Камень, брошенный в воду (Сологуб)/Действие четвёртое

 ЯВЛЕНИЕ ПЕРВОЕ 

 Ну что, Гаврюша, как ночь спал?

 Превосходно. Право, мамочка, я скоро на балы смогу выезжать.

 Услышал Господь наши молитвы… А только нынче, должно быть, уж не до балов нашим будет… Что в газетах пишут, Гавриил?
      
 Да это старая… Наши войска отошли на новые позиции…

 Что ж, Гаврюша, — это худо?

 Ах, мама, вы все воображаете, что война — это прогулка церемониальным маршем к чужим столицам… Бывает и худо, бывает и хорошо… И вообще, ведь эта война вовсе уж не так внезапна, не так случайна, как кажется… Разве не чувствовалось еще задолго до нее во всех сферах — общественной, личной, семейной, — даже в литературе, в искусстве, что назревает какой-то колоссальный взрыв, надвигается мировая гроза, которой суждено или вырвать все с корнем, или изменить все основы жизни? Ведь мы все задыхались в этой атмосфере взаимной ненависти, вражды, злопыхательства, неимоверной грубости… Чувствовалось, что дольше так жить нельзя. Война только выявила наружу, только освободила эти глухо-клокотавшие силы, все равно грозившие вырваться наружу.
      
 От Кирюши писем что-то нет уж давно. Душа не на месте, — не случилось ли с ним чего. Не дай Бог, захворает.

 А что, Михаил поехал за почтой? Где Мэри?

 Почта скоро должна быть… Мэри у обедни, сейчас вернется…

 Вот и здесь есть известие об учреждении этого Свободного Университета, куда меня зовут… Поистине неисповедимы пути твои, Россия… Кто бы подумал, что в разгар самых невероятных, самых кровопролитных битв в тылу будут возникать и множиться те культурные предприятия, в которых Россия нуждалась полвека тому назад…  Кооперативы, народные дома, союзы, съезды…

 ЯВЛЕНИЕ ВТОРОЕ 

 Я потихоньку ушла, чтобы тебя не разбудить… Какой чудесный день. Ясно, солнечно, — снег чистый, словно сахар. Тебе бы надо покататься сегодня. Воздух чудный.

 О ком молилась, донна Анна?
      
 «О всех плавающих, путешествующих, недугующих…»  Свечу поставила за помин души нашего Павла…
      
 Вот это дело сделала, Мэричка.
      
 Какую проповедь хорошую отец Николай сказал… «Больше сея любви никто же имать…»  Ну, а что Глаша?
      
 Все мучается, бедняга… Стонет — вся почернела. Ужо придет Куликов, — надо его попросить поглядеть…
      
 И зачем только ей письмо это дали… Неужели же Михаил не понимает, что беременной женщине нельзя…
    
 Да уж я его ругала, ругала… Затвердил — последняя воля брата… Пойти Глашу проведать? 

      ЯВЛЕНИЕ ТРЕТЬЕ 
     

     
 Мэри, я тебе еще не говорил… Я получил предложение от нашего университетского кружка вступить в число лекторов учреждаемого в Москве Свободного Университета… Что ты на это скажешь?
      
 Что ж… Превосходная идея.
      
 Если, Бог даст, я к Новому году совсем поправлюсь, мы можем, значит, в Москву перебраться… Поди, тебе уж в деревне прискучило?
      
 Гавриил, — мне безразлично. Теперь надо сообразовываться с твоими, а не с моими желаниями… Мне и здесь — хорошо. Да и некогда скучать. Сначала твоя болезнь, потом заменяла учителя в школе, теперь писать тебе на машинке…
      
 Не нравится мне этот твой новый тон. Мэри, что ты — в сестры милосердия при мне поступила, что ли? Я давно хочу с тобой поговорить. Теперь скоро я буду на ногах, и нам предстоит решить вопрос о дальнейшем…  Я не хочу тебя ни в чем стеснять… Если у тебя есть намерения… Словом, — ты понимаешь, — для меня человеческая личность священна…
      

      
 Я еще не умер, чтобы меня целовали в лоб…
      
 Гавриил, что ты говоришь? Я тебя не понимаю. О каких намерениях? Я никуда не собираюсь…
      
 Видишь ли… при нашей разнице лет, легко может случиться… Словом, — я считаю тебя свободною во всех отношениях.
      
 Гавриил, это совсем не твой стиль…  Давай объяснимся. Неужели ты думаешь, что… если бы со мной… что-нибудь «случилось», — я бы не сказала тебе первому? Неужели была бы способна проделывать безвкусную тривиальность, именуемую адюльтером? Скажи, — ты это подумал?
      
 Ведь много есть моложе меня и интереснее.
      
 И что же? Что же, ты меня на «конкурс мужской красоты» посылаешь? Чтобы я могла себе выбрать «резвого фокстерьера» по вкусу? Что случилось, Гавриил? Допустим даже, что вдруг каким-нибудь чудом я увлекусь кем-нибудь… достойным… Что же, — разве это изменит мое отношение к тебе, раз навсегда определившееся и непоколебимое… Разве наш союз для тебя не свят?
      
 В этих-то случаях и происходят драмы…
      
 Пусть даже — трагедия, — так что ж? Я даже не представляю себе, как одни отношения, — если они подлинны и святы, могут быть вытеснены, заменены другими, — так же подлинными… Будет боль, будет тоска, будет внутренняя борьба, но — позабыть, предать, выключить из сознания. Ведь есть же у нас в душе святыни…
      
 Так, так, узнаю мою Мэри…  Ну, мне, старику, еще позволительно так думать, а тебе… Ведь ты и скрывать не способна…
      
 Мы оба на это не способны…
      

      
 Скоро, скоро, Гавриил, ты перестанешь за меня тревожиться… Еще каких-нибудь 3—4 года, и я перестану и мечтать, и тосковать, и петь…

      ЯВЛЕНИЕ ЧЕТВЕРТОЕ 
      

      
 Ну, что, Михаил, мне письмо привез?
      
 Вам — целых два. Барыне — из действующей армии… Барину — газеты… Сказывают — наши дюже много австрийцев в плен взяли. 
      
 Ну вот, мама, видишь, — не все худо…
      
 Как Глаша, Михаил?
      
 Известно что — ревет.  Помрет, — должно, к вечеру.
      
 Что ты, Михаил, говоришь? Зачем помрет? Все рожают… Погоди, я погляжу, как она у вас лежит…
      
 Помирать, видно, никому не хочется…
    

      ЯВЛЕНИЕ ПЯТОЕ 
      

      
 Кирюша… Кирюша мой… 
      
 Мэри… Мэри… Скорее… Кто там…
      
 ЯВЛЕНИЕ ШЕСТОЕ 
   

      
 Мама… Кирилл… Я знала… Я чувствовала, что больше его не увижу.  Он убит… Я знаю… Он для того пошел… Мама, родная…
      
 Мой сын, мой Кирюша, такой чистый, такой светлый… Никого никогда… Никто не знает, какой он был чистый… Мой мальчик… 

      ЯВЛЕНИЕ СЕДЬМОЕ 
      

      
 В чем дело?  Господи, неужели? Кирюша…
      

      
 «Имею честь уведомить, что 12-го сего месяца в земском санитарном отряде пал смертью храбрых ваш сын Кирилл Алексеевич Воронцов, самоотверженно, с явной опасностью для жизни выносивший раненых из сфер огня под обстрелом. Санитар Воронцов скончался на месте, пораженный разрывной пулей».
      

      
 Что бы меня, старую собаку, вместо него на тот свет отправили…  Да нет, он должен был погибнуть… Не на войне, так на дуэли, защищая кого-нибудь или ради женщины… Слишком уж был он прост и горяч… 
      
 Он женщин и не знал, и боялся… Все говорил: мама, я никогда не женюсь, всегда с тобой буду. Так на суде Господнем и предстал чистый… 
      
 Берег себя для родины… Как жених для невесты.
      
 Мама, что же нам плакать? Мы отдали родине все, что у нас было самого прекрасного, самого дорогого… Такие жертвы только и угодны Богу, только и ценны… Мама, — в твоем сердце — печаль и скорбь, но и радость, и гордость…
      
 Там, где-то далеко, далеко, лежит среди чужих на поле брани наш милый брат, погибший славной смертью, положивший душу свою и жизнь за родину. Не бьется больше горячее сердце, тихо легли послушные руки на груди, чужие закрыли ему глаза, смотревшие на мир с такою верою, с такой любовью… А рядом, может быть, тысячи таких же юных, чистых душою и телом уснули сном праведных… Что может быть прекраснее.

И поистине светло и свято                 
Дело величавое войны.                 
Серафимы, — ясны и крылаты,                 
За плечами воинов видны…

 Народ говорит, — души убитых прямо с поля смерти возносятся к престолу Господню…  Ну, мне в лазарет пора… Нам сегодня новеньких привезут…  Мне бы вас, голубчик, на моментик потревожить…

      
 Да полно, батюшка… Скоро, кажется, я вас лечить буду… Если ноги позволят , я в Москве с Нового года курс лекций по теории истребления тевтонов начну читать…
      
 Давно пора…  Да вы, право, молодцом… Это вы на волжском воздухе… Я, голубчик, сегодня вас мучить не стану…  
      
 Батюшка, погоди, взгляни на Глашу-то… Ведь тоже мучается… Пойду и я… 
      
 Пусть идет… Это ее отвлечет…  В нашем доме уже вторая жертва.  Наш Павел?
      
 Смерть всех равняет…
      

      
ЯВЛЕНИЕ ВОСЬМОЕ 
      

    
 Как маме тяжело…
      
 Кирюша, Кирюша, мой маленький братик…
      
 Кто бы подумал, что это последнее лето… Такое оно было тревожное… Никогда его не забыть…
     

     
 Что тебе пишут?
      
 На, читай… Одно — из Москвы от Риммы, другое…
      
 Мэри, я, кажется, никогда…
      
 Римма в восторге от своего лазарета… устраивает сборы, спектакли… В Москве очень оживленно… Все дружно работают…
      
 А на фронте что?
      
 Все как следует. Михаил Сергеевич там совсем обжился, находит, что только там и жизнь, а здесь у нас — прозябанье… Пишет : «Вы вот все время на одной реке, а я — каждый день на разных…» Скучает, когда в бою долго не приходится быть. Пишет, что все мужчины должны всегда носить форму и отбывать даже в мирное время военную службу, — так режим и дисциплина нервы закаляют… Такой бодрый тон… Про неприятеля пишет: «Он нас пугает, а мы его — тоже».
      
 Ну, а «крещенья» еще не получал? Или, как они называют, «подарка»?      
      
 Нет пока. Да он уцелеет , он не такой… Одни — жертвы, обреченные, ищут, чтобы умереть, чтобы погибнуть, вот — Павел, Кирилл наш, а другие — чтобы сражаться, чтобы победить, как Михаил Сергеевич…
      
 Ах, Кирилл… Не могу себе представить… Надо, Мэри, за его телом съездить… Он так любил родную землю… Маме будет хоть его могилка утешением…
      
 Я сегодня же выеду… А ты маму удержи… Ее нельзя пускать… . Как давно это все, кажется, было…  «Отцвели, о, давно отцвели…» Что это я? 
      

      
ЯВЛЕНИЕ ДЕВЯТОЕ 
      

      
 Поздравляю вас с новым гражданином вселенной… У Глафиры Ивановны сын родился…
      
 Так скоро? Ну, а сама она как?
      
 Через неделю рожь колотить сможет…
      
 В год войны все мальчики родятся…
      
 Над полем смерти — новые всходы…
      
 Человек в муках рождается, в муках и умирает…
      
 Пойду взгляну на нового гражданина…
      
 ЯВЛЕНИЕ ДЕСЯТОЕ 
      

      
 Анна Павловна, дорогая… Вы должны гордиться… Голубушка, ведь так у России слез не хватит…
      
 Кирюша, сын мой… Красавец… Если бы покойный знал…
      
 Отец завещал нам любить Россию… Он бы сам Кирилла благословил…
      
 Красавец мой… голубь чистый…	     
         
 ЯВЛЕНИЕ ОДИННАДЦАТОЕ 
      

      
 Мама, дайте я ему цветов…  Все цветы мира — павшим за славу…  Мама, эти чудные, благоуханные лилии завтра тоже умрут, отцветут… Вырастут новые, еще прекраснее… Все очарование цветов — в мгновенности их благоухания, в мимолетности их красоты… Чем прекраснее цветок, тем кратче его цветение… Мама, мы ведь не оплакиваем цветов… Мы благодарны им за краткую радость… Не надо плакать, надо молиться…
     
 Одни вы у меня теперь, дети…
      
 Все великое приходит в мир вратами жертвенного подвига…

      

     
<1915>

Камень, брошенный в воду (Сологуб)