Письмо супруге 18 мая 1904 года (Столыпин)
18-го мая 1904 г., Саратов

Когда я сегодня вошел в наш дом, счастливый наш дом, мне стало так горько и грустно и я подумал, что мы напрасно себя мучаем расставанием – жизнь коротка, а мы всё в разлуке! Пиши мне нежные письма, солнышко мое, жизнь моя. Как мне хотелось бы теперь, в такое тёмное для Тебя время, быть с Тобою, утешить Тебя, насколько сумел бы, ласкать Тебя.

Тут холод и дождь — хорошо для урожая, но как-то ещё грустнее. Уже в Аткарске ждали меня исправник и председатель управы и доехали со мною со своими докладами до Саратова. Тут на станции la maison civile et militaire. В одном поезде приехал Кривский слушать дело Милашевского. Я с вокзала только успел переодеться, выслушать доклад Гаврюши, уехавшего сегодня же и тоже отправился в Палату слушать процесс Милашевского. Сижу в местах за судьями (судит, между прочим, и Орлов – <1 нрзбр.> мама отписала образок, который я привёз). Я просидел до обеда, а вечером уже не пошёл, много накопилось бумаг. Завтра пойду слушать речи Макарова и Калмановича. Тут я про Твои благотворительные дела ничего ещё не знаю, т. е. успел расспросить только про Красный Крест Контрима, ездившего в степь к киргизам покупать юрты. Из отряда Олсуфьева вернулись 2 санитара, прогнанные за пьянство, и романистка Лухманова, которая едет с отрядом в одном поезде, написала в «Петерб[ургском] листке» злую корреспонденцию насчёт нашего отряда, это неприятно. Вот пока все здешние дела. Я чувствую, что начинается моё затворничество. Алёша говорит, что у него есть приятные люди – Родзянко, губ[ернский] предв[одитель] Миклашевский, а у нас никого!

Ещё хочу поделиться впечатлениями относительно Москвы: 1) Мима совсем притих, уступчив и, по словам Алеши, неузнаваем с отъездом Веры, которая беременна (в Одессе 500 тысяч жителей, а не 1 ½ миллиона), 2) Алёша добр, услужлив и неутомим, 3) Анна – Ты сама знаешь: зима! 4) Саша жалок и невменяем – из-за него такая масса осложнений и неприятностей, а он жалуется, что ему не дают хороших вещей, хватает и уносит какие-то старые меловые воротники. Он думает приехать в Колноберже к 11 июля. Братья разумно решили обусловить получение им пенсии от нас обязательством жить в Гуре: в Москве он окончательно погибнет. Денежные дела стоят так: Алёша высчитал, что Сашина 1/5 часть в движимости Мама стоит около 4600 руб., и предложил это кредиторам с тем, чтобы они за растрату не сажали Сашу в тюрьму. В начале июня общее собрание кредиторов, которые, кажется, хотят шантажировать и требовать больше, полагая, что мы не захотим допускать до аукциона Мамашиных вещей. Если помириться на 4600 р[уб]., то я обещал их авансировать, а Алёша купит себе Сашину часть вещей и отдаст мне эти деньги. Но я полагаю, что Саша дозволит выручить себя из тюрьмы и проч., а потом всё же, по наущению жидов, потребует свою долю. Слабый человек! Затем, как я писал Тебе, мы решили уплатить долг Марусе Соловой. Братья хотели обещать ей, но не спешить, но я посоветовал уплатить сразу и сегодня по телеграфу перевёл эти деньги.

Всего похороны мамы, её долги (Куровский, Истомин и какая-то женщина) и Соловой обошлись около 9 т[ыс]. руб., которые я и авансировал. Разделив эту сумму на 4, получится на долю каждого 2250 руб. Остальное получим обратно. Долг Соловому решили платить всем и поровну, т. к. движимость Мама тоже завещала поровну, хотя по закону дочери получают восьмую часть. Затем всю эту движимость Алёша ценит очень дорого – в 25 т[ыс]. руб. Не знаю, прав ли он? Мама в распоряжении своем упомянула лишь о равном дележе серебра и бронзы, но Алёше Мама говорила, что и мебель и проч. принадлежит всем детям поровну, так что они решили все поровну делить. Теперь они поделили только хлам, так как опись приостановила делёж вещей ценных. Хорошо ещё, что до описи выделили серебро и Твои серьги и я мог их увезти. Вещи малоценные, не вошедшие в опись, Алёша делит по-соломоновски – делают равные кучки и тянут жребий. Я Тебе в Колноберже и велел тихим [ходом] отправить целую груду такого хлама. В Саратов в вагон взял лишь ломкое – фарфор, лампы, а также ящик с серебром (котор[ое] очень красиво) и бижуты. Остальное, что приходится на Твою долю, Ты получишь после разрешения спора с Сашиными наследниками.

Что касается пенсий, то кроме 40 р[уб]. Саше, на Твою долю приходится ещё Варваре на содержание могил Папы и Мамы и потом ещё Клеповских и Нервских могил, которые содержать Папа завещал всем детям, всего ещё 30 рублей в год, так что весь расход составит 510 р[уб]. в год.

Дутя, когда я писал из Москвы, Анна стояла над душою и усиленно предлагала свои услуги для Salsomaggiore, но, несомненно, это для очистки совести и я ни минуты не думал делать для кого-либо обузу из своей дочери. Лишь бы в Вене оказался кто-нибудь знакомый, а там, даст Бог, все хорошо будет.

На днях вышлю Тебе 2 т[ыс]., из коих 1 т[ыс]. придётся дать Мате, но чтобы она наменяла сначала 600 р[уб]., а 400 р[уб]. держала бы в резерве на груди у M-elle Sandy.

Я сказал Анне, что в Чулпановке буду около 10-го; если она меня не дождется и уедет до моего приезда, мне будет свободнее.

Ах, Оля, Оля, как без Тебя пусто и тоскливо. На столе я нашёл письмо от Тебя, но оказалось, это ещё из Москвы, карандашом писаное и столько в нем скорби. Я боюсь спрашивать про детей. Дай Господь, чтобы все вы были сохранны. Христос с вами, душки мои. Нежно целую.

Твой

Автограф
</div>

Примечания 

Письма Петра Аркадьевича Столыпина
Письма 1904 года