Свои люди — сочтёмся (Островский)
Лица:
 , купец
 , его жена
 , их дочь
 , приказчик
 , сваха
 , ключница
 , стряпчий
 , мальчик

 Действие первое 

 Явление первое 

 Какое приятное занятие эти танцы! Ведь уж как хорошо! Что может быть восхитительнее? Приедешь в Собранье али к кому на свадьбу, сидишь, натурально, — вся в цветах, разодета, как игрушка али картинка журнальная, — вдруг подлетает кавалер: «Удостойте счастия, сударыня!» Ну, видишь: если человек с понятием али армейской какой — возьмешь да и прищуришься, отвечаешь: «Извольте, с удовольствием!» Ах!  оча-ро-ва-тель-но! Это просто уму непостижимо!  Больше всего не люблю я танцевать с студентами да с приказными. То ли дело отличаться с военными! Ах, прелесть! восхищение! И усы, и эполеты, и мундир, а у иных даже шпоры с колокольчиками. Одно убийственно, что сабли нет! И для чего они ее отвязывают? Странно, ей-богу! Сами не понимают, как блеснуть очаровательнее! Ведь посмотрели бы на шпоры, как они звенят, особливо, если улан али полковник какой разрисовывает — чудо! Любоваться — мило-дорого! Ну, а прицепи-ко он еще саблю: просто ничего не увидишь любопытнее, одного грома лучше музыки наслушаешься. Уж какое же есть сравнение: военный или штатский? Военный — уж это сейчас видно: и ловкость, и все, а штатский что? Так какой-то неодушевленный!  Удивляюсь, отчего это многие дамы, поджавши ножки, сидят? Формально нет никакой трудности выучиться! Вот уж я на что совестилась учителя, а в двадцать уроков все решительно поняла. Отчего это не учиться танцевать! Это одно толькое суеверие! Вот маменька, бывало, сердится, что учитель все за коленки хватает. Все это от необразования! Что за важность! Он танцмейстер, а не кто-нибудь другой.  Воображаю я себе: вдруг за меня посватается военный, вдруг у нас парадный сговор: горят везде свечки, ходят официанты в белых перчатках; я, натурально, в тюлевом либо в газовом платье, тут вдруг заиграют вальс. А ну как я перед ним оконфужусь! Ах, страм какой! Куда тогда деваться-то? Что он подумает? Вот, скажет, дура необразованная! Да нет, как это можно! Однако я вот уж полтора года не танцевала! Попробую-ко теперь на досуге.  Раз… два… три… раз… два… три…

 Явление второе 

 Так, так, бесстыдница! Как будто сердце чувствовало: ни свет ни заря, не поемши хлеба божьего, да уж и за пляску тотчас!

 Как, маменька, я и чай пила, и ватрушку скушала. Посмотрите-ка, хорошо? Раз, два, три… раз… два…

 Так что ж, что ты скушала? Нужно мне очень смотреть, как ты греховодничаешь!.. Говорю тебе, не вертись!..

 Что за грех такой! Нынче все этим развлекаются.— Раз… два…

 Лучше об стол лбом стучи, да ногами не озорничай!  — Да что ж ты, с чего ж ты взяла не слушаться!

 Как не слушаться, кто вам сказал! Не мешайте, дайте кончить, как надобно! Раз… два… три…

 Долго ль же мне бегать-то за тобой на старости лет! Ух, замучила, варварка! Слышишь, перестань! Отцу пожалуюсь!

 Сейчас, сейчас, маменька! Последний кружок! Вас на то и бог создал, чтоб жаловаться. Сами-то вы не очень для меня значительны! Раз, два…

 Как! ты еще пляшешь, да еще ругаешься! Сию минуту брось! Тебе ж будет хуже: поймаю за юбку, весь хвост оторву.

 Ну, да рвите на здоровье! Вам же зашивать придется! Вот и будет!  Фу… фу… как упаточилась, словно воз везла! Ух! Дайте, маменька, платочка пот обтереть.

 Постой, уж я сама оботру! Ишь, уморилась! А ведь и то сказать, будто неволили. Коли уж матери не почитаешь, так стен-то бы посовестилась! Отец, голубчик, через великую силу ноги двигает, а ты тут скачешь, как юла какая!

 Подите вы с своими советами! Что ж мне делать, по-вашему! Самой, что ли, хворать прикажете? Вот другой манер, кабы я была докторша! Ух! Что это у вас за отвратительные понятия! Ах! какие вы, маменька, ей-богу! Право, мне иногда краснеть приходится от ваших глупостей!

 Каково детище-то ненаглядное! Прошу подумать, как она мать-то честит! Ах ты, болтушка бестолковая! Да разве можно такими речами поносить родителей? Да неужто я затем тебя на свет родила, учила да берегла пуще соломинки?

 Не вы учили — посторонние; полноте, пожалуйста; вы и сами-то, признаться сказать, ничему не воспитаны. Ну, что ж? Родили вы — я была тогда что? Ребенок, дитя без понятия, не смыслила обращения. А выросла да посмотрела на светский тон, так и вижу, что я гораздо других образованнее. Что ж мне, потакать вашим глупостям! Как же! Есть оказия.

 Уймись, эй, уймись, бесстыдница! Выведешь ты меня из терпения, прямо к отцу пойду, так в ноги и брякнусь, житья, скажу, нет от дочери, Самсонушко!

 Да, вам житья нет! Воображаю.— А мне есть от вас житье? Зачем вы отказали жениху? Чем не бесподобная партия? Чем не капидон? Что вы нашли в нем легковерного?

 А то и легковерного, что зубоскал! Приехал, ломался, ломался, вертелся, вертелся. Эка невидаль!

 Да, много вы знаете! Известно, он благородный человек, так и действует по-деликатному. В ихнем кругу всегда так делают.— Да как еще вы смеете порочить таких людей, которых вы и понятия не знаете? Он ведь не купчишка какой-нибудь.  Душка, милашка!

 Да, хорош душка! Скажите, пожалуйста! Жалко, что не отдали тебя за шута за горохового. Ведь ишь ты, блажь-то какая в тебе; ведь это ты назло матери под нос-то шепчешь.

 Видимый резон, что не хотите моего счастия. Вам с тятенькой только кляузы строить да тиранничать.

 Ну, как ты хочешь, там думай. Господь тебе судья! А никто так не заботится о своем детище, как материнская утроба! Ты вот тут хохришься да разные глупости выколупываешь, а мы с отцом-то денно и нощно заботимся, как бы тебе хорошего человека найти да пристроить тебя поскорее.

 Да, легко вам разговаривать, а позвольте спросить, каково мне-то?

 Разве мне тебя не жаль, ты думаешь? Да что делать-то! Потерпи малость, уж коли много лет ждала. Ведь нельзя же тебе вдруг жениха найти; скоро-то только кошки мышей ловят.

 Что мне до ваших кошек! Мне мужа надобно! Что это такое! Срам встречаться с знакомыми, в целой Москве не могли выбрать жениха — все другим да другим. Кого не заденет за живое: все подруги с мужьями давно, а я словно сирота какая! Отыскался вот один, так и тому отказали. Слышите, найдите мне жениха, беспременно найдите!.. Вперед вам говорю, беспременно сыщите, а то для вас же будет хуже: нарочно, вам назло, по секрету заведу обожателя, с гусаром убегу, да и обвенчаемся потихоньку.

 Что, что, беспутная! Кто вбил в тебя такие скверности! Владыко милосердый, не могу с духом собраться… Ах ты, собачий огрызок! Ну, нечего делать! Видно, придется отца позвать.

 Только и ладите, что отца да отца; бойки вы при нем разговаривать-то, а попробуйте-ка сами!

 Так что же, я дура, по-твоему, что ли? Какие у тебя там гусары, бесстыжий твой нос! Тьфу ты, дьявольское наваждение! Али ты думаешь, что я не властна над тобой приказывать? Говори, бесстыжие твои глаза, с чего у тебя взгляд-то такой завистливый? Что ты прытче матери хочешь быть! У меня ведь недолго, я и на кухню горшки парить пошлю. Ишь ты! Ишь ты! А!.. Ах матушки вы мои! Посконный сарафан сошью да вот на голову тебе и надену! С поросятами тебя, вместо родителей-то, посажу!

 Как же! Позволю я над собой командовать! Вот еще новости!

 Молчи, молчи, тарант Егоровна! Уступи верх матери! Эко семя противное! Словечко пикнешь, так язык ниже пяток пришью. Вот послал господь утешение! Девчонка хабальная! Мальчишка ты, шельмец, и на уме-то у тебя все не женское! Готова, чай, вот на лошадь по-солдатски вскочить!

 Вы, я воображаю, приплетете скоро всех будочников. Уж молчали бы лучше, коли не так воспитаны. Все я скверна, а сами-то вы каковы после этого! Что, вам угодно спровадить меня на тот свет прежде времени, извести своими капризами?  Что ж, пожалуй, я уж и так, как муха какая, кашляю. 

 Ну, полно, полно! 

 

Ну, полно ты, полно! Говорят тебе, перестань! Ну, я виновата, перестань только, я виновата. 

 

Липочка! Липа! Ну, будет! Ну, перестань!  Ну, не сердись ты на меня … бабу глупую… неученую…   Ну, прости ты меня… сережки куплю.

 На что мне сережки ваши, у меня и так полон туалет. А вы купите браслеты с изумрудами.

 Куплю, куплю, только ты плакать-то перестань!

 Тогда я перестану, как замуж выду. 

 Выдешь, выдешь, голубчик ты мой! Ну, поцелуй меня! Целуются. Ну, Христос с тобой! Ну, дай я тебе слезки оботру  Вот нынче хотела Устннья Наумовна прийти, мы и потолкуем.

 Ах! кабы она поскорей пришла!

 Явление третье 

 Угадайте-ко, матушка Аграфена Кондратьевна, кто к нам изволит жаловать?

 Не умею сказать. Да что я тебе, бабка-угадка, что ли, Фоминишна?

 Отчего ж ты у меня не спросишь, что я, глупее, что ли, вас с маменькой?

 Уж и не знаю, как сказать; на словах-то ты у нас больно прытка, а на деле-то вот и нет тебя. Просила, просила, не токмо чтобы что такое, подари хоть платок, валяются у тебя вороха два без призрения, так все нет, все чужим да чужим.

 Вот уж этого, Фоминишна, я до скончания не разберу.

 Ишь она! Знать, пивца хлебнула после завтрака, налепила тут чудеса в решете.

 Вестимо так; что смеяться-то? Каково скончание, Аграфена Кондратьевна, бывает и начало хуже конца.

 С тобой не разъедешься! Ты коли уж начнешь толковать, так только ушами хлопай. Кто ж такой там пришел-то?

 Мужчина али женщина?

 У тебя все мужчины в глазах-то прыгают. Да где ж это-таки видано, что мужчина ходит в чепчике? Вдовье дело — как следует назвать?

 Натурально, незамужняя, вдова.

 Стало быть, моя правда? И выходит, что женщина!

 Эка бестолковая! Да кто женщина-то?

 То-то вот, умна, да не догадлива: некому другому и быть, как не Устинье Наумовне.

 Ах, маменька, как это кстати!

 Где ж она до сих пор? Веди ее скорей, Фоминишна.

 Сама в секунду явится: остановилась на дворе — с дворником бранится: не скоро калитку отпер.

 Явление четвертое 

 Уф, фа, фа! Что это у вас, серебряные, лестница-то какая крутая: лезешь, лезешь, насилу вползешь.

 Ах, да вот и она! Здравствуй, Устинья Наумовна!

 Не больно спеши! Есть и постарше тебя. Вот с маменькой-то покалякаем прежде.  Здравствуй, Аграфена Кондратьевна, как встала-ночевала, все ли жива, бралиянтовая?

 Слава создателю! Живу —хлеб жую; целое утро вот с дочкой балясничала.

 Чай, об нарядах все.  Вот и до тебя очередь дошла. Что это ты словно потолстела, изумрудная? Пошли, творец! Чего ж лучше, как не красотой цвести!

 Тьфу ты, греховодница! Еще сглазишь, пожалуй.

 Ах, какой вздор! Это тебе так показалось, Устинья Наумовна. Я все хирею: то колики, то сердце бьется, как маятник; все как словно тебя подмывает али плывешь по морю, так вот и рябит меланхолия в глазах.

 Ну, и с тобой, божья старушка, поцелуемся уж кстати. Правда, на дворе ведь здоровались, серебряная, стало быть и губы трепать нечего.

 Как знаешь. Известно, мы не хозяева, лыком шитая мелкота, а и в нас тоже душа, а не пар!

 Садись, садись, Устинья Наумовна, что как пушка на колесах стоишь! Поди-ко вели нам, Фоминишна, самоварчик согреть.

 Пила, пила, жемчужная; провалиться на месте — пила и забежала-то так, на минуточку.

 Что ж ты, Фоминишна, проклажаешься? Беги, мать моя, проворнее.

 Позвольте, маменька, я поскорей сбегаю, видите, какая она неповоротливая.

 Уж не финти, где не спрашивают! А я, матушка Аграфена Кондратьевна, вот что думаю: не пригожее ли будет подать бальсанцу с селедочкой.

 Ну, бальсан бальсаном, а самовар самоваром. Аль тебе жалко чужого добра? Да как поспеет, вели сюда принести.

 Как же уж! Слушаю! 

 Явление пятое 

 Ну что, новенького нет ли чего, Устинья Наумовна? Ишь, у меня девка-то стосковалась совсем.

 И в самом деле, Устинья Наумовна, ты ходишь, ходишь, а толку нет никакого.

 Да ишь ты, с вами не скоро сообразишь, бралиянтовые. Тятенька-то твой ладит за богатого: мне, говорит, хоть Федот от проходных ворот, лишь бы денежки водились, да приданого поменьше ломил. Маменька-то вот, Аграфена Кондратьевна тоже норовит в свое удовольствие: подавай ты ей беспременно купца, да чтобы был жалованный, да лошадей бы хороших держал, да и лоб-то крестил бы по-старинному. У тебя тоже свое на уме. Как на вас угодишь?

 Явление шестое 

 Не пойду я за купца, ни за что не пойду,— За тем разве я так воспитана: училась и по-французски, и на фортепьянах, и танцевать! Нет, нет! Где хочешь возьми, а достань благородного.

 Вот ты и толкуй с ней.

 Да что тебе дались эти благородные? Что в них за особенный скус? Голый на голом, да и христианства-то никакого нет: ни в баню не ходит, ни пирогов по праздникам не печет; а ведь хоть и замужем будешь, а надоест тебе соус-то с подливкой.

 Ты, Фоминишна, родилась между мужиков и ноги протянешь мужичкой. Что мне в твоем купце! Какой он может иметь вес? Где у него амбиция? Мочалка-то его, что ли, мне нужна?

 Не мочалка, а божий волос, сударыня, так-то-с!

 Ведь и тятенька твой не оболваненный какой, и борода-то тоже не обшарканная, да целуешь же ты его как-нибудь.

 Одно дело тятенька, а другое дело — муж. Да что вы пристали, маменька? Уж сказала, что не пойду за купца, так и не пойду! Лучше умру сейчас, до конца всю жизнь выплачу: слез недостанет, перцу наемся.

 Никак ты плакать сбираешься? И думать не моги! И тебе как в охоту дразнить, Аграфена Кондратьевна!

 А кто ее дразнит? Сама привередничает.

 Пожалуй, уж коли тебе такой апетит, найдем тебе и благородного. Какого тебе: посолидней али поподжаристей?

 Ничего и потолще, был бы собою не мал. Конечно, лучше уж рослого, чем какого-нибудь мухортика, И пуще всего, Устинья Наумовна, чтобы не курносого, беспременно чтобы был бы брюнет; ну, понятное дело, чтоб и одет был по-журнальному.  Ах, господи! а сама-то я нынче вся, как веник, растрепана.

 А есть у меня теперь жених, вот точно такой, как ты, бралиянтовая, расписываешь: и благородный, и рослый, и брюле.

 Ах, Устинья Наумовна! Совсем не брюле, а брюнет.

 Да, очень мне нужно, на старости лет, язык-то ломать по-твоему: как сказалось, так и живет. И крестьяне есть, и орден на шее; ты вот поди оденься, а мы-с маменькой-то потолкуем об этом деле.

 Ах, голубушка, Устинья Наумовна, зайди ужо ко мне в комнату: мне нужно поговорить с тобой. Пойдем, Фоминишна.

 Ох, уж ты мне, егоза!

 Явление седьмое 

 Не выпить ли нам перед чаем-то бальсанцу, Устинья Наумовна?

 Можно, бралиянтовая, можно.

 Кушай-ко на здоровье!

 Да ты бы сама-то прежде, яхонтовая. 

 Еще поспею!

 Уах! фу! Где это вы берете зелье этакое?

 Из винной конторы. 

 Ведрами, чай?

 Ведрами. Что уж по малости-то, напасешься ль? У нас ведь расход большой.

 Что говорить, матушка, что говорить! Ну, уж хлопотала, хлопотала я для тебя, Аграфена Кондратьевна, гранила, гранила мостовую-то, да уж и выкопала жениха: ахнете, бралиянтовые, да и только.

 Насилу-то умное словцо вымолвила.

 Благородного происхождения и значительный человек; такой вельможа, что вы и во сне не видывали.

 Видно, уж попросить у Самсона Силыча тебе парочку арабчиков.

 Ничего, жемчужная, возьму. И крестьяне есть, и орген на шее, а умен как, просто тебе истукан золотой.

 Ты бы, Устинья Наумовна, вперед доложила, что за дочерью-то у нас не горы, мол, золотые.

 Да у него своих девать некуды.

 Хорошо бы это, уж и больно хорошо; только вот что, Устинья Наумовна, сама ты, мать, посуди, что я буду с благородным-то зятем делать! Я и слова-то сказать с ним не умею, словно в лесу.

 Оно точно, жемчужная, дико сначала-то, ну, а потом привыкнешь, обойдетесь как-нибудь. Да вот с Самсон Силычем надо потолковать, может, он его и знает, этого человека-то.

 Явление восьмое 

 А я к вам, матушка Аграфена Кондратьевна. Толконулся было к Самсону Силычу, да занят, вижу; так я думаю: зайду, мол, я к Аграфене Кондратьевне. Что это, водочка у вас? Я, Аграфена Кондратьевна, рюмочку выпью. 

 Кушай, батюшко, на здоровье! Садиться милости просим; как живете-можете?

 Какое уж наше житье! Так, небо коптим, Аграфена Кондратьевна! Сами знаете: семейство большое, делишки маленькие. А не ропщу, роптать грех, Аграфена Кондратьевна.

 Уж это, батюшко последнее дело.

 Кто ропщет, значит, тот богу противится, Аграфена Кондратьевна. Вот какая была история…

 Как тебя звать-то, батюшко? Я все позабываю.

 Сысой Псоич, матушка Аграфена Кондратьевна.

 Как же это так: Псович, серебряный? По-каковски же это?

 Не умею вам сказать доподлинно; отца звали Псой — ну, стало быть, я Псоич и выхожу.

 А Псович, так Псович; что ж, это ничего, и хуже бывает, бралиянтовый.

 Так какую же ты, Сысой Псович, историю-то хотел рассказать?

 Так вот, матушка Аграфена Кондратьевна, была история: не то чтобы притча али сказка какая, а истинное происшествие. Я, Аграфена Кондратьевна, рюмочку выпью. 

 Кушай, батюшко, кушай.

 Жил старец, маститый старец… Вот уж я, матушка, забыл где, а только в стороне такой… необитаемой. Было у него, сударыня ты моя, двенадцать дочерей — мал мала меньше. Сам работать не в силах, жена тоже старуха старая, дети еще малые, а пить-есть надобно. Что было добра, под старость все прожили, поить, кормить некому! Куда деться с малыми ребятами? Вот он так думать, эдак думать — нет, сударыня моя, ничего уж тут не придумаешь. «Пойду, говорит, я на распутие: не будет ли чего от доброхотных дателей». День сидит — бог подаст, другой сидит — бог подаст; вот он, матушка, и возроптал.

 А, батюшки!

 Господи, говорит, не мздоимец я, не лихоимец я… лучше, говорит, на себя руки наложить.

 Ах, батюшко мой! Рисположенский. И бысть ему, сударыня ты моя, сон в нощи…

 Явление девятое 

 А! и ты, барин, здесь! Что это ты тут проповедуешь?

 Все ли здоровы, Самсон Силыч?

 Что это ты, яхонтовый, похудел словно? Аль увечье какое напало?

 Простудился, должно быть, либо геморрой, что ли, расходился…

 Ну, так, Сысой Псович, что ж ему дальше-то было?

 После, Аграфена Кондратьевна, после доскажу, на свободе как-нибудь забегу в сумеречки и расскажу.

 Что это ты, али за святость взялся! Ха, ха, ха! Пора очувствоваться.

 Ну, уж ты начнешь! Не дашь по душе потолковать.

 По душе!.. Ха, ха, ха… А ты спроси-ко, как у него из суда дело пропало; вот эту историю-то он тебе лучше расскажет.

 Ан нет же, и не пропало! Вот и неправда, Самсон Силыч!

 А за что ж тебя оттедова выгнали?

 А вот за что, матушка Аграфена Кондратьевна. Взял я одно дело из суда домой, да дорогой-то с товарищем и завернули, человек слаб, ну, понимаете… с позволенья сказать, хоть бы в погребок… там я его оставил, да хмельной-то, должно быть, и забыл. Что ж, со всяким может случиться. Потом, сударыня моя, в суде и хватились этого дела-то: искали, искали, я и на дом-то ездил два раза с экзекутором — нет как нет! Хотели меня суду предать, а тут я и вспомни, что, должно быть, мол, я его в погребке забыл. Поехали с экзекутором — оно там и есть.

 Что ж! Не токмо что с пьющим, и с непьющим бывает. Что ж за беда такая!

 Как же тебя в Камчатку не сослали?

 Уж и в Камчатку! А за что, позвольте вас спросить, за что в Камчатку-то сослать?

 За что! За безобразие! Так неужели ж вам потакать? Этак вы с кругу сопьетесь.

 Ан вот простили. Вот, матушка Аграфена Кондратьевна, хотели меня суду предать за это за самое. Я сейчас к генералу к нашему, бух ему в ноги. Ваше, говорю, превосходительство! Не погубите! Жена, говорю, дети маленькие! Ну, говорит, бог с тобой, лежачего не бьют, подавай, говорит, в отставку, чтоб я и не видал тебя здесь. Так и простил. Что ж! Дай бог ему здоровья! Он меня и теперь не забывает; иногда забежишь к нему на празднике: что, говорит, ты, Сысой Псоич? С праздником, мол, ваше превосходительство, поздравить пришел. Вот к Троице ходил недавно, просвирку ему принес. Я, Аграфена Кондратьевна, рюмочку выпью. 

 Кушай, батюшка, на здоровье! А мы с тобой, Устинья Наумовна, пойдем-ко, чай, уж самовар готов; да покажу я тебе, есть у нас кой-что из приданого новенького.

 У вас, чай, и так вороха наготовлены, бралиянтовая.

 Что делать-то! Материи новые вышли, а нам будто не стать за них деньги платить.

 Что говорить, жемчужная! Свой магазин, все равно что в саду растет.

 Явление десятое 

 А что, Сысой Псоич, чай, ты с этим крючкотворством на своем веку много чернил извел?

 Хе, хе… Самсон Силыч, материал не дорогой. А я вот забежал понаведаться, как ваши делишки.

 Забежал ты! А тебе больно знать нужно! То-то вот вы подлый народ такой, кровопийцы какие-то: только б вам пронюхать что-нибудь эдакое, так уж вы и вьетесь тут с вашим дьявольским наущением.

 Какое же может произойти, Самсон Силыч, от меня наущение? Да и что я за учитель такой, когда вы сами, может быть, в десять раз меня умнее? Меня что попросят, я сделаю. Что ж не сделать! Я бы свинья был, когда б не сделал, потому что я, можно сказать, облагодетельствован вами и с ребятишками. А я еще довольно глуп, чтобы вам советовать: вы свое дело сами лучше всякого знаете.

 Сами знаете! То-то вот и беда, что наш брат, купец, дурак, ничего он не понимает, а таким пиявкам, как ты, это и на руку. Ведь вот ты теперь все пороги у меня обобьешь таскамшись-то.

 Как же мне не таскаться-то! Кабы я вас не любил, я бы к вам и не таскался. Разве я не чувствую? Что ж я, в самом деле, скот, что ли, какой бессловесный?

 Знаю я, что ты любишь,— все вы нас любите; только путного от вас ничего не добьешься. Вот я теперь маюсь, маюсь с делом, так измучился, поверишь ли ты, мнением только этим одним. Уж хоть бы поскорей, что ли, да из головы вон.

 Что ж, Самсон Силыч, не вы первый, не вы последний; нешто другие-то не делают?

 Как не делать, брат, и другие делают. Да еще как делают-то: без стыда, без совести! На лежачих лесорах ездят, в трехэтажных домах живут; другой такой бельведер с колоннами выведет, что ему со своей образиной и войти-то туда совестно; а там и капут, и взять с него нечего. Коляски эти разъедутся неизвестно куда, дома все заложены, останется ль, нет ли кредиторам-то старых сапогов пары три. Вот тебе вся недолга. Да еще и обманет-то кого: так, бедняков каких-нибудь пустит в одной рубашке по миру. А у меня кредиторы все люди богатые, что им сделается!

 Известное дело. Что ж, Самсон Силыч, все это в наших руках.

 Знаю, что в наших руках, да сумеешь ли ты это дело сделать-то? Ведь вы народец тоже! Я уж вас знаю! На словах-то вы прытки, а там и пошел блудить.

 Да что вы, Самсон Силыч, помилуйте, нешто мне в первый раз! Уж еще этого-то не знать! хе, хе, хе… Да такие ли я дела делал… да с рук сходило. Другого-то за такие штуки уж заслали бы давно, куда Макар телят не гонял.

 Ой ли? Так какую ж ты механику подсмолишь?

 А там, глядя по обстоятельствам. Я, Самсон Силыч, рюмочку выпью…  Вот, первое дело, Самсон Силыч, надобно дом да лавки заложить либо продать. Это уж первое дело.

 Да, это точно надобно сделать заблаговременно. На кого бы только эту обузу свалить? Да вот разве на жену?

 Незаконно, Самсон Силыч! Это незаконно! В законах изображено, что таковые продажи недействительны. Оно ведь сделать-то недолго, да чтоб крючков после не вышло. Уж делать, так надо, Самсон Силыч, прочней.

 И то дело, чтоб оглядок не было.

 Как на чужого-то закрепишь, так уж и придраться-то не к чему. Спорь после, поди, Против подлинных-то бумаг.

 Только вот что беда-то; как закрепишь на чужого дом-то, а он, пожалуй, там и застрянет, как блоха на войне.

 Уж вы ищите, Самсон Силыч, такого человека, чтобы он совесть знал.

 А где ты его найдешь нынче? Нынче всякий норовит, как тебя за ворот ухватить, а ты совести захотел.

 А я вот как мекаю, Самсон Силыч, хотите вы меня слушайте, хотите вы — нет: каков человек у нас приказчик?

 Который? Лазарь, что ли?

 Да, Лазарь Елизарыч.

 Ну, а ни Лазаря, так и пускай на него; он малый с понятием, да и капиталец есть.

 Что же прикажете, Самсон Силыч: закладную или купчую?

 Ас чего процентов меньше, то и варгань. Как сделаешь все в акурате, такой тебе, Сысой Псоич, могарыч поставлю, просто сказать, угоришь.

 Уж будьте покойны, Самсон Силыч, мы свое дело знаем. А вы Лазарю-то Елизарычу говорили об этом деле или нет? Я, Самсон Силыч, рюмочку выпью. 

 Нет еще. Вот нынче потолкуем. Он у меня парень-то дельный, ему только мигни, он и понимает. А уж сделает-то что, так пальца не подсунешь.— Ну, заложим мы дом, а потом что?

 А потом напишем реестрик, что вот, мол, так и так, по двадцати пяти копеек за рубль: ну, и ступайте по кредиторам. Коли кто больно заартачится, так можно и прибавить, а другому сердитому и все заплатить… Вы ему заплатите, а он— чтобы писал, что по сделке получил по двадцати пяти копеек, так, для видимости, чтобы другим показать. Вот, мол, так и так, ну, и другие, глядя на них, согласятся.

 Это точно, поторговаться не мешает: не возьмут по двадцати пяти, так полтину возьмут; а если полтины не возьмут, так за семь гривен обеими руками ухватятся. Все-таки барыш. Там что хоть говори, а у меня дочь невеста, хоть сейчас из полы в полу да с двора долой. Да и самому-то, братец ты мой, отдохнуть пора; проклажались бы мы лежа на боку, и торговлю всю эту к черту. Да вот и Лазарь идет.

 Явление одиннадцатое 

 Что скажешь, Лазарь? Ты из городу, что ль? Как у вас там?

 Слава богу-с, идет помаленьку. Сысою Псоичу! 

 Здравствуйте, батюшка Лазарь Елизарыч! 

 А идет, так и пусть идет.  А вот ты бы, Лазарь, когда на досуге баланц для меня исделал, учел бы розничную по панской-то части, ну и остальное, что там еще. А то торгуем, торгуем, братец, а пользы ни на грош. Али сидельцы, что ли, грешат, таскают родным да любовницам; их бы маленичко усовещевал. Что так, без барыша-то, небо коптить? Аль сноровки не знают? Пора бы, кажется.

 Как же это можно, Самсон Силыч, чтобы сноровки не знать? Кажется, сам завсегда в городе бываю-с, и завсегда толкуешь им-с.

 Да что же ты толкуешь-то?

 Известное дело-с, стараюсь, чтобы все было в порядке и как следует-с. Вы, говорю, ребята, не зевайте: видишь чуть дело подходящее, покупатель, что ли, тумак какой подвернулся, али цвет с узором какой барышне понравился, взял, говорю, да и накинул рубль али два на аршин.

 Чай, брат, знаешь, как немцы в магазинах наших бар обирают. Положим, что мы не немцы, а христиане православные, да тоже пироги-то с начинкой едим. Так ли, а?

 Дело понятное-с. И мерять-то, говорю, надо тоже поестественнее: тяни да потягивай. только, только чтоб, боже сохрани, как не лопнуло, ведь не нам, говорю, после носить. Ну, а зазеваются, так никто виноват, можно, говорю, и просто через руку лишний аршин раз шмыгануть.

 Все единственно: ведь портной украдет же. А? Украдет ведь?

 Украдет, Самсон Силыч, беспременно, мошенник, украдет; уж я этих портных знаю.

 То-то вот; все они кругом мошенники, а на нас слава.

 Это точно, Самсон Силыч, а то вы правду говорить изволите.

 Эх, Лазарь, плохи нынче барыши: не прежние времена.  Что, «Ведомости» принес?

 Извольте получить-с.

 Давакось, посмотрим. 

 Я, Самсон Силыч, рюмочку выпью. 

 «Объявления казенные и разных обществ: 1, 2, 3, 4, 5 и 6, от Воспитательного дома». Это не по нашей части, нам крестьян не покупать. «7 и 8 от Московского новерситета, от Губернских правлений, от Приказов общественного призрения». Ну, и это мимо. «От Городской шестигласной думы». А ну-тко-сь, нет ли чего!  «От Московской городской шестигласной думы сим объявляется: не пожелают ли кто взять в содержание нижеозначенные оброчные статьи». Не наше дело: залоги надоть представлять. «Контора Вдовьего дома сим приглашает…» Пускай приглашает, а мы не пойдем. «От Сиротского суда». У самих ни отца, ни матери.  Эге! Вон оно куды пошло! Слушай-ко, Лазарь! «Такого-то года, сентября такого-то дня. по определению Коммерческого суда, первой гильдии купец Федот Селиверстов Плешков объявлен несостоятельным должником; вследствие чего…» Что тут толковать! Известно, что вследствие бывает. Вот-те и Федот Селиверстыч! Каков был туз, а в трубу вылетел. А что, Лазарь, не должен ли он нам?

 Малость должен-с. Сахару для дому брали пудов никак тридцать, не то сорок.

 Плохо дело, Лазарь. Ну, да мне-то он сполна отдаст по-приятельски.

 Сумнительно-с.

 Сочтемся как-нибудь.  «Московский первой гильдии купец Антип Сысоев Енотов объявлен несостоятельным должником». За этим ничего нет?

 За масло постное-с, об великом посту брали бочонка с три-с.

 Вот сухоядцы-то, постники! И богу-то угодить на чужой счет норовят. Ты, брат, степенству-то этому не верь! Этот народ одной рукой крестится, а другой в чужую пазуху лезет! Вот и третий: «Московский второй гильдии купец Ефрем Лукин Полуаршинников объявлен несостоятельным должником». Ну, а этот как?

 Вексель есть-с!

 Протестован?

 Протестован-с. Сам-то скрывается-с.

 Ну! И четвертый тут, Самопалов. Да что они, сговорились, что ли?

 Уж такой расподлеющий народ-с.

 Да тут их не перечитаешь до завтрашнего числа. Возьми прочь!

 Газету-то только пакостят. На все купечество мораль эдакая.

 Прощайте, Самсон Силыч, я теперь домой побегу: делишки есть кой-какие.

 Да ты бы посидел немножко.

 Нет, ей-богу, Самсон Силыч, не время. Я уж к вам завтра пораньше зайду.

 Ну, как знаешь!

 Прощайте! Прощайте, Лазарь Елизарыч! 

 Явление двенадцатое 

 Вот ты и знай, Лазарь, какова торговля-то! Ты думаешь, что! Так вот даром и бери деньги. Как не деньги, скажет, видал, как лягушки прыгают. На-ко, говорит, вексель. А по векселю-то с иных что возьмешь! Вот у меня есть завалящих тысяч на сто, и с протестами; только и дела, что каждый год подкладывай. Хоть за полтину серебра все отдам! Должников-то по ним, чай, и с собаками не сыщешь: которые повымерли, а которые поразбежались, некого и в яму посадить. А и посадишь-то, Лазарь, так сам не рад: другой так обдержится, что его оттедова куревом не выкуришь. Мне, говорит, и здесь хорошо, а ты проваливай. Так ли, Лазарь?

 Уж это как и водится.

 Все вексель да вексель! А что такое это вексель? Так, бумага, да и все тут. И на дисконту отдашь, так проценты слупят, что в животе забурчит, да еще после своим добром отвечай.  С городовыми лучше не связывайся: все в долг да в долг; а привезет ли, нет ли, так слепой мелочью да арабчиками, поглядишь — ни ног, ни головы, а на мелочи никакого звания давно уж нет. А вот ты тут, как хошь! Здешним торговцам лучше не показывай: в любой анбар взойдет, только и дела, что нюхает, нюхает, поковыряет, поковыряет, да и прочь пойдет. Уж диво бы товару не было,— каким еще рожном торговать. Одна лавка москательная, другая красная, третья с бакалеей; так нет, ничто не везет. На торги хошь не являйся: сбивают цены пуще черт знает чего; а наденешь хомут, да еще и вязку подай, да могарычи, да угощения, да разные там недочеты с провесами. Вон оно что! Чувствуешь ли ты это?

 Кажется, должен чувствовать-с.

 Вот какова торговля-то, вот тут и торгуй!  Что, Лазарь, как ты думаешь?

 Да как думать-с! Уж это как вам угодно. Наше дело подначальное.

 Что тут подначальное: ты говори по душе. Я у тебя про дело спрашиваю.

 Это опять-таки, Самсон Силыч, как вам угодно-с.

 Наладил одно: как вам угодно. Да ты-то как?

 Это я не могу знать-с.

 Скажи, Лазарь, по совести, любишь ты меня? 

 

Любишь, что ли? Что ж ты молчишь? 

 

Поил, кормил, в люди вывел, кажется.

 Эх, Самсон Силыч! Да что тут разговаривать-то-с, Уж вы во мне-то не сумневайтесь! Уж одно слово: вот как есть, весь тут.

 Да что ж, что ты весь-то?

 Уж коли того, а либо что, так останетесь довольны: себя не пожалею.

 Ну, так и разговаривать нечего. По мне, Лазарь, теперь самое настоящее время; денег наличных у нас довольно, векселям всем сроки подошли. Чего ж ждать-то? Дождешься, пожалуй, что какой-нибудь свой же брат, собачий сын, оберет тебя дочиста, а там, глядишь, сделает сделку по гривне за рубль, да и сидит в миллионе, и плевать на тебя не хочет. А ты, честный-то торговец, и смотри да казнись, хлопай глазами-то. Вот я и думаю, Лазарь, предложить кредиторам-то такую статью: не возьмут ли они у меня копеек по двадцати пяти за рубль. Как ты думаешь?

 А уж по мне, Самсон Силыч, коли платить по двадцати пяти, так пристойнее совсем не платить.

 А что? Ведь и правда. Храбростью-то никого не удивишь, а лучше тихим-то манером дельцо обделать. Там после суди владыко на втором пришествии. Хлопот-то только куча. Дом-то и лавки я на тебя заложу.

 Нельзя ж без хлопот-с. Вот векселя надо за что-нибудь сбыть-с, товар перевезти куда подальше. Станем хлопотать-с!

 Оно так. Да старенек уж я становлюсь хлопотать-то. А ты помогать станешь?

 Помилуйте, Самсон Силыч, в огонь и в воду полезу-с.

 Эдак-то лучше! Черта ли там по грошам-то наживать! Махнул сразу, да и шабаш. Только на, пусти бог смелости. Спасибо тебе, Лазарь. Удружил!  Ну, хлопочи!  Сделаешь дело аккуратно, так мы с тобой барышами-то поделимся. Награжу на всю жизнь. 

 Мне, Самсон Силыч, окромя вашего спокойствия, ничего не нужно-с. Как жимши у вас с малолетства и видемши все ваши благодеяния, можно сказать, мальчишкой взят-с лавки подметать, следовательно, должен я чувствовать.

 Действие второе 

 Явление первое 

 Эх, житье, житье! Вот чем свет тут ты полы мети! А мое ли дело полы мести! У нас все не как у людей! У других-то хозяев коли уж мальчишка, так и живет в мальчиках — стало быть при лавке присутствует. А у нас то туда, то сюда, целый день шаркай по мостовой как угорелый. Скоро руку набьешь, держи карман-то. У добрых-то людей для разгонки держат дворника, а у нас он с котятами на печке лежит либо с кухаркой проклажается, а на тебе спросится. У других все-таки вольготность есть; иным часом проштрафишься што либо-бшто, по малолетствию тебе спускается; а у нас — коли не тот, так другой, коли не сам, так сама задаст вытрепку; а то вот приказчик Лазарь, а то вот Фоминишна, а то вот… всякая шваль над тобой командует. Вот она жисть-то какая анафемская! А уж это чтобы урваться когда из дому, с приятелями в три листика, али в пристенок сразиться — и не думай лучше! Да уж и в голове-то, правда, не то!  Здравствуйте, Тихон Савостьяныч! Как вы поживаете? Все ли вы слава богу? А ну, Тишка, выкинь коленце.  Вот оно что!  Эвось оно как… 

 Явление второе 

 А это ты, чертенок, что делаешь?

 Что? известно что! пыль стирал.

 Языком-то стирал! Что ты за пыль на зеркале нашел! Покажу я тебе пыль! Ишь, ломается! А вот я тебе заклею подзатыльника, так ты а будешь знать.

 Будешь знать! Да было бы еще за что?

 А за то, что за что! Поговоришь, так и увидишь, за что! Вот пикни еще!

 Да, пикни еще! Я ведь и хозяину скажу, не что возьмешь!

 Хозяину скажу!.. Что мне твой хозяин… Я, коли на то пошло… хозяин мне твой!.. На то ты и мальчишка, чтоб тебя учить, а ты думал что! Вас, пострелят, не бить, так и добра не видать. Прахтика-то эта известная. Я, брат, и сам огни, и воды, и медные трубы прошел.

 Знаем, что прошел.

 Цьщ, дьяволенок! 

 Накось, попробуй! Нешто не скажу, ей-богу, скажу!

 Да что ты скажешь-то, чертова перечница!

 Что скажу? А то, что лаешься!

 Важное кушанье! Ишь ты, барин какой! Подитко-сь! Был Сысой Псоич? 

 Известно, был.

 Да ты, чертенок, говори толком! Зайти, что ль, хотел?

 Зайти хотел!

 Ну, так ты сбегай на досуге.

 Рябиновки, что ли?

 Да, рябиновки. Надо Сысоя Псоича, попотчевать.  Купи полштофа, а сдачу возьми уж себе на пряники. Только ты, смотри, проворней, чтобы не хватились!

 Стриженая девка косы не заплетет. Так надо порхать — живым манером.

 Явление третье 

 Вот беда-то! Вот она где беда-то пришла на нас! Что теперь делать-то? Ну, плохо дело! Не миновать теперь несостоятельным объявиться! Ну, положим, хозяину что-нибудь и останется, а я-то при чем буду? Мне-то куда деться? В проходном ряду пылью торговать! Служил, служил лет двадцать, а там ступай мостовую грани. Как теперь это дело рассудить надо? Товаром, что ли? Вот векселя велел продать , тут, должно быть, попользоваться будет можно.  Говорят, надо совесть знать! Да, известное дело, надо совесть знать, да в каком это смысле понимать нужно? Против хорошего человека у всякого есть совесть; а коли он сам других обманывает, так какая же тут совесть! Самсон Силыч купец богатейший, и теперича все это дело, можно сказать, так, для препровождения времени затеял. А я человек бедный! Если и попользуюсь в этом деле чем-нибудь лишним, так и греха нет никакого; потому он сам несправедливо поступает, против закона идет. А мне что его жалеть? Вышла линия, ну и не плошай: он свою политику ведет, а ты свою статью гони. Еще то ли бы я с ним сделал, да не приходится. Хм! Ведь залезет эдакая фантазия в голову человеку! Конечно, Алимпияда Самсоновна барышня образованная, и, можно сказать, каких в свете нет, а ведь этот жених ее теперича не возьмет, скажет, денег дай! А денег где взять? И уж не быть ей теперь за благородным, потому денег нет. Рано ли, поздно ли, а придется за купца отдавать!  А понабравши деньжонок, да поклониться Самсону Силычу: дескать я, Самсон Силыч, в таких летах, что должен подумать о продолжении потомства, и я, мол, Самсон Силыч, для вашего спокойствия пота-крови не жалел. Конечно, мол, Алимпияда Самсоновна барышня образованная, да ведь и я, Самсон Силыч, не лыком шит, сами изволите видеть, имею капиталец и могу кругом себя ограничить на этот предмет.— Отчего не отдать за меня? Чем я не человек? Ни в чем не замечен, к старшим почтителен! Да при всем том, как заложили мне Самсон Силыч дом и лавки, так и закладной-то можно пугнуть. А знамши-то характер Самсона Силыча, каков он есть,— это и очень может случиться. У них такое заведение: коли им что попало в голову, уж ничем не выбьешь оттедова. Все равно как в четвертом году захотели бороду обрить: сколько ни просили Аграфена Кондратьевна, сколько ни плакали,— нет, говорит, после опять отпущу, а теперь поставлю на своем, взяли да и обрили. Так вот и это дело: потрафь я по них, или так взойди им в голову — завтра же под венец, и баста, и разговаривать не смей. Да от эдакого удовольствия с Ивана Великого спрыгнуть можно!

 Явление четвертое 

 Вот он я пришел!

 Послушай, Тишка, Устинья Наумовна здесь?

 Там наверху. Да и стралулист идет.

 Так ты поставь водку-то на стол и закусочки достань.

 Явление пятое 

 А, наше вам-с!

 К вам, батюшка Лазарь Елизарыч, к вам! Право. Думаю, мол, мало ли что, может, что и нужно. Это водочка у вас? Я, Лазарь Елизарыч, рюмочку выпью. Что-то руки стали трястись по утрам, особенно вот правая; как писать что, Лазарь Елизарыч, так все левой придерживаю. Ей-богу! А выпьешь водочки, словно лучше. 

 Отчего же это у вас руки трясутся?!

 От заботы, Лазарь Елизарыч, от заботы, батюшка.

 Так-с! А я так полагаю от того, что больно народ грабите. За неправду бог наказывает.

 Эх, хе, хе… Лазарь Елизарыч! Где нам грабить! Делишки наши маленькие Мы, как птицы небесные, по зернышку клюем.

 Вы, стало быть, больше по мелочам|

 Будешь и по мелочам, коли взять-то негде. Ну еще не то, кабы один, а то ведь у меня жена да четверо ребятишек. Все есть просят, голубчики. Тот говорит — тятенька, дай, другой говорит — тятенька, дай. Одного вот в гимназию определил: мундирчик надобно, то, другое! А домишко-то эвоно где!.. Что сапогов одних истреплешь, ходимши к Воскресенским воротам с Бутырок-то.

 Это точно-с.

 А зачем ходишь-то: кому просьбишку изобразишь, кого в мещане припишешь. Иной день и полтины серебром домой не принесешь. Ей-богу, не лгу. Чем тут жить? Я, Лазарь Елизарыч, рюмочку выпью.  А я думаю: забегу, мол, я к Лазарь Елизарычу, не даст ли он мне деньжонок что-нибудь.

 А за какие же это провинности-с?

 Как за какие провинности! Вот уж грех, Лазарь Елизарыч! Нешто я вам не служу? По гроб слуга, что хотите заставьте. А закладную-то вам выхлопотал.

 Ведь уж вам заплачено! И толковать-то вам об одном и том же не приходится!

 Это точно, Лазарь Елизарыч, заплачено. Это точно! Эх, Лазарь Елизарыч, бедность-то меня одолела.

 Бедность одолела! Это бывает-с.  А у нас вот лишние есть-с: девать некуда. 

 Что вы, Лазарь Елизарыч, неужто лишние? Небось, шутите?

 Окромя всяких шуток-с.

 А коли лишние, так отчего же бедному человеку не помочь. Вам бог пошлет за это.

 А много ли вам требуется?

 Дайте три целковеньких.

 Что так мало-с?

 Ну, дайте пять.

 А вы просите больше.

 Ну, уж коли милость будет, дайте десять.

 Десять-с! Так, задаром?

 Как задаром! Заслужу, Лазарь Елизарыч, когда-нибудь сквитаемся.

 Все это буки-с. Улита едет, да когда-то она будет. А мы теперь с вами вот какую материю заведем: много ли вам Самсон Силыч обещали за всю эту механику?

 Стыдно сказать, Лазарь Елизарыч: тысячу рублей да старую шубу енотовую. Уж меньше меня никто не возьмет, ей-богу, вот хоть приценитесь подите.

 Ну, так вот что, Сысой Псоич, я вам дам две тысячи-с… за этот же самый предмет-с.

 Благодетель вы мой, Лазарь Елизарыч! С женой и с детьми в кабалу пойду.

 Сто серебром теперь же-с, а остальные после, по окончании всего этого происшествия-с.

 Ну вот, как за эдаких людей и богу не молить! Только какая-нибудь свинья необразованная может не чувствовать этого. Я вам в ножки поклонюсь, Лазарь Елизарыч!

 Это уж на что же-с! Только, Сысой Псоич, уж хвостом не вертеть туда и сюда, а ходим акурате,— попал на эту точку и вертись на этой линии. Понимаете-с?

 Как не понимать! Что вы, Лазарь Елизарыч, маленький, что ли, я! Нора понимать!

 Да что вы понимаете-то? Вот дела-то какие-с. Вы прежде выслушайте. Приезжаем мы с Самсоном Силычем в город, и реестрик этот привезли, как следует. Вот он пошел по кредиторам: тот не. согласен, другой не согласен; да так ни один-таки и нейдет на эту штуку. Вот она какая статья-то.

 Что вы это говорите, Лазарь Елизарыч! А! Вот поди ж ты! Вот народ-то!

 Как бы нам теперича с эстим делом не опростоволоситься! Понимаете вы меня али нет?

 То есть насчет несостоятельности, Лазарь Елизарыч?

 Несостоятельность там сама по себе, а на счет моих-то делов.

 Хе, хе, хе.,, то есть дом с лавками… эдак… дом-то… хе, хе, хе…

 Что-о-с?

 Нет-с, это я так, Лазарь Елизарыч, по глупости, как будто для шутки.

 То-то для шутки! А вы этим не шутите-с! Тут не то что дом, у меня теперь такая фантазия в голове об этом предмете, что надо с вами обширно потолковать-с! Пойдемте ко мне-с, Тишка!

 Явление шестое 

 Прибери тут все это! Ну, пойдемте, Сысой Псоич!

 Постой, постой! Эх, братец, какой ты глупый! Видишь, что хотят нить, ты и подожди. Ты и подожди. Ты еще мал, ну так ты будь учтив и снисходителен. Я, Лазарь Елизарыч, рюмочку выпыо.

 Пейте, да только поскореича, того гляди, сам приедет.

 Сейчас, батюшка Лазарь Елизарыч, сейчас!  Да уж мы лучше ее с собой возьмем.

 Уж пореши ты ее нужду, Устинья Наумовна! Ишь ты, девка-то измаялась совсем, да ведь уж и время, матушка. Молодость-то не бездонный горшок, да и тот, говорят, опоражнивается. Я уж это по себе знаю. Я по тринадцатому году замуж шла, а ей вот через месяц девятнадцатый годок минет. Что томить-то ее понапрасну. Другие в ее пору давно уж детей повывели. То-то, мать моя, что ж ее томить-то.

 Сама все это разумею, серебряная, да нешто за мной дело стало; у меня женихов-то, что кобелей борзых. Да ишь ты, разборчивы очень они с маменькой-то.

 Да что их разбирать-то! Ну, известное дело, чтоб были люди свежие, не плешивые, чтоб не пахло ничем, а там какого ни возьми — все человек.

 Присесть, серебряная. Измучилась я нынче день-то деньской, с раннего утра словно отымалка какая мычуся. А ведь и проминовать ничего нельзя, везде, стало быть, необходимый человек. Известное дело, серебряная, всякий человек — живая тварь; тому невеста понадобилась, той жениха хоть роди, да подай, а там где-нибудь и вовсе свадьба. А кто сочинит — все я же. Отдувайся одна за всех Устинья Наумовна. А отчего отдувайся? Оттого, что так уж видно устроено,— от начала мира этакое колесо заведено. Точно, надо правду сказать, не обходят и нас за труды: кто на платье тебе материи, кто шаль с бахромой, кто тебе чепчик состряпает, а где и золотой, где и побольше перевалится,— известно, что чего стоит, глядя по силе возможности.

 Что говорить, матушка, что говорить!

 Садись, Фоминишна,— ноги-то старые, ломаные.

 И, мать! некогда. Ведь какой грех-то: сам-то что-то из городу не едет, все под страхом ходим; того и гляди, пьяный приедет. А уж какой благой-то, господи! Зародится же ведь эдакой озорник!

 Известное дело: с богатым мужиком, что с чертом, не скоро сообразишь.

 Уж мы от него страсти-то видали. Вот на прошлой неделе, ночью, пьяный приехал: развоевался так, что на поди. Страсти да и только: посуду колотит… «У! — говорит,— такие вы и эдакие, убью сразу!»

 Необразование.

 Уж и правда, матушка! А я побегу, родная, наверх-то — Аграфена-то Кондратьевна у меня там одна. Ты, как пойдешь домой-то, так заверни ко мне,— я тебе окорочек завяжу. 

 Зайду, серебряная, зайду.

 Явление седьмое 

 А! Устинья Наумовна! Сколько лет, сколько зим-с!

 Здравствуй, живая душа, каково попрыгиваешь?

 Что нам делается-с. 

 Мамзельку, коли хочешь высватаю!

 Покорно благодарствуйте,— нам пока не требуется.

 Сам, серебряный, не хочешь,— приятелю удружу. У тебя ведь, чай, знакомых-то по городу, что собак.

 Да, есть-таки около того-с.

 Ну, а коли есть, так и слава тебе господи! Чуть мало-мальски жених, холостой ли он, неженатый ли, вдовец ли какой,— прямо и тащи ко мне.

 Так вы его и жените?

 Так я женю. Отчего ж не женить, и не взвидишь, как женю.

 Это дело хорошее-с. А вот теперича я у вас спрошу, Устинья Наумовна, зачем это вы к нам больно часто повадились?

 А тебе что за печаль! Зачем бы я ни ходила. Я ведь не краденая какая, не овца без имени. Ты что за спрос?

 Да так-с, не напрасно ли ходите-то?

 Как напрасно? С чего это ты, серебряный, выдумал! Посмотри-ко, какого жениха нашла.— Благородный, крестьяне есть, и из себя молодец.

 За чем же дело стало-с?

 Ни за чем не стало! Хотел завтра приехать да обзнакомиться. А там обвертим, да и вся недолга.

 Обвертите, попробуйте,— задаст он вам после копоти.

 Что ты, здоров ли, яхонтовый?

 Вот вы увидите!

 До вечера не дожить; ты, алмазный, либо пьян, либо вовсе с ума свихнул.

 Уж об этом-то вы не извольте беспокоиться, вы об себе-то подумайте, а мы знаем, что знаем.

 Да что ты знаешь-то?

 Мало ли что знаем-с.

 А коли что знаешь, так и нам скажи; авось язык-то не отвалится.

 В том-то и сила, что сказать-то нельзя.

 Отчего ж нельзя, меня, что ль, совестишься, бралиянтовый, ничего, говори,— нужды нет.

 Тут не об совести дело. А вам скажи, вы, пожалуй, и разболтаете.

 Анафема хочу быть, коли скажу — руку даю на отсечение.

 То-то же-с. Уговор лучше денег-с.

 Известное дело. Ну, что же ты знаешь-то?

 А вот что-с, Устинья Наумовна: нельзя ли как этому вашему жениху отказать-с!

 Да что ты, белены, что ль, объелся?

 Ничего не объелись! А если вам угодно говорить по душе, по совести-с, так это вот какого рода дело-с: у меня есть один знакомый купец из русских, и они оченно влюблены в Алимпияду Самсоновну-с. Что, говорит, ни дать, только бы жениться; ничего, говорит, не пожалею.

 Что ж ты мне прежде-то, алмазный, не сказал?

 Сказать-то было нечего, по тому самому, что я и сам-то недавно узнал-с.

 Уж теперь поздно, бралиянтовый!

 Уж какой жених-то, Устинья Наумовна! Да он вас с ног до головы золотом осыплет-с, из живых соболей шубу сошьет.

 Да, голубчик, нельзя! Рада бы я радостью, да уж я слово дала.

 Ну, как угодно-с! А за этого высватаете, так беды наживете, что после и не расхлебаете,

 Ну, ты сам рассуди, с каким я рылом покажусь к Самсону-то Силычу? Наговорила им с три короба, что и богат-то, и красавец-то, и влюблен-то так, что и жить не может, а теперь что скажу? Ведь ты сам знаешь, каково у вас чадочко Самсон-то Силыч, ведь он, неровен час, и чепчик помнет.

 Ничего не помнет-с.

 Да и девку-то раздразнила, на дню два раза присылает: что жених, да как жених?

 А вы, Устинья Наумовна, не бегайте от своего счастия-с. Хотите две тысячи рублей и шубу соболью, чтобы только свадьбу эту расстроить-с? А за сватовство у нас особый уговор будет-с. Я вам говорю-с, что жених такой, что вы сроду и не видывали, только вот одно-с: происхождения не благородного.

 А они-то разве благородные? То-то и беда, яхонтовый! Нынче заведение такое пошло, что всякая тебе лапотница в дворянство норовит. Вот хоть бы и Алимпияда-то Самсоновна, конечно, дай ей бог доброго здоровья, жалует по-княжески, а происхождения-то небось хуже нашего. Отец-то, Самсон Силыч, голицами торговал на Ба.тц-д чуге; добрые люди Самсошкою звали, подзатыльниками кормили. Да и матушка-то Аграфена Кондратьевна чуть-чуть не паневница — из Преображенского взята. А нажили капитал да в купцы вылезли, так и дочка в принцессы норовит. А все это денежки. Вот я, чем хуже ее, а за ее же хвостом наблюдай. Воспитанья-то тоже не бог знает какого: пишет-то, как слон брюхом ползает, по-французскому али на фортопьянах тоже сям, тям, да и нет ничего; ну а танец-то отколоть — я и сама пыли в нос пущу.

 Ну вот видите ли — за купцом-то быть ей гораздо пристойное.

 Да как же мне с женихом-то быть, серебряный? Я его-то уж больно уверила, что такая Алимпияда Самсоновна красавица, что настоящий тебе патрет, и образованная, говорю, и по-французскому, и на разные манеры знает. Что ж я ему теперь-то скажу?

 Да вы и теперь то же ему скажите, что, мол, и красавица, и образованная, и на всякие манеры, только, мол, они деньгами порасстроились, так он сам откажется!

 А что, ведь и правда, бралиянтовый! Да нет, постой! Как же! Ведь я ему сказывала, что у Самсона Силыча денег куры не клюют.

 То-то вот, прытки вы очень рассказывать-то. А почем вы знаете, сколько у Самсона Силыча денег-то, нешто вы считали?

 Да уж это кого ни спроси, всякий знает, что Самсон Силыч купец богатейший.

 Да! Много вы знаете! А что после того будет, как высватаете значительного человека, а Самсон Силыч денег-то не даст? А он после всего этого вступится да скажет: я, дескать, не купец, что меня можно приданым обманывать! Да еще, как значительный-то человек, подаст жалобу в суд, потому что значительному человеку везде ход есть-с: мы-то с Самсон Силычем попались, да и вам-то не уйти. Ведь вы сами знаете — можно обмануть приданым нашего брата, с рук сойдет, а значительного человека обмани-ко поди, так после и не уйдешь.

 Уж полно тебе пугать-то меня! Сбил с толку совсем.

А вы вот возьмите задаточку сто серебра, да и по рукам-с.

 Так ты, яхонтовый, говоришь, что две тысячи рублей да шубу соболью?

 Точно так-с. Уж будьте покойны! — А надемши-то шубу соболью, Устинья Наумовна, да по гулянью пройдетесь,— другой подумает, генеральша какая.

 А что ты думаешь, да и в самом Деле! Как надену соболью шубу-то, поприбодрюсь, да руки-то в боки, так ваша братья, бородастые, рты разинете. Разахаются так, что пожарной трубой не зальешь; жены-то с ревности вам все носы пооборвут.

 Это точно-с!

 Давай задаток! Была не была!

 А вы, Устинья Наумовна, вольным духом, не робейте!

 Чего робеть-то? Только смотри: две тысячи рублей да соболью шубу.

 Говорю вам, из живых сошьем. Уж что толковать!

 Ну, прощай, изумрудный! Побегу теперь к жениху. Завтра увидимся, так я тебе все отлепартую.

 Погодите! Куда бежать-то! Зайдите ко мне — водочки выпьем-с. Тишка! Тишка!

Ты смотри, коли хозяин приедет, так ты в те поры прибеги за мной.

 Явление восьмое 

 Полтина серебром — это нынче Лазарь дал. Да намедни, как с колокольни упал, Аграфена Кондратьевна гривенник дали, да четвертак в орлянку выиграл, да третевось хозяин забыл на прилавке целковый. Эвось, что денег-то! 

 Тишка, а Тишка! Долго ль мне кричать-то?

 Что там еще?

 Дома, что ли-ча, Лазарь?

 Был, да весь вышел!

 Да куда ж он делся-то, господи?

 А я почем знаю; нешто он у меня спрашивается! Вот кабы спрашивался,— я бы знал.

Да что там у вас?

 Да ведь Самсон Силыч приехал, да никак хмельной.

 Фю! попались!

 Беги, Тишка, за Лазарем, голубчик, беги скорей!

 Что, Фоминишна, матушка, куда он идет-то?

 Да никак, матушка, сюда! Ох, запру я двери-то, ей-богу, запру; пускай его кверху идет, а ты уж, голубушка, здесь посиди.

Поди, батюшка, поди усни, Христос с тобой!

 Да что ты, старая карга, с ума, что ли, сошла?

 Ах, голубчик ты мой! Ах, я мымра слепая! А ведь покажись мне сдуру-то, что ты хмельной приехал. Уж извини меня, глуха стала на старости лет.

 Явление девятое 

 Стряпчий был?

 А стряпали, батюшка, щи с солониной, гусь жареный, драчена.

 Да ты белены, что ль, объелась, старая дура!

 Нет, батюшка! Сама кухарке наказывала. 

 Пошла вон! 

 Ах, я дура, дура! Уж не взыщи на плохой памяти.— Холодной-то поросенок совсем из ума выскочил.

 Явление десятое 

 Убирайся к свиньям! 

 

 Что ты рот-то разинул! Аль тебе дела нет?

 Говорили тебе, кажется!

 Стряпчий был?

 Был-с!

 Говорил ты с ним?

 Да что, Самсон Силыч, разве он чувствует? Известно, чернильная душа-с! Одно ладит — объявиться несостоятельным.

 Что ж, объявиться, так объявиться — один конец.

 Ах, Самсон Силыч, что это вы изволите говорить!

 Что ж, деньги заплатить? Да с чего же ты это взял? Да я лучше все огнем сожгу, а уж им ни копейки не дам. Перевози товар, продавай векселя, пусть тащут, воруют кто хочет, а уж я им не плательщик.

 Помилуйте, Самсон Силыч, заведение было у нас такое превосходное, и теперь должно все в расстройство прийти.

 А тебе что за дело? Не твое было. Ты старайся только — от меня забыт не будешь.

 Не нуждаюсь я ни в чем после вашего благодеяния. И напрасно вы такой сюжет обо мне имеете. Я теперича готов всю душу отдать за вас, а не то чтобы какой фалып сделать. Вы подвигаетесь к старости, Аграфена Кондратьевна дама изнеженная, Алимпияда Самсоновна барышня образованная и в таких годах; надобно и об ней заботливость приложить-с. А теперь такие обстоятельства: мало ли что может произойти из всего этого.

 А что такое произойти может? Я один в ответе.

 Что об вас-то толковать! Вы, Самсон Силыч, отжили свой век, слава богу, пожили, а Алимпияда-то Самсоновна, известное дело, барышня, каких в свете нет. Я вам, Самсон Силыч, по совести говорю, то есть как это все по моим чувствам: если я теперича стараюсь для вас и все мои усердия, можно сказать, не жалея пота-крови, прилагаю — так это все больше потому самому, что жаль мне вашего семейства.

 Полно, так ли?

 Позвольто-с: ну, положим, что это все благополучно кончится-с, хорошо-с. Останется у вас чем пристроить Алимпияду Самсоновну. Ну, об этом и толковать нечего-с; были бы деньги, а женихи найдутся-с. Ну, а грех какой, сохрани господи! Как придерутся, да начнут по судам таскать, да на все семейство эдакая мораль пойдет, а еще, пожалуй, и имение-то все отнимут: должны будут они-с голод и холод терпеть и без всякого призрения, как птенцы какие беззащитные. Да это сохрани господи! Это что ж будет тогда? 

 Да об чем же ты плачешь-то?

 Конечно, Самсон Силыч, я это к примеру говорю — в добрый час молвить, в худой промолчать, от слова не станется; а ведь враг-то силен — горами шатает.

 Что ж делать-то, братец, уж, знать, такая воля божия, против ее не пойдешь.

 Это точно, Самсон Силыч! А все-таки, по моему глупому рассуждению, пристроить бы до поры до времени Алимпияду Самсоновну за хорошего человека, так уж тогда будет она, по крайности, как за каменной стеной-с. Да главное, чтобы была душа у человека, так он будет чувствовать. А то вон, что сватался за Алимпияду Самсоновну, благородный-то,— и оглобли назад поворотил.

 Как назад? Да с чего это ты выдумал?

 Я, Самсон Силыч, не выдумал,— вы спросите Устиныо Наумовну. Должно быть, что-нибудь прослышал, кто его знает.

 А ну его! По моим делам теперь не такого нужно.

 Вы, Самсон Силыч, возьмите в рассуждение: я посторонний человек, не родной,— а для вашего благополучия ни дня, ни ночи себе покою не .знаю, да и сердце-то у меня все изныло; а за него отдают барышню, можно сказать, красоту неописанную; да и денег еще дают-с, а он ломается да важничает,— ну есть ли в нем душа после всего этого?

 Ну, а не хочет, так и не надо, не заплачем!

 Нет, вы, Самсон Силыч, рассудите об этом: есть ли душа у человека? Я вот посторонний совсем, да не могу же без слез видеть всего этого. Поймите вы это, Самсон Силыч! Другой бы и внимания не взял так убиваться из-за чужого дела-с; а ведь меня теперь вы хоть гоните, хоть бейте, а я уж вас не оставлю; потому не могу — сердце у меня не такое.

 Да как же тебе оставить-то меня: только ведь и надежды-то теперь, что ты. Сам я стар, дела подошли тесные. Погоди: может, еще такое дело сделаем, что ты и не ожидаешь.

 Да не могу же я этого сделать, Самсон Силыч. Поймите вы из этого: не такой я совсем человек! Другому, Самсон Силыч, конечно, это все равно-с, ему хоть трава не расти, а уж я не могу-с, сами изволите видеть-с, хлопочу я али нет-с. Как черт какой, убиваюсь я теперича из-за вашего дела-с, потому что не такой я человек-с. Жалеючи вас это делается, и не столько вас, сколько семейство ваше. Сами изволите знать, Аграфена Кондратьевна дама изнеженная, Алимпияда Самсоновна барышня, каких в свете нет-с…

 Неужто и в свете нет? Уж ты, брат, не того ли?..

 Чего-с?.. Нет, я ничего-с!..

 То-то, брат, ты уж лучше откровенно говори. Влюблен ты, что ли, в Алимпияду Самсоновну?

 Вы, Самсон Силыч, может, шутить изволите.

 Что за шутка! Я тебя без шуток спрашиваю.

 Помилуйте, Самсон Силыч, смею ли я это подумать-с.

 А что ж бы такое не сметь-то? Что она, княжна, что ли, какая?

 Хотя и не княжна, да как бымши вы моим благодетелем и вместо отца родного… Да нет, Самсон Силыч, помилуйте, как же это можно-с, неужли же я этого не чувствую!

 Так ты, стало быть, ее не любишь?

 Как же не любить-с, помилуйте, кажется, больше всего на свете. Да нет-с, Самсон Силыч, как же это можно-с.

 Ты бы так и говорил, что люблю, мол, больше всего на свете.

 Да как же не любить-с! Сами извольте рассудить: день думаю, ночь думаю… то бишь, известное дело, Алимпияда Самсоновна барышня, каких в свете нет… Да нет, этого нельзя-с. Где же нам-с!..

 Да чего же нельзя-то, дура-голова?

 Да как же можно, Самсон Силыч? Как знамши я вас, как отца родного, и Алимпияду Самсоновну-с, и опять знамши себя, что я такое значу,— где же мне с суконным-то рылом-с?

 Ничего не суконное. Рыло как рыло. Был бы ум в голове,— а тебе ума-то не занимать стать, этим добром бог наградил. Так что же, Лазарь, посватать тебе Алимпияду-то Самсоновну, а?

 Да помилуйте, смею ли я? Алимпияда-то Самсоновна, может быть, на меня глядеть-то не захотят-с!

 Важное дело! Не плясать же мне по ее дудочке на старости лет. За кого велю, за того и пойдет. Мое детище: хочу с кашей ем, хочу масло пахтаю.— Ты со мной-то толкуй.

 Не смею я, Самсон Силыч, об этом с вами говорить-с. Не хочу быть подлецом против вас.

 Экой ты, братец, глупый! Кабы я тебя не любил, нешто бы я так с тобой разговаривал? Понимаешь ли ты, что я могу на всю жизнь тебя счастливым сделать!

 А нешто я вас не люблю, Самсон Силыч, больше отца родного? Да накажи меня бог!.. Да что я за скотина!

 Ну, а дочь любишь?

 Изныл весь-с! Вся дута-то у меня перевернулась давно-с!

 Ну, а коли душа перепорнулась, так мы тебя поправим. Владей, Фаддей, пашей Маланьей.

 Тятенька, за что жалуете? Но стою я этого, не стою! И физиономия у меня совсем не такая.

 Ну ее, физиономию! А вот я на тебя все имение переведу, так после кредиторы-то и пожалеют, что по двадцати пяти копеек не взяли.

 Еще как пожалеют-то-с!

 Ну, ты ступай теперь в город, а ужо-тко заходи к невесте: мы над ними шутку подшутим.

 Слушаю, тятенька-с! 

 Действие третье 

 Явление первое 

 Вот она, жизнь-то; истинно сказано: суета сует и всяческая суета. Черт знает, и сам не разберешь, чего хочется. Вот бы и закусил что-нибудь, да обед испортишь, а и так-то сидеть одурь возьмет. Али чайком бы, что ль, побаловать.  Вот так-то и все: жил, жил человек, да вдруг и помер — так все прахом и пойдет. Ох, господи, господи! 

 Явление второе 

 Ступай, ступай, моя крошечка; дверь-то побережнее, не зацепи. Посмотри-ко, Самсон Силыч, полюбуйся, сударь ты мой, как я дочку-то вырядила! Фу ты, прочь поди! Что твой розан пионовый!  Ах ты, моя ангелика, царевна, херуимчик ты мой!  Что, Самсон Силыч, правда, что ли? Только бы ей в карете ездить шестерней.

 Проедет и парочкой — не великого полета помещица!

 Уж известно, не генаральская дочь, а все, как есть, красавица!.. Да приголубь ребенка-то, что как медведь бурчишь.

 А как мне еще приголубливать-то? Ручки, что ль, лизать, в ножки кланяться? Во какая невидаль! Видали мы и понаряднее.

 Да ты что видал-то? Так что-нибудь, а ведь это дочь твоя, дитя кровная, каменный ты человек.

 Что ж что дочь? Слава богу — обута, одета, накормлена; чего ей еще хочется?

 Чего хочется! Да ты, Самсон Силыч, очумел, что ли? Накормлена! Мало ли что накормлена! По христианскому закону всякого накормить следствует; и чужих призирают, не токмо что своих,— а ведь это и в люди сказать грех: как ни на есть, родная детища!

 Знаем, что родная, да чего ж ей еще? Что ты мне притчи эти растолковываешь? Не в рамку же ее вделать! Понимаем, что отец.

 Да коли уж ты, батюшка, отец, так не будь свекором! Пора, кажется, в чувство прийти; расставаться скоро приходится, а ты и доброго слова не вымолвишь; должен бы на пользу посоветовать что-нибудь такое житейское. Нет в тебе никакого обычаю родительского!

 А нет, так что ж за беда; стало быть, так бог создал.

 Бог создал! Да сам-то ты что? Ведь и она, кажется, создания божеская, али нет? Не животная какая-нибудь, прости господи!.. Да спроси у нее что-нибудь.

 А что я за спрос? Гусь свинье не товарищ: как хотите, так и делайте.

 Да на деле-то уж не спросим, ты покедова-то вот. Человек приедет чужой-посторонний, все-таки, как хочешь, примеривай, а мужчина — не женщина — в первый-то раз наедет, не видамши-то его.

 Сказано, что отстань.

 Отец ты эдакой, а еще родной называешься! Ах ты, дитятко моя заброшенная, стоить, словно какая сиротинушка, приклонивши головушку. Отступились от тебя, да и знать не хотят; Присядь, Липочка, присядь, душечка, ненаглядная моя сокровища! 

 Ах, отстаньте, маменька! Измяли совсем.

 Ну, так я на тебя издальки посмотрю!

 Пожалуй, смотрите, да только не фантазируйте! Фи, маменька, нельзя одеться порядочно: вы тотчас расчувствоваетесь.

 Так, так, дитятко! Да как взгляну-то на тебя, так ведь эта жалости подобно.

 Что ж, надо ведь когда-нибудь.

 Все-таки жалко, дурочка: ростили, ростили, да и выростили — да ни с того ни с сего в чужие люди отдаем, словно ты надоела нам да наскучила глупым малым ребячеством, своим кротким поведением. Вот выживем тебя из дому, словно ворога из города, а там схватимся да спохватимся, да и негде взять. Посудите, люди добрые, каково жить в чужой дальней стороне, чужим куском давишься, кулаком слезы утираючи! Да, помилуй бог, неровнюшка выйдется, неровен дурак навяжется аль дурак какой — дурацкий сын! 

 Вот вы вдруг и расплакались! Право, как не стыдно, маменька! Что там за дурак?

 Да уж это, так говорится,— к слову пришлось.

 А об чем бы ты это, слышно, разрюмилась? Вот спросить тебя, так сама не знаешь.

 Не знаю, батюшка, ох, не знаю: такой стих нашел.

 То-то вот сдуру. Слезы у вас дешевы.

 Ох, дешевы, батюшка, дешевы; и сама знаю, что дешевы, да что ж делать-то? ',

 Фи, маменька, как вы вдруг! Полноте! Ну, вдруг приедет — что хорошего!

 Перестану, дитятко, перестану; сейчас перестану!

 Явление третье 

 Здравствуйте, золотые! Что вы невеселы — носы повесили?

 А уж мы заждались тебя.

 Что, Устинья Наумовна, скоро приедет?

 Виновата, сейчас провалиться, виновата! А дела-то наши, серебряные, не очень хороши!

 Как? Что такое за новости?

 Что ты еще там выдумала?

 А то, бралиянтовые, что жених-то наш что-то мнется.

 Ха, ха, ха! А еще сваха! Где тебе сосватать!

 Уперся, как лошадь,— ни тпру, ни ну; слова от него не добьешься путного.

 Да что ж это, Устинья Наумовна? Да как же это ты, право!

 Ах, батюшки! Да как же это быть-то?

 Да давно ль ты его видела?

 Нынче утром была. Вышел как есть в одном шлафорке; а уж употчевал — можно чести приписать. И кофию велел, и ромку-то, а уж сухарей навалил — видимо-невидимо. Кушайте, говорит, Устинья Наумовна! Я было об деле-то, знаешь ли,— надо, мол, чем-нибудь порешить; ты, говорю, нынче хотел ехать обзнакомиться-то; а он мне на это ничего путного не сказал.— Вот, говорит, подумамши, да посоветамшись, а сам только что опояску поддергивает.

 Что ж он там спустя рукава-то сантиментальничает? Право, уж тошно смотреть, как все это продолжается.

 И в самом деле, что он ломается-то? Мы разве хуже его?

 А, лягушка его заклюй, нешто мы другого не найдем?

 Ну, уж ты другого-то не ищи, а то опять то же будет. Уж другого-то я вам сам найду.

 Да, найдешь, на печи-то сидя; ты уж и забыл, кажется, что у тебя дочь-то есть.

 А вот увидишь!

 Что увидать-то! Увидать-то нечего! Уж не говори ты мне, пожалуйста, не расстроивай ты меня. 

 Ишь ты, как вырядилась,— платьице-то на тебе какое авантажное. Уж не сама ль смастерила?

 Вот ужасно нужно самой! Что мы, нищие, что ли, по-твоему? А мадамы-то на что?

 Фу ты, уж и нищие! Кто тебе говорит такие глупости? Тут рассуждают об хозяйстве, что не сама ль, дескать, шила,— а то, известное дело, и платье-то твое дрянь.

 Что ты, что ты! Никак с ума сошла? Где у тебя глаза-то? С чего это ты конфузить вздумала?

 Что это ты так разъерепенилась?

 Вот оказия! Стану я терпеть такую напраслину. Да что я, девчонка, что ли, какая необразованная!

 С чего это ты взяла? Откуда нашел на тебя эдакой каприз? Разве я хулю твое платье? Чем не платье — и всякий скажет, что платье. Да тебе-то оно не годится, по красоте-то твоей совсем не такое надобно,— исчезни душа, коли лгу. Для тебя золотого мало: подавай нам шитое жемчугом. — Вот и улыбнулась, изумрудная! Я ведь знаю, что говорю!

 Сысой Псович приказали спросить можно ли, дескать, взойти. Они тамотка, у Лазаря Елизарыча

 Пошел, зови его сюда, и с Лазарем.

 Что ж, недаром же закуска-то приготовлена — вот и закусим. А уж тебе, чай, Устинья Наумовна, давно водочки хочется?

 Известное дело — адмиральский час — самое настоящее время.

 Ну, Самсон Силыч, трогайся с места-то, что так-то сидеть.

 Погоди, вот те подойдут — еще успеешь.

 Я, маменька, пойду разденусь.

 Поди, дитятко, поди.

 Погоди раздеваться-то,— жених приедет.

 Какой там еще жених,— полно дурачиться-то.

 Погоди, Липа, жених приедет.

 Кто же это, тятенька? Знаю я его или нет?

 А вот увидишь, так, может, и узнаешь.

 Что ты его слушаешь, какой там еще шут приедет! Так язык чешет.

 Говорят тебе, что приедет, так уж я, стало быть, знаю, что говорю.

 Коли кто в самом деле приедет, так уж ты бы путем говорил, а то приедет, приедет, а бог знает, кто приедет. Вот всегда так.

 Ну, так я, маменька, останусь.  Тятенька!

 Что тебе?

 Стыдно сказать, тятенька!

 Что за стыд, дурочка! Говори, коли что нужно.

 Стыд не дым — глаза не выест.

 Нет, ей-богу, стыдно!

 Ну закройся, коли стыдно.

 Шляпку, что ли, новую хочется?

 Вот и не угадали, вовсе не шляпку.

 Так чего ж тебе?

 Выдти замуж за военного!

 Эк ведь что вывезла!

 Акстись, беспутная! Христос с тобой!

 Что ж,— ведь другие выходят же.

 Ну и пускай их выходят, а ты сиди у моря да жди погодки.

 Да ты у меня и заикаться не смей! Я тебе и родительского благословенья не дам.

 Явление четвертое 

 Здравствуйте, батюшка Самсон Силыч! Здравствуйте, матушка Аграфена Кондратьевна! Олимпиада Самсоновна, здравствуйте!

 Здравствуй, братец, здравствуй! Садиться, милости просим! Садись и ты, Лазарь!

 Закусить не угодно ли? А у меня закусочка приготовлена.

 Отчего ж, матушка, не закусить; я бы теперь рюмочку выпил.

 А вот сейчас пойдем все вместе, а теперь пока побеседуем маненько.

 Отчего ж и не побеседовать! Вот, золотые мои, слышала я, будто в газете напечатано, правда ли, нет ли, что другой Бонапарт народился, и будто бы, золотые мои…

 Бонапарт Бонапартом, а мы пуще всего надеемся на милосердие божие; да и не об том теперь речь.

 Так об чем же, яхонтовый?

 А о том, что лета наши подвигаются преклонные, здоровье тоже ежеминутно прерывается, и един создатель только ведает, что будет вперед: то и положили мы еще при жизни своей отдать в замужество единственную дочь нашу, и в рассуждении приданого тоже можем надеяться, что она не острамит нашего капитала и происхождения, а равномерно и перед другими прочими

 Ишь ведь, как сладко рассказывает, бралиянтовый.

 А так как теперь дочь наша здесь налицо, и при всем том, будучи уверены в честном поведении и достаточности нашего будущего зятя, что для нас оченно чувствительно, в рассуждении божеского благословения, то и назначаем его теверита в общем лицезрении.— Липа, поди сюда.

 Что вам, тятенька, угодно?

 Поди ко мне, не укушу,— небось. Ну, теперь ты, Лазарь, ползи.

 Давно готов-с!

 Ну, Липа, давай руку! Липочке. Как, что это за вздор?

 С чего это вы выдумали?

 Хуже, как силой возьму!

 Вот тебе, бабушка, и Юрьев день!

 Господи, да что ж это такое?

 Не хочу, не хочу! Не пойду я за такого противного.

 С нами крестная сила!

 Видно, тятенька, не видать мне счастия на этом свете! Видно, не бывать-с по вашему желанию!

 Как же не бывать, коли я того хочу? На что ж я и отец, коли не приказывать? Даром, что ли, я ее кормил?

 Что ты! Что ты! Опомнись!

 Знай сверчок свой шесток! Не твое дело! Ну, Липа! Вот тебе жених! Прошу любить да жаловать! Садитесь рядком да потолкуйте ладком — а там честным пирком да за свадебку.

 Как же,— нужно мне очень с неучем сидеть! Вот оказия!

 А не сядешь, так насильно посажу да заставлю жеманиться.

 Где это видано, чтобы воспитанные барышни выходили за своих работников?

 Молчи лучше! Велю, так и за дворника выдешь. 

 Вразуми, Аграфена Кондратьевна, что это за беда такая.

 Сама, родная, затмилась, ровно чулан какой. И понять не могу, откуда это такое взялось?

 Господи! Семой десяток живу, сколько свадьб праздновала, а такой скверности не видывала.

 За что ж вы это, душегубцы, девку-то опозорили?

 Да, очень мне нужно слушать вашу фанаберию. Захотел выдать дочь за приказчика, и поставлю на своем, и разговаривать не смей; я и знать никого не хочу. Вот теперь закусить пойдемте, а они пусть побалясничают, может быть и поладят как-нибудь.

 Пойдемте, Самсон Силыч, и я с вами для компании рюмочку выпью. А уж это, Аграфена Кондратьевна, первый долг, чтобы дети слушались родителей. Это не нами заведено, не нами и кончится.

 Да что же это, маменька, такое? Что я им, кухарка, что ли, досталась? 

 Маменька-с! Вам зятя такого, который бы вас уважал и, значит, старость вашу покоил,— окромя меня, не найтить-с.

 Да как это ты, батюшке?

 Маменька-с! В меня бог вложил такое намерение, потому самому-с, что другой вас, маменька-с, и знать не захочет, а я по гроб моей жизни  должен чувствовать-с.

 Ах, батюшко! Да как же это быть?

 Жена, поди сюда!

 Сейчас, батюшко, сейчас!

 Вы, маменька, вспомните это слово, что я сейчас сказал

 Явление пятое 

 Алимпияда Самсоновна-с! Алимпияда Самсоновна! Но, кажется, вы мною гнушаетесь! Скажите хоть одно слово-с! Позвольте вашу ручку поцеловать.

 Вы дурак необразованный!

 За что вы, Алимпияда Самсоновна, обижать изволите-с?

 Я вам один раз навсегда скажу, что не пойду я за вас,— не пойду.

 Это как вам будет угодно-с! Насильно мил не будешь. Только я вам вот что доложу-с…

 Я вас слушать не хочу, отстаньте от меня! Как бы вы были учтивый кавалер: вы видите, что я ни за какие сокровища не хочу за вас идти,— вы бы должны отказаться.

 Вот вы, Алимпияда Самсоновна, изволите говорить: отказаться. Только если я откажусь, ,что потом будет-с?

 А то и будет, что я выйду за благородного.

 За благородного-с! Благородный-то без приданого не возьмет.

 Как без приданого? Что вы городите-то! Посмотрите-ко, какое у меня приданое-то,—в нос бросится.

 Тряпки-то-с! Благородный тряпок-то не возьмет. Благородному-то деньги нужны-с.

 Что ж! Тятенька и денег даст!

 Хорошо, как даст-с! А как дать-то нечего? Вы дел-то тятенькиных не знаете, а я их очен-но хорошо знаю: тятенька-то ваш банкрут-с.

 Как банкрут? А дом-то, а лавки?

 А дом-то и лавки — мои-с!

 Ваши?! Подите вы! Что вы меня дурачить хотите? Глупее себя нашли!

 А вот у нас законные документы есть! 

 Так вы купили у тятеньки?

 Купил-с!

 Где же вы денег взяли?

 Денег! У нас, слава богу, денег-то побольше, чем у какого благородного.

 Что ж это такое со мной делают? Воспитывали, воспитывали, потом и обанкрутились!

 Ну, положим, Алимпияда Самсоновна, что вы выйдете и за благородного — да что ж в этом будет толку-с? Только одна слава, что барыня, а приятности никакой нет-с. Вы извольте рассудить-с: барыни-то часто сами на рынок пешком ходят-с. А если и выедут-то куда, так только слава, что четверня-то, а хуже одной-с купеческой-то. Ей-богу, хуже-с. Одеваются тоже не больно пышно-с. А если за меня-то вы, Алимпняда Самсоновна, выйдете-с, так первое слово: вы и дома-то будете в шелковых платьях ходить-с, а в гости али в театр-с — окромя бархатных, и надевать не станем. В рассуждении шляпок или салопов — не будем смотреть на разные дворянские приличия, а наденем какую чудней! Лошадей заведем орловских.  Если вы насчет физиономии сумневаетесь, так это, как вам будет угодно-с, мы также и фрак наденем да бороду обреем, либо так подстрижем, по моде-с, это для нас все одно-с.

 Да вы все перед свадьбой так говорите, а там и обманете.

 С места не сойти, Алимпияда Самсоновна! Анафемой хочу быть, коли лгу! Да это что-с, Алимпияда Самсоновна, нешто мы в эдаком доме будем жить? В Каретном ряду купим-с, распишем как: на потолках это райских птиц нарисуем, сиренов, капидонов разных — поглядеть только будут деньги давать.

 Нынче уж капидонов-то не рисуют.

 Ну, так мы букетами пустим.  Было бы только с вашей стороны согласие, а то мне в жизни ничего не надобно.  Как я несчастлив в своей жизни, что не могу никаких комплиментов говорить. 

 Для чего вы, Лазарь Елизарыч, по-французски не говорите?

 А для того, что нам не для чего.  Осчастливьте, Алимпияда Самсоновна, окажите эдакое благоволение-с.  Прикажите на колени стать.

 Станьте!

Вот у вас какая жилетка скверная.

 Эту я Тишке подарю-с, а себе на Кузнецком мосту закажу, только не погубите!  Что же, Алимпияда Самсоновна-с?

 Дайте подумать.

 Да об чем же думать-с?

 Как же можно не думать?

 Да вы не думамши.

 Знаете что, Лазарь Елизарыч!

 Что прикажете-с?

 Увезите меня потихоньку.

 Да зачем же потихоньку-с, когда так тятенька с маменькой согласны?

 Да так делают. Ну, а коли не хотите увезти, — так уж, пожалуй, и так.

 Алимпияда Самсоновна! Позвольте ручку поцеловать!  Тятенька-с!..

 Лазарь Елизарыч, Лазарь Елизарыч! Подите сюда!

 Что вам угодно-с?

 Ах, если бы вы знали, Лазарь Елизарыч, какое мне житье здесь! У маменьки семь пятниц на неделе; тятенька как не пьян, так молчит, а как пьян, так прибьет того и гляди. Каково это терпеть абразованной барышне! Вот как бы я вышла за благородного, так я бы и уехала из дому и забыла бы обо всем этом. А теперь все опять пойдет по-старому.

 Нет-с, Алимпияда Самсоновна, не будет этого! Мы, Алимпияда Самсоновна, как только сыграем свадьбу, так перейдем в свой дом-с. А уж мы им-то командовать не дадим-с. Нет, уж теперь кончено-с! Будет-с с них — почудили на своем веку, теперь нам пора!

 Да вы такие робкие, Лазарь Елизарыч, вы не посмеете тятеньке ничего сказать, а с благородным-то они немного наговорили бы.

 Оттого и робкий-с, что было дело подначальное — нельзя-с. Прекословить не смею. А как заживем своим домом, так никто нам не указ. А вот вы все про благородных говорите. Да будет ли вас так любить благородный, как я буду любить? Благородный-то поутру на службе, а вечером по клубам шатается, а жена должна одна дома без всякого удовольствия сидеть. А смею ли я так поступать? Я всю жизнь должен стараться, как вам всякое удовольствие доставить.

 Так смотрите же, Лазарь Елизарыч, мы будем жить сами по себе, а они сами по себе. Мы заведем все по моде, а они — как хотят.

 Уж это как и водится-с.

 Ну, теперь зовите тятеньку. 

 Тятенька-с! Тятенька-с! Маменька-с!..

 Явление шестое 

 Алимпияда Самсоновна согласны-с!

 Бегу, батюшко, бегу.

 Ну, вот и дело! То-то же. Я знаю, что делаю, уж не вам меня учить.

 Маменька-с! Позвольте ручку поцеловать.

 Целуй, батюшко, обе чистые. Ах ты, дитятко, да как же это давеча-то так, а? Ей-богу! Что ж это такое? А уж я и не знала, как это дело и рассудить-то. Ах, ненаглядная ты моя!

 Я совсем, маменька, не воображала, что Лазарь Елизарыч такой учтивый кавалер! А теперь вдруг вижу, что он гораздо почтительнее других.

 Вот то-то же, дурочка! Уж отец тебе худа не пожелает. Ах ты, голубушка моя! Эка ведь притча-то, а? Ах, матушки вы мои! Что ж это такое? Фоминишна! Фоминишна!

 Бегу, бегу, матушка, бегу. 

 Постой ты, таранта! Вот вы садитесь рядом,— а мы на вас посмотрим. Да подай-ко ты нам бутылочку шипучки.

 Сейчас, батюшка, сейчас! 

 Явление седьмое 

 Поздравь жениха-то с невестой, Устинья Наумовна! Вот бог привел на старости лет, дожили до радости.

 Да чем же поздравить-то вас, изумрудные? Сухая ложка рот дерет.

 А вот мы тебе горлышко промочим.

 Явление восьмое 

 Вот это дело другого рода. Ну, дай вам бог жить да молодеть, толстеть да богатеть.  Горько, бралиянтовые!

 Дай-ко я поздравлю. 

Живите, как знаете, — свой разум есть. А чтоб вам жить-то было не скучно, так вот тебе, Лазарь, дом и лавки пойдут вместо приданого, да из наличного отсчитаем.

 Помилуйте, тятенька, я и так вами много доволен.

 Что тут миловать-то! Свое добро, сам нажил. Кому хочу — тому и даю. Наливай еще!

Да что тут разговаривать-то. На милость суда нет. Бери все, только нас со старухой корми да кредиторам заплати копеек по десяти.

 Стоит ли, тятенька, об этом говорить-с. Нешто я не чувствую? Свои люди — сочтемся!

 Говорят тебе, бери все, да и кончено дело. И никто мне не указ! Заплати только кредиторам. Заплатишь?

 Помилуйте, тятенька, первый долг-с!

 Только ты смотри — им много-то не давай. А то ты, чай, рад сдуру-то все отдать.

 Да уж там, тятенька, как-нибудь сочтемся. Помилуйте, свои люди.

 То-то же! Ты им больше десяти копеек не давай. Будет с них… Ну, поцелуйтеся!

 Ах, голубчики вы мои! Да как же это так? Совсем вот как полоумная.

 Уж и где же это видано, Уж и где же это слыхано, Чтобы курочка бычка родила, Поросеночек яичко снес! 

 Выпей, Сысой Псоич, на радости!

 Не могу, Самсон Силыч, претит.

 Полно ты! Выпей на радости.

 Еще туда же, ломается!

 Претит, Самсон Силыч! Ей-богу, претит. Вот я водочки рюмочку выпью! А это натура не принимает. Уж такая слабая комплекция.

 Ах ты, проволочная шея! Ишь ты — у него натура не принимает! Да давайте я ему за шиворот вылью, коли не выпьет.

 Неприлично, Устинья Наумовна! Даме это неприлично. Самсон Силыч! Не могу-с! Разве бы я стал отказываться? Хе, хе, хе, да что ж я за дурак, чтобы я такое невежество сделал; видали мы людей-то, знаем, как жить; вот я от водочки никогда не откажусь, пожалуй, хоть теперь рюмочку выпью! А этого не могу — потому претит. А вы, Самсон Силыч, бесчинства не допускайте, обидеть недолго, а не хорошо.

 Хорошенько его, Устинья Наумовна, хорошенько!

 Врешь, купоросная душа, не уйдешь! 

 Караул!!

 Действие четвертое 

 Явление первое 

 Ишь ты, как оно пригнато, в самый раз!

 А что, Тишка, похож я на француза? а? Да издали погляди!

 Две капли воды.

 То-то, дурак! Вот ты теперь и смотри на нас!  Так-то-с, Алимпияда Самсоновна! А вы хотели за офицера идтить-с. Чем же мы не молодцы? Вот сертучок новенький взяли да и надели.

 Да вы, Лазарь Елизарыч, танцевать не умеете.

 Что ж, нет-то не выучимся; еще как выучимся-то — важнейшим манером. Зимой в Купеческое собрание будем ездить-с. Вот и знай наших-с! Польку станем танцевать.

 Уж вы, Лазарь Елизарыч, купите ту коляску-то, что смотрели у Арбатского.

 Как же, Аянмпияда Самсоновна-с! Надать купить, надать-с.

 А мне новую мантелью принесли, вот мы бы с вами в пятницу и поехали в Сокольники.

 Как же-с, непременно поедем-с; и в Парк поедем-с в воскресенье. Ведь коляска-то тысячу целковых стоит, да и лошади-то тысячу целковых и сбруя накладного серебра,— так пущай их смотрят. Тишка! трубку!

 Так-то-с, Алимпияда Самсоновна! Пущай себе смотрят.

 Что это вы, Лазарь Елизарыч, меня не поцелуете?

 Как же! Помилуйте-с! С нашим удовольствием! Пожалуйте ручку-с!  

 

Скажите, Алимпияда Самсоновна, мне что-нибудь на французском диалекте-с.

 Да что же вам сказать?

 Да что-нибудь скажите — так, малость самую-с. Мне все равно-с!

 Ком ву зет жоли.

 А это что такое-с?

 Как вы милы!

 Вот она у нас жена-то какая-с! Ай да Алимпияда Самсоновна! Уважили! Пожалуйте ручку!

 Устинья Наумовна пришла.

 Зачем ее еще черт принес!

 Явление второе 

 Как живете-можете, бралиянтовые?

 Вашими молитвами, Устинья Наумовна, вашими молитвами.

 Что это ты, как будто похорошела, поприпухла?

 Ах, какой ты вздор городишь, Устинья Наумовна! Ну с чего это ты взяла?

 Что за вздор, золотая; уж к тому дело идет. Рада не рада — нечего делать!.. Люби кататься, люби и саночки возить!.. Что ж это вы меня позабыли совсем, бралиянтовые? Али еще осмотреться не успели? Все, чай, друг на друга любуетесь да миндальничаете.

 Есть тот грех, Устинья Наумовна, есть тот грех!

 То-то же: какую я тебе сударушку подсдобила!

 Много довольны, Устинья Наумовна, много довольны.

 Еще б не доволен, золотой! Чего ж тебе! Вы теперь, чай, все об нарядах хлопочете. Много еще модного-то напроказила?

 Не так чтобы много. Да и то больше оттого, что новые материи вышли.

 Известное дело, жемчужная, нельзя ж комиссару без штанов: хоть худенькие, да голубенькие. А каких же больше настряпала — шерстяных али шелковых?

 Разных — и шерстяных и шелковых; да вот недавно креповое с золотом сшила.

 Сколько ж всего-то-навсего у тебя, изумрудная?

 А вот считай; подвенечное блондовое на атласном чахле да три бархатных — это будет четыре; два газовых да креповое, шитое золотом, — это семь; три атласных да три грогроновых — это тринадцать; гроденаплевых да гродафриковых семь — это двадцать; три марселиновых, два муслинделиновых, два шинероялевых — много ли это? — три да четыре семь, да двадцать — двадцать семь; крепрашелевых четыре — это тридцать одно. Ну там еще кисейных, буфмуслиновых да ситцевых штук до двадцати; да там блуз да капотов — не то девять, не то десять. Да вот недавно из персидской материи сшила.

 Ишь ты, бог с тобой, сколько нагородила. А ты поди-ко выбери мне какое пошире из гродафриковых.

 Гродафрикового не дам, у самой только три; да оно и не сойдется на твою талию; пожалуй, коли хочешь, возьми крепрашелевое.

 На какого мне жида трепрашельчатое-то: ну, уж видно нечего с тобой делать, помирюсь и на атласном, так и быть.

 Ну и атласные тоже — как-то не того, сшиты по-бальному, открыто очень — понимаешь? А из крепрашелевых сыщем капот, распустим складочки, и будет в самую припорцию.

 Ну, давай трепрашельчатое! Твое взяло, бралиянтовая! Поди отпирай шкап.

 Я сейчас, подожди немножко.

 Подожду, золотая, подожду. Вот еще мне с супругом твоим поговорить надо.

Что же это ты, бралиянтовый, никак забыл совсем свое обещание?

 Как можно забыть-с, помним! 

 Что ж это такое, алмазный?

 Сто целковых-с!

 Как так сто целковых? Да ты мне полторы тысячи обещал.

 Что-о-с?

 Ты мне полторы тысячи обещал.

 Не жирно ли будет, неравно облопаетесь?

 Что ж ты, курицын сын, шутить, что ли, со мной вздумал? Я, брат, и сама дама разухабистая.

 Да за что вам деньги-то давать? Диво бы за дело за какое!

 За дело ли, за безделье ли, а давай,— ты сам обещал!

 Мало ли что я обещал! Я обещал с Ивана Великого прыгнуть, коли женюсь на Алимпияде Самсоновне,— так и прыгать?

 Что ж ты думаешь, я на тебя суда не найду? Велика важность, что ты купец второй гильдии, я сама на четырнадцатом классе сижу, какая ни на есть, все-таки чиновница.

 Да хоть бы генеральша — мне все равно; я вас и знать-то не хочу, — вот и весь разговор.

 Ан врешь — ???? Мне еще соболий салоп обещал.

 Чего-с?

 Соболий салоп. Что ты оглох, что ли?

 Соболий-с! Хе, хе, хе…

 Да, соболий! Что ту смеешься-то, что горло-то пялишь!

 Еще рылом не вышли-с в собольих-то салопах ходить!

 Явление третье 

 Что ж это вы в самом деле — ограбить меня, что ли, хотите?

 Что за грабеж, а ступайте с богом, вот и все тут.

 Уж ты гнать меня стал; да и я-то, дура бестолковая, связалась с вами,— сейчас видно: мещанская-то кровь!

 Так-с! Скажите пожалуйста!

 А коли так, я и смотреть на вас не хочу! Ни за какие сокровища и водиться-то с вами не соглашусь! Кругом обегу тридцать верст, а мимо вас не пойду! Скорей зажмурюсь да на лошадь наткнусь, чем стану глядеть на ваше логовище! Плюнуть захочется, и то в эту улицу не заверну. Лопнуть на десять частей, коли лгу! Провалиться в тартарары, коли меня здесь увидите!

 Да вы, тетенька, легонько; а то мы и за квартальным пошлем.

 Уж я вас, золотые, распечатаю: будете знать! Я вас так по Москве-то расславлю, что стыдно будет в люди глаза показать!.. Ах я, дура, дура, с кем связалась! Даме-то с званием-чином… Тьфу! Тьфу! Тьфу! 

 Ишь ты, расходилась дворянская-то кровь! Ах ты, господи! Туда же чиновница! Вот пословица-то говорится: гром-то гремит не из тучи, а из навозной кучи! Ах ты, господи! Вот и смотри на нее, дама какая!

 Охота вам была, Лазарь Елизарыч, с ней связываться!

 Да помилуйте, совсем несообразная женщина!

 Никак тятеньку из ямы выпустили — посмотрите, Лазарь Елизарыч!

 Ну, нет-с: из ямы-то тятеньку не скоро выпустят; а надо полагать, его в конкурс выписывали, так отпросился домой… Маменька-с! Аграфена Кондратьевна! Тятенька идет-с!

 Явление четвертое 

 Где он? Где он?! Родные вы мои, голубчики вы мои!

 Тятенька, здравствуйте, наше почтение!

 Голубчик ты мой, Самсон Силыч, золотой ты мой! Оставил ты меня сиротой на старости лет!

 Полно, жена, перестань!

 Что это вы, маменька, точно по покойнике плачете! Не бог знает что случилось.

 Оно точно, дочка, не бог знает что, а все-таки отец твой в яме сидит.

 Что ж, тятенька, сидят и лучше нас с вами.

 Сидят-то сидят, да каково сидеть-то! Каково по улице-то идти с солдатом! Ох, дочка! Ведь меня сорок лет в городе-то все знают, сорок лет все в пояс кланялись, а теперь мальчишки пальцами показывают.

 И лица-то нет на тебе, голубчик ты мой! Словно ты с того света выходец!

 Э, тятенька, бог милостив! Все перемелется — мука будет. Что же, тятенька, кредиторы-то говорят?

 Да что: на сделку согласны. Что, говорят, тянуть-то,— еще возьмешь ли, нет ли, а ты что-нибудь чистыми дай, да и бог с тобой.

 Отчего же не дать-с! Надать дать-с! А много ли, тятенька, просят?

 Просят-то двадцать пять копеек.

 Это, тятенька, много-с!

 И сам, брат, знаю, что много, да что ж делать-то? Меньше не берут.

 Как бы десять копеек, так бы ладно-с. Семь с половиною на удовлетворение, а две с половиною на конкурсные расходы.

 Я так-то говорил, да и слышать не хотят.

 Зазнались больно! А не хотят они восемь копеек в пять лет?

 Что ж, Лазарь, придется и двадцать пять дать, ведь мы сами прежде так предлагали.

 Да как же, тятенька-с! Ведь вы тогда сами изволили говорить-с, больше десяти копеек не давать-с. Вы сами рассудите: по двадцати пяти копеек денег много. Вам, тятенька, закусить чего не угодно ли-с? Маменька! Прикажите водочки подать да велите самоварчик поставить, уж и мы, для компании, выпьем-с. — А двадцать пять копеек много-с!

 Сейчас, батюшка, сейчас! 

 Да что ты мне толкуешь-то: я и сам знаю, что много, да как же быть-то? Потомят года полтора в яме-то, да каждую неделю будут с солдатом по улицам водить, а еще, того гляди, в острог переместят: так рад будешь и полтину дать. От одного страма-то не знаешь, куда спрятаться.

 Голубчик ты мой! Кушай, батюшко, кушай! Чай, тебя там голодом изморили!

 Кушайте, тятенька! Не взыщите, чем бог послал!

 Спасибо, Лазарь! Спасибо!  Пей-ко сам.

 За ваше здоровье!  Маменька! Не угодно ли-с? Сделайте одолжение!

 А, батюшко, до того ли мне теперь! Эдакое божеское попущение! Ах ты, господи боже мой! Ах ты, голубчик ты мой!

 Э, маменька, бог милостив, как-нибудь отделаемся! Не вдруг-с!

 Дай-то господи! А то уж и я-то, на него глядя, вся измаялась.

 Ну, как же, Лазарь?

 Десять копеечек, извольте, дам-с, как говорили.

 А пятнадцать-то где же я возьму? Не из рогожи ж мне их таять.

 Я, тятенька, не могу-с. Видит бог, не могу-с!

 Что ты, Лазарь, что ты! Да куда ж ты деньги-то дел?

 Да вы извольте рассудить: я вот торговлей завожусь, домишко отделал. Да выкушайте чего-нибудь, тятенька! Вот хоть мадерцы, что ли-с! Маменька! Попотчуйте тятеньку.

 Кушай, батюшко, Самсон Силыч! Кушай! Я тебе, батюшко, пуншик налью!

 Выручайте, детушки, выручайте!

 Вот вы, тятенька, изволите говорить, куда я деньги дел? Как же-с? Рассудите сами: торговать начинаем, известное дело, без капитала нельзя-с, ваяться нечем; вот домик купил, заведеньице всякое домашнее завели, лошадок, то, другое. Сами извольте рассудить! Об детях подумать надо.

 Что ж, тятенька, нельзя же нам самим ни при чем остаться. Ведь мы не мещане какие-нибудь.

 Вы, тятенька, извольте рассудить: нынче без капитала нельзя-с, без капитала-то немного наторгуешь.

 Я у вас, тятенька, до двадцати лет жила — свету не видала. Что ж, мне прикажете отдать вам деньги, да самой опять в ситцевых платьях ходить?

 Что вы! Что вы! Опомнитесь! Ведь я у вас не милостыню прошу, а свое же добро. Люди ли вы?..

 Известное дело, тятенька, люди, а не звери же.

 Лазарь! Да ты вспомни те, ведь я тебе все отдал, все дочиста; вот что себе оставил, видишь! Ведь я тебя мальчишкой в дом взял, подлец ты бесчувственный! Поил, кормил вместо отца родного, в люди вывел. А видел ли я от тебя благодарность какую? Видел ли? Вспомни то, Лазарь, сколько раз я замечал, что ты на руку не чист! Что ж? Я ведь не прогнал тебя, как скота какого, не ославил на весь город. Я тебя сделал главным приказчиком, тебе я все свое состояние отдал, да тебе же, Лазарь, я отдал и дочь-то своими руками. А не случись со мною этого попущения, ты бы на нее и глядеть-то не смел.

 Помилуйте, тятенька, я все это очень хорошо чувствую-с!

 Чувствуешь ты! Ты бы должен все отдать, как я, в одной рубашке остаться, только бы своего благодетеля выручить. Да не прошу я этого, не надо мне; ты заплати за меня только, что теперь следует..

 Отчего бы не заплатить-с, да просят цену, которую совсем несообразную.

 Да разве я прошу! Я из-за каждой вашей копейки просил, просил, в ноги кланялся, да что же мне делать, когда не хотят уступить ничего?

 Мы, тятенька, сказали вам, что больше десяти копеек дать не можем,— и толковать об этом нечего.

 Уж ты скажи, дочка: ступай, мол, ты, старый черт, в яму! Да, в яму! В острог его, старого дурака. И за дело! Не гонись за большим, будь доволен тем, что есть. А за большим погонишься, и последнее отнимут, оберут тебя дочиста. И придется тебе бежать на Каменный мост да бросаться в Москву-реку. Да и оттедова тебя за язык вытянут да в острог посадят.

А вы подумайте, каково мне теперь в яму-то идти. Что ж мне, зажмуриться, что ли? Мне Ильинка-то теперь за сто верст покажется. Вы подумайте только, каково по Ильинке-то идти. Это все равно, что грешную душу дьяволы, прости господи, по мытарствам тащат. А там мимо Иверской, как мне взглянуть-то на нее, на матушку?.. Знаешь, Лазарь, Иуда — ведь он тоже Христа за деньги продал, как мы совесть за деньги продаем… А что ему за это было? А там Присутственные места, Уголовная палата… Ведь я злостный — умышленный… ведь меня в Сибирь сошлют. Господи!.. Коли так не дадите денег, дайте Христа ради! 

 Что вы, что вы, тятенька? Полноте! Бог милостив! Что это вы? Поправим как-нибудь. Все в наших руках!

 Денег надо, Лазарь, денег. Больше нечем поправить. Либо денег, либо в Сибирь.

 И денег дадим-с, только бы отвязались! Я, так и быть, еще пять копеечек прибавлю.

 Эки года! Есть ли в вас христианство? Двадцать пять копеек надо, Лазарь!

 Нет, это, тятенька, много-с, ей-богу много!

 Змеи вы подколодные! 

 Варвар ты, варвар! Разбойник ты эдакой! Нет тебе моего благословения! Иссохнешь ведь и с деньгами-то, иссохнешь, не доживя веку. Разбойник ты, эдакой разбойник!

 Полноте, маменька, бога-то гневить! Что это вы клянете нас, не разобрамши дела-то! Вы видите, тятенька захмелел маненько, а вы уж и на-поди.

 Уж вы, маменька, молчали бы лучше! А то вы рады проклять в треисподнюю. Знаю я: вас на это станет. За то вам, должно быть, и других детей-то бог не дал.

 Сама ты молчи, беспутная! И одну-то тебя бог в наказание послал.

 У вас все беспутные — вы одни хороши. На себя-то посмотрели бы, только что понедельничаете, а то дня не пройдет, чтоб не облаять кого-нибудь.

 Ишь ты! Ишь ты! Ах, ах, ах!.. Да я прокляну тебя на всех соборах!

 Проклинайте, пожалуй!

 Да! Вот как! Умрешь, не сгниешь! Да!..

 Очень нужно!

 Ну, прощайте, дети.

 Что вы, тятенька, посидите! Надобно же как-нибудь дело-то кончить!

 Да что кончать-то? Уж я вижу, что дело-то кончено. Сама себя раба бьет, коли не чисто жнет! Ты уж не плати за меня ничего: пусть что хотят со мной, то и делают. Прощайте, пора мне!

 Прощайте, тятенька! Бог милостив — как-нибудь обойдется!

 Прощай, жена!

 Прощай, батюшко Самсон Силыч! Когда к вам в яму-то пущают?

 Не знаю!

 Ну, так я наведаюсь: а то умрешь тут, не видамши-то тебя.

 Прощай, дочка! Прощайте, Алимпияда Самсоновна! Ну, вот вы теперь будете богаты, заживете по-барски. По гуляньям это, по балам — дьявола тешить! А не забудьте вы, Алимпияда Самсоновна, что есть клетки с железными решетками, сидят там бедные-заключенные. Не забудьте нас, бедных-заключенных. 

 Эх, Алимпияда Самсоновна-с! Неловко-с! Жаль тятеньку, ей-богу, жаль-с! Нешто поехать самому поторговаться с кредиторами! Аль не надо-с? Он-то сам лучше их разжалобит. А? али ехать? Поеду-с! Тишка!

 Как хотите, так и делайте — ваше дело.

 Тишка!

Подай старый сертук, которого хуже нет.

А то подумают; богат, должно быть, в те поры и не сговоришь.

 Явление пятое 

 Вы, матушка, Аграфена Кондратьевна, огурчиков еще не изволили солить?

 Нет, батюшко! Какие теперь огурчики! До того ли уж мне? А вы посолили?

 Как же, матушка, посолили. Дороги нынче очень; говорят, морозом хватило. Лазарь Елизарыч, батюшка, здравствуйте. Это водочка? Я, Лазарь Елизарыч, рюмочку выпью.

 А за чем это вы к дам пожаловали?

 Хе, хе, хе!.. Какой вы шут-с-ник, Лазарь Елизарыч! Известное дело, за чем!

 А за чем бы это, желательно знать-с?

 За деньгами, Лазарь Елизарыч, за деньгами! Кто за чем, а я все за деньгами.

 Да уж вы за деньгами-то больно часто ходите.

 Да как же не ходить-то, Лазарь Елизарыч, когда вы по пяти цедковых даете. Ведь у меня семейство.

 Что ж, вам не по сту же давать.

 А уж отдали бы зараз, так я бы к вам и не ходил.

 То-то вы ни уха, ни рыла не смыслите, а еще хапанцы берете. За что вам давать-то!

 Как за что? — Сами обещали!

 Сами обещали! Ведь давали тебе — попользовался, ну и будет, нора честь знать.

 Как пора честь знать? Да вы мне еще тысячи полторы должны.

 Должны! Тож «должны!» Словно у него документ! А за что — за мошенничество!

 Как за мошенничество? За труды, а не за мошенничество!

 За труды!

 Ну, да там за что бы то ни было, а давайте деньги, а то документ.

 Чего-с? Документ! Нет, уж это после придите.

 Так что ж, ты Меня грабить что ли, хочешь с малыми детьми?

 Что за грабеж! А ведь возьми еще пять целковых, да и ступай с богом.

 Нет, погоди! Ты от меня этим не отделаешься!

 А что же ты со мной сделаешь?

 Язык-то у меня не купленый.

 Что ж ты, лизать, что ли, меня хочешь?

 Нет, не лизать, а добрым людям рассказывать.

 Об чем рассказывать-то, купоросная душа! Да кто тебе поверит-то еще?

 Кто поверит?

 Да! Кто поверит? Погляди-тко ты на себя.

 Кто поверит? Кто поверит? А вот увидишь! А вот увидишь! Батюшки мои, да что ж мне делать-то? Смерть моя! Грабит меня, разбойник, грабит! Нет, ты погоди! Ты увидишь! Грабить не приказано!

 Да что увидать-то?

 А вот что увидишь! Постой еще, постой, постой! Ты думаешь, я на тебя суда не найду? Погоди!

 Погоди да погоди! Уж я и так ждал довольно. Ты полно пужать-то: не страшно.

 Ты думаешь, мне никто не поверит? Не поверит? Ну, пускай обижают! Я… я вот что сделаю: почтеннейшая публика!

 Что ты! Что ты! Очнись!

 Ишь ты, с пьяных-то глаз куда лезет!

 Постой, постой!.. Почтеннейшая публика! Жена, четверо детей — вот сапоги худые!..

 Все врет-с! Самый пустой человек-с! Полно ты, полно… Ты прежде на себя-то посмотри, ну куда ты лезешь!

 Пусти! Тестя обокрал! И меня грабит… Жена, четверо детей, сапоги худые!

 Подметки подкинуть можно!

 Ты что? Ты такой же грабитель!

 Ничего-с, проехали!

 Ах! Ну, что ты мораль-то эдакую пущаешь!

 Нет, ты погоди! Я тебе припомню! Я тебя в Сибирь упеку!

 Не верьте, все врет-с! Так-с, самый пустой человек-с, внимания не стоящий! Эх, братец, какой ты безобразный! Ну, не знал я тебя — ни за какие бы благополучия и связываться не стал.

 Что, взял, а! Что, взял! Вот тебе, собака! Ну, теперь подавись моими деньгами, черт с тобой! 

 Какой горячий-с!  Вы ему не верьте, это он, что говорил-с,— это все врет. Ничего этого и не было. Это ему, должно быть, во сне приснилось. А вот мы магазинчик открываем, милости просим! Малого ребенка пришлете — в луковице не обочтем.

Примечания 

Драматургия Александра Николаевича Островского
Русская драматургия
Литература 1850 года