Немальцев (Гарин-Михайловский)


I 

Глухая полночь. Спит в сугробах снега барская усадьба. Точно бунты какого-нибудь сложенного товара под этими сугробами лежат, и караулит их ночной сторож; старый лет восьмидесяти, высокий отставной солдат, Немальцев. Проснётся в своей каморке в барском доме старая Анна, слушает и смотрит на дочку свою, красавицу, спящую Лизу: играет лампадка на молодом лице; сны, как думы, пробегают по нем — спокойные, тихие…

— Спи, Царица Небесная с тобой, насыпай силушку, — думает Анна, — спи, пока молода, пока старость не нагрянула: скучная, пустая с длинными да бессонными ночами…

И опять бьёт Немальцев в чугунную доску, и замирают тоскливо удары в усадьбе, в поле, в тёмном просвете, откуда выглядывает заречный лес. Чёрные тучи спустились к земле, ещё белее кажется снег и далеко видно от него в насторожившейся тишине.

У чугунной доски скамья, — присел на неё Немальцев и мурлычет что-то. Маленький кудластый пёсик плетётся к нему, виляя хвостом. Положил мордочку на колени старику и смотрит ему в глаза: точно вспоминает что-то или жалеет, что уходят годы хозяина и его, кудластого пёсика, годы… так и пройдут они все — тени земли — и бесследно исчезнут где-то там, в тёмной ночи.

— Пса… пса… — тихо, ласково шепчет старик и внимательно смотрит в глаза пёсика, словно вот-вот заговорит с ним пёсик.

II 

Вся жизнь назади, вся, как на ладони, и всю помнит её старик.

Помнит, как рос он вон в той деревушке, что приютилась там, у горы, и спит теперь в ворохах соломы, занесённая снегом.

Те же лачужки, то же житьё, а может и хуже… Так же, как и теперешние, и он, парнишкой, околачивался, бывало, в тятькином картузе: пачкался в лужах, сушился на привольном солнышке, шарил по задам дворов и бегал в заречный лес по ягоды, да по грибы. Отец за вихры драл, мать подзатыльниками угощала, — ревел тогда он, а потом с горя уплетал краюху чёрного хлеба.

Мать умерла. Мачеха уже не матерью была, и плакал, бывало, Лукашка, забившись где нибудь на задах, мать родную вспоминая.

Подрос — работа пошла: летом отцу помогал в пашне да бороньбе, хлеб жал, а зимой из заречного леса дрова возил в город. Теперь какой это лес? Пеньки одни. Помнит он тогдашний лес. Стояли зелёные ели до неба, опушённые снегом, а между ними берёзки нежные дрогнули от лютого холода. И казался не лес то, а какое-то царство заколдованное или город, слышался временами точно звон колокольный оттуда, из волшебной пустоты зелёного бора.

Вырос Лукьян. Откуда взялся рост высокий, ширина в плечах, смотрит голубыми глазами и точно сам стыдится, что такой молодой и статный он.

Кто крепостным родился, а он из вольной семьи.

Пришло время по ревизским сказкам солдатчину отбывать Лукьяну, повёз отец парня в город. Представил зачётную квитанцию за сына и освободили его, было, от солдатчины.

Этого только и ждали в семье: тут же, как вернулись домой, ещё до заговенья, и свадьбу сыграли. Крестьянскую свадьбу не долго сыграть: съездил Лукьян в соседнюю деревню, поглядел раз на вольную солдатскую дочку, молодую Ирину, а во второй раз увидел её уже в церкви, когда под венцом обоих поставили.

Только приехали из-под венца домой, только сели, было, за гарной стол, как входит в избу старшина:

— Скорее одевайся: ошибка вышла… Тебя в солдаты…

Так из-за гарного стола и ушёл Лукьян на двадцатипятилетнюю службу, ушёл от молодой жены, от родных полей, от заречного леса.

Сперва в Саратов угнали. Выломали там из него николаевского солдата и отправили в Бутырский полк на Кавказ, вместе с другом его, Степаном Петровичем.

На Кавказе Степан Петрович в фельдфебеля выскочил, а Лукьян Васильевич дослужился до нашивок.

Усядутся они, бывало, со Степаном Петровичем, оба тихие, степенные, по службе исправные, где-нибудь на бережку синего моря и разговаривают друг с другом.

Степан Петрович бобыль и рассказывает ему Лукьян Васильевич о своей стороне, о братьях, отце, о молодой жене Ирине.

— Вот, Лукьян Васильевич, доживём свой срок, — жить к тебе приду, — скажет Степан Петрович.

— Что ж, милости просим, Степан Петрович, рады будем… во как примем.

III 

Крымская война началась.

Бутырский полк отправился в Севастополь. По камням вёрст по восьмидесяти уходили в день.

В Севастополь пришли поздно вечером и прямо на южную сторону. Тогда только начинали укреплять город.

Ведёт их провожатый казак: идут за ним солдаты и смотрят, всё мешки да мешки.

— Это, видно, овёс для конницы, что ли, припасён, — толкуют между собой солдаты.

Кончились мешки, а казак провожатый скачет, догоняет батальонного и кричит ему:

— Ваше высокородие, за крепость ушли.

Смотрят солдатики: какая же такая крепость, где она.

— Да вот эти самые мешки и крепость, — говорит казак.

Смешно всем: ну, и крепость!

Тут и на ночёвку устроились: так без хлеба и легли.

Утром проснулись: нет хлеба. Солнце уж высоко поднялось, — нет хлеба. Скучно без хлеба.

Заглянул, наконец, каптенармус в палатку, — важный, форменный.

— Хлеб получать!

Повеселели сразу солдатики.

Повёл Немальцев своих с мешками за каптенармусом.

Вдруг с моря, — жи-и, — чёрное что-то в крышу влетело.

— Это что? галки, что ль? — спрашивает Немальцев.

А каптенармус идёт впереди, — жирный живот вперёд, в одной руке карандаш, в другой бумага, и говорит:

— Будет тебе галка, как хватит… бомба это.

«Вот она какая бомба», — думает Немальцев.

Ещё одна пролетела, другая, третья.

Вдруг как щёлкнет где-то близко, близко…

Смотрит Немальцев: лежит уже каптенармус на земле, — так и лежит такой же важный, как и тел, лицом к земле: в одной руке карандаш, в другой — бумажка… прямо в голову щёлкнуло и лопнула голова, как спелый арбуз, и залепила мозгами солдатиков, что шли за ним с мешками для хлеба.

— Вот тебе и жизнь! — говорит один.

— Вот тебе и хлеб! — говорит другой.

Прибежали с носилками, подобрали и унесли убитого.

И пошло день за днём то же: днём в траншеях, ночью на окопах.

И растут вместо мешков один за другим грозные валы севастопольских бастионов.

А неприятель всё палит, да палит: двадцать девять дней без перерыву… Город весь в развалины обратился. В улицу попадёт бомба: так и выроет яму.

Видел Немальцев как флот потопили.

Только и остался пароход «Владимир», грузы в гавани с одного берега на другой перевозил.

Привязались солдаты к фельдфебелю: по службе не то, что строг, а прямо не допустит до оплошности, — всё вовремя в каждом и усмотрит, и убережёт. А вне службы не было лучшего советника: вникнет, растолкует, а беда придёт и — выручит. С виду молодой, красивый, бравый. В обращении прост, только устанет когда, или если озабочен, тогда становится неразговорчив, отвечает коротко, нехотя, а сам смотрит и точно не видит того, с кем говорит, или думает о чём-нибудь далёком, далёком.

Приходит как-то фельдфебель и говорит:

— Поход: на три дня одёжу, провизию бери…

— Степан Петрович, куда же это? — спросил Немальцев.

— Лукьян Васильевич, куда же это, — ответил ему Степан Петрович, — откуда я знаю?

4-го августа, перед сражением на Чёрной речке, говорит фельдфебель Немальцеву:

— Сон мне нынче приснился, Лукьян Васильевич. Будто стоим мы в Саратове и успенская просвирня — помнишь? — меня блинами угощает… И так из-под них и фырчит масло… горячие, вкусные, так и фырчит, а я ем… И что значит этот сон, и не знаю.

— К письму это, Степан Петрович, — говорит Немальцев.

Заглянул Степан Петрович ему в глаза и говорит раздумчиво:

— В том-то и дело, что письма я никакого не получал.

Плохо пришлось в тот день Бутырцам. Неприятельские ружья не чета были нашим, из кремневых переделанным ружьям: на сто саженей улетали из нашего пули, а у неприятелей были такие ружья, что и не видно ещё их, а уж наши от их выстрелов валятся.

Повели Бутырский полк в атаку. Валится народ.

Полковник кричит:

— Братцы, добежим скорее, да в рукопашную!

Добежали… Взяли первую линию… на вторую пошли… Но такой огонь открыл неприятель, точно весь ад на встречу полетел.

Батальонный повернулся было, поднял руку, — сказать, вероятно, что-то хотел, — и свалился, как подкошенный… Ротный свалился… Полковника уже пронесли на носилках. Кричит товарищу, полковнику другого полка:

— Прими полк мой…

Два обер-офицера из всего состава офицеров полка осталось.

А оттуда ещё сильнее огонь: духу не переведёшь, как градом сыпят пули и картечь: солдаты кучами валятся и нет ходу вперёд.

Слышат играет горнист отступление, и бросились все, кто как знал, назад.

Из всего полка тысяча триста только человек возвратилось. Не возвратился фельдфебель.

Выстроили полк, смотрит рота: нет фельдфебеля, Степана Петровича.

Не рад и жизни Немальцев: что с ним? Убит, ранен, в плен попал?

Ночь пришла. Стали вызывать охотников — раненых собирать. Вызвался и Немальцев, думает: «не даст ли Господь разыскать фельдфебеля?»

Ползут… ночь тёмная…

— Братцы, вы?

Бросились: фельдфебель.

Лежит, бок распоротый… В памяти ещё…

Рассказал, как французы к нему подходили: «что, русс, ранен?» — «Ранен». — «Не хорошо». Виноградной водки ему оставили, сухарей.

Слушают охотники фельдфебеля, а время идёт…

Говорит Степану Петровичу офицер:

— Что же теперь делать? Не жилец ведь ты, голубчик… Взять тебя — другого, который жил бы ещё, не унесём.

Слушают солдаты, потупились. Слушает Степан Петрович, вздохнул, на минуту закрыл глаза и говорит:

— Идите с Богом… верно не жилец я больше, ваше благородие… идите, других спасайте, а мне уж не долго…

Попрощались с ним солдаты и поползли от него.

Прощается Лукьян Васильевич.

— Сон-то вот что значит, Лукьян Васильевич…

— Ах, голубчик, Степан Петрович, как же оставить тебя? Не могу я…

— Иди, иди… — строго говорит фельдфебель, — что ты?

И глядит Степан Петрович вслед товарищам: не слыхать уж их… Только тёмная ночь, последняя страшная ночь его на земле, смотрит на него отовсюду.

Кончилась севастопольская кампания. Ещё семь лет послужил Немальцев и по красному билету через 15 лет домой собрался.

Перед самым уже уходом едет как-то раз с ротным Немальцев и говорит ему ротный:

— Немальцев, женись на моей горничной… Ты молодец, она, видишь сам — какая.

Повернулся к нему с козел Немальцев и говорит:

— Я ведь, ваше высокоблагородие, женат.

— Что ты врёшь?

— Так точно.

— Да ведь в списках ты холост?

— Не могу знать, а только, что я женат: Ириной и прозывается жена моя.

И рассказал ему всё Немальцев.

Говорит ему ротный:

— Да ты что ж? только час и видел свою жену?

— Так точно.

— Так ведь старуха она теперь?

— Какую Господь дал.

IV 

Привёл, наконец, Господь «удостоверить» свою Ирину. Честно прожила, честно встретила после пятнадцатилетней разлуки своего мужа Ирина.

Только год с небольшим и отдохнул от трудов и походов Немальцев. А там опять угнали его на польскую войну. Родила ему двух сыновей Ирина.

Тяжело было подыматься в новый поход.

Тяжело ли, легко — знает Бог, да Немальцев — николаевский солдат.

Пошёл и ещё пять лет тянул лямку: спасибо, севастопольская кампания помогла — месяц за год пошёл, — пять лет меньше.

По второму призыву только по вольной воле на театр военных действий шли.

На войну не пожелал идти Немальцев, и назначили его в резервный батальон в Пскове обучать новобранцев.

Стал и Немальцев старшим. Дело он своё хорошо знал, был исправен по службе, новобранцев не обижал, объяснял толково и так и думал, что, Бог даст, шутя его служба пройдёт.

Однако не вышло так.

Стал каптенармус не додавать новобранцам муки. Сказали Немальцеву о том новобранцы. Он к каптенармусу. Тот туда, сюда:

— Курков, дескать, поломали они на пятнадцать рублей, ну и приказано из довольства удерживать.

— Первое, — говорит Немальцев, — 300 человек по фунту в день, так тут что ж такое — пятнадцать рублей за курки? Два дня и квит. Второе — и курки-то старые, ведь, резервисты поломали.

Молчит каптенармус, а Немальцев и говорит ему:

— Как хотите, а грех всё-таки на вашей душе с ротным будет.

Каптенармус ротному рассказал и стал тот на Немальцева коситься.

А тут и со старыми резервистами вышла история. Пристали они к артельщикам, почему пища плоха? Артельщики туда, сюда: надо оправдаться, — и сказали, что ротному отпускается масло, крупа, мясо. Вышел бунт. «Как так? ротному не полагается довольствоваться из котла, — ему пищевые особо отпускают, — не давать». Дежурный как раз Немальцев. Приходит денщик от ротного: несёт бутылку для масла, мешочки для крупы, мяса. Немальцев объясняет ему: так и так, рота не желает больше отпускать.

Так ни с чем и ушёл денщик. Ротный только спросил его: «кто дежурный?» Вечером приходит Немальцев с рапортом: столько-то здоровых, столько-то больных, столько на довольствии было.

Только вошёл и начал было, а ротный: «пошёл вон!»

Повернул направо кругом Немальцев и марш за дверь. Ещё больше стал коситься ротный на него. Ещё больше старается по службе Немальцев. По службе привязаться нельзя, другим донял.

Потребовали в Варшаву 700 новобранцев, а с ними четырёх старых унтер-офицеров.

— Немальцев! К майору.

Пошёл Немальцев. Встречает своего ротного: так и так, требовали? Покраснел ротный, отвернулся: «иди, — говорит, — к новому майору». Приходит Немальцев к майору, который принимать отряд назначен.

— Ну, что ж, Немальцев, — говорит ему майор, — ротный тебя назначил в Варшаву.

— Воля ваша, — говорит Немальцев.

— Да, как же тут быть? ведь ты призывной, — тебя против воли нельзя посылать?

— Не могу знать.

— Сердит, что ли, на тебя ротный?

— Не могу знать.

— Если сердит, доймёт ведь он тебя, если не пойдёшь.

— Так точно.

— Пойдёшь уж разве?

— Что ж, — говорит Немальцев, — за царём служба, а за Богом правда не пропадёт: пойду.

— Так вот что, Немальцев, ты уж распишись, что по доброй воле идёшь.

Расписался.

Так нежданно-негаданно попал опять на войну Немальцев.

Принял новый майор солдат, выстроил их во фронт и спрашивает ротного:

— Хочу я к родным заехать, — кому команду доверить?

Ротный исподлобья смотрит и говорит:

— Сдайте Немальцеву.

— Можно на него положиться?

— Можно вполне.

Повёл в Варшаву команду Немальцев. На ночёвку разбросается отряд: где за семь вёрст, где за пять, всех в одно место не уложишь ведь. А тут унтер докладывает ему: так и так, солдатики вещи продают казённые.

Как раз и майор приехал уже тогда от родных. Докладывает ему Немальцев:

— Не иначе, — говорит, — что надо у них всё лишнее отобрать, да в тюки и на подводы, а в Варшаве раздать.

— У меня, — говорит, — денег не припасено для этого.

Так и осталось это дело.

Пришли в Варшаву. Майор сел на извозчика и в город. Крикнул только:

— Я артиллерийских сдавать еду.

Тут подъезжает адъютант.

— Где ваш майор?

— Уехал артиллерийских, — говорит Немальцев, — сдавать.

— Сегодня под вечер, — говорит адъютант, — приходи за приказанием ко мне.

— Ваше высокоблагородие, а вы где изволите проживать?

— Найдёшь! Язык до кабака доводит.

Сел на извозчика и укатил.

Туда, сюда бросился Немальцев. Посоветовали ему в штаб бежать. Кое-как разыскал штаб. Попросил там писарька одного:

— Какой, дескать, адъютант назначен нас принимать?

Говорит писарь:

— Стоит он во дворце Замойского.

— А где это?

— Ну, уж это на улицах ищи.

Вышел Немальцев на улицу: темнеет, а он без тесака, как раз ночной обход схватит.

Спросил куда и айда бежать. Разыскал адъютанта, говорит тот ему:

— Завтра в 9 часов утра генерал будет смотреть отряд. Уведомь своего майора.

Поворотился Немальцев направо кругом, вышел на улицу и думает: «где я своего майора искать теперь буду?»

Побежал по гостиницам. А ночь, военный обход, что ни шаг: «стой». Объяснит Немальцев им и дальше.

Разыскал. Уже утро. Опять беда: нет дома.

Сел и ждёт Немальцев.

Солнце уж взошло, когда приехал майор.

— Что тебе?

— В 9 часов смотр назначен.

— Хорошо, — ступай…

Отправился к отряду Немальцев. Только поспел построить людей, уже девять часов; катит генерал с тем самым адъютантом. А майора нет. Подъехал, поздоровался;

Выступил Немальцев, отрапортовал.

— Где твой майор?

— Артиллерийских сдаёт.

А адъютант говорит:

— Со вчерашнего дня всё сдаёт.

Помолчал генерал и пошёл по фронту. Плохо: у кого только торба пустая вместо вещей… Другие и шинели, и мундиры выменяли. Один перевязал сапог мочалой, чтоб подошва не отвалилась, — только на паперть его.

— Это что ж такое?

— Так и так, — докладывает Немальцев.

— А ты чего смотрел?

Ушла душа Немальцева в пятки: молчит. Адъютант говорит:

— Обоих их с майором под суд надо отдать.

Ёкнуло сердце у Немальцева: прощай нашивки, прощай отставка.

А там Ирина с двумя детьми колотится.

Смотрит генерал на Немальцева внимательно, строго.

— Ну, говорит, а если б ты вёл отряд, ты чтобы сделал, чтобы воспретить им продажу казённых вещей?

Чтобы он сделал? Он отобрал бы вещи, да в тюки их, а в Варшаве получай. Так и доложил Немальцев.

— А они бы тебя, говорит, не послушались.

— Никак нельзя, — говорит Немальцев. — потому что с этапных пунктов я бы потребовал сейчас помощь, и потому должны повиноваться.

Посмотрел на него генерал и ничего не сказал. Потом подходит к солдатику, у которого сапог мочалкой перевязан, и говорит ему:

— Ну, а ты, голубчик, на что надеялся, продавая казённые вещи?

— На смерть надеюсь, ваше превосходительство, — говорит солдат, — так что порешил я за царя и отечество голову свою сложить, и потому в одеянии больше не нуждаюсь.

Усмехнулся генерал и говорит:

— Сколько тут таких в отряде?

Говорит Немальцев:

— Семьдесят три.

— Ну, так вот что… Этих, так как они порешили головы свои сложить, в передовой отряд в Ломжу, а ты тоже с ними. Не умел досмотреть за вещами, может, досмотришь, чтобы слово своё исполнили. А вины вашей я всё-таки не снимаю: там уж как полковник, который вас будет принимать в том отряде, — хочет — есть запасные вещи — выведет в расход, а нет — его дело.

Пришёл, наконец, и на войну Немальцев.

Только уж это не Севастопольская была. За всё время так и не видел Немальцев неприятельских войск.

Кочевали из деревни в деревню, делали облавы в лесах, в деревнях, в клетях.

Раз спит Немальцев в избе с восемью солдатами, девятый, часовой, за дверями. Подкрались повстанцы и прирезали часового.

Окна выбили и палят в избу, где солдаты. Поджались солдаты ближе к окну, держат ружья наготове: и им встать нельзя, и те в них попасть не могут. Смотрят: лезет в окно коса, другая: норовят косами поймать кого-нибудь.

А тем временем подоспели другие солдаты, из других изб, всех повстанцев переловили.

Кончилась война. Доживает службу Немальцев. Чем ближе к концу, тем сильнее тоска по дому.

Вышел приказ восемнадцатилетних сроков отпускать домой.

А Немальцев двадцатипятилетний доживает. Обидно стало ему.

Пошёл он к ротному, просит отпустить его.

— Поговорю я с полковником, только вряд ли.

— А сколько ему осталось? — спрашивает полковник.

— Шесть месяцев.

— О чём там толковать!

Пришёл, наконец, и Немальцева службе конец. Вызвали всех их, отслуживших, в полковую канцелярию.

Вон они лежат у писаря те белые бумажечки, на которых отставка их прописана. Вызывает писарь по очереди и раздаёт их.

А Немальцева отставку припрятал для шутки.

Кончили. Стоит Немальцев ни жив, ни мёртв.

— Тебе что? — спрашивает писарь.

— Как что? Отставку.

— Нет твоей отставки…

Всё выдержал громадный до потолка Немальцев, а как увидел, что нет его отставки, зашатался.

— Есть, есть… Я пошутил…

Пули не свалили, а шуткой чуть не убили человека.

Смеются писаря.

Отошёл Немальцев, взял отставку, — Бог с вами, — и пошёл на далёкую родину.

Думал опять, было, удостоверить свою Ирину, да не то судил ему Бог: умерла Ирина… ждала, всё ждала мужа, двух месяцев только и не дожила до прихода.

Год прошёл: сгорел ветхий домик Немальцева.

Выросли дети. Одного в солдаты угнали, другой в холеру умер. Ничего не осталось у старика. Только вот служба дозорная осталась, да кудластый пёсик, что человеческими глазами глядит, да слушает, точно понимает…

Скоро рассвет. Устало бредёт старик. Снова бьёт он в чугунную доску, и дрожат протяжные звуки, и уносятся в тёмную даль.

Проза Николая Георгиевича Гарина-Михайловского
Русская проза
Рассказы