Ромео и Джульетта (Шекспир; Михаловский)/ПСС 1899 (ВТ)/Действие первое

 Сцена I 

Грегорио, я ручаюсь, что мы не позволим плевать нам в лицо!

Еще бы! лицо — не плевальница.

Я хочу сказать, что когда нас рассердят, мы живо выхватим мечи из ножен.

А покуда ты жив — не лезь на рожон.

Когда меня выведут из себя, я скор на удары.

Да только не скоро тебя можно вывести из себя — для ударов.

Всякая собака из дома Капулетти выводит меня из себя.

Выйти — значит двинуться с места, а быть храбрым — значит стоять крепко; поэтому, если ты выйдешь из себя, то струсишь и убежишь.

Собака из дома Капулетти заставит меня стоять крепко; я точно в стену упрусь, отбиваясь от каждого мужчины или девки из этого дома.

Ну вот и видно, что ты — слабый раб: к стене припирают только слабейших.

Верно; поэтому женщин, как более слабые сосуды, всегда припирают к стене. Я буду отталкивать слуг Монтекки от стены, а служанок прижимать к стене.

Но ведь ссорятся-то наши господа, а мы — только их слуги.

Это все равно. Я выкажу себя тираном: поколотив мужчин, не дам пощады и девкам: я сорву им головы.

Сорвешь головы девкам?

Ну, да, или их девственность, — понимай, как хочешь.

Понимать должны те, которые почувствуют.

Меня-то они почувствуют; я постою за себя; я, как известно, здоровый кусок мяса.

Хорошо, что ты не рыба; будь ты рыбой — ты не годился бы ни к черту. Вынимай свой инструмент: вон идут люди из дома Монтекки.

Мое оружие обнажено. Начинай ссору, а я буду сзади и тебя поддержу.

Да ты убежишь!

Обо мне не беспокойся.

Да я не беспокоюсь о тебе, черт возьми! Беспокоиться о тебе!

Пусть закон будет на нашей стороне: пусть начнут они.

Я нахмурю брови, когда они будут проходит мимо нас; пусть они принимают это, как хотят.

То есть как смеют. Я закушу на них палец, и будет им срам, если они стерпят это.

Это вы на нас закусили палец, синьор?

На нашей стороне будет закон, если я скажу «да»?

Нет.

Нет, синьор, не на вас, я просто закусил палец.

Вы хотите затеять ссору, синьор?

Ссору? Какую ссору? Нет, синьор.

Если желаете, то я к вашим услугам, синьор. Я нахожусь в услужении у господина, который не хуже вашего.

Да и не лучше.

Хорошо, синьор.

Признайся, что лучше. Вот идет один из родственников моего господина.

Да, лучше, синьор.

Ты лжешь.

Вынимайте мечи, если вы мужчины. Грегорио, вспомни свой знаменитый удар. 

Прочь, глупцы! Вложите свои мечи в ножны; вы сами не знаете, что делаете. 

С мечом в руке, средь этих слуг негодных!
Поворотись, Бенволио, взгляни
На смерть свою.

 Я водворяю мир,
Не более. Вложи свой меч в ножны,
Иль помоги разнять мне эту сволочь.

Ты вынул меч — и говоришь о мире!
Я ненавижу это слово так же,
Как ад, как всех Монтекки и тебя.
Трус, защищайся!

Эй! алебард, дубин и бердышей!
Бей их! Долой Монтекки, Капулетти!

Что тут за шум? Подайте длинный меч мой!

Костыль, костыль! Зачем тебе твой меч?

Меч, говорю! Идет старик Монтекки,
Своим клинком размахивает он,
С угрозой мне.

 Негодный Капулетти!

Пусти меня!

 Не ступишь ты ни шагу;
Не допущу, чтоб лез ты на врага.

Мятежники, спокойствия враги,
Свои мечи позорящие кровью
Сограждан! Эй! — не слышат?.. Люди, звери,
Гасящие огонь своей вражды
Губительной пурпурными струями
Из жил своих! Под страхом пытки, бросьте
Оружье из окровавленных рук,
И слушайте разгневанного князя.
Три раза уж междоусобной распрей,
Из пустяков, ты старый Капулетти,
И ты, Монтекки, нарушали мир
На улицах Вероны, заставляя
Ее граждан, степенный сняв наряд,
За бердыши старинные схватиться,
Чтоб во вражде закоренелой вашей
Участие принять, когда вы снова
Осмелитесь нарушить тишину
На улицах, то жизнию своею
Ответите за возмущенный мир.
На этот раз все остальные пусть
Уходят прочь; ты, старый Капулетти,
Иди со мной, а ты, Монтекки, в наше
Судилище явись к нам, пополудни,
Чтоб выслушать дальнейший наш приказ.
Все — прочь отсель, под страхом смертной казни!

Кто поднял вновь старинную вражду?
Ты был ли здесь, когда возникла ссора?

Нет; вашего врага и ваши слуги
Уж собрались, когда я подошел;
Я их хотел разнять, но в тот момент
Запальчивый Тибальдо появился,
С мечом в руке; он оскорблял меня,
Над головой своей мечом махая
По воздуху, который лишь свистел
В ответ ему, как будто бы с презреньем.
Меж тем как мы обменивались с ним
Ударами; все более стекалось
Народа с двух враждующих сторон,
Чтобы принять участье в общей свалке,
Покуда их не рознял герцог наш.

Не видел ли сегодня ты Ромео?
Как рада я, что не было его
При этой драке! Где же он?

 Синьора,
За час пред тем, как в золотом окне
Востока лик свой солнце показало,
Взволнованный, я вышел побродить
И в фиговой той роще, что на запад
От города лежит, я увидал
В столь ранний час бродившего Ромео.
Направился к нему я, но, меня
Заметивши, он скрылся в чаще леса.
Я понял, по себе судя, что он
Находится в том состояньи духа,
В котором мы желаем тем сильней
Уйти от всех, чем более нас ищут;
И, занятый самим собой, не стал
Мешать ему, своим отдавшись думам.
Я рад был сам избегнуть встречи с тем,
Кто от меня бежал, желая скрыться.

Уж много раз его видали в роще,
В часы утра; холодную росу
Слезами там усиливал Ромео
И новых туч он к тучам прибавлял
Туманами своих глубоких вздохов.
Но только лишь востока дальний край
Осветится всерадующим солнцем,
Едва оно тенистые покровы
Приподнимать начнет с одра Авроры,
Мой грустный сын спешит уйти домой, —
И в комнате своей один запрется;
Он свет дневной оттуда гонит вон,
Все окна там он плотно закрывает
И создает искусственную ночь.
До мрачного отчаянья Ромео
Уныние такое доведет,
Коль кто его советом не спасет,
Не устранит его тоски причину.

Вы знаете ее, мой милый дядя?

Не знаю и узнать я не могу
От самого Ромео.

 Вы пытались
Настойчиво расспрашивать его?

Расспрашивал и сам, и чрез друзей,
Но в чувствах здесь он сам себе советник;
Хороший ли — не стану говорить,
Но только он так скрытен, недоступен,
Как почка, где сидит уже червяк,
Когда она еще не развернула
На воздухе прекрасных лепестков
И красоты не посвятила солнцу.
Когда бы нам узнать лишь — отчего
Тоскует он, спасли бы мы его.

А, вот он сам. Уйдите; — постараюсь
Узнать его печаль, но не ручаюсь.

О если б ты добился — чем она
В нем вызвана! Идем, идем, жена.

Кузен мой, с добрым утром!

 Разве рано?

Лишь девять.

 Ах, печальные часы
Так тянутся! То не отец ли мой
Поспешно так отсюда удалился?

Да, то был он. Что за печаль так длит
Твои часы?

 Отсутствие того,
Что придает им быстрое теченье.

Влюблен?

 Не то…

 Лишен любви?

 Лишен
Взаимности.

 Подобная любовь,
Прекрасная по виду, быть должна
Так тяжела, мучительна на деле.

Увы, любовь, хотя она слепа,
Без глаз найдет, какими ей путями
Дойти до нас и властвовать над нами.
Где будем мы обедать? — Горе мне!
Что тут была за драка? Впрочем, нет,
Не говори: я слышал все; с враждою
Сопряжено так много здесь тревог,
Но больше их с любовью… О, любовь
Жестокая! о любящая злоба!
Из ничего создавшееся нечто!
О, грустное веселье, суета
Серьезная, бесформенный хаос
Красивых форм, свинцовое перо,
Блестящий дым, морозящее пламя,
Болящее здоровье, сон неспящий,
Которого и сном нельзя назвать!
Такую вот я чувствую любовь,
Не чувствуя в такой любви отрады.
Ты не смеешься?

 Нет, скорее плачу.

О чем же это, добрая душа?

О горести, твою гнетущей душу.

Причина этой горести — любовь.
Мне тяжело от собственных печалей,
И хочешь ты свою прибавить к ним,
Избыток их усилить состраданьем.
Любовь есть дым, поднявшийся от вздохов;
Она — огонь, сверкающий в глазах
Любовников; в тревоге, это — море,
Которое питают слезы их.
Что далее? То — хитрое безумье,
Желчь горькая, которая нас душит,
И сладость, что поддерживает нас.
Прощай.

 Постой, и я пойду с тобою, —
Обидно мне, когда ты так уйдешь.

Я потерял себя, я не Ромео,
Его здесь нет, он где-нибудь…

 Скажи
Серьезно мне: кто та, кого ты любишь?

Потребуй-ка, чтоб человек больной,
В страданиях, составил завещанье:
Как слово то больного поразит!
Но, мой кузен, скажу тебе серьезно:
Я женщину люблю.

 Своей догадкой
Я в цель попал.

 О, ты стрелок искусный! —
Прекрасна та, кого я так люблю.

Чем лучше цель — попасть в нее тем легче.

Ну, тут, кузен, ты промах дал: в нее
Нельзя попасть стрелою Купидона, —
Дианы ум ей дан, невинность в ней
Защищена броней несокрушимой,
Ей детский лук любви не повредит.
Она к речам любовным равнодушна,
Нахальных глаз не может выносить,
Порой святых, ее не соблазнить.
О, красотой она богата, — вместе
Бедна она — тем, что когда умрет,
Богатство то напрасно пропадает.

Иль поклялась она остаться в девстве?

Да; и к большой потере поведет
Бесплодное такое воздержанье:
Ведь целое потомство в ней умрет,
Заранее лишась существованья.
Она чиста, прекрасна и умна, —
Но для того ль все эти совершенства,
Чтоб, ввергнувши в отчаянье меня,
Тем в небесах ей заслужить блаженство?
Безбрачия обет она дала;
Я умерщвлен суровым тем обетом,
Хотя живу и говорю об этом.

Послушай, друг, забудь о ней и думать.

О, научи, как это сделать мне!

Глазам дай волю, на других красавиц
Вниманье обрати.

 Вот средство — чаще
О красоте ее мне вспоминать!
Так маски, что лица прекрасных женщин
Касаются, наводят нас на мысль
О красоте, таящейся под ними.
Тот, кто ослеп, не может позабыть
Сокровища утраченного зренья.
О, покажи красавицу ты мне —
Из ряда вон — и красота ее
Послужит мне лишь памятною книжкой,
Где буду я читать черты другой,
Что красотой ее так превосходит.
Прощай; меня не можешь научить
Забвенью ты.

 Я научу, иль буду
До гроба я в долгу перед тобой.

 Сцена II 

Такой же штраф наложен на Монтекки,
Как на меня; и нам, двум старикам,
Я думаю, не трудно бы жить в мире.

Обоих вас глубоко уважают,
И очень жаль, что длится ваш раздор.
Но что же вы на сватовство мое
Мне скажете?

 То, что сказал уж прежде:
Что дочь моя едва вступила в свет,
Ей нет еще четырнадцати лет;
Когда краса еще двух лет увянет —
Для ней пора невестой быть настанет.

Есть матери моложе, чем она.

За то они и блекнут слишком рано.
Я все мои надежды схоронил,
Она — одна моя надежда в мире.
Но, милый мой Парис, понравьтесь ей,
Ее любви добиться постарайтесь:
Согласие мое заключено
В согласии и выборе Джульетты.
Сегодня пир вечерний я даю,
По старому обычаю семейства,
И множество гостей я пригласил
Из тех, кого люблю я; в том числе
Вы будете моим желанным гостем.
И я вас жду; придите в эту ночь
В мой скромный дом, чтоб на земные звезды
Там посмотреть, которых яркий блеск
Сиянье звезд небесных затмевает.
Вас у меня то наслажденье ждет,
Что юноши так чувствуют весною,
Когда она, цветущая, идет
За скучною медлительной зимою.
Там в цветнике из почек молодых
Вы видом их прекрасным насладитесь;
Прислушайтесь ко всем и присмотритесь —
И выберите лучшую из них.
И дочь моя там будет меж другими
Для счета лишь: она — ничто пред ними.
Пойдемте, граф;

 а ты скорей ступай
По городу; ищи и приглашай
Всех, кто вот здесь записан в списке этом;

Скажи, что жду их с лаской и приветом.

Отыскать тех, чьи имена здесь записаны? А тут написано, чтобы башмачник принимался за аршин, а портной за шило; чтобы рыбак орудовал кистью, а живописец — неводом. Меня послали найти тех, чьи имена здесь записаны; но мне не отыскать — кто же именно записан тут. Я должен обратиться к ученым людям. А, вот они кстати!

Один огонь теряется в другом,
Страдание страданьем уменьшится;
Коль голова твоя идет кругом,
Заставь ее обратно закружиться;
Одна печаль другою исцелится:
Пусть новый яд в глаза твои войдет —
И прежняя зараза пропадет.

Пользителен тут подорожник твой.

Где? для чего?

 Для поврежденной кости
Твоей ноги.

 Да ты сошел с ума?

Нет, не сошел, а хуже чем сошел:
Я заключен в тюрьму, лишен я пищи,
Истерзан я, измучен.

 Здравствуй, милый.

Здравствуйте, синьор. Скажите, пожалуйста, вы читать умеете?

Мою судьбу в несчастии моем.

Вы могли выучиться этому без книг, а я спрашиваю — умеете ли вы читать то, что написано.

Да, если знаю буквы и язык.

Вы отвечаете честно. Счастливо оставаться. .

Постой, любезный, я читать умею.

«Синьор Мартино с женою и дочерьми; граф Ансельмо и его прекрасные сестры; вдова синьора Витрувио; синьор Плаченцио и его милые племянницы; Меркуцио и его брат Валентин; мой дядя Капулетти, его жена и дочери; моя прекрасная Розалина; Ливия; синьор Валенцио и его кузен Тибальдо; Лючио и веселая Елена».

Прекрасное общество. А куда оно приглашено?

Наверх.

Куда?

На ужин, в наш дом.

В чей это?

В дом моего господина.

Мне следовало бы спросить прежде всего, кто твой господин.

Я отвечу вам и без вопроса. Мой господин — знатный и богатый Капулетти; и если вы не принадлежите к фамилии Монтекки, то я прошу вас, приходите осушить стаканчик вина. Счастливо оставаться. 

На вечере у Капулетти будут
И Розалина милая твоя,
И первые красавицы Вероны:
Иди туда и, беспристрастным взором
Сравни ее с другими, на кого
Я укажу, и белый лебедь твой
Окажется вороною простой.

Коль ересью подобной заразятся
Мои глаза, то пусть они умрут;
Пускай в огонь их слезы превратятся,
Еретиков, отступников сожгут!
Чтобы была красавица другая
Прекраснее возлюбленной моей?
Нет, — солнце, все на свете созерцая,
Не видело другой, подобной ей.

Ты не видал еще других с ней рядом,
Она одна твоим владела взглядом;
На чашечках кристальных глаз твоих
Взвесь вид ее с наружностью других —
И красоты найдешь ты очень мало
В той, что твой взор доныне чаровала.

Пойду туда, но только не за тем,
Чтоб на других красавиц любоваться:
Я буду там своею восторгаться.

 Сцена III 

Кормилица, где дочь моя? Зови
Ее ко мне.

Невинностью моей в двенадцать лет
Клянусь, что я уже звала ее.
Ягненочек, порхающая птичка!
О, Господи, да где ж она? — Джульетта!

Что там еще? кто кличет?

 Ваша мать.

Я здесь. Что вам угодно?

 Вот в чем дело…
Кормилица, оставь нас; нужно нам
Поговорить наедине. — Постой, вернись.
Я вспомнила, что следует тебе
Присутствовать при нашем разговоре.
Ты знаешь, что Джульетта подросла…

Ее года час в час я сосчитаю.

Ей нет еще четырнадцати лет.

Да, это верно. Я отдать готова
Четырнадцать зубов моих, что так.
(Четырнадцать тут только для прикрасы,
Их у меня всего четыре). Сколько
Осталось до Петрова дня?

 Еще
Две с небольшим недели остается.

Ну, равно две, иль с небольшим, а только
Четырнадцать исполнится ей лет
В канун Петрова дня; моей Сусанне
Ровесница она, — да упокоит
Все души христианские Господь
Сусанна с Ним; была я недостойна
Иметь ее. Так вот, — я говорю,
Что в ночь перед Петровым днем Джульетте
Исполнится четырнадцать как раз.
Да, именно, я твердо это помню.
Теперь прошло одиннадцать годов
Со времени землетрясенья; мы
Тогда ее от груди отымали.
Век не забыть мне дня того; из всех
Он дней в году мне памятным остался.
Полынью я намазала соски —
И села с ней у стенки голубятни,
На солнышке. Вас не было в тот день:
Вы в Мантую уехали с супругом.
(Как хороша-то память у меня!)
Когда дитя попробовало груди,
С полынью, и почувствовало горечь, —
Бедняжечка, как сморщилась она!
Грудь бросила, и в этот самый миг
Вдруг зашаталась наша голубятня.
Я — прочь скорей, — давай Бог только ноги!
С тех пор прошло одиннадцать годов —
Она тогда стоять уже умела.
Нет, что я! уж ходить могла и бегать,
Цеплялся за что-нибудь. Она
Себе ушибла лобик накануне
Того же дня; а муж мой — весельчак
Покойник был — взял на руки ребенка
И говорит: «ты личиком упала,
А вот, когда ты будешь поумней,
То будешь падать навзничь. — Так ли, Джуля?»
И дурочка, божусь вам, перестала
Тотчас же плакать и сказала: «да».
Вот видите, как шутка помогает.
Хоть прожила б я тысячу годов,
Я этого б до гроба не забыла.
«Не так ли, Джуля?» он спросил; малютка
Сдержала слезы и сказала: «да».

Довольно уж об этом, перестань,
Пожалуйста.

 Перестаю, синьора.
Но не могу от смеха удержаться,
Лишь вспомню — как, оставивши свой плач,
Она сказала «да», а ведь у ней
Большущая на лбу вскочила шишка —
Она ушиблась больно и навзрыд
Заплакала. Он говорит: «на личко
Упала ты, — когда же подрастешь,
То будешь падать навзничь. Так ли, Джуля?»
Она сдержалась и сказала: «да».

Сдержись и ты, прошу тебя.

 Ну, ладно.
Не буду больше. Бог тебя храни!
Из тех детей, которых я кормила,
Ты у меня была красивей всех.
Ах, если б мне твоей дождаться свадьбы.

Об этом вот предмете и хочу я
Поговорить. Джульетта, дочь, скажи мне,
Желаешь ли ты выйти замуж?

 Мне
Не грезится об этой чести.

 Чести!
Когда б не я кормилицей твоей
Единственной была, тогда б сказала,
Что разум ты всосала с молоком.

Ну, так теперь подумай о замужестве.
В Вероне есть почтенные синьоры,
Уж матери, которые моложе
Тебя, Джульетта; да и я сама
Давно была уж матерью в те лета,
В какие ты в девицах остаешься.
Вот дело в чем: граф молодой Парис
Твоей руки желает.

 Ах, Джульетта,
Вот человек! такой-то человек,
Что равного нельзя найти на свете!
Картинка, воск!

 В веронских цветниках
Цветка такого летом не бывает.

Да, истинно цветок, как есть цветок!

Что ж скажешь мне, Джульетта? Можешь ли
Ты полюбить его? У нас сегодня
На вечере увидишь ты Париса.
Внимательно прочти тогда всю книгу
Его лица, всмотрись в его черты,
Что вписаны рукою красоты,
И примечай — как все они согласны
Одна с другой; а если в чем неясны
Покажутся, его глаза прочтешь —
Тогда ты все неясное поймешь.
Для полноты той книги драгоценной,
Не связанной, обложка ей нужна
Так точно, как для рыбы глубина,
И красота наружная должна
Дать вид красе, от взоров сокровенной.
Для большинства становится ценней
Вся книга от богатства переплета;
Достоинства тут разделяют с ней,
В глазах толпы, застежки, позолота;
Так точно все, чем обладает граф,
Разделишь ты, в союзе с ним, нимало
Не потеряв того, чем обладала.

Не потеряв! прибыток тут один —
Ведь женщины толстеют от мужчин.

Ну, говори, Джульетта, поскорей,
Как, нравится тебе любовь Париса?

Я рассмотрю его, чтоб полюбить,
Когда любовь тем можно возбудить,
Причем, смотреть позволю я глазам,
Насколько лишь угодно это вам.

Синьора, гости собрались, стол для ужина накрыт, вас ждут, спрашивают синьорину, кормилицу проклинают в буфетной. Суматоха страшная, я должен идти прислуживать. Ради Бога, идите скорее. 

Сейчас идем. — Джульетта, граф уж там!

Иди, мой свет, к твоим счастливым дням,
Ночей тебе счастливых я желаю.

 Сцена IV 

Сказать ли нам при входе что нибудь,
Иль просто так войти, без предисловий?

Они теперь не в моде; Купидон,
С повязкой на глазах, с татарским луком
Раскрашенным, пред нами не идет,
Пугая дам, как пугало воронье.
Не нужно никаких прологов нам
С запинками, подсказанных суфлером.
Пусть нас они считают, чем хотят;
Мы только в такт пройтися их заставим
Да и уйдем оттуда.

 Дайте факел —
Не до прыжков теперь мне; на душе
Так тяжело; нести я факел буду.

Нет, милый мой, ты должен танцевать.

Я не могу: вы в бальных башмаках,
На тоненьких подошвах; у меня же
Тоска лежит на сердце, как свинец;
Она меня приковывает к полу,
Я двинуться не в силах.

 Ты влюблен —
Ну так займи ты крылья у Амура
И воспари высо́ко над землей.

Его стрелой я ранен слишком тяжко,
Чтобы парить на этих легких крыльях.
Оцепенев от горя, не могу
Подняться я над цепенящим горем,
И падаю под бременем его.

Упавши с этим бременем, ты сам
Обременишь любовь: она нежна,
Не вынесет подобного давленья.

Любовь нежна? Нет, чересчур сурова,
Груба, буйна и колется, как терн.

Когда любовь с тобою так сурова,
То сам ты будь с любовию суров;
Коли ее, когда она колюча,
И с ног собьешь, и победишь любовь.
Давайте-ка футляр мне на лицо,

На маску — маску. Вот так образина!
Пусть надо мной смеются, — мне-то что?
Пусть за меня краснеет этой хари
Нависший лоб.

 Ну, что же? Постучимся,
Да и войдем.

 Подайте факел мне.
Пусть шалуны с веселым, легким сердцем
Ногой тростник бездушный шевелят,
А я, держась пословицы старинной,
Светить вам буду и смотреть: забава
Веселая, а я — совсем пропал.

Когда попал ты в тину, то тебя
Мы вытащим из этого болота,
Из этой, с позволения сказать,
Любви, где ты увяз по горло. Ну же,
Мы ходим днем с огнем.

 Ты вздор городишь.

Я говорю, что понапрасну жжем
Мы факелы свои, как лампы днем,
Не двигаясь вперед; пойми, Ромео,
Намерение доброе у нас,
А в этом смысла более в пять раз,
Чем в наших всех способностях душевных.

С намерением добрым мы идем
На маскарад, — но нет в том вовсе смысла.

А почему? позволено спросить?

В ночь прошлую мне снился сон.

 Мне — тоже.

Что ж видел ты во сне?

 Что очень часто
Сновидцы лгут.

 Но истины им снятся.

О, вижу я, что у тебя была
Царица Мэб, волшебниц повитуха.
Она совсем малютка: вся она
Не более агатового камня
У старшины на пальце; разъезжает
На атомах, запряженных гуськом,
В своем возке воздушном, по носам
Людей, что спят. В его колесах спицы
Устроены из пауковых ног,
Из крылышек кузнечиков — покрышка,
Из паутинок тоненьких — постромки,
Из лунного сиянья — хомуты,
Хлыст — из сверчковой косточки для ручки
И пленочки тончайшей для бича.
Ее возница — крошечный комар
В кафтане сером; он гораздо меньше
Тех червячков, что ползают порой
По пальчику ленивому девицы.
Ее возок — пустой лесной орех;
Устроен он искусницею-белкой
Иль червяком, которые для фей
Работали издревле колесницы.
В таком-то вот параде, по ночам,
Царица Мэб в мозгу влюбленных мчится, —
Любовные тогда им снятся сны;
Иль скачет по коленям царедворцев —
И грезятся им низкие поклоны;
Иль у судьи по пальцам — и ему
Приснятся взятки; иль по губкам дам —
И грезятся тогда им поцелуи;
(Но эти губки часто злая Мэб
Прыщами покрывает за пристрастье
Их к лакомствам); иль по носу вельможи
Проедет — и во сне он чует запах
Благоволенья нового к нему;
А иногда заденет нос попа,
Щетинкой от хвоста свиньи — и тотчас
Другой приход пригрезится ему;
Порой она проедется по шее
У спящего солдата — и во сне
Он видит битвы, приступы, засады,
Испанские клинки, пиры и кубки
В пять футов глубиной; затем опять
Почудится ему гром барабанов, —
Он вздрогнет и с проклятием проснется
В испуге, и, молитву прочитав,
Опять заснет. Она же, эта Мэб,
В ночную пору гривы заплетает
У лошадей и в грязные комки
Их волосы сбивает; если ж их
Распутать, то беда грозит большая.
Она же, ведьма, давит тех девиц,
Что навзничь спят, заране приучая
Их к тяжести, и делает из них
Хороших жен.

 Да замолчишь ли ты,
Меркуцио? Ведь говоришь ты вздор.

Да, верно: я о грезах говорю,
Исчадиях незанятого мозга,
Из ничего зачавшихся в пустой
Фантазии. Она эфира тоньше;
Изменчивей, чем ветер, что сперва
Холодную грудь севера ласкает,
И вдруг затем, разгневанный, летит
Оттуда прочь, поворотив лицо
К странам росой увлаженного юга.

И ветер тот сбивает с толку нас.
Чего мы ждем? Там, верно, кончен ужин.
И слишком поздно мы придем.

 А я
Боюсь, что слишком рано; душу мне
Какое-то предчувствие тревожит:
Мне кажется, что надо мной висит
В созвездиях какая-то угроза,
Что этот пир лишь горькое начало
Моей судьбы, и кончится она
Безвременной, насильственною смертью.
Но пусть моей ладьею правит Тот,
Кто держит руль ее в Своей деснице.
Вперед, синьоры.

 Бейте в барабан.

 Сцена V 

Где Потпан? Почему он не помогает убирать? Ведь его дело переменять тарелки и вытирать столы!

Когда вся чистая работа лежит на руках только одного или двух человек и эти руки не умыты, выходит только грязь одна.

Прочь эти складные стулья, отодвиньте этот буфет, да присматривайте за посудой. — Пожалуйста, прибереги мне кусочек марципана, да будь другом: вели привратнику пропустить сюда Сусанну и Ленору. — Антон! Потпан!

Здесь! Сейчас!

Вас ищут, зовут, ждут, требуют в зале!

Мы не можем быть и тут и там в одно время. Живо, ребята, пошевеливайтесь. Кто дольше проживет, тот все заберет.

Пожалуйте, привет вам, господа.
Все дамы, у которых на ногах
Мозолей нет, попляшут с вами. А,
Сударыни! посмотрим — кто из вас
Откажется от танцев; если станет
Жеманиться которая-нибудь,
То поклянусь, что есть у ней мозоли.
Не правда ли, я ловко вас поддел?

Привет мой вам, синьоры! —
 Было время,
Когда и я красавицам в ушко
Нашептывал пленительные речи,
Под маскою. Оно уже прошло,
Прошло, прошло…

 Я рад вам, господа.
Ну, музыканты, начинать! - прошу
Раздвинуться; девицы, танцевать!

Эй вы, болваны, света больше! прочь
Столы! Огонь в камине погасить:
И без него тут стало слишком жарко.
Вот подлинно, что кстати подошла
Нежданная забава.

 Нет, сиди,
Сиди, мой добрый дядя; время танцев
Прошло для нас с тобою. Как давно
В последний раз мы надевали маски?

Наверное, лет тридцать.

 Что ты, полно!
Не может быть, чтоб так давно; со свадьбы
Люченцио прошло лет двадцать пять,
Не более, когда б ни приходился
День Троицы. В последний раз тогда
Мы были в масках.

 Больше; сын его
Гораздо старше: тридцать лет ему.

Толкуй! ведь, сын назад тому два года
Еще имел опекуна.

 Кто эта дама,
Что подала тому мужчине руку?

Не знаю, синьор.

Светильники померкли перед нею;
Как на серьге нуби́анки алмаз,
Она во тьме блестит красой своею,
Бесценною, доступной лишь для глаз,
Не созданных для обладанья ею.
Красавица толпой окружена:
Как белая голубка там она,
Когда вокруг вороны соберутся.
Пусть лишь она окончит танец свой —
Я подойду, чтоб грубою рукой
Ее руки божественной коснуться.
Любил ли я когда до этих пор?
О, отрекись от этого, мой взор!
Ведь истинных красавиц эти очи
Не видели до настоящей ночи.

По голосу, Монтекки это. — Мальчик!
Подай мой меч! Как! негодяй дерзнул
Войти сюда, под шутовскою маской,
Чтоб над семейным нашим празднеством
Нахально так и нагло издеваться!
Клянуся честью рода моего,
Я не сочту грехом — убить его!

Из-за чего бушуешь ты, племянник?
В чем дело?

 Дядя, это вот — Монтекки,
Наш враг, подлец, забравшийся сюда,
Чтобы над нашим праздником глумиться.

Ромео — этот юноша?

 Да, он,
Он, негодяй Ромео.

 Успокойся,
Оставь его, не задевай; ведь, он
Ведет себя, как должно дворянину;
И, говоря по правде, вся Верона
Гордится им, как юношею честным
И хорошо воспитанным, — и я
За все богатства города Вероны
Не допущу, чтоб в доме у меня
Нанесена ему была обида.
Итак, сдержись, не замечай его:
Я так хочу. Когда ты уважаешь
Желания мои, то вид веселый
Прими, не хмурься, — это неуместно
На празднике.

 Как раз уместно, если,
В числе гостей, забрался негодяй,
И выносить его я не желаю.

Перенесешь! Заносчивый мальчишка!
Я говорю, перенесешь. — Ступай,
Кто здесь хозяин: я иль ты? ступай!
Переносить его ты не желаешь!
О, Господи! переполох ты хочешь
Произвести среди моих гостей?
Затеять шум? Довольно, будь мужчиной.

Но, дядя, это стыд.

 Ступай, ступай
Ты — дерзкий мальчик. Стыдно? в самом деле?
Не доведет задор твой до добра.
Перечить мне! Как раз нашел ты время.

Отлично вы сказали.

 Ну, ступай,
Молокосос, да не шуми, иначе…

Прибавьте свеч!

 Ну как тебе не стыдно!
Я усмирю тебя!

 Ну, веселее,
Мои друзья!

 Невольное терпенье
И вольный гнев приходят в столкновенье,
И тело все мое от них дрожит.
Приветливый принять я должен вид —
И с наглостью на время примириться;
Но в желчь мое терпенье превратится!

Когда моей рукою недостойной
Я мог твою святыню оскорбить,
Позволь губам моим, двум пилигримам,
Мой сладкий грех лобзаньем искупить.

Но, пилигрим, невелика вина
Твоей руки: в ней набожность видна;
Паломникам позволено руками
С молитвою касаться рук святых,
И жмут они друг другу руку сами,
Пожатие руки — лобзанье их.

Но, кроме рук, даны и губы им.

Да, — чтоб читать молитвы, пилигрим.

О, если так, то, милая святая,
Позволь губам молиться, подражая
Моей руке; даруй ей благодать,
Чтоб веры мне своей не потерять.

Недвижными святые пребывают,
Хоть милость за молитву посылают.

Не двигайся ж, пока не испросил
Я милости молитвами своими…

Ну, вот, теперь я прегрешенье смыл,
Соединив мои уста с твоими.

И на моих устах твой грех лежит.

Как мило ты на это негодуешь!
Отдай его назад, коль тяготит.

Ты, пилигрим, по требнику целуешь.

Вас матушка зовет.

 А кто она?

Не знаете? Бог мой! хозяйка дома;
И добрая, и умная такая
Синьора; я кормила дочь ее,
Ту самую, с которою сейчас
Вы говорили; и могу уверить,
Что тот, кому достанется она,
И денежки хорошие получит.

Итак, она — дочь Капулетти? Плохо!
Теперь вся жизнь моя в руках врага.

Идем, идем, окончилась забава.

Окончилась; я этого боюсь,
С спокойствием моим я расстаюсь.

Нет, господа, пока не уходите:
Кой чем еще вас надо угостить.
Нельзя? — Так я благодарю всех вас,
Благодарю вас от души, синьоры.
Спокойной ночи! — Факелы сюда!
Теперь — в постель: спать хочется. Уж поздно.

Поди сюда, кормилица. Скажи —
Кто господин вон тот?

 Сын и наследник
Тиберио.

 А тот, что в дверь выходит?

Мне кажется, Петрукьо молодой.

А тот, что вслед идет за ним, который
Не танцевал?

 Не знаю.

 Разузнай,
Кто он такой.

 О, если он женат,
То гроб один мне будет брачным ложем.

Он вашего врага Монтекки сын
Единственный; зовут его Ромео.

Среди моей единственной вражды
Любовь моя единая возникла.
Не вовремя узнала я, кто он;
Не вовремя его я увидала!
Не приведет к добру любовь моя:
В заклятого врага влюбилась я.

Что? что ты там?

 Стихи припоминаю,
Которым научил меня один
Из кавалеров.

 Мы идем! сейчас! —
Пойдем, пора, все гости разошлись.

Страсть прежняя внезапно охладела,
И новая ее сменила страсть;
Та, что Ромео сердцем овладела,
Утратила над этим сердцем власть;
Ее краса красой быть перестала
В его глазах, — и полюбил он вновь.
Джульетта взор его очаровала,
Он сам любим, — опасная любовь!
Как враг семьи Джульетты, он не смеет
Войти к ней в дом с признанием своим;
И никакой надежды не имеет
Она на то, чтоб повстречаться с ним.
Но случаи им время посылает,
И пыл любви им мужество дает
Для встреч, — и миг блаженства утешает
И сладкую отраду в сердце льет.

211