Красный смех (Андреев)/Отрывок шестой
… это были наши. Среди той странной спутанности движений, которая в
последний месяц преследовала обе армии, нашу и неприятельскую, ломая все
приказы и планы, мы были уверены, что на нас надвигается неприятель, именно
четвертый корпус. И уже все готово было к атаке, когда кто-то в бинокль ясно
различил наши мундиры, а через десять минут догадка превратилась в спокойную
и счастливую уверенность: это были наши. И они, видимо, узнали нас: они
подвигались к нам совершенно спокойно; в этом покойном движении
чувствовалась та же, как и у нас, счастливая улыбка неожиданной встречи.
     
И когда они начали стрелять, мы некоторое время не могли понять, что
это значит, и еще улыбались — под целым градом шрапнелей и пуль, осыпавших
нас и сразу выхвативших сотни человек. Кто-то крикнул об ошибке, и — я
твердо помню это — мы все увидели, что это неприятель, и что форма эта его,
а не наша, и немедленно ответили огнем. Минут, вероятно, через пятнадцать по
начале этого странного боя мне оторвало обе ноги, и опомнился я уже в
лазарете, после ампутации.
     
Я спросил, чем кончился бой, но мне дали уклончивый успокоительный
ответ, из которого я понял, что мы разбиты; а потом меня, безногого,
охватила радость, что меня теперь отправят домой. что я все-таки жив — жив -
надолго, навсегда. И только через неделю я узнал некоторые подробности,
вновь толкнувшие меня к сомнениям и новому, еще не испытанному страху.
     
Да, кажется, это были наши — и нашей гранатой, пущенной из нашей пушки
нашим солдатом, оторвало мне ноги. И никто не мог объяснить, как это
случилось. Что-то произошло, что-то затемнило взоры, и два полка одной
армии, стоя в версте один против другого, целый час взаимно истребляли друг
друга, в полной уверенности, что имеют дело с неприятелем. И вспоминали об
этом случае неохотно, полусловами, и — это удивительнее всего чувствовалось,
что многие из говоривших до сих пор не сознают ошибки. Вернее, они признают
ее, подумают, что она была позднее, а в начале они действительно имели дело
с врагом, куда-то скрывшимся при всеобщем переполохе и подставившим нас под
свои же снаряды. Некоторые открыто говорили об этом, давая точные
объяснения, которые казались им правдоподобными и ясными. Я сам до сих пор
не могу вполне уверенно сказать, как началось это странное недоразумение,
так как одинаково ясно видел сперва нашу, красную форму, а потом их,
оранжевую. И как-то очень скоро все забыли об этом случае, так забыли, что
говорили о нем как о настоящем сражении, и в этом смысле были написаны и
посланы многие, вполне искренние корреспонденции; я их читал уже дома. К
нам, раненным в этом бою, отношение было вначале несколько странное — нас
как будто меньше жалели, чем других раненых, но скоро и это сгладилось. И
только новые случаи, подобные описанному, да то, что в неприятельской армии
два отряда действительно перебили друг друга почти поголовно, дойдя ночью до
рукопашной схватки, дает мне право думать, что тут была ошибка.
     
Наш доктор, тот, что произвел ампутацию, сухой, костлявый старик,
провонявший йодоформом, табачным дымом и карболкой, вечно чему-то
улыбавшийся сквозь изжелта-седые, редкие усы, сказал мне, прищурив глаза:
     
— Счастье ваше, что вы едете домой. Тут что-то неладно.
     
— Что такое?
     
— Да так. Неладно. В наше время было попроще.
     
Он был участником последней европейской войны, бывшей почти четверть
века назад, и часто с удовольствием вспоминал ее. А этой не понимал и, как я
заметил, боялся.
     
— Да, неладно, — вздохнул он и нахмурился, скрывшись в облаке табачного
дыма, — Я сам бы уехал отсюда, если бы можно было.
     
И, наклонившись ко мне, прошептал сквозь желтые, закопченные усы::
     
— Скоро наступит такой момент, когда уже никто отсюда не уедет. Да. Ни
я, никто.
     
И в близких старых глазах его я увидел то же остановившееся, тупо
пораженное. И что-то ужасное, нестерпимое, похожее на падение тысячи зданий,
мелькнуло в моей голове, и, холодея от ужаса, я прошептал:
     
— Красный смех.
     
И он был первый, кто понял меня. Он поспешно закивал головою и
подтвердил:
     
— Да. Красный смех.
     
Совсем близко подсев ко мне и озираясь по сторонам, он зашептал
учащенно, по-стариковски двигая острой седенькой бородкой:
     
— Вы скоро уедете, и вам я скажу. Вы видели когда-нибудь драку в
сумасшедшем доме? Нет? А я видел. И они дрались, как здоровые. Понимаете,
как здоровые!
     
Он несколько раз многозначительно повторил эту фразу.
     
— Так что же? — так же ропотом и испуганно спросил я.
     
— Ничего. Как здоровые!
     
— Красный смех, — сказал я.
     
— Их разлили водой.
     
Я вспомнил дождь, который так напугал нас, и рассердился:
     
— Вы с ума сошли, доктор!
     
— Не больше, чем вы. Во всяком случае, не больше.
     
Он охватил руками острые старческие колени и захихикал, и, косясь на
меня через плечо, еще храня на сухих губах отзвуки этого неожиданного и
тяжелого смеха, он несколько раз лукаво подморгнул мне, как будто мы с ним
только двое знали что-то очень смешное, чего не знает никто. Потом с
торжественностью профессора магии, показывающего фокусы, он высоко поднял
руку, плавно опустил ее и осторожнее двумя пальцами коснулся того места
одеяла, под которым находились бы мои ноги, если бы их не отрезали.
     
— А это вы понимаете? — таинственно спросил он.
     
Потом так же торжественно и многозначительно обвел рукою ряды кроватей,
на которых лежали раненые, и повторил:
     
— А это вы можете объяснить?
     
— Раненые, — сказал я. — Раненые.
     
— Раненые, — как эхо, повторил он. — Раненые. Без ног, без рук, с
прорванными животами, размолотой грудью, вырванными глазами. Вы это
понимаете? Очень рад. Значит, вы поймете и это?..
     
С гибкостью, неожиданною для его возраста, он перекинулся вниз и стал
на руки, балансируя в воздухе ногами. Белый балахон завернулся вниз, лицо
налилось кровью и, упорно смотря на меня странным перевернутым взглядом, он
с трудом бросал отрывистые слова:
     
— А это… вы также… понимаете?
     
— Перестаньте, — испуганно зашептал я. — А то я закричу.
     
Он перевернулся, принял естественное положение, сел снова у моей
кровати и, отдуваясь, наставительно заметил:
     
— И никто этого не понимает.
     
— Вчера опять стреляли.
     
— И вчера стреляли. И третьего дня стреляли, — утвердительно мотнул он
головой.
     
— Я хочу домой! — с тоскою сказал я. — Доктор, милый, я хочу домой. Я
не могу здесь оставаться. Я перестаю верить, что есть дом, где так хорошо.
     
Он думал, у меня нет ног. Я так любил ездить на велосипеде, ходить,
бегать, а теперь у меня нет ног. На правой ноге я качал сына, и он смеялся,
а теперь… Будьте вы прокляты! Зачем я поеду! Мне только тридцать лет…
Будьте вы прокляты!
     
И я рыдал, рыдал, вспоминая о милых ногах моих, моих быстрых, сильных
ногах. Кто отнял их у меня, кто смел их отнять!
    
— Слушайте, — сказал доктор, глядя в сторону. — Вчера я видел: к нам
пришел сумасшедший солдат. Неприятельский солдат. Он был раздет почти
догола, избит, исцарапан и голоден, как животное; он весь зарос волосами,
как заросли и мы все, и был похож на дикаря, на первобытного человека, на
обезьяну. Он размахивал руками, кривлялся, пел и кричал и лез драться. Его
накормили и выгнали назад — в поле. Куда же их девать? Дни и ночи
оборванными, зловещими призраками бродят они по холмам взад и вперед, и во
всех направлениях, без дороги, без цели, без пристанища. Размахивают руками,
хохочут, кричат и. поют, и когда встречаются, то вступают в драку, а быть
может, не видят друг друга и проходят мимо. Чем они питаются? Вероятно,
ничем, а быть может, трупами, вместе со зверями, вместе с этими толстыми,
отъевшимися одичалыми собаками, которые целые ночи дерутся на холмах и
визжат. По ночам, как птицы, разбуженные бурей, как уродливые мотыльки, они
собираются на огонь, и стоит развести костер от холода, чтобы через полчаса
около него вырос десяток крикливых, оборванных, диких силуэтов, похожих на
озябших обезьян. В них стреляют иногда по ошибке, иногда нарочно, выведенные
из терпения их бестолковым, пугающим криком…
     
— Я хочу домой! — кричал я, затыкая уши.
     
И, словно сквозь вату, глухо и призрачно долбили мой измученный мозг
новые ужасные слова:
     
—… Их много. Они умирают сотнями в пропастях, в волчьих ямах,
приготовленных для здоровых и умных, на остатках колючей проволоки и кольев;
они вмешиваются в правильные, разумные сражения и дерутся, как герои всегда
впереди, всегда бесстрашные; но часто бьют своих. Они мне нравятся. Сейчас я
только еще схожу с ума и оттого сижу и разговариваю с вами, а когда разум
окончательно покинет меня, я выйду в поле — я выйду в поле, я кликну клич -
я кликну клич, я соберу вокруг себя этих храбрецов, этих рыцарей без страха,
и объявлю войну всему миру. Веселой толпой, с музыкой и песнями, мы войдем в
города и села, и где мы пройдем, там все будет красно, там все будет
кружиться и плясать, как огонь. Те, кто не умер, присоединятся к нам, и наша
храбрая армия будет расти, как лавина, и очистит весь этот мир. Кто сказал,
что нельзя убивать, жечь и грабить?..
     
Он уже кричал, этот сумасшедший доктор, и криком своим точно разбудил
заснувшую боль тех, у кого были изорваны груди и животы, и вырваны глаза, и
обрублены ноги. Широким, скребущим, плачущим стоном наполнилась палата, и
отовсюду к нам повернулись бледные, желтые, изможденные лица, иные без глаз,
иные в таком чудовищном уродстве, как будто из ада вернулись они. И они
стонали и слушали, и в открытую дверь осторожно заглядывала черная
бесформенная тень, поднявшаяся над миром, и сумасшедший старик кричал,
простирая руки: — Кто сказал что нельзя убивать, жечь и грабить? Мы будем
убивать, и грабить, и жечь. Веселая, беспечная ватага храбрецов — мы
разрушим все: их здания, их университеты и музеи; веселые ребята, полные
огненного смеха, — мы попляшем на развалинах. Отечеством нашим я объявлю
сумасшедший дом; врагами нашими и сумасшедшими — всех тех, кто еще не сошел
с ума; и когда, великий, непобедимый, радостный, я воцарюсь над миром,
единым его владыкою и господином, — какой веселый смех огласит вселенную!
     
— Красный смех! — закричал я, перебивая. — Спасите! Опять я слышу
красный смех!
     
— Друзья! — продолжал доктор, обращаясь к стонущим, изуродованным
теням. — Друзья! У нас будет красная луна и красное солнце, и у зверей будет
красная веселая шерсть, и мы сдерем кожу с тех, кто слишком бел, кто слишком
бел… Вы не пробовали пить кровь? Она немного липкая, она немного теплая,
но она красная, и у нее такой веселый красный смех!..

 06