К звёздам (Андреев)/Действие третье

 А, черт!

 Валя, ты читал, что президент отказал Кассовскому в помиловании?

 Читал.

 Что же это такое, а?

 Расстреляют.

 Докуда же это будет, господи? Неужели и так мало жертв?

 А, чтоб тебя черт… Анна, подними.

 Сейчас.

 Неужели тебе не надоест ковырять?

 Нужно же что-нибудь делать.

 Читала бы.

Нет, не могу. Какая дьявольская тишина, как в гробу! Еще неделя такая, и я брошусь в пропасть, запью, побью Поллака.

 Ужасная тишина! Точно осуществился сон Байрона: солнце погасло, все уже умерло на земле, и мы — последние люди. Ужасная тишина!

 Житов, вы что там делаете?

 Смотрю.

 «Смотрю»!

Не могу я без работы!

 Что же поделаешь, надо терпеть.

 Терпи ты, если хочешь, а я… Черт! 

 Сереженьке теперь было бы двадцать один год уж… Красивый он был мальчик, на Колю похож был… Анюта, ты его помнишь?

 Нет.

 А я так помню… Ты, Анюта, била его, ты злая была маленькая. И как скрутило быстро — в три дня. Воспаление слепой кишки — у такого-то крошки! Как стали резать ему животик, так, поверите ли, Иосиф Абрамович…

 Да ну вас, ей-богу! Весь вечер сегодня все о покойниках. Ну, умер и умер, и хорошо сделал, что умер. Житов, идите сюда разговаривать!

 Сейчас.

 Какая тоска!

 А что Маруся-то пишет, Инна Александровна?

 Пишет много, да толку не добьешься. Обещает через неделю, а там опять что-нибудь задержало, а там опять через неделю. Вот и во вчерашнем письме то же…

 Знаю, знаю, я думал, нет ли чего нового.

 Уж не заболел ли Колюшка?

 Так и заболел уж! Скажите еще: умер.

 Она тогда мертвого его украдет и привезет.

 Да что вы? Что вы говорите-то, подумайте!

 Ну, о чем говорить?

 Садитесь. Вы что там делаете?

 На звезды смотрел. Какие они сегодня красивые и беспокойные.

 А я сегодня не могу смотреть на звезды. Я не знаю, куда бы от них ушел, я спрятался бы в подвал, но и там я буду их чувствовать. Понимаете: как будто нет расстояний. Как будто все эти громады, живые и мертвые, столпились над землей и приближаются к ней, и что-то такое в них есть… Я не знаю. 

 Атмосфера тут очень чистая. Вот в Калифорнии…

 А вы были в Калифорнии?

 Был. Вот в Калифорнии, на обсерватории Лика, так, правда, иногда жутко смотреть.

 Мама, откуда у вас в кухне эта старуха?

 Какая? А, эта-то? Пришла, я и велела ее приютить. Снизу она, из долины. Нищенка, что ли, глухая, у нее не поймешь.

 Как же она взошла на гору? Как она могла?

 Вам бы тут, теща, богадельню устроить.

 А что ты думаешь? Может быть, и устрою, если Сергей Николаевич согласится. Ты почитал бы…

 Мама, как она взошла?

 Да не знаю, голубчик. Ты почитал бы, что Марусечка о голодных детках пишет: Мамочка, хлебца хочу, — ну и пошла мать за хлебом, и уж как она его там достала — и говорить не стоит… Пришла, а девочка-то уже мертвая.

 Благотворительностью ничего не сделаешь.

 Что же, так пусть и умирают?

 Пусть умирают. Иосиф, вы что-то грустны сегодня?

 Да, Петя, у меня очень тяжелые мысли. Это такая ночь, я не знаю, какая это ночь. Это ночь призраков. Вы смотрели сегодня на звезды?

 А мне вот весело! 

 Оставь!

 Как мне весело!

 Да ну, Петечка, оставь же!

 А Трейч скоро вернется?

 Не вышло… значит, сегодня или завтра. Житов, что вы все молчите?

 Так. Не хочется говорить что-то.

 У меня такие тяжелые мысли! Такие тяжелые мысли! Так можно убить себя.

 Пустое. Среди астрономов нет самоубийц.

 Я плохой астроном. Очень, очень плохой.

 Тем и лучше, вот и займитесь чем-нибудь дельным.

 Я сегодня боюсь звезд. Я думаю: какие они огромные, какие они равнодушные и как им нет никакого дела до меня, и я становлюсь такой маленький, такой жалкий — как, знаете, цыпленок, который во время еврейского погрома спрятался куда-нибудь, сидит и ничего не понимает.

 Звезды — и еврейский погром… Странная комбинация.

 Это оттого, Иосиф Абрамович, что у всех нас нервы развинтились. Ведь подумать только: уже полтора месяца, как уехала Маруся, а ничего нет. Я сама, на что ко всему привычный человек, а и то вздрагивать начала.

 Летает пух, звенят стекла, а он сидит — и что он думает?

 Ничего не думает. Думает, что снег идет.

 Меня пугает бесконечность. Какая бесконечность? Зачем бесконечность? Вот я смотрю на звезды: одна, десять, миллион — и все нет конца. Боже мой, кому же я жаловаться буду?

 А зачем жаловаться?

 Вот я, маленький еврей… 

 Добрый вечер. Я могу, господа, посидеть с вами? Я не помешаю?

 Конечно, нет. Пожалуйста.

 Магнитная стрелка очень колеблется, Лунц. Завтра нужно наблюдать солнце.

Вам я уж не говорю, Житов, — вы, по-видимому, окончательно бросили занятия. Вы уезжаете?

 Да. Послезавтра.

 Что это? Ведь вы же, Василий Васильевич, хотели подождать Колюшку? Как же это вы так? сразу?

 Да нет же. Надо ехать. Засиделся.

 Вот будет тощища, как вы уедете. Пошлите вы к черту эту Зеландию.

 Нет, надо.

 А вы что же не работаете, господин Поллак?

 Сегодня я мечтаю, уважаемая Анна Сергеевна. Сегодня мне исполнилось тридцать два года, и именно в эту минуту. Я родился вечером, в десять часов тридцать семь минут. Вычитая разницу во времени, получается (смотрит на часы) как раз десять часов шестнадцать минут.

 Поздравляю.

 Благодарю вас. И я сегодня немного мечтаю. В мои тридцать два года я уже сделал довольно много для науки, и мое имя… Впрочем, я не буду входить в подробности. И я уже имею право устраивать личную жизнь.

 Да неужели вы женитесь? Вот так штука!

 Да, вы угадали. Я женюсь.

 И хорошо делаете, голубчик. Только бы жена попалась хорошая.

 Моя невеста в этом году оканчивает курс в университете, и скоро, уважаемая Инна Александровна, ваше уютное жилище перестанет считать меня своим членом.

 Вот какой тихоня! И как-то вы ни разу не проговорились.
 Я тоже женюсь. У меня тоже есть невеста. Красавица!

 Да? Вы шутите?

 Петя!

 Что это с ним? Как распустился!

 И не знаю. С того дня, как вы приехали, прямо узнать нельзя. Иосиф Абрамович, вы ближе с Петей, не знаете, что с ним такое? Беспокоюсь я.

 С Петей? Он хороший мальчик, честный мальчик. И у него тоже тяжелые мысли.

 Итак, продолжайте, господа… Я сегодня немного нервно настроен и с удовольствием послушаю вашу беседу.

 Звезды, звезды…

 Что вы хотите рассказать нам о звездах, дорогой Лунц?

 Вот и тогда они светили где-то над тучами, когда мы сидели, и ждали, и думали, что там уже полная победа, и теперь они светят… Можно с ума сойти…

 Работать, работать надо, а тут сидишь как на цепи, в этом чертовом гробу. Эх!  Кажется, Трейч вернулся.

 Мне очень нравится господин Трейч. Это очень серьезный человек.

 Значит, опять ничего?

 А вы чего ждали? Ведь вам уже писали, что ничего.

 Господи, господи! Колюшка мой, Колюшка! Не дождусь я тебя, голубчика, чует мое сердце. 

 Добрый вечер!

 Устали, голубчик. Поесть не хотите?

 Благодарю вас, я кушал дорогой.

 Что нового?

 Много арестов. О том, что Занько повешен, вы, конечно, знаете?

 Разве?

— Занько?

— Нет. Когда же это?

 Бедный малый! Ну, как он?..

 Такой молодой!.. Ведь это он был здесь с Колюшкой в прошлом году? Такой черненький, с усиками.

 Да, он.

 Руку мне поцеловал… Такой молодой… Мать у него есть?

 Ах, мама!.. Не знаете, Трейч, не проговорился он?

 Он храбро встретил смерть, хотя с ним поступили подло. Он просил, чтобы при казни присутствовал его защитник: у него нет родных, и он имел на это право. Ему обещали и обманули его, и в последнюю минуту он видел только лица палачей и звезды. Его казнили вечером.

 Звезды, звезды!

 В Тернахе солдаты убили около двухсот рабочих. Много женщин и детей. В Штернбергском округе голод. Утверждают, что были случаи поедания трупов.

 Вы черный вестник, Трейч.

 В Польше начались еврейские погромы.

 Что? Опять?

 Какое варварство! Какие глупые люди!

 Ну, может быть, еще только слухи. Много говорят…

 Ну, а наши? А наши?

 Завтра я иду туда.

 Ну, и вас повесят. Больше ничего. Нужно выждать.

 И я с вами! К черту!

 Куда же ты с такими ногами пойдешь? Одумайся, Валентин, ты не ребенок.

 А!..

 А как ваши ноги, Валентин?

 Плохо.

 А про Колюшку — ничего?

 В назначенный час на месте никого не было, и я понял, что дело отложено. Я сам теряюсь в догадках. Завтра я иду туда.

 Бог вам в помощь, голубчик. Благословляю вас, как сына.

 целует у нее руку.

 Скажите пожалуйста — рабочий, а как воспитан. Я удивлен.

 М-да.

 И мне очень нравится, что он рассказывает так ясно и коротко.

 Вы слышали?

 Что с вами? Как вы кричите! Испугали…

 Опять! Опять убивают отцов и матерей, опять рвут детей на части. О, я почувствовал это, я понял это сегодня, когда взглянул на эти проклятые звезды!

 Дорогой Лунц, успокойтесь.

 Зачем вы сказали это, Трейч!

 Это ничего.

 Нет, я не успокоюсь, я не хочу успокаиваться! Я довольно был спокоен. Я был спокоен, когда убили мать, и отца, и сестру. Я был спокоен, когда там, на баррикадах, убивали моих братьев. О, я долго был спокоен! Я и теперь спокоен. Разве я не спокоен? Трейч!.. Значит, все… напрасно?

 Нет. Мы победим.

 Трейч, я любил науку. Поллак, я любил науку. Когда еще был маленький, такой маленький, что меня били все мальчики на улице, я уже тогда любил науку. Меня били, а я думал: вот я вырасту и стану знаменитым ученым, и буду честью своей семьи — моего дорогого отца, который отдавал мне последние гроши, моей дорогой мамы, которая плакала надо мной… О, как я любил науку!

 Мне очень жаль вас, Лунц. Я уважаю вас.

 Когда я не ел, когда я не пил, когда я, как собака, бродил по улицам, ища корки хлеба,— я думал о науке. И тогда, когда убили моего отца, и мать, и сестру, я плакал, рвал волосы и думал о науке. Вот как я любил науку! А теперь…  Я ненавижу науку.  Не надо науки! Долой науку!

 Лунц, Лунц, как мне жаль…

 Лунц, возьмите себя в руки. Нельзя же так, ведь это истерия.

 Ага, истерия! Пусть истерия, и я спокоен, и вы напрасно думаете, что я не спокоен. Я не хочу науки. Я уйду отсюда. Я уйду отсюда. Вы слышите?

 Пойдемте со мной.

 Да, я пойду с вами. Я не хочу науки. Проклятые звезды. Опять, опять! Ведь я слышу, как они там кричат! Вы не слышите, а я слышу! И я вижу — всех, всех, кого жгли, убивали, рвали на части. Били за то, что среди нас родился Христос, что среди нас были пророки и Маркс. Я вижу их. Они смотрят на меня в окно, холодные, истерзанные трупы, они стоят над моей головой, когда я сплю, они спрашивают меня: и ты будешь заниматься наукой, Лунц? Нет! Нет!

 Голубчик ты мой, помоги тебе бог.

 Да, бог. Я еврей, и я зову еврейского бога! Боже отмщений, господи боже отмщений! Яви себя! Восстань! Судия земли, воздай возмездие гордым! Боже отмщений! Господи боже отмщений! Яви себя!

 Месть палачам!

 Каков?

 Какой несчастный юноша! Это так тяжело, если человек любит науку и ему нельзя ей служить. Мне было так весело, а когда он говорил, я заплакал, уважаемая Инна Александровна.

 И не говорите. Сердце у меня разрывается. Когда этому конец будет, господи! Проживешь, а светлых дней так и не увидишь. Жизнь!

 Да, тяжело.

 Не может быть! Нико…

 Тсс!

 Нужно уповать на бога, уважаемая Инна Александровна, но не бога отмщения, о котором говорил этот несчастный юноша, а бога милосердия и любви.

 Да, боги бывают разные, какой кому нужен.

 Ах, дети, дети! Горе с вами великое!

 И вы здесь, Поллак?

 Сегодня день моего рождения, уважаемый Сергей Николаевич.

 Поздравляю вас. 

 И сегодня я имел честь объявить собравшимся господам о моей помолвке с девицей Фанни Эрстрем.

 Так вот вы какой счастливец!

 Да. Теперь у меня будет спутник, уважаемый Сергей Николаевич. 

 Еще раз поздравляю. А скажите, относительно Николая нет ничего нового?

 По-видимому, бегство отложено.

 А что на земле делается, почтенный звездочет, если б вы слыхали!

 А что? Опять какие-нибудь несчастья?

 Да — суетные заботы.  Вот смотрю я так на вас и думаю: есть у вас хоть какие-нибудь друзья или вы так — один и один?

 Вот мой друг.

 Не конфузь меня, Сергей Николаевич. Разве тебе такой друг нужен?

 Ну, положим. А еще?

 Есть и еще. Но, представьте, я их никогда не видал. Один живет в Южной Африке, у него обсерватория, другой — в Бразилии, а третий — не знаю где.

 Пропал?

 Он умер лет полтораста назад. А еще один есть, того я совсем не знаю, хотя очень люблю,— так этот еще не родился. Он должен родиться приблизительно через семьсот пятьдесят лет, и я уже поручил ему проверить кое-какие мои наблюдения.

 И уверены, что он сделает?

 Да.

 Странная коллекция. Вам бы ее в какой-нибудь музей пожертвовать! Не правда ли, Трейч?

 Мне нравятся друзья господина Терновского.

 А Лунц где? Все тут? Хорошо. А Лунц?

 Он у себя, Петя, пойди к нему, поговори, он так взволнован сегодня.

 Пожалуйста, господа, посидите здесь. Я хочу устроить маленькое празднество, сегодня такой день.

 Уж не фейерверк ли? О, хитрый Петя. Но это уж слишком, хотя, конечно, день такой…

 Я сейчас. 

 Вы не знаете, Поллак, каков барометр сегодня?

 Довольно низко, уважаемый Сергей Николаевич.

 Это чувствуется.

 В связи с колебанием стрелки надо думать, что в южных широтах — циклон.

 Да. Беспокойно.

 Наверное, Петя задумал какую-нибудь гадость. Напрасно вы поощряете его, мама.

 Что же я с ним поделаю? Ты сама видишь, что с ним…

 Какая тут у вас дьявольская тишина: точно в могиле.

 Разве? А мне здесь внизу кажется несколько шумно.

 Да, вот еще: если я не вернусь, вы скажете ей, что…

 Понимаю! Фу, духота какая!

 А по мне, скорее холодно.

 Духота, холодно — все один черт. Если я тут поживу еще неделю…

 А не устроить ли нам, господа, более или менее правильную беседу, в которой все могли бы принимать участие? Председателем мы изберем…

 Меня звали? Вы звали меня, Сергей Николаевич?

 Нет.

 Что же Петя сказал мне? 

 Посидите с нами, дорогой Лунц. Теперь, когда вы несколько успокоились, я хочу сказать вам, что я не согласен с вами относительно науки.

 Ах, оставьте! Сергей Николаевич, я должен вам сказать: я оставляю обсерваторию.

 Ах, это Петя! Какой забавный мальчик! Слушайте, слушайте!

 Позвольте представить, господа, вот моя невеста — прелестная Эллен.

 Вот дурак!

 Я говорила!

 Это насмешка! Я не позволю насмехаться над моей невестой!

 Прелестная Эллен, поклонитесь собранию!

 Я протестую! Это оскорбление!

 Он шутит, Петечка, нехорошо, не нужно шутить над старым человеком.

 Нет, это не шутка! Я понимаю. О, я понимаю!

 Так. Теперь поговорим, прелестная Эллен. Вам сколько лет?

Вы сказали, семнадцать? Вам семнадцать лет, очаровательная девица. Герцог, ваш отец, и герцогиня, ваша мать, согласны на наш брак?

 Глубокоуважаемый Сергей Николаевич! Меня оскорбляют в вашем доме…

 Да что вы лезете? Кому вы нужны с вашей идиотской невестой.

 Господин Лунц, вы ответите!

 Звезды, проклятые звезды!

 Как я счастлив, прелестная Эллен! Вы слышите запах роз? Вы слышите, как заливается в саду соловей? Это о нашей любви поет он, прелестная Эллен.

 Проклятые звезды!

 Ваш благоухающий ротик, прелестная Эллен…

 Да, да…

 …ваши жемчужные зубки…

 Да, да!

 …ваши нежные щечки—я влюблен в вас безумно, прелестная Эллен! Зачем так скромно потупили вы очаровательные глазки ваши?

 Позор! И вам не стыдно, Поллак? Наука! А это вы видите? Это моя мать, это моя мать…

 Я не понимаю…

 Выпрямьте ваш стройный стан и гордо объявите себя моей женой, очаровательная Эллен! В ваших объятиях найдет вечный покой мое беспокойное сердце!

 Их всех надо в сумасшедший дом.

 Анна, молчи!

 Это такое…

 Молчи, буржуй, а не то… Это моя мать.  Старая женщина!  Послушайте меня, старая женщина. Вот стою я перед вами на коленях, маленький еврей. Вы — моя мать, и дайте же, дайте, я поцелую вашу руку…

 Это моя невеста!

 Это моя мать, оставьте ее…

 Дайте воды!

 Старая женщина! Простите меня: я любил науку, глупый еврей… жид!..

 Нужно что-нибудь сделать!

 Ничего.

 Я люблю только вас, милая, старая женщина. Возьмите мою голову и сердце мое возьмите. Проклятые звезды! Проклятые звезды!

 Вы идите со мной, Лунц.

 Это моя невеста!

 Господи! Петюшка! С ним дурно!

 Воды!

 Я иду с вами. И клянусь богом…

 Да замолчите вы!

 Старая женщина! Вы видите, я плачу, старая женщина, я — маленький еврей, который любил науку. Вы — моя мать, вы — мать моя, и, клянусь перед богом, всю жизнь мою я отдам вам, моя милая, моя старая женщина. Я плачу… Проклятые звезды!

 03