Красный смех (Андреев)/Отрывок шестнадцатый
… уже восьмой день продолжается сражение. Оно началось в прошлую
пятницу, и прошли суббота, воскресенье, понедельник, вторник, среда,
четверг, и вновь наступила пятница и прошла — а оно все продолжается. Обе
армии, сотни тысяч людей стоят друг против друга, не отступая, непрерывно
посылают разрывные грохочущие снаряды; и каждую минуту живые люди
превращаются в трупы. От грохота, от непрерывного колебания воздуха дрогнуло
само небо и собрало над головой их черные тучи и грозу а они стоят друг
против друга, не отступая, и убивают. Если человек не поспит трое суток, он
становится болен и плохо помнит, а они не спят уже неделю, и они все
сумасшедшие. От этого им не больно, от этого они не отступают и будут
драться, пока не перебьют всех. Сообщают, что у некоторых частей не хватило
снарядов и там люди дрались камнями, руками, грызлись, как собаки. Если
остатки этих людей вернутся домой, у них будут клыки, как у волков, — но они
не вернутся: они сошли с ума и перебьют всех. Они сошли с ума. В голове их
все перевернулось, и они ничего не понимают: если их резко и быстро .
повернуть, они начинают стрелять в своих, думая, что бьют неприятеля.
     
Странные слухи… Странные слухи, которые передают шепотом, бледнея от
ужаса и диких предчувствий. Брат, брат, слушай, что рассказывают о красном
смехе! Будто бы появились призрачные отряды, полчища теней, во всем подобных
живым. По ночам, когда обезумевшие люди на минуту забываются сном, или в
разгаре дневного боя, когда самый ясный день становится призраком, они
являются внезапно и стреляют из призрачных пушек, наполняя воздух призрачным
гулом, и люди, живые, но безумные люди, пораженные внезапностью, бьются
насмерть против призрачного врага, сходят с ума от ужаса, седеют мгновенно и
умирают. Призраки исчезают внезапно, как появились, и наступает тишина, а на
земле валяются новые изуродованные трупы — кто их убил? Ты знаешь, брат: кто
их убил?
     
Когда после двух сражений наступает затишье и враги далеко, вдруг,
темною ночью, раздается одинокий испуганный выстрел. И все вскакивают, и все
стреляют в темноту, и стреляют долго, целыми часами в безмолвную,
безответную темноту. Кого видят они там? Кто, страшный, являет им свой
молчаливый образ, дышащий ужасом и безумием? Ты знаешь, брат, и я знаю, а
люди еще не знают, но уже чувствуют они и спрашивают, бледнея: отчего так
много сумасшедших — ведь прежде никогда не было так много сумасшедших?
     
— Ведь прежде никогда не было так много сумасшедших! — говорят они,
бледнея, и им хочется верить, что теперь, как прежде, и что это мировое
насилие над разумом не коснется их слабого умишка.
     
— Ведь дрались же люди и прежде и всегда, и ничего не было такого?
Борьба — закон жизни, — говорят они уверенно и спокойно, а сами бледнеют, а
сами ищут глазами врача, а сами кричат торопливо: — Воды, скорей стакан
воды!
     
Они охотно стали бы идиотами, эти люди, чтобы только не слышать, как
колышется их разум, как в непосильной борьбе с бессмыслицей изнемогает их
рассудок. В эти дни, когда там непрестанно из людей делают трупы, я нигде не
мог найти покоя и бегал по людям, и много слышал этих разговоров, и много
видел этих притворно улыбающихся лиц, уверявших, что война далеко и не
касается их. Но еще больше я встретил голого, правдивого ужаса, и
безнадежных горьких слез, и исступленных криков отчаяния, когда сам великий
разум в напряжении всех своих сил выкрикивал из человека последнюю мольбу,
последнее свое проклятие:
     
— Когда же кончится эта безумная бойня!
     
У одних знакомых, где я не был давно, быть может, несколько лет, я
неожиданно встретил сумасшедшего офицера, возвращенного с войны. Он был мой
товарищ по школе, но я не узнал его; но его не узнала и мать, которая его
родила. Если бы он год провалялся в могиле, он вернулся бы более похожим на
себя, чем теперь. Он поседел и совсем белый; черты лица его мало изменились,
но он молчит и слушает что-то — и от этого на лице его лежит грозная печать
такой отдаленности, такой чуждости всему, что с ним страшно заговорить. Как
рассказали родным, он сошел с ума так: они стояли в резерве, когда соседний
полк пошел в штыковую атаку. Люди бежали и кричали «ура» так громко, что
почти заглушали выстрелы, — и вдруг прекратились выстрелы, — и вдруг
прекратилось «ура», — и вдруг наступила могильная тишина: это они добежали,
и начался штыковой бой. И этой тишины не выдержал его рассудок.
     
Теперь он спокоен, пока при нем говорят, производят шум, кричат, и он
тогда прислушивается и ждет; но стоит наступить минутной тишине — он
хватается за голову, бежит на стену, на мебель и бьется в припадке, похожем
на падучую. У него много родных, они чередуются вокруг него и окружают его
шумом; но остаются ночи, долгие безмолвные ночи, — н тут взялся за дело его
отец, тоже седой и тоже немного сумасшедший. Он увешал его комнату громко
тикающими часами, бьющими почти непрерывно в разное время, н теперь
приспособляет какое-то колесо, похожее на непрерывную трещотку. Все они не
теряют надежды, что он выздоровеет, так как ему всего двадцать семь лет, и
сейчас у них даже весело. Его одевают очень чисто — не в военное платье, -
занимаются его наружностью, и со своими белыми волосами и молодым еще лицом,
задумчивый, внимательный, благородный в медленных, усталых движениях, он
даже красив.
     
Когда мне рассказали все, я подошел и поцеловал его руку, бледную,
вялую руку, которая никогда уже больше не поднимется для удара, — н никого
это особенно не удивило. Только молоденькая сестра его улыбнулась мне
глазами и потом так ухаживала за мной, как будто я был ее жених и она любила
меня больше всех на свете. Так ухаживала, что я чуть не рассказал ей о своих
темных и пустых комнатах, в которых я хуже, чем один, — подлое сердце,
никогда не теряющее надежды… И устроила так, что мы остались вдвоем.
     
— Какой вы бледный, и под глазами круги, — сказала она ласково. — Вы
больны? Вам жалко своего брата?
     
— Мне жалко всех. И я нездоров немного.
     
— Я знаю, почему вы поцеловали его руку. Они этого не поняли. За то,
что он сумасшедший, да?
     
— За то, что он сумасшедший, да.
     
Она задумалась и стала похожа на брата — только очень молоденькая.
     
— А мне, — она остановилась и покраснела, но не опустила глаз, — а мне
позволите поцеловать вашу руку?
    
Я стал перед ней на колени и сказал:
     
— Благословите меня.
     
Она слегка побледнела, отстранилась и одними губами прошептала:
     
— Я не верю.
     
— И я также.
    
На секунду ее руки коснулись моей головы, и эта секунда прошла.
     
— Ты знаешь, — сказала она, — я еду туда.
     
— Поезжай. Но ты не выдержишь.
     
— Не знаю. Но им нужно, как тебе, как брату. Они не виноваты. Ты будешь
помнить меня?
     
— Да. А ты?
     
— Я буду помнить. Прощай!
     
— Прощай навсегда!
     
И я стал спокоен, и мне сделалось легко, как будто я уже пережил самое
страшное, что есть в смерти и безумии. И в первый раз вчера я спокойно, без
страха вошел в свой дом и открыл кабинет брата и долго сидел за его столом.
И когда ночью, внезапно проснувшись, как от толчка, я услыхал скрип сухого
пера по бумаге, я не испугался и подумал чуть не с улыбкой:
     
«Работай, брат, работай! Твое перо — оно обмокнуто в живую человеческую
кровь. Пусть кажутся твои листки пустыми — своей зловещей пустотой они
больше говорят о войне и разуме, чем все написанное умнейшими людьми.
Работай, брат, работай!» … А сегодня утром я прочел, это сражение
продолжается, и снова овладела мною жуткая тревога и чувство чего-то
падающего в мозгу. Оно идет, оно близко — оно уже на пороге этих пустых и
светлых комнат. Помни, помни же обо мне, моя милая девушка: я схожу с ума.
Тридцать тысяч убитых. Тридцать тысяч убитых…

 16