Красный смех (Андреев)/Отрывок последний
… от вас мы ждем обновления жизни!

Кричал оратор, с трудом удерживаясь на столбике, балансируя руками и
колебля знамя, на котором ломалась в складках крупная надпись: «Долой
войну!»

— Вы молодые, вы, жизнь которых еще впереди, сохраните себя и будущие
поколения от этого ужаса, от этого безумия. Нет сил выносить, кровь заливает
глаза. Небо валится на головы, земля расступается под ногами. Добрые люди…

Толпа загадочно гудела, и голос говорившего минутами терялся в этом
живом и грозном шуме.

— Пусть я сумасшедший, но я говорю правду. У меня отец и брат гниют
там, как падаль. Разведите костры, накопайте ям н уничтожьте, похороните
оружие. Разрушьте казармы и снимите с людей эту блестящую одежду безумия,
сорвите ее. Нет сил выносить… Люди умирают…

Его ударил и сшиб со столбика кто-то высокий; знамя поднялось еще раз и
упало. Я не успел рассмотреть лица ударившего, так как тотчас все
превратилось в кошмар. Все задвигалось, завыло; в воздухе понеслись камни,
поленья, над головами поднялись кулаки, кого-то бившие. Толпа, как живая
ревущая волна, подняла меня, отнесла на несколько шагов и с силою ударила о
забор, потом отнесла назад и куда-то в сторону и, наконец, притиснула к
высокому штабелю дров, наклонившемуся вперед и грозившему завалиться на
головы. Что-то сухо и часто затрещало и защелкало по бревнам; мгновенное
затишье — и снова рев, огромный, широкозевный, страшный в своей стихийности.
И опять сухая и частая трескотня, и кто-то возле меня упал, и из красной
дыры на месте глаза полилась кровь. И тяжелое полено, крутясь в воздухе,
концом ударило меня по лицу, я упал и полез куда-то между топочущих ног и
выбрался на свободное пространство. Потом я перелезал какие-то заборы,
обломав себе все ногти, взбирался на штабеля дров; один рассыпался подо
мною, и я упал вместе с водопадом стукающихся поленьев; из какого-то
замкнутого четырехугольника я насилу выбрался а сзади меня, настигая, все
грохотало, ревело, выло и трещало. Где-то звонил колокол; что-то рухнуло,
как будто упал пятиэтажный дом. Сумерки точно остановились, не пуская ночи,
и в той стороне рев и выстрелы словно окрасились красным светом и отогнали
тьму. Спрыгнув с последнего забора, я очутился в каком-то узеньком кривом
переулке, похожем на коридор между двух глухих стен, и побежал и бежал
долго, но переулок оказался без выхода; его перегораживал забор, и за ним
снова чернели штабеля дров и леса. И опять я лазил по этим подвижным зыбким
громадам, проваливался в какие-то колодцы, где было тихо и пахло сырым
деревом, и снова выбирался наружу и не смел оглянуться назад: я и так знал,
что делается там, по красноватому смутному налету, легшему на черные бревна
и сделавшему их похожими на убитых великанов. Кровь с разбитого лица
перестала течь, и оно онемело и стало чужим, как гипсовая маска; и боль
почти совсем утихла. Кажется, в одном из черных провалов, куда я свалился,
со мною сделалось дурно, и я потерял сознание, но не знаю, было ли это
действительно, или мне показалось, так как вспоминаю я себя только бегущим.
     
Потом я долго метался по незнакомым улицам, на которых не было фонарей,
среди черных, точно вымерших домов, и никак не мог выбраться из их немого
лабиринта. Нужно было остановиться и оглядеться вокруг себя, чтобы
определить направление, но этого нельзя было сделать: за мною по пятам несся
еще далекий, но все настигающий грохот и вой; иногда, на внезапном повороте,
он ударял меня в лицо, красный, закутанный в клубы багрового крутящегося
дыма, и тогда я поворачивал назад и метался до тех пор, пока он снова не
становился за моей спиной. На одном углу я увидел полосу света, погасшего
при моем приближении: это поспешно закрывали какой-то магазин. В широкую
щель я еще увидел кусочек прилавка и какую-то кадку, и сразу все оделось
молчаливой, притаившейся мглой. Невдалеке от магазина я встретил человека,
бежавшего мне навстречу, и в темноте мы чуть не столкнулись и остановились в
двух шагах друг от друга. Не знаю, кто был он: я видел только темный
насторожившийся силуэт.
     
— Ты откуда? — спросил он.
     
— Оттуда.
     
— А куда ты бежишь?
     
— Домой.
     
— А! Домой?

Он помолчал и внезапно набросился на меня, стараясь повалить меня на
землю, и его холодные пальцы жадно нащупывали мое горло, но путались в
одежде. Я укусил его за руку, вырвался и побежал, и он долго гнался за мной
по пустынным улицам, громко стуча сапогами. Потом отстал — должно быть, ему
было больно от укуса.
     
Не знаю, как я попал на свою улицу. На ней также не было фонарей, и
дома стояли без одного огня, как мертвые, и я пробежал бы ее, не узнавая,
если бы не поднял случайно глаз и не увидел своего дома. Но я долго
колебался: самый дом, в котором я жил столько лет, казался мне чужим на этой
странной, мертвой улице, будившей печальное и необыкновенное эхо моего
громкого дыхания. Потом меня охватил внезапный бешеный испуг при мысли, что
я потерял ключ, падая, и насилу я нашел его, хотя он был тут же, в наружном
кармане. И когда я щелкнул замком, эхо повторило звук так громко и
необыкновенно, как будто сразу открылись двери на всей улице во всех мертвых
домах.
     
Сперва я спрятался в подвале, но скоро стало страшно и скучно, и перед
глазами что-то начало мелькать, и я потихоньку пробрался в комнаты. В
темноте ощупью я запер все двери и, после некоторого размышления, хотел
загородить их мебелью, но звук передвигаемого дерева был страшно громок в
пустых комнатах и напугал меня.
     
«Буду так ждать смерти. Ведь все равно», — решил я.
     
В умывальнике была еще вода, очень теплая, и я ощупью умылся и вытер
лицо простыней. Там, где лицо было разбито, очень саднило и щипало, и мне
захотелось взглянуть на себя в зеркало. Я зажег спичку — и при ее неровном,
слабо разгорающемся свете на меня взглянуло из темноты что-то настолько
безобразное и страшное, что я поспешно бросил спичку на пол. Кажется, был
переломлен нос.
     
«Теперь все равно, — подумал я. — Никому это не нужно».
     
Мне стало весело. Со странными ужимками и гримасами, как будто я был в
театре и представлял вора, я отправился к буфету и начал искать остатков
пищи. Я ясно сознавал неуместность всех этих ужимок, но мне так нравилось. И
ел я все с теми же гримасами, притворяясь, что я очень жаден.
     
Но тишина и тьма пугали меня. Я открыл форточку, выходившую во двор, и
стал слушать. Вначале, вероятно, оттого, что езда прекратилась, мне.
показалось, совершенно тихо. И выстрелов не было. Но я скоро ясно различил
отдаленный гул голосов, крики, трески чего-то падающего и хохот. Звуки
заметно увеличивались в силе. Я посмотрел на небо: оно было багровое и
быстро бежало. И сарай против меня, и мостовая на дворе, и конура собаки
были окрашены, в тот же красноватый цвет. Тихонько я позвал из окна собаку:
     
— Нептун!
     
Но в конуре ничто не шевельнулось, а возле я рассмотрел в багровом
свете поблескивающий обрывок цепи. Отдаленный крик и треск чего-то падающего
все росли, и я закрыл форточку.
     
«Идут сюда!» — подумал я и начал искать, где бы спрятаться. Я открывал
печи, щупал камин, отворял шкапы, но все это не годилось. Я обошел все
комнаты, кроме кабинета, куда я не хотел заглядывать. Я знал, что он сидит в
своем кресле против стола, заваленного книгами, н сейчас это было бы мне
неприятно.
     
Постепенно мне начало казаться, что я хожу не один: вокруг меня в
темноте двигались молча какие-то люди. Они почти касались меня, и один раз
чье-то дыхание оледенило мой затылок.
     
— Кто тут? — шепотом спросил я, но никто не ответил.
     
А когда я снова пошел, они двинулись за мною, молчаливые и страшные. Я
знал, что это мне кажется оттого, что я болен и у меня, видимо, начинается
жар, но не мог преодолеть страха, от которого все тело начинало дрожать, как
в ознобе. Я пощупал голову: она была горячая, как огонь.
     
«Пойду лучше туда, — подумал я. — Он все-таки свой».
     
Он сидел в своем кресле перед столом, заваленным книгами, и не исчез,
как тогда, но остался. Сквозь опущенные драпри в комнату пробивался
красноватый свет, но ничего не освещал, и он был едва виден. Я сел в стороне
от него на диване и начал ждать. В комнате было тихо, а оттуда приносился
ровный гул, трещание чего-то падающего и отдельные крики. И они
приближались. И багровый свет становился все сильнее, и я уже видел в кресле
его: черный, чугунный профиль, очерченный узкой красною полосой.
     
— Брат! — сказал я.
     
Но он молчал, неподвижный и черный, как памятник. В соседней комнате
хрустнула половица — н вдруг сразу стало так необыкновенно тихо, как бывает
только там, где много мертвых. Все звуки замерли, и сам багровый свет
приобрел неуловимый оттенок мертвенности и тишины, стал неподвижный и слегка
тусклый. Я подумал, что от брата идет такая тишина, и сказал ему об этом.
     
— Нет, это не от меня, — ответил он. — Посмотри в окно.
     
Я отдернул драпри и отшатнулся.
     
— Так вот что! — сказал я.
     
— Позови мою жену: она этого еще не видала, — приказал брат.
     
Она сидела в столовой и что-то шила, и, увидев мое лицо, послушно
поднялась, воткнула иглу в шитье и пошла за мной. Я отдернул занавеси во
всех окнах, и в широкие отверстия влился багровый свет, но почему-то не
сделал комнаты светлее: она осталась так же темна, и только окна неподвижно
горели красными большими четырехугольниками.
     
Мы подошли к окну. От самой стены дома до карниза начиналось ровное
огненно-красное небо, без туч, без звезд, без солнца, и уходило за горизонт.
А внизу под ним лежало такое же ровное темно-красное поле, и было покрыто
оно трупами. Все трупы были голы и ногами обращены к нам, так что мы видели
только ступни ног и треугольники подбородков. И было тихо, — очевидно, все
умерли, и на бесконечном поле не было забытых.
     
— Их становится больше, — сказал брат.

Он также стоял у окна, и все были тут: мать, сестра и все, кто жил в
этом доме. Их лиц не было видно, в я узнавал их только по голосу. 907

— Это кажется, — сказала сестра.

— Нет, правда. Ты посмотри.

Правда, трупов стало как будто больше. Мы внимательно искали причину и
увидели: рядом с одним мертвецом, где раньше было свободное место, вдруг
появился труп: по-видимому, их выбрасывала земля. И все свободные промежутки
быстро заполнялись, и скоро вся земля просветлела от бледно-розовых тел,
лежавших рядами, голыми ступнями к нам. И в комнате посветлело
бледно-розовым мертвым светом.

— Смотрите, им не хватает места, — сказал брат.

Мать ответила:

— Один уже здесь.

Мы оглянулись: сзади нас на полу лежало голое бледно-розовое тело с
закинутой головой. И. сейчас же возле него появилось другое и третье. И одно
за другим выбрасывала их земля, и скоро правильные ряды бледно-розовых
мертвых тел заполнили все комнаты.

— Они и в детской, — сказала няня. — Я видела.

— Нужно уйти, — сказала сестра.

— Да ведь нет прохода, — отозвался брат. — Смотрите.

Правда, голыми ногами они уже касались нас и лежали плотно рукою к
руке. И вот они пошевельнулись и дрогнули, и приподнялись все теми же
правильными рядами: это из земли выходили новые мертвецы и поднимали их
кверху.

— Они нас задушат! — сказал я. — Спасемтесь в окно.

— Туда нельзя! — крикнул брат. — Туда нельзя. Взгляни, что там! … За
окном в багровом и неподвижном свете стоял сам Красный смех.

8 ноября 1904 г.

 19