В море! (Станюкович)/VI



VI 

За полночь возвращался Скворцов к Неглинному и был в задумчивом настроении. Он всю дорогу анализировал свои чувства к адмиральше и, неблагодарный, думал теперь о ней без влюбленной восторженности. Она ему, конечно, нравится, эта обольстительная женщина, но все-таки необходимо вырваться из-под ее дьявольских чар во что бы то ни стало. Он сознавал, что его любовь не «настоящая». Обязательно надо удирать к общему благополучию. Любовь адмиральши в разлуке, наверное, пройдет; Нина полюбит другого и будет счастлива, а он, наконец, избавится от этого кошмара и будет свободен, как ветер…

«Да и что такое, собственно говоря, любовь? — задал себе вопрос молодой человек. — Ведь вот, всего несколько минут тому назад, он совершенно искренно клялся в любви, а теперь чувствует какую-то унизительность этой любви и готов с радостью разорвать ее цепи».

Размышлял он и об адмирале и, обманывая его, в то же время жалел. Неужели, в самом деле, он — такой простофиля, как говорит Нина Марковна, что даже зовет жить на дачу? Возможно ли, чтобы он не догадывался?.. И у него любовь к этой женщине… и какая еще любовь!

Неглинный еще занимался, когда к нему вошел Скворцов. Диван для него уже был постлан, и молодой человек с удовольствием взглянул на него. Он пожал руку товарища и, раздеваясь, спросил:

— Вася! Что такое, по-твоему, истинная любовь к женщине, а?

Неглинный поднял с книги усталое бледное лицо и удивленно взглянул на Скворцова своими вдумчивыми закрасневшимися глазами. По обыкновению, прежде чем решить такой неожиданный вопрос, имевший мало общего с небесной механикой, которую он штудировал, Неглинный стал ерошить длинными худыми пальцами свои рыжие волосы и, после минуты-другой раздумья, во время которой Скворцов успел уже юркнуть под одеяло, — заговорил слегка докторальным тоном, точно он отвечал на экзамене:

— Истинная любовь есть полное гармоническое сочетание духовной и физической привязанности. Необходимо любить женщину и как человека, и как женщину. Если доминирует лишь одна духовная сторона, это, в некотором роде, уродство, и женщина должна быть несчастна… От этого, вероятно, жены многих великих ученых убегали от своих мужей. А если в любви преобладает одно лишь животное чувство, это, по-моему, гнусно и должно унижать достоинство порядочной женщины.

— Ну, значит, я порядочная скотина, Вася! — проговорил Скворцов, протягиваясь.

Неглинный не противоречил и снова опустил глаза на книгу.

— Но только ты, брат, слишком теоретичен и не знаешь женщин. Есть развитые и умные женщины, которые любят красивых балбесов без всякого внутреннего содержания… Мало ли таких жен… И они нисколько не считают себя униженными… Напротив, счастливы… Ты, верно, никогда не женишься!

— Пока не думаю.

— Трудно, брат, найти такой идеал любви…

— Можно стремиться к его приближению. Однако, не мешай!..

Некоторое время Скворцов молчал и снова спросил:

— Ты, Вася, любил когда-нибудь?

— Любил, — отвечал, несколько конфузясь, Неглинный.

— Замужнюю или девушку?

— Да ты чего допрашиваешь!.. Ну, замужнюю.

— И она тебя любила?

— Она и не знала, что я ее люблю…

— Зачем же ты не сказал ей?..

— К чему смущать несвободную женщину… И вообще, знаешь ли, я как-то боюсь их… Какое имею я право навязываться с своею любовью?

— Ты, Вася, фефела порядочная! — рассмеялся Скворцов. — Играя в молчанку, ты никогда не вызовешь любви… Она тебя любила?

— Не думаю. Но расположена была, это несомненно.

— И ты все молчал?.. Даже и рук не целовал?

— Циник!.. Не говори пошлостей!.. — воскликнул Неглинный.

И, внезапно оживляясь, проговорил:

— Я ее так любил целых три года, Коля, что ради нее готов был перенести какие угодно страдания. Ах, что это за светлое, прелестное создание!.. А ты, свинья: «целовал ли руки?»

«Совсем фефела!» — подумал про себя Скворцов и спросил:

— Хорошенькая?

— Мне казалось в то время, что краше нее нет женщины на свете…

— А муж молодой или старик? Каков он?..

— Муж? — переспросил Неглинный, и Скворцов увидал с дивана, что лицо его друга омрачилось. — Я не стану о нем говорить, так как могу быть пристрастным. Мне он не нравится. Он был молодой и очень красивый, — прибавил Неглинный.

— И она его любила?

— Кажется, не очень… Едва ли она счастлива.

— Ты продолжаешь бывать у них?

— Их здесь нет. Они три года как уехали…

— Д-д-да, — протянул Скворцов, — это была, значит, настоящая любовь… Такой бескорыстной, возвышенной любви я еще не испытал… А все-таки, Вася, ты какой-то пентюх с женщинами… Боишься их, молчишь, краснеешь, точно красная девица… Так, братец, никакая женщина тебя не полюбит.

— И пусть, — промолвил угрюмо Неглинный…

— И, несмотря на свои возвышенные идеалы, ты женишься лет в сорок на какой-нибудь кухарке…

— Ну, это ты, брат, врешь…

Несколько времени длилось молчание, как вдруг Скворцов, уже начавший дремать, проговорил:

— Чуть было не забыл сказать тебе самое важное. Сегодня Иван Иванович говорил, что на «Грозном» вакансия, и просил передать тебе, чтобы ты бросил ученую карьеру и просился на «Грозный»…

— Иван Иванович разве в Петербурге?

— Да…

— И Нина Марковна?

— И Нина Марковна.

— И ты у них пропадал?..

— У них, — виновато промолвил Скворцов.

— Хорош! Говорил: «отравляет жизнь», а сам вечера с ней просиживает…

— Нельзя было отказаться. Такую, брат, надо вести линию… Так слушай: ты, конечно, ученой карьеры, ради Ивана Ивановича, не бросишь и в море не пойдешь?

— Разумеется.

— Так скажи своему дяде, чтобы попросил министра назначить меня на «Грозный». И упроси его съездить скорей, пока никого не назначили. А я, в свою очередь, попрошу похлопотать, знаешь ли кого?

— Кого?

— Ивана Ивановича!.. Что вытаращил глаза? Разве не идея?

Неглинный улыбнулся.

— А Нина Марковна как?

— Она не узнает. Я попрошу адмирала держать мою просьбу в глубочайшей тайне.

— Чем же ты объяснишь эту таинственность?

— Как-нибудь да объясню. А он, наверное, постарается, чтобы я ушел в плавание. Понимаешь, почему? Не правда ли, идея?

— Да ведь после он может сказать Нине Марковне.

— После, когда я буду отсюда далеко, пусть говорит.

— Однако, ты — гусь лапчатый! — промолвил Неглинный. — Ишь, что выдумал!

— Поневоле выдумаешь, когда положение — «бамбук»… Да вот что еще. Если встретишься с адмиралом или с адмиральшей — не забудь, что у тебя была инфлюенца.

— Это еще что?

Скворцов объяснил, в чем дело, и, пожелав другу «успешно зубрить», повернулся на другой бок и скоро заснул крепким сном.

На другой день он с двенадцатичасовым пароходом отправился в Кронштадт. Адмиральша уехала раньше.

 06