Самсон Назорей (Жаботинский)/Глава XXXIII. На прощанье
Глава XXXIII. На прощанье 

За все эти месяцы он ни с кем не говорил о своем колене и при нем никто не упоминал о племенах и делах восточной границы. Вряд ли он и сам о них задумывался. Вообще он ни о чем определенном не думал, даже после признаний Анкора, и ни о чем не вспоминал.

Однажды в харчевне он услышал имя Далилы: кто-то кому-то рассказывал, что она теперь живет в Аскалоне. Дальше он не слушал – просто потому, что это его не занимало.

Только дважды еще пришлось ему вспомнить и говорить о прошлом и о своих; и было это в самом конце лета, уже незадолго до, праздника жатвы.

 * *

Однажды дети сказали ему:

– Тут уже давно стоит какая-то женщина и смотрит на тебя; но она не здешняя, и не госпожа тоже. Она приехала на ослице и с погонщиком.

"Здешняя" значило на их языке: туземка, а "госпожами" они называли филистимлянок.

– Пусть стоит, мне что за дело? – ответил Самсон.

Но женщина, очевидно поняв, что ее заметили, подошла и сказала нерешительно:

– Я хочу говорить с тобою наедине. По выговору это была данитка; по голосу – женщина немолодая, невеселая и усталая. Самсон нахмурился.

– Что тебе надо? – спросил он холодно. Она тихо ответила:

– Меня к тебе прислали.

– Откуда?

Поколебавшись, она еще тише сказала:

– С севера, из земли Лаиша, где ты поселил выходцев.

Он подумал, повел головою вправо и влево, и наконец велел детворе уйти. Женщина села возле него и долго молчала; Самсон чувствовал, что она смотрит на него пристально, а этого он не любил. Он спросил резко:

– Зачем тебя прислали и кто? Голос ее дрожал и прерывался, когда она заговорила:

– Там страна богатая и спокойная; трудолюбивым людям хорошо там живется. Кто ушел на север бедняком, у того теперь поля, стада и рабы; и они все благословляют твое имя.

Самсон отвернулся и ничего не ответил. Она продолжала:

– Только работа была тяжелая, и от нее много людей умерло раньше времени. Самсон пожал плечами:

– Никто не умирает раньше времени. Но лучше было бы для человека умереть до своего часа, чем жить, когда час его прошел.

Женщина опять молчала; Самсон слышал ее тяжелое дыхание и боялся, что она расплачется. Никогда не любил он женских слез, а теперь ему было еще то неприятно, что она хочет плакать от жалости к нему.

– Говори, в чем дело, и ступай, – сказал он сурово.

Женщина спросила:

– Помнишь ли ты юношу – его звали Ягир, – он служил тебе когда-то?

Самсон ответил раздраженно:

– Помню или нет, не твое дело. Но с него давным-давно содрали кожу филистимские палачи, и не он тебя прислал. Кто прислал тебя?

Женщина прошептала:

– У него была сестра Карни, дочь ваших соседей в Цоре. Когда взяли Ягира – много после, – она вышла замуж и ушла с мужем на север. Это она меня прислала к тебе.

Самсон поднял голову, как будто приглядываясь.

– А ты кто? – спросил он.

– Я служанка ее; но она меня любит, и я знаю все – всю ее жизнь, даже до замужества.

– Как им живется?

– Муж ее умер: там рано умирают мужчины.

– Дети?

– Сыну десять лет; и есть еще две дочери. Сына зовут, как тебя.

Самсон ничего не ответил. Его раздражение прошло, и прогнать ее теперь уже не хотелось; но ему стало грустно – он был бы рад, если бы она сама ушла.

– Зачем прислала тебя Карни? – спросил он после долгого молчания.

Женщина перевела дыхание, как будто набираясь смелости, и ответила:

– Она зовет тебя на север. Она сказала: дом мой – его дом, стада моего мужа – его стада, я и мои дети и рабы – его слуги. И весь народ будет ему рад; и он будет у нас судьею, как прежде в Цоре.

Она нагнулась к его уху и прошептала:

– Рыбаки из Дора примут тебя на лодку и отвезут на север, а там она будет ждать тебя с караваном.

Самсон опустил голову; отросшие волосы упали и наполовину закрыли его лицо, и опять он молчал несколько минут; он знал, что женщина смотрит на него, но ему уже не было стыдно.

– Долгая память у твоей госпожи, – проговорил он наконец. Она прошептала:

– Годы меняют лицо; душа не меняется. Он кивнул головой, усмехнулся и сказал с неожиданной горечью:

– Это правда: госпожа твоя не изменилась. Когда-то она хотела, чтобы тот, кто будет ее мужем, спал каждую ночь под ее кровлей и не глядел в окно. Таков я теперь; за порог не ступлю и в окошко не выгляну; и теперь она прислала за мною.

– Нет, – сказала женщина с внезапной твердостью. – Не потому зовет она тебя, что глаза твои потухли. Если бы дозволил Бог, она бы отдала свои глаза, чтобы ты мог встать и пойти куда хочешь. Если ты наденешь ей на палец кольцо, она будет тебе женою; но если не пожелаешь, все равно – дом ее будет твоим домом, и она будет твоей служанкой.

Самсон опять повернул к ней незрячие глаза.

– А если ты расскажешь ей, – спросил он, – что и теперь я по ночам не один у себя в туземной лачуге, – что скажет на это Карни?

Он ясно расслышал, как она вздрогнула вся, с головы до ног; но она твердо ответила:

– Карни скажет: твой дом, и ночи твои; и я – твоя служанка.

Самсон покачал головою:

– Передай твоей госпоже, что и у меня долгая память. Я помню все ее слова – повтори их перед нею теперь от меня: не хочет Самсон, чтобы жена его плакала – ни над его бедой, ни над своею. И еще одно скажи ей. Когда-то она мне ответила так: тебе нужен котенок для забавы – а я не игрушка. Это правда: женщины Дана не на то созданы, чтобы развлекать человека в час отдыха. Но и женщины Дана любят игрушки: любят нянчить куклу или ребенка – или больного, у которого нет своей воли. Я теперь – игрушка. Пусть: для филистимлян, даже для туземцев. Но не для Карни.

Женщина плакала, но Самсону это не было тяжело – только грустно, за нее, за себя и за все.

– Скажи ей, – говорил он, – что никогда еще не прилетал раненый орел умирать у себя в гнезде. Умирает он в далекой расселине: там видят его ящерицы, жуки, коршуны – только не орлица.

Она простонала:

– Я не орлица...

Он ответил:

– Орлица.

Она взяла его руки и долго целовала их, плача, но ничего больше не говоря; потом поднялась, окликнула детей, поманила их обратно к Самсону и ушла со своим погонщиком.

 * *

Второй посетитель был Хермеш, тот самый, что когда-то был у Самсона "шакалом", и после той сходки в Цоре с послами Иуды хотел поднять колено Дана в защиту судьи. Он добрался до Самсона без труда: Самсона не боялись и даже издали не стерегли.

Печальные вести принес он Самсону, о которых Самсон и не подозревал. Филистимляне при нем об этом не говорили, и у него сложилось впечатление, будто все теперь утихло и они забыли о Дане, об Иуде – забыли, как он забыл. Но они не забыли. Опять, как в тот год после пожара Тимнаты, когда он ушел в ущелье Этама, – словно стена обвалилась в осажденном городе, и нет больше защиты. Опять бродят филистимские отряды по окрестностям пограничного Гимзо и скоро, должно быть, опять займут город. Снова пришло в Цору посольство требовать дани; и с послами пришла вооруженная стража, и внезапно учинила обыск во всех домах – искала кузнецов и склады железа; и хоть можно было стражу перерезать, никто не посмел даже огрызнуться. Только один из старейшин, Авирам, человек гордый, стал на пороге своего дома и кричал: "Не пущу!" – но посол Меродах велел его тут же на улице избить, а горожане стояли кругом и не заступились. Он, Хермеш, хотел было собрать молодежь и кинуться в драку, но староста Махбонай бен-Шуни запретил.

– Как звали того посла? – переспросил Самсон, тяжело дыша.

– Меродах. Он из Экрона.

– Когда это было?

– За неделю до весеннего праздника.

Самсон стиснул кулаки. В день весеннего праздника этот Меродах из Экрона кутил с ним на паперти храма, обнимал за шею, пел песни – и даже не похвастал, что на днях только был в Цоре и избивал тамошних старшин. И Самсону вдруг пришло в голову – как будто бы раньше нельзя было догадаться о такой понятной вещи, – что все они, чиновники и сотники, или почти все, не раз за это время побывали, вероятно, и в Цоре, и в Хевроне, вымогали, обыскивали, убивали – а потом пировали с ним, Самсоном, и он им говорил прибаутки.

– А кузнецов и железо нашли? – спросил он сквозь стиснутые зубы.

– Нет, – ответил Хермеш. – За это спасибо Махбонаю. Ему еще накануне донесли какие-то левиты, что к нам идут; и он сейчас велел убрать все, что нужно было убрать, в горы за Чертовой пещерой.

Говорили они в Маиме, на берегу моря. Самсон встал, положил руку на плечо Хермеша и долго шагал с ним по песку взад и вперед, ничего не говоря, только мотая головою.

– А ты как живешь, Самсон? – робко спросил его Хермеш,

Самсон ответил резко:

– Весело живу; а дальше будет еще веселее.

И по движению мускулов на плече Хермеша под его рукою он почувствовал, что тот низко опустил голову.

– Мне пора, – сказал наконец Хермеш. – Отвести ли тебя к твоему дому или позвать к тебе детей? Они недалеко.

– Оставь меня здесь. Они сами прибегут.

Хермеш помялся и спросил:

– Передать ли что нашим от тебя? Самсон подумал, потом сказал медленно:

– Две вещи передай им от меня, два слова. Первое слово: железо. Пусть копят железо. Пусть отдают за железо все, что есть у них: серебро и пшеницу, масло и вино и стада, жен и дочерей. Все за железо. Ничего дороже нет на свете, чем железо. Передашь?

– Передам. Это они поймут.

– Второго слова они еще не поймут; но должны понять, и скоро. Второе слово: царь. Передай это Дану, Вениамину, Иуде, Ефрему: царь! Один человек подаст им знак, и тысячи разом подымут руку. Так у филистимлян; и оттого филистимляне – господа Ханаана. Передай от Цоры до Хеврона и Сихема, и дальше, до Эндора и Лаиша: царь!

– Передам, – сказал Хермеш.

– Ступай, – сказал Самсон. Хермеш схватил его руку и стал ее целовать; и, не отрываясь от руки, он спросил трепетным голосом:

– Эти два слова я скажу от тебя народу; но людям, нам, которые тебя любили, – нам и нашим детям ничего ты не хочешь сказать?

На руку Самсона упала теплая капля, и еще, и еще; на минуту захватило его искушение – рассказать Хермешу то, что открыл ему, умирая, аввеец Анкор. Но зачем? Поздно. И они поверили. Пусть. И он высвободил руку и ответил, отворачиваясь:

– Ничего.

Хермеш побрел по песку назад; вдруг Самсон его окликнул. Он оглянулся: Самсон старательно вытирал влажный тыл ладони и сказал ему:

– Я передумал. Не два, а три завета передай им от меня: чтобы копили железо, чтобы выбрали царя и чтобы научились смеяться.

В первый день праздника жатвы, на этот раз выпавшего поздно, так как год был високосный, старый саран Газы, действуя в качестве первосвященника, произнес во храме перед кумиром Дагона особенно длинную молитву. Как всегда, никто ее не понял, даже остальные жрецы, которым полагалось знать островной язык. Саран был большой начетчик в старинных свитках и подбирал редкие слова и трудные обороты. Поэтому никто и не слушал его: граждане, столпившиеся во храме, спокойно перешептывались между собою во время его служения; но саран был несколько туговат на ухо, и, кроме того, очень увлечен беседой с богами, так что ему это не мешало.

А говорил он, между прочим, вот что:

– Боже Дагон, сын Великой Матери Реи-Диктинны, царицы морей и островов, снизошедшей во время оно, еще до рождения людей, на зеленое пастбище к божественному Быку, чтобы сочетать в своих чреслах плодородие земли со свободой водных пространств, – здравствуй и прощай, боже Дагон. Здравствуй в день твоего торжества на нивах этой чужой земли; и прощай, ибо скоро умрет недостойный служитель твой, – и скоро, быть может, через недолгий ряд поколений, умрет и последний остаток твоего народа – а за ними и Ты.

Ибо вот ползет, навстречу нам с востока другое племя – ползет, как ползет иногда песок из морской глубины на берег, когда в пучинах содрогнется Великая Акула от злого сна и ударит хвостом по темному дну. Странное это племя: словно нарочно создали его дьяволы пустыни для безотрадной страсти достижения. Эти люди не знают улыбки; пришли неведомо откуда и хотят неведомо чего. Но все они чего-то хотят, всегда хотят, никогда не уступают; падают и снова подымаются; набирают что-то по крохам и берегут свои крохи. Кафтор их презирает, Кафтор хлещет их бичами по лицу и считает себя властелином: так туземный раб, когда двинулся с моря песок, отбрасывает его лопатой от своего сада и думает, что он победил. Не победил. Не победит.

Прощай, боже Дагон, и не гневайся на жалобу старого слуги, в сердце которого накопилась горькая боль. Твой народ погибнет; и сегодня я, предпоследний из людей твоего избрания, стою пред тобою, последним из богов истинных, и прощаюсь навсегда.

 34