К звёздам (Андреев)/Действие второе


 А то дали бы мне, Анна Сергеевна, я бы повозил.

 Нет, уж сидите, никого не люблю утруждать. Тебе хорошо, Валя?

 Хорошо, только за каким чертом вертимся мы здесь, как крысы в крысоловке. Поставь меня рядом с Житовым, я тоже хочу запастись энергией от солнца. Так, хорошо. Приятно!

 Отчего вы не работаете, Житов?

 Погода такая.. Я как взыграет весеннее солнце, так уж не могу в комнатах сидеть. Вот погреюсь, погреюсь, да и…

 Житов, а вы не турок?

 Нет.

 А как вам бы шло: сесть этак да на пупок смотреть, или как там…

 Нет, я не турок.

 А я вас понимаю: приятно на солнышке. Жалко Николу: ему этого удовольствия не получить. Я знаю эту Штернбергскую тюрьму: в нее не только солнце не заглядывает, в ней и неба-то не видно. Я в ней только месяц просидел, так и то в какой-то сплошной компресс превратился от сырости. Мерзость!

 Хорошо, что хоть жив. Я была убеждена, что его расстреляли.

 Погоди, за этим еще дело не станет. Нужно бы разбудить Маруську, узнать все поскорее.

 Она поздно приехала.

 Слыхал. Весь дом пением разбудила. Я даже удивился, кто может петь в этом мавзолее. Подумал, уж не Поллак ли новую звезду открыл.

 Раз поет, значит, все хорошо.

 Я не понимаю этого: петь, когда все спят.

 А Лунц не приходил?

 Нет.

 Господи, что же это! Его Сергей Николаевич спрашивает, — ну что я скажу? Разбрелись все, как овцы, один Поллак работает. А Марусечка-то вчера — запела! Как я услышала — дух захватило… Ну, думаю…

 Разбудите-ка ее, теща.

 Ни-ни. И не думай. Пусть хоть до вечера спит.

 Ну, Шмидта этого.

 И Шмидта не стану будить. Человек с дороги, такую радость привез, а я ему поспать не дам! Вот вы этого Лунца пришлите, когда вернется.  Солнышко-то греет, Василий Васильевич! Как у нас. Я нынче утром в ящик земли насыпала да редиску посеяла. Пусть растет, кое-кому пригодится! 

 Энергичная старушка. Редиска, хм!

 Вы думаете о чем-нибудь, Житов, когда вот так уставитесь?

 Нет. Зачем думать? Я так смотрю.

 Врете вы. Как можно не думать, — ну, если не думаете, так вспоминаете что-нибудь.

 У меня воспоминаний не бывает. А впрочем… хорошо в Нью-Йорке было: жил я в гостинице на самой шумной ихней улице, и балкон у меня был…

 Ну?

 Так вот: хорошо очень было. Сидишь и смотришь: как это они там ходят, ездят. Воздушная дорога. Интересно.

 У американцев высокая культура.

 Нет, я не об этом. А так, интересно очень.

А правда, где Лунц?

 Вчера еще с вечера с Трейчем ушел в горы.

 На исследования?

 Исследования?

 Трейч всегда что-нибудь исследует. Он уже, наверное, исследовал ваш храм Урании и решил, что он может быть превосходным складом для оружия. Теперь он исследует горы: вероятно, ищет места для оружейного завода.

 Трейч — фантазер.

 Ну, не совсем. В его фантазиях есть странная черта. При всем иногда явном безумии они как-то осуществляются.
Вообще любопытный малый. Говорит немного, а пропагандировать никто так не умеет, как он. Выражаясь вашим астрономическим языком,—он луну заставит разгореться, как солнце. Откуда его Николай вытащил, не знаю.

 Добрый день.

 Что это ты. Петушок, такой хмурый?

 Так.

 Ты знаешь? Николай в тюрьме.

 Знаю, мне мама говорила.

 Я не понимаю, отчего ты киснешь. Точно уксусу напился — противно смотреть.

 И не смотри.

 Петя, поедемте со мной в Австралию.

 Зачем?

 Ты, как маленькие дети, все — зачем, зачем? Его вчера в горы зовут, а он: «Зачем?» А зачем ты ешь?

 Не знаю. Отстань от меня, Анна.

 Не могу сказать, чтобы ты был чрезмерно вежлив, мой друг. А вот и наши!

Лунц, вас звездочет спрашивал. Держитесь, влетит вам теперь.

 А ну его к… Виноват, Анна Сергеевна.

 Можете. Я не из нежных дочерей и присоединяюсь к вашему пожеланию.

 Как это пошло!

 Ну, как погуляли, Трейч? Нашли что-нибудь?

 Местность хорошая.

 А вы знаете, что Маруся ночью приехала?

 Ну?! Николай? Николай?

 Расстрелян. Повешен. Колесован.

 Да нет—жив, жив!

 «Сижу за решеткой в темнице сырой — вскормленный на воле орел молодой…»

 Он в тюрьме? Спасен?

 «Мой грустный товарищ, махая крылом, кровавую пищу клюет под окном…»

 «Клюет—и бросает, и смотрит в окно, как будто со мною задумал одно.— Зовет меня взглядом и криком своим — и вымолвить хочет: давай улетим».

 «Мы вольные птицы! Пора, брат, пора — туда, где за тучей белеет гора,— туда, где синеют морские края,— туда, где гуляют — лишь ветер да я!»

 Маруся!

 Какой неуместный концерт!

 Орлятки вы мои…

 Вы, теща, произносите совершенно так же, как: цыплятки вы мои…

 Да и цыплятки: вон ты как ощипан, хоть сейчас в суп.

 Анна, здравствуйте!  Вам — поцелуй!

 Я счастлив.

 И всем, и всем. Тебе, инвалид, тоже.

 Да ты видела его?

 Давай улетим!

 Это даже нехорошо. Все так хотят знать…

 И видела, и все… Да… вот этот господин… этот Шмидт, позвольте представить. Это удивительный господин. Пока он так, служит в банке, но со временем окажет массу услуг для революции. Он страшно похож на шпиона, и он так помог мне… Кланяйтесь, Шмидт.

 Я очень рад. Добрый день.

 Петя, милый мальчик, отчего ты такой грустный?

 Это, Маруся, выражаясь скромно, — свинство.

 Ну-ну, калека, не сердись. Разве можно сегодня сердиться? Ну, он в Штернбергской тюрьме…

 Знаем.

— Знаем.

 Ну — и хотели его расстрелять.

 Господи, Колю-то?!

 Успокойтесь, мамочка, ничего этого не будет. А я — графиня Мориц. Родовитая ужасно, но только родовые поместья мои там.  А они злы, но страшно глупы.

 Да, есть-таки.

 Труднее всего было узнать, где он. Они скрывают имена захваченных, чтобы иметь возможность тихонько, без суда — расправиться с ними. Но тут помог мне Шмидт. Шмидт, кланяйтесь.

 Отец, ты послушай, что Маруся рассказывает. Они его расстрелять хотели!

 Так вот. Долго рассказывать. Одним словом, я грозила, умоляла, ссылаясь на общественное мнение Европы, на ученый авторитет его отца, — и расправа отложена. И я была в тюрьме…

 Ну, как он?

 Он… немного грустен, но это пройдет, конечно.

 А рана?

 Это пустяки. Уже зарубцевалась, он ведь такой крепкий. Но что это за камера: это подвал, погреб, болото — я не знаю, как назвать.

 Знаю, сиживал.

 Но я подняла такой шум, что его обещали перевести в лучшую. Вам, Сергей Николаевич, он крепко жмет руку, желает успеха в работе и вообще очень интересуется, как у вас…

 В таком положении — и думать о пустяках.

 Милый мальчик! Я очень благодарен ему.

 Как великодушно!

 Но как же вы-то сами? Как вас не схватили?

 Меня и схватили солдаты—в тот день. Но я так плакала, я так безумно рыдала о больной бабушке, которая ждет меня из магазина, что меня отпустили. Один, правда, слегка ударил прикладом…

 Какая гнусность!

 А у меня под юбкой знамя было. Наше знамя.

 Оно цело?

 Я приколола его английскими булавками — но какое оно тяжелое! Я привезла его сюда. В этот раз оно заменяло Шмидту фуфайку. Вообще, если бы Шмидт не был такого маленького роста…

 Он был бы большого. Отчего ты не принесла его сюда? Взглянул бы… Наше знамя! Черт возьми, а?

 Нет, я разверну его, когда мы снова пойдем в битву, Трейч, вы знаете, кто предал нас?

 Знаю.

 Изменников и предателей нужно карать смертью.

 Какой вы, однако, кровожадный, господин Шмидт.

 Можно убивать электричеством, тогда без крови.

 Ну, а Колюшка-то!

 Николай? Ну слушайте. Здесь нет никого? Прислуга у вас? Ну хорошо. Так вот — бежать.

 Я поеду с вами.

 Нет, Трейч, Коля велел вам оставаться здесь. Вы знаете, как вас ищут.

 Это не имеет значения.

 Да и не нужно: я уже все устроила, все готово, а вы здесь, Трейч, на границе, займетесь кое-чем. Нужны только деньги — много денег; вместе с Колей бегут один солдат и смотритель. И, конечно, он приедет сюда — это само собой. И я сегодня же еду,— нельзя терять ни минуты.

 Ловко, Маруся!

 Голубчик, я так счастлива!

 Деньги?

 А у нас есть деньги? Инна, ты заведуешь этим делом.

 Только те три тысячи…

 Нужно пять.

 Да и те…  Ну, вот три тысячи и есть. Слава богу!

 Можно собрать. Вот у меня есть двести рублей.

 Поллак — богатый человек, очень богатый.

 Неприятно к нему обращаться. Он такой сухарь.

 Пустое. Вот таких и нужно обдирать! Петя, позови-ка сюда Поллака… скажи — важно, а то не пойдет.

 Ну вот, главное сделано, деньги есть.  «Зовет меня взглядом и криком своим — и вымолвить хочет: давай улетим!» Трейч, мне надо с вами поговорить. Какой вы грязный! Где вы были?

 Какая девушка! Это — солнце! Это вихрь огненных сил! Это Юдифь!

 Да, слишком много огня. Революция не нуждается в ваших вихрях и взрывах — это, если хотите знать, ремесло, в которое нужно вносить терпение, настойчивость и спокойствие. А эти вихри…

 И для революции нужен талант.

 Не знаю. Люди уж очень злоупотребляют этим словом — талант. На канате хорошо ломается — талант. На звезды всю жизнь смотрят…

 Да. А как у вас, уважаемый звездочет, обстоят дела на небе?

 Хорошо. А у вас на земле?

 Довольно скверно, как видите. На земле всегда скверно, уважаемый звездочет, всегда кто-нибудь кого-нибудь душит; кто-то плачет, кто-то кого-то предает… Ноги вот болят. Нам далеко до гармонии небесных сфер.

 Там не всегда гармония. Там также бывают катастрофы.

 Очень жаль… значит, и на небо надежда потеряна. А вы о чем задумались, господин… господин… Шмидт?

 Я думаю, что всякий человек должен быть сильным.

 Ого! А вы сильны?

 К сожалению, нет. Природа при рождении лишила меня некоторых свойств, которые составляют силу. Я очень боюсь крови и…

 И пауков? Кстати: вы платье готовое покупаете или на заказ?

 Чем могу служить? Добрый день, господа!

 Вот что, Поллак: нужны две тысячи… не скажу, чтобы взаймы, потому что едва ли вам их кто отдаст…

 А для какой надобности, смею спросить?

 Надо устроить бегство Николая Сергеевича. Можете дать?

 С удовольствием.

 Он…

 Нет, нет, прошу без подробностей. Уважаемый Сергей Николаевич, могу я сегодня воспользоваться вашим рефрактором?

 Пожалуйста. Сегодня у меня праздник.

 Вот это ученый. Хорош, Сергей Николаевич?

 Он очень способный.

 А для чего существует астрономия?

 Для календарей, должно быть.

 Так вы сделаете это, Трейч… На вас нападают, Сергей Николаевич? Анна так ненавидит астрономию, как будто это ее личный враг.

 Я уже привык к этому, Маруся.

 У меня нет личных врагов, вы это хорошо знаете. А астрономию я не люблю потому, что не понимаю, как люди могут столько времени глазеть на небо, когда на земле все устроено так плохо.

 Астрономия — торжество разума.

 По-моему, разум больше бы торжествовал, если бы на земле не было голодных.

 Какие горы! Какое солнце! Как вы можете говорить, спорить, когда так светит солнце!

 Вы как будто против науки, Анна Сергеевна!

 Не против науки, а против ученых, которые науку делают предлогом, чтобы уклониться от общественных обязанностей.

 Человек должен говорить: «я хочу», обязанность — это рабство.

 Не люблю я этих разговоров, и охота людям себе кровь портить. Василий Васильевич… да подымитесь же! Вот что : вы денег-то своих не давайте. Хватит. Поллак — очень великодушный молодой человек и, в случае чего…  А все-таки — астролябия.

 Как же теперь ваша экспедиция в Канаду, Инна Александровна? Деньги-то?

 Ну, достану! Год еще впереди. Я ловка денег доставать. А вы вот что, Василий Васильевич, прошу вас, как друга: нападать они будут на моего старика, — рады, что он молчит, — так вы уж постойте за него, хорошо?

 Хорошо.

 А я пойду. Нужно Колюшке белье приготовить, так хлопот много… (Уходит.)

 Я очень люблю хорошие разговоры. Во всех речах я вижу искорки света, и это так красиво, как Млечный Путь. Очень жаль, что люди большею частью говорят о пустяках.

 Красивыми словами люди часто отделываются от работы.

 Вот вы очень спокойный человек, Сергей Николаевич, вы даже неспособны, кажется, обижаться, — а случалось ли вам когда-нибудь плакать? Я, конечно, беру не тот счастливый возраст, когда вы путешествовали без штанов, а вот теперь?..

 О да! Я очень слезлив.

 Вот как!

 Когда я увидел комету Биелу, предсказанную Галлеем, я заплакал.

 Причина уважительная, хотя для меня и не совсем понятная. А вы ее понимаете, господа?

 Да, конечно. Ведь Галлей мог ошибаться.

 Что же, тогда нужно было бы рвать волосы от отчаяния?

 Вы преувеличиваете, Валентин.

 А когда сына чуть не расстреляли, он остался совершенно спокоен.

 В мире каждую секунду умирает по человеку, а во всей вселенной, вероятно, каждую секунду разрушается целый мир. Как же я могу плакать и приходить в отчаяние из-за смерти одного человека?

 Так, Шмидт, не правда ли, это очень сильно, как раз по-вашему? Так что, если Николаю не удастся бежать, и его…

 Конечно, это будет очень грустно, но…

 Не шутите так, Сергей Николаевич. Мне больно, когда я слышу такие шутки.

 Да я и не шучу, милая Маруся. Вообще я никогда не умел шутить, хотя очень люблю, когда шутят другие, например Валентин.

 Благодарю вас.

 Это правда, Сергей Николаевич никогда не шутит.

 Тем хуже.

 Что значит — заткнуть уши астрономической ватой! Хорошо, спокойно. Пусть весь мир взвоет, как собака…

 Когда молодой Будда увидел голодную тигрицу, он отдал ей себя, да. Он не сказал: я бог, я занят важными делами, а ты только голодный зверь,— он отдал ей себя!

 Вы видите надпись : «Наес domus Uraniae est. Curae procul este profanae. Temnitur hic humilis tellus. Hinc ITUR AD ASTRO». Это значит: «Это храм Урании. Прочь, суетные заботы! Попирается здесь низменная земля — отсюда идут к звездам».

 Да, но что вы разумеете под суетными заботами, уважаемый звездочет? Вот у меня ноги содраны до кости осколком… это тоже, по-вашему, суетная забота?

 Конечно.

 Да. Смерть, несправедливость, несчастья, все черные тени земли — вот суетные заботы.

 Значит, явись завтра новый Наполеон, новый деспот, и зажми весь мир в железном кулаке — это тоже будет суетная забота?

 Да… Я так думаю.

 Так вот оно что!

 Это возмутительно! Это какие-то боги, которые предоставляют людям страдать, как им угодно, а сами…

 Трейч, почему вы ничего не возразите?

 Я слушаю.

 Так может говорить только тот, кто живет на содержании у правительства и в полной безопасности сидит на своей крыше.

 Не всегда в безопасности, Валентин. Галилей умер в темнице. Джордано Бруно погиб на костре. Путь к звездам всегда орошен кровью.

 Мало ли что было… Христиан тоже преследовали, а это не помешало им, в свою очередь, поджаривать на углях невинных астрономов.

 У отца даже свои мощи есть, и он держит их за железными дверьми.

 Анна! Это нехорошо.

 Это еще что за чепуха?

 Кусок кирпича от какой-то развалины, — обсерватория развалилась, — да клочки подлинной рукописи.

 Анна! Как это неприятно! Коля не позволил бы себе так говорить…

 Николай слишком деликатен. Это его недостаток.

 Оттого-то нас и бьют на каждом шагу…

 Не надо! Не надо!.. Трейч, да что же вы!..

 Надо идти вперед. Здесь говорили о поражениях, но их нет. Я знаю только победы. Земля — это воск в руках человека. Надо мять, давить — творить новые формы… Но надо идти вперед. Если встретится стена — ее надо разрушить. Если встретится гора — ее надо срыть. Если встретится пропасть — ее надо перелететь. Если нет крыльев — их надо сделать!

 Хорошо, Трейч! Надо сделать!

 Я уже чувствую крылья!

 Но надо идти вперед. Если земля будет расступаться под ногами, нужно скрепить ее — железом. Если она начнет распадаться на части, нужно слить ее — огнем. Если небо станет валиться на головы, надо протянуть руки и отбросить его — так! 

 У-ах! Так!

 Но надо идти вперед, пока светит солнце.

 Оно погаснет, Трейч!

 Тогда нужно зажечь новое.

 Да, да. Говорите!

 И пока оно будет гореть, всегда и вечно,— надо идти вперед. Товарищи, солнце ведь тоже рабочий!

 Вот это—астрономия! Ах, черт!

 Вперед, всегда и вечно.

 Вперед! Ах, черт!

 Господа, я прошу… это нельзя так оставить. А убитые! Нет, господа, не только те, кто мужественно боролся и погиб за свободу, а вот эти… жертвы. Ведь их миллиарды, ведь они же не виноваты… И их убили!

 Клянусь перед вами, горы! Клянусь перед тобою, солнце: я освобожу Николая!.. У этих гор есть эхо?

 Здесь нет. Но если бы было, оно ответило бы, как в сказке: да!

 Как это сентиментально. Я не понимаю Валентина…

 Нет, ничего. Знаете, я погожу ехать в Австралию: мне тоже захотелось повидать Николая Сергеевича.

 Как хочется лететь!

 Вот это — астрономия. Ну, как, звездочет, нравятся вам такие астрономы?

 Да. Нравятся. Его фамилия, кажется, Трейч?

 Он такой же Трейч, как я — Бисмарк. Сам черт не знает, как его зовут по-настоящему.

 Я счастлив, я так счастлив. Вы знаете… мои родители — они убиты. И сестра. Я не хотел, я никогда не хотел говорить об этом… Зачем говорить? — думал я. Пусть останется глубоко-глубоко в душе, и пусть я один только знаю. А теперь… Вы знаете, как они были убиты? Трейч, вы понимаете меня? Я никогда не хотел…

 Зачем все это?

 Нет, приятно.

 Зачем, когда все это умрет, и вы, и я, и горы. Зачем?

 Повесить мало Трейча. Ну и откопал Николай. Ну, Марусенька, ведь убежит, а?

 Я другого боюсь…

 Чего еще?

 Но — не стоит говорить. Пустое.

 Да в чем дело? О чем ты задумалась?

 Давай улетим!

 Орлятки! Обедать!

 Цып-цып-цып!

 Будем пить шампанское! Мамочка, есть?

 Да, да. Шампанское.

 Шампанского нет, киршвассер есть.

 Ну, Маруся, я пойду к себе. Я не хочу вам мешать.

 (холодно). Нет, отчего же. Сегодня так весело.

 Да. И я хотел устроить себе маленький праздник ради вашего приезда, но — не вышло.

 Пообедайте с нами.

{{Реплика|Лунц|кричит). Нужно притащить Поллака. Он порядочный человек, он очень хороший человек. Я иду за ним.

 Поллака!

— Поллака!

 Нет, обедайте без меня.

 Как жаль! Инна Александровна будет очень огорчена.

 Скажите ей, что я работаю. Перед отъездом вы зайдете ко мне, Маруся? 

 Шмидт, где вы? Вы будете моим кавалером. Нам еще с вами столько дела. Господа, не правда ли, как он похож на шпиона?

 Маруся становится неприлична.

 Вы знаете: мне нужно было переночевать у него, а он говорит: нельзя, — я живу в тихом немецком семействе и дал обещание не водить к себе женщин и собак.

 И чтоб никто не ночевал. И у меня стоит диван, обитый новым шелком, и они каждый вечер смотрят, не лежит ли на нем какой-нибудь человек. Ужасные люди!

 А вы бы уехали, Шмидт, какого черта!

 Нельзя. Они берут плату вперед.

 А вы бы не давали!

 Нельзя, они…

 Вот он! Насилу оторвал. Присосался к рефрактору, как пиявка!

 Господа, это насилие. У меня там не кончено…

 Поллак, милый Поллак! Сегодня так весело! И вы такой хороший человек, такой милый, вас так любят все.

 Это очень приятно слышать, но я не знаю, отчего вам так весело? Революция кончилась не в вашу пользу.

 Мы придумали новый план. Мы…

 Да, да. Я верю, я верю вам.

 Мы выпьем за астрономию. Да здравствует орбита!

 Я не могу, к сожалению, принимать алкоголя: он причиняет мне головную боль и тошноту.

 Лучший напиток для Поллака — машинное масло. Поллак, вы будете пить масло?

 Нет. Мы киршвассеру выпьем. Самого чистого киршвассеру!

 Идем, товарищ. Вы хороший, честный человек.

 Да идите же! Что же это, не дозовешься!

 Сейчас, мамочка, сейчас. Вот Поллак упирается. Что же, господа, неужели мы так и пойдем? Житов, вы умеете петь?

 Подтягивать могу.

 Марсельезу!

 Нет, нет. Марсельезу, как и знамя, нужно беречь для боя.

 Я согласен. Есть песни, которые можно петь только в храме.

 Повеселей что-нибудь! Эх, как греет солнце!

 Валя, не раскрывай ног.

 Небо так ясно,—солнце прекрасно,—солнце зовет…

В веселой работе — чужды заботе,— братья, вперед.
Слава веселому солнцу! Солнце — рабочий земли!
Слава веселому солнцу! Солнце — рабочий земли!

 Да поживей, Аня! Ты везешь меня, как покойника.

Грозы и бури — ясной лазури — не победят.
Под бури покровом, в мраке грозовом — молньи горят!
Слава могучему солнцу! Солнце — властитель земли!..

 Слава могучему солнцу! Солнце—властитель земли!..

</div>

 02