Красный смех (Андреев)/Отрывок двенадцатый
… начинается… Когда вчера ночью я вошел в кабинет брата, он сидел в
своем кресле у стола, заваленного книгами. Галлюцинация тотчас исчезла, как
только я зажег свечу, но я долго не решался сесть в кресло, где сидел он.
Было страшно вначале — пустые комнаты, в которых постоянно слышатся какие-то
шорохи и трески, создают эту жуть, — но потом мне даже понравилось: лучше
он, чем кто-нибудь другой. Все-таки во весь этот вечер я не вставал с
кресла: казалось, если я встану, он тотчас сядет на свое место. И ушел я из
комнаты очень быстро, не оглядываясь. Нужно бы во всех комнатах зажигать
огонь — да стоит ли? Будет, пожалуй, хуже, если я что-нибудь увижу при
свете, — так все-таки остается сомнение.
     
Сегодня я вошел со свечой, и никого в кресле не было. Очевидно, просто
тень мелькнула. Опять я был на вокзале — теперь я каждое утро хожу туда — и
видел целый вагон с нашими сумасшедшими. Его не стали открывать и перевели
на какой-то другой путь, но в окна я успел рассмотреть несколько лиц. Они
ужасны. Особенно одно. Чрезмерно вытянутое, желтое как лимон, с открытым
черным ртом и неподвижными глазами, оно до того походило на маску ужаса, что
я не мог оторваться от него. А оно смотрело на меня, все целиком смотрело, и
было неподвижно — и так и уплыло вместе с двинувшимся вагоном, не дрогнув,
не переводя взора. Вот если бы оно представилось мне сейчас в тех темных
дверях, я, пожалуй, и не выдержал бы. Я спрашивал: двадцать два человека
привезли. Зараза растет. Газеты что-то замалчивают, но, кажется, и у нас в
городе не совсем хорошо. Появились какие-то черные, наглухо закрытые кареты
— в один день, сегодня, я насчитал их шесть в разных концах города. В одной
из таких, вероятно, поеду и я.
     
А газеты ежедневно требуют новых войск и новой крови, и я все менее
понимаю, что это значит. Вчера я читал одну очень подозрительную статью, где
доказывается, что среди народа много шпионов, предателей и изменников, что
нужно быть осторожным и внимательным и что гнев народа сам найдет виновных.
Каких виновных, в чем? Когда я ехал с вокзала в трамвае, я слышал странный
разговор, вероятно, по этому поводу:
     
— Их нужно вешать без суда, — сказал один, испытующе оглядев всех и
меня. — Изменников нужно вешать, да.
     
— Без жалости, — подтвердил другой. — Довольно их жалели.
     
Я выскочил из вагона. Ведь все плачут от войны, и они сами плачут, —
что же это значит? Какой-то кровавый туман обволакивает землю, застилая
взоры, и я начинаю думать, что действительно приближается момент мировой
катастрофы. Красный смех, который видел брат. Безумие идет оттуда, от тех
кровавых порыжелых полей, и я чувствую в воздухе его холодное дыхание. Я
крепкий и сильный человек, у меня нет тех разлагающих тело болезней, которые
влекут за собою и разложение мозга, но я вижу, как зараза охватывает меня, и
уже половина моих мыслей не принадлежит мне. Это хуже чумы и ее ужасов. От
чумы все-таки можно было куда-то спрятаться, принять какие-то там меры, а
как спрятаться от всепроникающей мысли, не знающей расстояний и преград?
     
Днем я еще могу бороться, а ночью я становлюсь, как и все, рабом моих
снов; и сны мои ужасны и безумны…

 12