вы имеете право целовать Раису Панфиловну?» Они как захохочут все. Я, маменька, не обращаю на это внимания и говорю Раисе Панфиловне: «Когда же, говорю, мы с вами бежать будем?» А она, маменька, вообразите, говорит мне: «С чего вы это выдумали?» А сама целуется с сестрой и плачет. Потом Лукьян Лукьяныч сели в коляску с Анфисой и уехали. А Раиса, маменька, прямехонько мне так и отпечатала: «Подите вы от меня прочь, вы мне надоели до смерти», — да, подобравши свой кринолин, бегом домой. Что ж мне делать? Я и воротился.

 Это оттого, Миша, что ты все от меня скрываешь, никогда со мной не посоветуешься. Расскажи ты мне, как у вас это дело было с самого начала.

 Порядок, маменька, обыкновенный. Узнал я, что в доме есть богатые невесты, и начал ходить мимо. Они смотрят да улыбаются, а я из себя влюбленного
представляю. Только один раз мы встречаемся с Лукьян Лукьянычем (я еще его не знал тогда), он и говорит: «За кем вы здесь волочитесь?» Я говорю: «Я за старшей». А и сказал-то так, наобум. «Влюбитесь, говорит, в младшую, лучше будет». Что ж, маменька, разве мне не все равно?

 Разумеется!

 Я и влюбился в младшую. «Я, говорит, вам помогать буду, потом мы их вместе увезем». Я на него понадеялся, а вот что вышло! Вот, маменька, какое мое счастье-то!

 Как же ты, Миша, не подумал, куда ты увезешь невесту и на чем? Ведь для этого деньги нужны.

 Я, маменька, на Лукьян Лукьяныча надеялся.

 Очень ему нужно путаться в чужие дела! Всякий сам о себе хлопочет.

 А впрочем, маменька, коли правду сказать, я точно в тумане был; мне все казалось, что коли она меня полюбит и согласится бежать со мной, вдруг сама собой явится коляска; я ее привезу в дом к нам…

 На эту квартиру-то?

 Вы не поверите, маменька, как, бывало, начну думать, что увожу ее, так мне и представляется, что у нас дом свой, каменный, на Тверской.

 Жаль мне тебя, Миша! Совсем еще ты дитя глупое.

 Уж очень мне, маменька, разбогатеть-то хочется.

 Ничего-то ты в жизни не сделаешь!

 Отчего же, маменька?

 Оттого что не умеешь ты ни за какое дело взяться. Все у тебя выходит не так, как у людей.

 Нет, маменька, не оттого, что уменья нет, а оттого, что счастья нет мне ни в чем. Будь счастье, так все бы было, и коляска, и деньги. И с другой невестой то же будет: вот посмотрите. Придет сваха, да такую весточку скажет, что на ногах не устоишь.

Да вот она! Вот она!

 Явление девятое 

 Чем, матушка, обрадуете? Мы тут без вас завяли совсем.

 Погоди, не говори! я зажмурюсь, все легче будет.

 Ох, далеко я ехала, насилу доехала. (Садится.)

 Откуда ж это, матушка?

 Отсюда не видать.

 Погодите, маменька, погодите!

 Ехала селами, городами, темными лесами, частыми кустами, быстрыми реками, крутыми берегами; горлышко пересохло, язык призамялся.

 Хлопочите, маменька ! Хлопочите скорей!

Вот, пей, да и говори уж что-нибудь одно.

 Кушайте на здоровье!

 Выпью, куда торопиться-то.

 Ну, ну, поскорее! А то я умру сейчас, уж у меня под сердце начинает подступать.

 Ишь ты какой скорый! Куда нам торопиться-то! Над нами не каплет.

 Что ж она не говорит! Маменька, что она не говорит? Батюшки, умираю! Чувствую, что умираю! (Садится.)

 Не умрешь! А и умрешь, так и опять встанешь. (Берет рюмку.) Ну, честь имею поздравить! (Пьет.)

 С чем, матушка, с чем?

 Как с чем! А вот стрелец-то твой подстрелил лебедь белую.

 Неужли, матушка, вправду? Слышишь, Миша?

 Говорите что хотите, я умер.

 Много он маху давал, а теперь попал — под самое под правое крылышко.

 В последнее-то время, знаете ли, много с нами таких несчастных оборотов было, так уж мы стали очень сумнительны.

 Да что тут сумлеваться-то! Хоть завтра же свадьба! Так он ей понравился, что говорит: «Сейчас подавай его сюда!» Ну сейчас, говорю, нехорошо, а завтра я тебе его предоставлю. «А чтоб он не сумлевался, так вот снеси ему, говорит, часы золотые!» Вот они! Отличные, после мужа остались. Ну, что, ожил теперь?

 Ожил! Ожил! Давай их сюда! (Берет часы.) Что ж это, маменька, я вас спрашиваю?

 Это тебе за долгое твое терпенье счастье выходит.

 А ты помнишь наш уговор? Ты на радостях-то не забудь!

 Ты просила две?

 Две.

 Ну, так вот ты знай же, какой я человек! Маменька, смотрите, какой я человек! Я тебе еще пятьдесят рублей прибавлю.

 Ишь ты, расщедрился! Ну, да уж нечего с тобой делать, и то деньги.

 Маменька, уж вы теперь смотрите за мной, как бы со мной чего не сделалось. Батюшки мои! Батюшки мои! (Прыгает от радости.) Я теперь точно новый человек стал. Маменька, я теперь не Бальзаминов, а кто-нибудь другой!

 Давай пляску сочиним на радости!

 Давай! А вы, маменька, говорили, что я сделать ничего не умею! А ты говорила, что я дурак!

 Я, брат, и теперь от своих слов не отступлюсь.

 А ты, Миша, не обижайся! Пословица-то говорит, что «дуракам счастье». Ну, вот нам счастье и вышло. За умом не гонись, лишь бы счастье было. С деньгами-то мы и без ума проживем.

 Еще бы! На что мне теперь ум? A давеча, маменька, обидно было, как денег-то нет, да и ума-то нет, говорят. А теперь пускай говорят, что дурак: мне все одно.

 А то вот еще есть пословица. Ты долго за невестами ходил?

 Долго.

 А пословица-то говорит: «За чем пойдешь, то и найдешь».

 И то, матушка, правда.

 Ну, давай плясать! Становись!

 Примечания 

Драматургия Александра Николаевича Островского
Русская драматургия
Литература 1861 года