Красный смех (Андреев)/Отрывок пятнадцатый
… этот нелепый и страшный сон. Точно с мозга моего сняли костяную
покрышку, и, беззащитный, обнаженный, он покорно и жадно впитывает в себя
все ужасы этих кровавых и безумных дней. Я лежу, сжавшись в комок, и весь
помещаюсь на двух аршинах пространства, а мысль моя обнимает мир. Глазами
всех людей я смотрю и ушами их слушаю; я умираю с убитыми; с теми, кто ранен
и забыт, я тоскую и плачу, и когда из чьего-нибудь тела бежит кровь, я
чувствую боль ран и страдаю. И то, чего не было и что далеко, я вижу так же
ясно, как то, что было и что близко, и нет предела страданиям обнаженного
мозга.
     
Эти дети, эти маленькие, еще невинные дети. Я видел их на улице, когда
они играли в войну и бегали друг за другом, и кто-то уж плакал тоненьким
детским голосом и что-то дрогнуло во мне от ужаса и отвращения. И я ушел
домой, и ночь настала, — и в огненных грезах, похожих на пожар среди ночи,
эти маленькие еще невинные дети превратились в полчище детей-убийц.
     
Что-то зловещее горело широким и красным огнем, и в дыму копошились
чудовищные уродцы-дети с головами взрослых убийц. Они прыгали легко и
подвижно, как играющие козлята, и дышали тяжело, словно больные. Их рты
походили на пасти жаб или лягушек и раскрывались судорожно и широко; за
прозрачною кожей их голых тел угрюмо бежала красная кровь — и они убивали
друг друга, играя. Они были страшнее всего, что я видел, потому что они были
маленькие и могли проникнуть всюду.
     
Я смотрел из окна, и один маленький увидел меня, улыбнулся и взглядом
попросился ко мне.
     
— Я хочу к тебе, — сказал он.
     
— Ты убьешь меня.
     
— Я хочу к тебе, — сказал он и побледнел внезапно и странно, и начал
царапаться вверх по белой стене, как крыса, совсем как голодная крыса. Он
обрывался и пищал, и так быстро мелькал по стене, что я не мог уследить за
его порывистыми, внезапными движениями.
     
«Он может пролезть под дверью», — с ужасом подумал я, и, точно отгадав
мою мысль, он стал узенький и длинный и быстро, виляя кончиком хвоста, вполз
в темную щель под дверью парадного хода. Но я успел спрятаться под одеяло и
слышал, как он, маленький, ищет меня по темным комнатам, осторожно ступая
крохотными босыми ногами. Очень" медленно, останавливаясь, он приближался к
моей комнате и вошел; и долго я ничего не слыхал, ни движения, ни шороха,
как будто возле моей постели не было никого. И вот под чьей-то маленькой
рукой начал приподниматься край одеяла, и холодный воздух комнаты коснулся
лица моего и груди. Я держал одеяло крепко, но оно упорно отставало со всех
сторон; и вот ногам моим сразу стало так холодно, как будто они окунулись в
воду. Теперь они лежали беззащитными в холодной темноте комнаты, и он
смотрел на них.
     
На дворе, за стенами дома, залаяла собака и смолкла, и я слышал, как
забренчала она цепью, убираясь в конуру. А он смотрел на мои голые ноги и
молчал; но я знал, что он здесь, знал по тому нестерпимому ужасу, который,
как смерть, оковывал меня каменной, могильной неподвижностью. Если бы я мог
крикнуть, я разбудил бы город, весь мир разбудил бы я; но голос умер во мне,
и, не шевелясь, покорно я ощущал движение по моему телу маленьких холодных
рук, подбиравшихся к горлу.
     
— Я не могу! — простонал я, задыхаясь, и проснулся на одно мгновение, и
увидел зоркую темноту ночи, таинственную и живую, и снова, кажется,
заснул…
     
— Успокойся! — сказал мне брат, присаживаясь на кровать, и кровать
скрипнула: так был он тяжел, мертвый. — Успокойся, ты видишь это во сне. Это
тебе показалось, что тебя душат, а ты крепко спишь в темных комнатах, где
нет никого, а я сижу в моем кабинете и пишу. Никто из вас не понял, о чем я
пишу, и вы осмеяли меня, как безумца, но теперь я скажу тебе правду. Я пишу
о красном смехе. Ты видишь его?
     
Что-то огромное, красное, кровавое стояло надо мною и беззубо смеялось.
     
— Это красный смех. Когда земля сходит с ума, она начинает так
смеяться. Ты ведь знаешь, земля сошла с ума. На ней нет ни цветов, ни песен,
она стала круглая, гладкая и красная, как голова, с которой содрали кожу. Ты
видишь ее?
     
— Да, вижу. Она смеется.
     
— Посмотри, что делается у нее с мозгом. Он красный, как кровавая каша,
и запутался.
     
— Она кричит.
     
— Ей больно. У нее нет ни цветов, ни песен. Теперь давай я лягу на
тебя.
     
— Мне тяжело, мне страшно.
     
— Мы, мертвые, ложимся на живых. Тепло тебе?
     
— Тепло.
     
— Хорошо тебе?
     
— Я умираю.
     
— Проснись и крикни. Проснись и крикни. Я ухожу…

 15