Камень, брошенный в воду (Сологуб)/Действие второе

 ЯВЛЕНИЕ ПЕРВОЕ 

 Я по твоим письмам совсем другим представляла себе Михаила Сергеевича… Каким-то увальнем, медведем.

 Да? Ну, ведь ты знаешь, что такое мои письма… Я и вообще-то в правописании слаба…  Жду не дождусь, когда букву «Ъ» упразднят? А тут столько событий зараз. Ведь Левка меня от супруга буквально выкрал…
      
 Ну? Как?
   
 Да так, очень просто. Я под Новый год в театр поехала, да оттуда с ним на поезде, прямо на Урал. Ищи там, в сугробах… А супруг меня добродетельно дома с шампанским дожидался. 

 А тебе не было жаль… так… порвать отношения с мужем?..

 Ну, какие там отношения… Одна шелуха оставалась…

 Да как же ты с Михаилом Сергеевичем познакомилась?

 В поезде.
      
 Как в поезде?
      
 Возвращалась из Ялты осенью домой, одна. В вагоне — мамаша с детками, два гимназиста и какая-то руина с красными лампасами… Тоска адская… Вдруг, в Лозовой, садится этот самый сэр, элегантный, предупредительный. Сразу разговорились, потом обедали вместе в салоне… Ну, и так…

 Ну, а потом?

 Он мне свой адрес записал на конфектной коробке и телефон, а я домой приехала, тут супруг, «дела домашние», — коробку Саша, конечно, выбросила, и потеряла я сеньора Левченко из виду… Потом, уж в октябре, встречаю в балете. Обрадовалась ему страшно, проводил он меня домой… Потом уж пошли встречи, то в театре, то в кафе, то у общих знакомых, то на выставках… И знаешь, чем он меня больше всего пленил? Всегда он какой-то праздничный, бодрый, смелый, «на все готов», как говорят английские бойскоуты. С ним никогда не видишь будней жизни, никогда не распускаешься. А работать умеет… Все ночи за проектами просиживает… Ведь это у него за два года первый настоящий отпуск…

 Как странно, в поезде… Обычно такие нахалы…
      
 Все это, деточка, старье, предрассудки, — я уж давно с ними не считаюсь. Я ведь уж пожила на свете, — так знаешь, к чему пришла?

 Ну?

 Собственно, это я от Левушки, — это он мне внушил. Ну, видишь ты, — жизнь, ее явления, движения всякие представляются мне в виде концентрических кругов в воде… Кто-то, неведомый, бросает по временам в спокойную глубину воды — сферу одновременно и движения, и застоя — камень, побольше, поменьше, — вода взбаламучивается, набегают круги, разбегаются, шире, дальше, — на воде необычное смятение, движение, оживление. Потом успокоится,- снова тишь да гладь, — мертвечина, плесень, обычное… И вот эти моменты — заметь, это всегда только моменты в сравнении с длительностью застоя, — и надо ценить выше всего на свете. В них радость, блеск, жизнь, — вся яркость и неизбывность всплеска, метаморфозы, окрашивающие целые столетия и эпохи отблеском своего пламени, искрами своих лучей… Так и в нашей личной, частной, маленькой жизни. Но тогда уже не надо считаться ни с какими предрассудками, надо отрешиться от всего старого, привычного, рутинного, ничего не жалеть, забыть обо всех сантиментах и носовых платках, быть, если хочешь, жестокой, упорной в достижении цели…

 О, как все это не для меня.  Ты знаешь, Римма, я часто о себе думаю — должно быть, я по ошибке теперь на свет родилась… В разговорах, вкусах, отношениях с людьми, — все кажутся Мне такими неимоверно чужими, такими неимоверно Грубыми. Гавриил надо мною часто трунит — говорит, что когда я выхожу, мне надо лицо завешивать непроницаемой вуалью от человеческой грубости…

 Ну, ты всегда была недотрогой, мечтательницей. Помнишь, как тебя еще гимназисты прозвали Мимозой… . Милая Мэричка, ты все еще та же детка, какой была в гимназии. Ты меня извини, — но что это у тебя за отношения с мужем? Какое-то миндальное молоко…  Мужчина должен быть или любовником, или товарищем, или господином, или рабом, а это что? Он тебе отец родной, что ли?

 Я Гавриила очень уважаю и люблю. Он — замечательный человек, умный, чуткий, нежный… Если бы ты знала, сколько он перенес, сколько выстрадал… Видишь, мне очень трудно объяснить тебе наши отношения… Даже слова трудно подыскать… нужны какие-то полутона… как в музыке… Мы и ссоримся часто, разно на многое смотрим, а все же… он мне — какой-то родной и единственный…  Никогда, никогда я бы не могла его оставить и никого другого…

 Детка дорогая, это все очень хорошо, но как-то нежизненно, отвлеченно, книжно… Где вы живете — на облаках, что ли? В отношениях людей надо больше ясности, определенности, — ну, говоря грубо, больше материальности, больше плоти…
      
 Не говори мне этих слов. Я не хочу, чтобы моя умница, Риммочка, говорила пошлости, какие позволительно только дамскому доктору…

 Нет, Мэри, я и сама не выношу пошлости, но в твоих отношениях к жизни меня всегда поражала какая-то странная оторванность, утопичность, самообман, самогипноз какой-то. И это всегда твое пренебрежение к плоти, к телу, к тому, на чем, в конце концов, зиждутся наши бедные земные радости. Я расскажу тебе случай, который тебя повергнет в ужас, — оговорюсь заранее. Раз зимою, когда у меня особенно обострились отношения с супругом и все на свете осточертело, поехала я одна в оперу. Рядом со мною в кресле — изящный сэр, монокль, смокинг, — англичанин, как потом оказалось. Одет шикарно, и физиономия такая — презабавная… Сразу мне в душу вонзился… Сидим плечом к плечу, — мечтательный полумрак, там арию Надира какой-то тенор сладкогласный выводит, оркестр замирает, а он — на меня уставился в упор и весь акт и не взглянул на сцену. В антракте, возвращаюсь я на свое кресло, — под муфтой — его карточка визитная, и определенно: где, когда и прочее… Ты возмутишься, назовешь это скандалом, каботиниством, — могло бы быть и так. Но представь себе, что на другой день я встретила его за файв-о-клоком в «Паласе», и мы провели с ним неделю… Это была сплошная музыка, — какая-то благоуханная поэма, сотканная из преклонения, нежности, благодарности.  Никто, никогда из всех моих светских поклонников, художников, артистов, с которыми мы бессмысленно болтаем целые вечера в гостиных, — не смог бы мне дать того, что этот безвестный чужестранец, какой-то заезжий коммерсант…

 Римма…
      
 Разве можно передать это словами? Надо почувствовать настроение этого вечера, тогда, когда, в полумраке, под эту музыку, мы, совсем не зная друг друга, увидясь, быть может, в первый и последний раз в жизни, с каким-то инстинктивным доверием двух жаждущих тел…
      
 Римма… Ради Бога…

 Простите, госпожа Мимоза… Нет, Мэри, тебе этого не понять. Ты, которая никогда не изменяла… Но я, любя тебя так, как только можно любить друга, от души желаю тебе, ценою твоего спокойствия, ценою благополучия всех твоих близких, какой-то встряски, передряги, которая заставит тебя проснуться, раскрыть глаза, ощутить радость мгновения во всей ее полноте. 

Дитя, торопись, торопися…
Помни, что летом фиалок уж нет.

 Нет, Римма, я бы так не могла. Мне всегда чудилось какое-то страшное несоответствие между близостью физической и духовной. Какое-то огромное оскорбление, какая-то невероятная грубость в близости ко мне, в сущности, совершенно чужого человека. Я много об этом думала и верю, что когда-нибудь все это переменится, — как, не знаю, но только будет все иначе — красивее, цельнее, углубленнее. Люди поймут, что в основе физического влечения заложена какая-то огромная тайна, освящающая человеческие отношения. Почему этот — именно этот человек, а не другой, — эти губы, эти глаза, а не другие… Вот Гавриил увлечен сейчас своей теорией перевоспитания человечества. Он думает, что все огромное зло нашей жизни проистекает из того, что нас в корне ложно воспитывают, что мы все — мелкие эгоисты, боимся лишений, бежим от страданий, тогда как радость и страдание — родные сестры и не должны чуждаться друг друга.  Преодолеть все тяжелое, победить все темное, принять без ропота и без боязни крест жизни, — и вознести надо всем Бога своей души, — вот в чем задача будущего, истинного человечества. А мы — только мост к этому будущему и должны терпеть, страдать и расчищать путь иному, светлому…

 Браво, браво, Мэричка… Тебе бы прямо лекции читать в университете Шинявского… Однако , что же это, дождь на весь день зарядил…  Какая тоска.
      
 А я так рада дождю, — хоть удилось вдвоем побыть… а то целых три дня…
      
 Как этот романс, который ты пела вчера?

 «Среди роз» Грига. 

В гробу неподвижно младенец лежал,
И мать повторяла, рыдая над ним:
«Мой сын — среди роз, среди ро-оз»…

Этот и Шопена «Грусть» — мои любимые. 

Жаль мне себя, — своих погибших грез…

 Уж очень меланхолично, печально… Ты, Мэри, в твоем Питере совсем декаденткой сделалась… (Идет к двери.) Куда же наши кавалеры делись? Левушка… Ау…
      
 Печаль — хорошо, печаль — Красиво…  Войдите…

 ЯВЛЕНИЕ ВТОРОЕ 

 Так что, барин, Михаил Сергеевич, виноград изволили в лесу накопать для барыниного балкону… Когда сажать прикажете?

 Какой виноград? Куда?
      
 Так что, они сегодня с шести часов в лесу, накопали целую охапку. Оно бы в дождь сажать способнее, да я созвал баб на клубнику…

 Узнаю Левку… Ты, Мэри, вчера в лесу восхищалась этими лианами дикого винограда, вот тебе и результаты…
      
 Неужели… Ведь я только сказала, что хотела бы у моего балкона…

 Так что, дозвольте до послеобеда посадку…
      
 Конечно, конечно, голубчик… Когда вам удобнее…

 Покорнейше благодарим. 

— Сколько раз тебе, болван, говорено, — с мокрыми сапогами не лезть.

 ЯВЛЕНИЕ ТРЕТЬЕ 

 А мы вас с Гаврюшей добрых четверть часа ищем… Я уж и в беседку бегал. Лодка готова…

 С добрым утром, Мария Александровна.

 Как, разве вы еще не виделись?

 Тсс… Левушка сегодня захотел быть рыцарем, заслужить шарф Прекрасной Дамы…  Сэр, — ваша головная боль?
      
 Прошла безвозвратно. Рекомендую всем единственно верный способ избавиться от мигрени, неврастении и прочего, — вставать ежедневно в шесть утра и работать в лесу…

 Да, наша городская жизнь…

 А, вы сегодня работали?
      
 О, и как продуктивно… Сейчас Павел приходил жаловаться, что инженер Левченко успел за одно утро свезти весь лес в имение…

 Ничего не понимаю…

 Наши планы на сегодня, кажется, разрушены коварным неприятелем — дождем. Что ж, господа, давайте хоть чай пить, с горя…

 Я велю сюда подать. Здесь как-то интимнее… Да, Римма?

 Восхитительно…

 Да что-то Глаша не торопится. Кирюша, распорядись…

 ЯВЛЕНИЕ ЧЕТВЕРТОЕ 

 Я очень тронута…
      
 Я так счастлив, что мог…

 Мама, право, ты балуешь этих обормотов…
      
 Ах, Кирюша, как же…

 ЯВЛЕНИЕ ПЯТОЕ 

 Что это вы, милые, словно цыплята в клетушку запрятались? Что ж, у нас столовой нет, что ли?

 Это я затеяла… Здесь уютнее…

 Интимнее.
      
 Ну, что опять вышло?
      
 Да, вот, мама мне все хозяйство портит. Кончали бабы в 8, а теперь она их в 7 отпускать распорядилась. Начинаем в 6 и кончаем в 7… Неслыханно… Так — ни у кого… Прямо разврат…

 Бабы просятся — говорят, ребят прибрать некогда…

 А вы — строгий хозяин? Перун-громовержец?
      
 В хозяйстве нужна система, дисциплина, — иначе это просто дилетантство…  Я в деревне вырос и мужиков как свои пять пальцев знаю. Им пальца в рот не клади — откусят.

 А сам мужику — последнее зерно готов ссыпать…

 Все дело в перевоспитании, как я уже вам говорил.
      
 Дорогой Гавриил Алексеевич, я с вами не совсем согласен. Вы находите, что нежизнеспособность нашей интеллигенции зависит от ее неустойчивости, неуменья и нежеланья преодолевать Известные моральные и физические лишения. Но я опрошу вас, — разве народ наш не страдал, не преодолевал, бесконечно, безысходно, веками, муки горше крестных? И каковы результаты?
 
 Вы сказали… безысходно — c’est le mot . Именно — безысходно, безропотно, изумляя своим многовековым терпением народы и нации… Но не то требуется, поймите… Надо именно исход — не безысходность. Я смотрю гораздо шире. Глубоко убежден, что путь к совершенству, к идеалу, — если он только осуществим, — лежит через страдания, через Голгофу… Ничто так не очищает, не возвышает душу человеческую… Поэтому мне глубоко ненавистна вся эта квазиевропейская, мещанская «культура» берлинского жанра, все эти автобусы, автомоторы, машинки, подставки, имеющие целью избавить человека от всякого еле ощутимого неудобства и превратить его в автомат, нажимающий кнопки, — одну для рта, другую для ног, третью для рук…  В этом я вижу великую грядущую особенность России, что она найдет другой путь к свободе духа — никогда не создаст себе фетишей из вещей и быта. Дело не в том, — прожить ли жизнь с большим или меньшим комфортом, в рабстве у «вещей» — идеал всей мещанской Европы, а в том, чтобы прожить достойно, выявляя в каждом жизненном конфликте, общественном, личном, семейном, наивысшую степень человеческой духовности. Технический прогресс — вот идеал, вот все устремление мещанства… Материализм забил, чрезмерно упредил духовность — вот в чем трагедия современности.  Люди не хотят понять, что в силу неизбывных противоречий жизни, из коих первое — смерть, цель человечества не должна заключаться в достижении счастья. И что знаем мы вообще о счастье? Ведь то, что считалось радостью вчера, — потускнело сегодня, и счастье для меня — может быть несчастьем для Павла, Ивана и прочих… Нет никакого счастья, общего для всех. Мы можем только стремиться к достойному отношению к жизни и смерти — вот на что следует устремить внимание человечества… Нужны великие потрясения — война, революция, мировое землетрясение, — какая-нибудь колоссальная катастрофа, кровопролитие, несчетные жертвы, чтобы человечество спохватилось и поняло наконец, что оно на ложном пути. Мы, гуманисты, знаем, в каком мы живем зле, знаем, что лежит в основе всякого переворота,- страстная жажда очищения, великая тоска по идеалу.
      
 Верно ты все говоришь, Гаврюша…
      
 Ненавистное вам мещанство — тоже ведь палка о двух концах… Все это, пожалуй, гораздо сложнее и запутаннее, чем нам кажется. Ведь это бюргерство покрыло Западную Европу сетью железных дорог, ввело всеобщую грамотность, рациональное сельское хозяйство, поняв, что элементарная культурность и благосостояние государства — синонимы… Посмотрите, — если вспыхнет война, как Отчаянно ринутся все эти бюргеры защищать свои Очаги, именно в силу этого обожания своего мещанского уюта. А у нас, где же этот технический прогресс? Все, что вы сказали, если и справедливо, то только в отношении Европы. У нас же чудовищная Техническая отсталость, разрешающая нам только униженно тащиться в хвосте Европы. Все наши неимоверные природные богатства лежат до сих пор под спудом… Я, как инженер, знаю, каких трудов стоило раскачать нашу горнопромышленность на Урале… Победить нашу органическую инертность…
      
 Совсем не так безнадежно. Дайте мужику, во-первых, всеобщее образование, во-вторых, мелкий кредит и кооперативы, в-третьих, народные дома и читальни, — и вы через десять лет не узнаете наших лапотников…

 О, да вы только кажетесь Громовержцем… А на деле — пай-мальчик…  Нет, впрочем, вы — Бова-Королевич… Анна Павловна . Кирюша-то наш в земстве за грамотность — изо всех первый.  А у вас деток своих нет?
      
 Был один мальчишка, да дрянь, отдала его в морской корпус.

 У нашего несчастного народа все есть: и способности, и смекалка, и охота, надо только дать, — понимаете, дать ему возможность получить познания, дисциплинировать ум…

 В этом я с вами глубоко согласен. В моих поездках в глубь России, постоянно наталкиваясь на всевозможные экономические дефекты, я только одному поражаюсь…

 Господа, помилосердствуйте… Вы здесь прямо заседание «Вольной экономии» устроили.  Ура… Дождь кончился… Сейчас солнышко выглянет… Едем на лодке на тот берег — в сосновый бор…

 Едем? Вы обещали грести…
      
 «Всегда готов»…
      
 Молодчина…  Я вам завидую…
      
 Это его девиз… Господа, я вам выдам секрет.  У инженера Левченко, как у Самсона, вся сила в его шевелюре… Стоит только ему во сне ее обрезать, — и пропал мальчик…

 Идем…  «Allons, enfants de la Patrie».

 Какие это у вас духи?
      
 «White Rose»…  Я с некоторых пор признаю только английские…

 А ты, Гавриил? Останешься?

 Да, мне что-то нехорошо…

 ЯВЛЕНИЕ ШЕСТОЕ 

 Гавриил Алексеевич, вы диктовать еще будете?

 Ах, простите, Аглая Семеновна, сейчас приготовлю следующую главу. Попрошу вас минут через десять… Мама, дай мне порошок от головы…

 Сейчас, сейчас, батюшка, тебе в кабинет принесу. Да ты уж второй день невесел…

 Голова у меня болит невыносимо… 

 ЯВЛЕНИЕ СЕДЬМОЕ 

 Не нравится мне эта шмыгала… Чуть что — нос в дверь, нюхает… Пойти Гаврюше порошки поискать… 

 ЯВЛЕНИЕ ВОСЬМОЕ 

 Глаша, вы мою записочку Кириллу Алексеевичу на стол положили?

 Положила.
      
 На машинке написано, — он не догадается, от кого… Ну, я ему хорошо там эту ломаку расписала… Вы, Глаша, не говорите, от кого…

 Что ж это вас, барышня, с собой гулять не взяли?

 Мне надо с Гавриилом Алексеевичем заниматься. Да я вовсе и не желаю… Мне совсем не интересно… Смотреть, как эта крашеная Кириллу Алексеевичу глаза строит, а ее-то муженек около Марии Александровны тает… Я — девушка серьезная, я всего этого…
      
 А зачем барину молодому записки пишете? Поди, через день по письму…

 Это не ваше дело, Глаша. Я ему пишу не какие-нибудь глупости…

 Вот-то вы и курсы покончили, И по-всякому пишете, а не возьмет вас никто замуж…
      
 Дура. Может быть, я и сама не хочу…

 То-то не хотите… А вот нашей барыне, хочешь — не хочешь, чего, чего зимой ни присылают и знакомые, и незнакомые… И писем, и цветов…

 Ну, и что ж, — она принимает?
      
 Как от кого, с разбором… А больше — письма посыльному обратно, а цветы — в магазин…
      
 Мужчины — дураки. Им бы только рожицу смазливенькую да ха-ха, хи-хи… А серьезную девушку… и не замечают…  Чем я хуже этих красавиц?

 То-то, больно им твоя серьезность нужна. А сама к зеркалу так и липнет. Коки завивает. Туда же, — дурында… Куда ей с нашими сравниться. 

 ЯВЛЕНИЕ ДЕВЯТОЕ 

 Нет, кроме шуток, Мария Александровна… Если вы не перемените ваших туфелек, я с вами не ездок… Опять заболеете, как прошлый год… Так сыро после дождя… Лодка вся мокрая…
      
 Да ведь высокие ботинки целый час зашнуровывать…
      
 Ради Бога… Где ваши ботинки? Ручаюсь, что через пять минут мы их догоним.
      
 Вы слишком любезны… Я позову Глашу… Кажется, здесь, в этом шкапчике.

 Дозвольте мне, Мария Александровна… Я вас прошу… Я в одну минуту… 
      
 Откуда вы знаете о моей болезни?
      
 О, я все о вас знаю… Римма мне каждый пустяк передает. Знаю, какие ваши любимые книги, как вы любите цветы, какие стихи вы читаете. Даже мечты ваши стараюсь угадать.
      
 Да? Я люблю музыку, стихи… А вы? Тоже? (Оживляясь.) Давайте вместе читать… Сейчас…  Вот стихи Фета.
      
 С каким бы я восторгом, здесь, сейчас…  А как же наша компания?
      
 Нет, нет, это не по-джентльменски… Они нас ждут. Идем…  Благодарю… Какой вы милый…
      

 ЯВЛЕНИЕ ДЕСЯТОЕ 

 Маркиз с маркизою… Как вам это нравится… Надо будет Гавриилу Алексеевичу написать… На машинке — не узнает, от кого… А то вчера весь вечер музицировали, романсы распевали… квартет изображали. Ночью, при луне, верхом, в амазонках… Сплошной карнавал какой-то. Вот ужо погодите, заварится каша. 

 Примечания 

Камень, брошенный в воду (Сологуб)