Красный смех (Андреев)/Отрывок четырнадцатый
… повсеместные побоища, бессмысленные и кровавые. Малейший толчок
вызывает дикую расправу, и в ход пускаются ножи, камни, поленья, и
становится безразличным, кого убивать, — красная кровь просится наружу и
течет так охотно и обильно.
     
Их было шестеро, этих крестьян, и их вели три солдата с заряженными
ружьями. В своем особенном крестьянском платье, простом и первобытном,
напоминающем дикаря, со своими особенными лицами, точно сделанными из глины
и украшенными свалявшейся шерстью вместо волос, на улицах богатого города,
под конвоем дисциплинированных солдат, они походили на рабов древнего мира.
Их вели на войну, и они шли, повинуясь штыкам, такие же невинные и тупые,
как волы, ведомые на бойню. Впереди шел юноша, высокий, безбородый, с
длинной гусиною шеей, на которой неподвижно сидела маленькая голова. Он весь
наклонился вперед, как хворостина, и смотрел вниз перед собою с такою
пристальностью, как будто взор его проникал в самую глубину земли. Последним
шел приземистый, бородатый, уж пожилой; он не хотел сопротивляться, и в
глазах его не было мысли, но земля притягивала его ноги, впивалась в них, не
пускала — и он шел, откинувшись назад, как против сильного ветра. И при
каждом шаге солдат сзади толкал его прикладом ружья, и одна нога,
отклеившись, судорожно перебрасывалась вперед, а другая крепко прилипала к
земле. Лица солдат были тоскливы и злобны, и, видимо, уже давно они шли так
— чувствовались усталость и равнодушие в том, как они несли ружья, как они
шагали враздробь, по-мужичьи, носками внутрь. Как будто бессмысленное,
длительное и молчаливое сопротивление крестьян замутило их
дисциплинированные ум, и они перестали понимать, куда идут и зачем.
     
— Куда вы их ведете? — спросил я крайнего солдата. Тот вздрогнул,
взглянул на меня, и в его остром блеснувшем взгляде я так ясно почувствовал
штык, как будто он находился уже в груди моей.
     
— Отойди! — сказал солдат. — Отойди, а не то…
     
Тот, пожилой, воспользовался минутой и убежал легкой трусцою он отбежал
к решетке бульвара и присел на корточки, как будто прятался. Настоящее
животное не могло бы поступить так глупо, так безумно. Но солдат
рассвирепел. Я видел, как он подошел вплотную, нагнулся и, перебросив ружье
в левую руку, правой чмякнул по чему-то мягкому и плоскому. И еще. Собирался
народ. Послышался смех, крики…
… в одиннадцатом ряду партера. Справа и слева ко мне тесно
прижимались чьи-то руки, и далеко кругом в полутьме торчали неподвижные
головы, слегка освещенные красным со сцены. И постепенно мною овладевал ужас
от этой массы людей, заключенных в тесное пространство. Каждый из них молчал
и слушал то, что на сцене, а может быть, думал что-нибудь свое, но оттого,
что их было много, в молчании своем они были слышнее громких голосов
актеров. Они кашляли, сморкались, шумели одеждой и ногами, и я слышал ясно
их глубокое, неровное дыхание, согревавшее воздух. Они были страшны, так как
каждый из них мог стать трупом, и у всех у них были безумные головы. В
спокойствии этих расчесанных затылков, твердо опирающихся на белые, крепкие
воротнички, я чувствовал ураган безумия, готовый разразиться каждую секунду.
    
У меня похолодели руки, когда я подумал, как их много, как они страшны
и как я далек от выхода. Они спокойны, а если крикнуть — «пожар!»… И с
ужасом я ощутил жуткое, страстное желание, о котором я не могу вспомнить без
того, чтобы руки мои снова не похолодели и не покрылись потом. Кто мне
мешает крикнуть — привстать, обернуться назад и крикнуть:
     
— Пожар! Спасайтесь, пожар!
     
Судорога безумия охватит их спокойные члены. Они вскочат, они заорут,
они завоют, как животные, они забудут, что у них есть жены, сестры и матери,
они начнут метаться, точно пораженные внезапной слепотой, и в безумии своем
будут душить друг друга этими белыми пальцами, от которых пахнет духами.
Пустят яркий свет, и кто-то бледный со сцены будет кричать, что все спокойно
и пожара нет, и дико-весело заиграет дрожащая, обрывающаяся музыка — а они
не будут слышать ничего — они будут душить, топтать ногами, бить женщин по
головам, по этим хитрым, замысловатым прическам. Они будут отрывать друг у
друга уши, отгрызать носы, они изорвут одежду до голого тела и не будут
стыдиться, так как они безумны. Их чувствительные, нежные, красивые,
обожаемые женщины будут визжать и биться, беспомощные, у их ног, обнимая
колени, все еще доверяя их благородству, — а они будут злобно бить их в
красивое, поднятое лицо и рваться к выходу. Ибо они всегда убийцы, и их
спокойствие, их благородство — спокойствие сытого зверя, чувствующего себя в
безопасности.
     
И когда наполовину они сделаются трупами и дрожащей, оборванной кучкой
устыдившихся зверей соберутся у выхода, улыбаясь лживой улыбкой, — я выйду
на сцену и скажу им со смехом:
     
— Это все потому, что вы убили моего брата.
     
Должно быть, я громко прошептал что-нибудь, потому что мой сосед справа
сердито завозился на месте и сказал:
     
— Тише! Вы мешаете слушать.
     
Мне стало весело и захотелось пошутить. Сделав предостерегающее суровое
лицо, я наклонился к нему.
     
— Что такое? — спросил он недоверчиво. — Зачем так смотрите?
     
— Тише, умоляю вас, — прошептал я одними губами. — Вы слышите, как
пахнет гарью. В театре пожар.
     
Он имел достаточно силы и благоразумия, чтобы не вскрикнуть. Лицо его
побелело, и глаза почти повисли на щеках, огромные, как бычачьи пузыри, но
он не вскрикнул. Он тихонько поднялся, даже не поблагодарив меня, и пошел к
выходу, покачиваясь и судорожно замедляя шаги. Он боялся, что другие
догадаются о пожаре и не дадут уйти ему, единственному достойному спасения и
жизни.
     
Мне стало противно, и я тоже ушел из театра, да и не хотелось мне
слишком рано открыть свое инкогнито. На улице я взглянул в ту сторону неба,
где была война, там все было спокойно, и ночные желтые от огней облака
ползли медленно и спокойно. «Быть может, все это сон и никакой войны нет?» -
подумал я, обманутый спокойствием неба и города.
     
Но из-за угла выскочил мальчишка, радостно крича:
     
— Громовое сражение. Огромные потери. Купите телеграмму — ночную
телеграмму!
     
У фонаря я прочел ее. Четыре тысячи трупов. В театре было, вероятно, не
более тысячи человек. И всю дорогу я думал: четыре тысячи трупов.
     
Теперь мне страшно приходить в мой опустелый дом. Когда я еще только
вкладываю ключ и смотрю на немые, плоские двери, я уже чувствую все его
темные пустые комнаты, по которым пойдет сейчас, озираясь, человек в шляпе.
Я хорошо знаю дорогу, но уже на лестнице начинаю жечь спички и жгу их, пока
найду свечу. В кабинет брата я теперь не хожу, и он заперт на ключ — со
всем, что в нем есть. И сплю я в столовой, куда перебрался совсем: тут
спокойнее, и воздух как будто хранит еще следы разговоров, и смеха, и
веселого звона посуды. Иногда я ясно слышу скрипение сухого пера; и когда
ложусь в постель…
</div>

 14