Макар Чудра (Горький)
С моря дул влажный, холодный ветер, разнося по степи  задумчивую  мелодию плеска набегавшей на берег волны и шелеста прибрежных  кустов.  Изредка  его порывы приносили с собой сморщенные, желтые листья и бросали  их  в  костер, раздувая пламя; окружавшая нас мгла  осенней  ночи  вздрагивала  и,  пугливо отодвигаясь,  открывала  на  миг  слева  —  безграничную  степь,  справа   — бесконечное море и прямо против меня — фигуру Макара Чудры, старого  цыгана, — он сторожил коней своего табора, раскинутого шагах в пятидесяти от нас.

Не обращая внимания на то, что холодные волны ветра,  распахнув  чекмень, обнажили его волосатую грудь и безжалостно бьют ее, он полулежал в красивой, сильной позе, лицом ко мне, методически потягивал из своей громадной трубки, выпускал изо рта и носа  густые  клубы  дыма  и,  неподвижно  уставив  глаза куда-то через мою голову в мертво молчавшую темноту степи,  разговаривал  со мной, не умолкая и не делая ни одного движения к  защите  от  резких  ударов ветра.

— Так ты ходишь? Это хорошо! Ты славную долю выбрал себе,  сокол.  Так  и надо: ходи и смотри, насмотрелся, ляг и умирай — вот и все!

— Жизнь? Иные люди? — продолжал он, скептически выслушав  мое  возражение на его «Так и надо». — Эге! А тебе что до того? Разве ты  сам  —  не  жизнь?  Другие люди живут без тебя и проживут без тебя. Разве  ты  думаешь,  что  ты кому-то нужен? Ты не хлеб, не палка, и не нужно тебя никому.

— Учиться и учить, говоришь ты?  А  ты  можешь  научиться  сделать  людей счастливыми? Нет, не можешь. Ты поседей  сначала,  да  и  говори,  что  надо учить. Чему учить? Всякий знает, что ему нужно. Которые умнее, те берут  что есть, которые поглупее — те ничего не получают, и всякий сам учится…

— Смешные они, те твои люди. Сбились в кучу и давят друг друга,  а  места на земле вон сколько, — он широко повел рукой на степь. —  И  все  работают.  Зачем? Кому? Никто не знает. Видишь, как человек пашет, и думаешь: вот он по капле с потом силы свои источит на землю, а потом ляжет в  нее  и  сгниет  в ней. Ничего по нем не останется, ничего он не видит с своего поля и умирает, как родился, — дураком.

— Что ж, — он родился затем, что ли, чтоб поковырять землю, да и умереть, не успев даже могилы самому себе выковырять? Ведома ему воля?  Ширь  степная понятна? Говор морской волны  веселит  ему  сердце?  Он  раб  —  как  только родился, всю жизнь раб, и все тут! Что он  с  собой  может  сделать?  Только удавиться, коли поумнеет немного.

— А я, вот смотри,  в  пятьдесят  восемь  лет  столько  видел,  что  коли написать все это на бумаге,  так  в  тысячу  таких  торб,  как  у  тебя,  не положишь. А ну-ка, скажи, в каких краях я не был? И  не  скажешь.  Ты  и  не знаешь таких краев, где я бывал. Так нужно жить: иди, иди — и все тут. Долго не стой на одном месте — чего в нем? Вон как день  и  ночь  бегают,  гоняясь друг за другом, вокруг земли, так и ты бегай  от  дум  про  жизнь,  чтоб  не разлюбить ее. А задумаешься — разлюбишь жизнь, это всегда так бывает.  И  со мной это было. Эге! Было, сокол.

— В тюрьме я сидел, в Галичине. «Зачем я живу на свете?» — помыслил я  со скуки, — скучно в тюрьме, сокол, э, как скучно! —  и  взяла  меня  тоска  за сердце, как посмотрел я из окна на поле, взяла  и  сжала  его  клещами.  Кто скажет, зачем он живет? Никто не скажет, сокол! И спрашивать себя про это не надо. Живи, и все тут! И похаживай да посматривай кругом себя, вот  и  тоска не возьмет никогда. Я тогда чуть не удавился поясом, вот как!

— Хе! Говорил я с одним человеком. Строгий человек,  из  ваших,  русских.  Нужно, говорит он, жить не так, как ты сам хочешь,  а  так,  как  сказано  в божьем слове. Богу покоряйся, и он даст тебе все, что попросишь  у  него.  А сам он весь в дырьях, рваный. Я и сказал ему, чтобы  он  себе  новую  одежду попросил у бога. Рассердился он и прогнал меня, ругаясь. А до того  говорил, что надо прощать людей и любить их. Вот бы и  простил  мне,  коли  моя  речь обидела его милость. Тоже — учитель! Учат они меньше есть, а  сами  едят  по десять раз в сутки.

Он плюнул в костер и замолчал, снова набивая трубку. Ветер выл жалобно  и тихо, во тьме ржали кони, из табора плыла нежная  и  страстная  песня-думка.  Это пела красавица Нонка, дочь Макара. Я знал  ее  голос  густого,  грудного тембра, всегда как-то странно, недовольно и требовательно звучавший  —  пела ли она песню, говорила ли «здравствуй». На ее смуглом, матовом лице  замерла надменность  царицы,  а  в  подернутых  какой-то  тенью  темно-карих  глазах сверкало сознание неотразимости ее красоты и презрение ко всему, что не  она сама.

Макар подал мне трубку.

— Кури! Хорошо поет девка? То-то! Хотел бы,  чтоб  такая  тебя  полюбила?  Нет? Хорошо! Так и надо — не верь девкам и  держись  от  них  дальше.  Девке целоваться лучше и приятней, чем мне трубку  курить,  а  поцеловал  ее  —  и умерла воля в твоем сердце. Привяжет она тебя к себе чем-то, чего не  видно, а порвать — нельзя, и отдашь ты ей всю душу.  Верно!  Берегись  девок!  Лгут всегда! Люблю, говорит, больше всего на свете, а ну-ка, уколи  ее  булавкой, она разорвет тебе сердце. Знаю я! Эге, сколько я знаю!  Ну,  сокол,  хочешь, скажу одну быль? А ты ее  запомни  и,  как  запомнишь,  —  век  свой  будешь свободной птицей.

«Был на свете Зобар, молодой цыган, Лойко Зобар. Вся Венгрия, и Чехия,  и Славония, и все, что кругом моря, знало его, — удалый был малый! Не было  по тем краям деревни, в которой бы пяток-другой жителей не  давал  богу  клятвы убить Лойко, а он себе жил, и уж коли ему понравился  конь,  так  хоть  полк солдат поставь сторожить того коня  —  все  равно  Зобар  на  нем  гарцевать станет! Эге! разве он кого боялся? Да приди к  нему  сатана  со  всей  своей свитой, так он бы, коли б не пустил  в  него  ножа,  то  наверно  бы  крепко поругался, а что чертям подарил бы по пинку в рыла — это уж как раз!

И все таборы его знали или слыхали о нем. Он любил только коней и  ничего больше, и то недолго — поездит, да и продаст, а деньги,  кто  хочет,  тот  и возьми. У него не было заветного — нужно тебе его сердце, он сам  бы  вырвал его из груди, да тебе и отдал, только бы тебе от того хорошо  было.  Вот  он какой был, сокол!

Наш табор кочевал в то время по Буковине, — это годов десять назад  тому.  Раз — ночью весенней — сидим мы: я,  Данило-солдат,  что  с  Кошутом  воевал вместе, и Нур старый, и все другие, и Радда, Данилова дочка.

Ты Нонку мою знаешь? Царица девка! Ну, а Радду с  ней  равнять  нельзя  — много чести Нонке! О ней, этой Радде, словами и  не  скажешь  ничего.  Может быть, ее красоту можно бы на скрипке сыграть, да и то тому, кто эту скрипку, как свою душу, знает.

Много посушила она сердец молодецких, ого, много! На Мораве один  магнат, старый, чубатый, увидал ее и остолбенел. Сидит на коне и смотрит, дрожа, как в огневице. Красив он был, как черт в праздник, жупан шит золотом,  на  боку сабля, как молния, сверкает, чуть конь ногой топнет, вся эта сабля в  камнях драгоценных, и голубой бархат на шапке,  точно  неба  кусок,  —  важный  был господарь старый! Смотрел, смотрел,  да  и  говорит  Радде:  «Гей!  Поцелуй, кошель денег дам». А та отвернулась в сторону, да и  только!  «Прости,  коли обидел, взгляни хоть поласковей», —  сразу  сбавил  спеси  старый  магнат  и бросил к ее ногам кошель — большой кошель, брат! А она его  будто  невзначай пнула ногой в грязь, да и все тут.

— Эх, девка! — охнул он, да и плетью  по  коню  —  только  пыль  взвилась тучей.

А на другой день снова явился. «Кто ее отец?» — громом гремит по  табору.  Данило вышел. «Продай дочь, что хочешь возьми!» А Данило и скажи  ему:  «Это только паны продают все, от своих свиней до своей совести,  а  я  с  Кошутом воевал и ничем не торгую!» Взревел было тот, да и за саблю, но кто-то из нас сунул зажженный трут в ухо коню, он и унес  молодца.  А  мы  снялись,  да  и пошли. День идем и два, смотрим — догнал! «Гей вы, говорит,  перед  богом  и вами совесть моя чиста, отдайте девку в жены мне: все поделю с вами, богат я сильно!» Горит  весь  и,  как  ковыль  под  ветром,  качается  в  седле.  Мы задумались.

— А ну-ка, дочь, говори! — сказал себе в усы Данило.

— Кабы орлица к ворону в гнездо по своей воле вошла, чем бы она стала?  — спросила нас Радда. Засмеялся Данило, и все мы с ним.

— Славно, дочка! Слышал, господарь?  Не  идет  дело!  Голубок  ищи  —  те податливей. — И пошли мы вперед.

А тот господарь схватил шапку, бросил ее оземь и поскакал так, что  земля задрожала. Вот она какова была Радда, сокол!

— Да! Так вот раз ночью сидим мы и  слышим  —  музыка  плывет  по  степи.  Хорошая музыка! Кровь загоралась в жилах от нее, и звала она  куда-то.  Всем нам, мы чуяли, от той музыки захотелось чего-то такого, после чего бы и жить уж не нужно было, или, коли жить, так — царями над всей землей, сокол!

Вот из темноты вырезался конь, а на нем человек сидит и играет, подъезжая к нам. Остановился у костра, перестал играть, улыбаясь, смотрит на нас.

— Эге, Зобар, да это ты! — крикнул ему Данило радостно. Так вот он, Лойко Зобар!

Усы легли на плечи и смешались с кудрями, очи, как ясные звезды, горят, а улыбка — целое солнце, ей-богу! Точно его  ковали  из  одного  куска  железа вместе с конем. Стоит весь, как в крови, в огне костра  и  сверкает  зубами, смеясь! Будь я проклят, коли я его не любил уже, как себя,  раньше,  чем  он мне слово сказал или просто заметил, что и я тоже живу на белом свете!

Вот, сокол, какие люди бывают! Взглянет он тебе  в  очи  и  полонит  твою душу, и ничуть тебе это не стыдно, а еще и гордо для тебя. С таким человеком ты и сам лучше становишься. Мало, друг, таких людей! Ну, так и  ладно,  коли мало. Много хорошего было бы на свете, так его и за хорошее не  считали  бы.  Так-то! А слушай-ка дальше.

Радда и говорит: «Хорошо ты, Лойко, играешь! Кто это делал  тебе  скрипку такую звонкую и чуткую?» А тот смеется: «Я сам делал!  И  сделал  ее  не  из дерева, а из груди молодой девушки, которую любил крепко,  а  струны  из  ее сердца мною свиты. Врет еще немного скрипка, ну, да я умею  смычок  в  руках держать!»

Известно, наш брат старается сразу затуманить  девке  очи,  чтоб  они  не зажгли его сердца, а сами подернулись бы по тебе грустью, вот и  Лойко  тож.  Но — не на ту попал. Радда отвернулась в сторону и, зевнув, сказала: «А  еще говорили, что Зобар умен и ловок, — вот лгут люди!» — и пошла прочь.

— Эге, красавица, у тебя остры зубы! — сверкнул  очами  Лойко,  слезая  с коня. — Здравствуйте, браты! Вот и я к вам!

— Просим гостя! — сказал Данило в ответ ему. Поцеловались,  поговорили  и легли спать… Крепко спали. А наутро,  глядим,  у  Зобара  голова  повязана тряпкой. Что это? А это конь зашиб его копытом сонного.

Э, э, э! Поняли мы, кто тот конь, и улыбнулись в усы, и Данило улыбнулся.  Что ж, разве Лойко не стоил Радды? Ну, уж нет! Девка как ни хороша, да у ней душа узка и мелка, и хоть ты пуд золота повесь ей на шею, все  равно,  лучше того, какова она есть, не быть ей. А, ну ладно!

Живем мы да живем на том месте, дела у нас о  ту  пору  хорошие  были,  и Зобар с нами. Это был товарищ! И мудр, как  старик,  и  сведущ  во  всем,  и грамоту русскую и мадьярскую понимал. Бывало, пойдет говорить —  век  бы  не спал, слушал его! А играет — убей меня гром, коли на  свете  еще  кто-нибудь так играл! Проведет, бывало, по струнам смычком — и вздрогнет у тебя сердце, проведет еще раз — и замрет оно, слушая, а он играет и улыбается. И  плакать и смеяться хотелось в одно время, слушая его. Вот тебе сейчас кто-то  стонет горько, просит помощи и режет тебе грудь, как ножом.  А  вот  степь  говорит небу сказки, печальные  сказки.  Плачет  девушка,  провожая  добра  молодца!  Добрый молодец кличет девицу в степь. И вдруг — гей! Громом гремит  вольная, живая песня, и само солнце, того и гляди, затанцует по небу  под  ту  песню!  Вот как, сокол!

 

Каждая жила в твоем теле понимала ту песню, и весь  ты  становился  рабом ее. И коли бы тогда крикнул Лойко: «В ножи, товарищи!» — то и  пошли  бы  мы все в ножи, с кем указал бы он. Все он мог сделать с человеком, и все любили его, крепко любили, только Радда одна не смотрит на парня; и ладно, коли  бы только это, а то еще и подсмеивается над ним. Крепко она  задела  за  сердце Зобара, то-то крепко! Зубами скрипит, дергая себя за ус, Лойко,  очи  темнее бездны  смотрят,  а  порой  в  них  такое  сверкает,  что  за  душу  страшно становится. Уйдет ночью далеко в степь Лойко, и плачет до утра его  скрипка, плачет, хоронит Зобарову волю. А мы лежим да слушаем и думаем: как  быть?  И знаем, что, коли два камня друг на друга  катятся,  становиться  между  ними нельзя — изувечат. Так и шло дело.

Вот сидели мы, все в сборе, и говорили о делах. Скучно  стало.  Данило  и просит Лойко: «Спой, Зобар, песенку,  повесели  душу!»  Тот  повел  оком  на Радду, что неподалеку от него лежала кверху лицом, глядя в небо, и ударил по струнам. Так и заговорила скрипка, точно это и вправду девичье сердце  было!  И запел Лойко:

Повернула голову Радда и, привстав, усмехнулась в очи  певуну.  Вспыхнул, как заря, он.

Вот пел! Никто уж так не поет теперь!  А  Радда  и  говорит,  точно  воду цедит:

— Ты бы не залетал так высоко, Лойко, неравно упадешь, да — в лужу носом, усы запачкаешь, смотри. — Зверем посмотрел на нее Лойко, а ничего не  сказал — стерпел парень и поет себе:

— Это песня! — сказал Данило. — Никогда не слыхал такой песни;  пусть  из меня сатана себе трубку сделает, коли вру я!

Старый Нур и усами поводил, и плечами пожимал, и всем нам  по  душе  была удалая Зобарова песня! Только Радде не понравилась.

— Вот так однажды комар гудел, орлиный клекот  передразнивая,  —  сказала она, точно снегом в нас кинула.

— Может быть, ты, Радда, кнута хочешь? — потянулся Данило к ней, а  Зобар бросил наземь шапку, да и говорит, весь черный, как земля:

— Стой, Данило! Горячему коню — стальные удила! Отдай мне дочку в жены!

— Вот сказал речь! — усмехнулся Данило. — Да возьми, коли можешь!

— Добро! — молвил Лойко и говорит Радде: —  Ну,  девушка,  послушай  меня немного, да не кичись! Много я вашей сестры видел, эге, много! А ни одна  не тронула моего сердца так, как ты. Эх, Радда, полонила ты мою душу! Ну что ж?  Чему быть, так то и будет, и… нет такого коня, на котором от  самого  себя ускакать можно б было!.. Беру тебя в жены перед богом, своей  честью,  твоим отцом и всеми этими людьми. Но смотри, воле моей не  перечь  —  я  свободный человек и буду жить так, как я хочу!  —  И  подошел  к  ней,  стиснув  зубы, сверкая глазами. Смотрим мы, протянул он ей руку, — вот,  думаем,  и  надела узду на степного коня  Радда!  Вдруг  видим,  взмахнул  он  руками  и  оземь затылком — грох!..

Что за диво? Точно пуля ударила в сердце малого. А это Радда  захлестнула ему ременное кнутовище за ноги, да и дернула  к  себе,  —  вот  отчего  упал Лойко.

И снова уж лежит девка не шевелясь да усмехается молча. Мы  смотрим,  что будет, а Лойко сидит на земле и сжал руками голову, точно боится, что она  у него лопнет. А потом встал тихо, да и пошел в степь, ни на  кого  не  глядя.  Нур шепнул мне: «Смотри за ним!» И пополз я за Зобаром по  степи  в  темноте ночной. Так-то, сокол!»

Макар выколотил пепел из трубки и снова стал  набивать  ее.  Я  закутался плотнее в шинель и, лежа, смотрел в его старое  лицо,  черное  от  загара  и ветра. Он, сурово и строго качая головой, что-то шептал про себя; седые  усы шевелились, и ветер трепал ему волосы на голове. Он был похож на старый дуб, обожженный молнией, но все еще мощный, крепкий и гордый  силой  своей.  Море шепталось по-прежнему с берегом, и ветер все  так  же  носил  его  шепот  по степи. Нонка уже не пела, а собравшиеся на небе тучи  сделали  осеннюю  ночь еще темней.

«Шел Лойко нога за ногу, повеся голову и  опустив  руки,  как  плети,  и, придя в балку к ручью, сел на камень и охнул. Так охнул, что у  меня  сердце кровью облилось от жалости, но все ж не  подошел  к  нему.  Словом  горю  не поможешь — верно?! То-то! Час он сидит, другой сидит и третий не  шелохнется — сидит.

И я лежу неподалеку. Ночь светлая, месяц  серебром  всю  степь  залил,  и далеко все видно.

Вдруг вижу: от табора спешно Радда идет.

Весело мне стало! «Эх, важно! — думаю, — удалая  девка  Радда!»  Вот  она подошла к нему, он и не слышит. Положила ему руку на плечо; вздрогнул Лойко, разжал руки и поднял голову. И как вскочит, да за нож!  Ух,  порежет  девку, вижу я, и уж хотел, крикнув до табора, побежать к ним, вдруг слышу:

— Брось! Голову разобью! — Смотрю: у Радды в руке пистоль, и  она  в  лоб Зобару целит. Вот сатана девка! А ну, думаю, они теперь равны по  силе,  что будет дальше?

— Слушай! — Радда заткнула за пояс пистоль и говорит Зобару: — Я не убить тебя пришла, а мириться, бросай нож! — Тот бросил и хмуро смотрит ей в  очи.  Дивно это было, брат! Стоят два человека и зверями смотрят друг на друга,  а оба такие хорошие, удалые люди. Смотрит на них ясный месяц да я — и все тут.

— Ну, слушай меня, Лойко: я тебя  люблю!  —  говорит  Радда.  Тот  только плечами повел, точно связанный по рукам и ногам.

— Видала я молодцов, а ты удалей и краше их душой и лицом. Каждый из  них усы себе бы сбрил — моргни я ему глазом, все они пали бы мне в ноги,  захоти я того. Но что толку? Они и так не больно-то удалы, а я бы их всех  обабила.  Мало осталось на свете удалых  цыган,  мало,  Лойко.  Никогда  я  никого  не любила, Лойко, а тебя люблю. А еще я люблю волю!  Волю-то,  Лойко,  я  люблю больше, чем тебя. А без тебя мне не жить, как не жить и тебе без  меня.  Так вот я хочу, чтоб ты был моим и душой и телом, слышишь? — Тот усмехнулся.

— Слышу! Весело сердцу слушать твою речь! Ну-ка, скажи еще!

— А еще вот что, Лойко: все равно, как ты ни вертись, я тебя одолею, моим будешь. Так не теряй же даром времени — впереди тебя  ждут  мои  поцелуи  да ласки… крепко целовать я тебя буду, Лойко! Под  поцелуй  мой  забудешь  ты свою удалую жизнь… и живые песни твои, что так радуют  молодцов-цыган,  не зазвучат по степям больше — петь  ты  будешь  любовные,  нежные  песни  мне, Радде… Так не теряй даром времени, — сказала  я  это,  значит,  ты  завтра покоришься мне как старшему товарищу юнаку. Поклонишься  мне  в  ноги  перед всем табором и поцелуешь правую руку мою — и тогда я буду твоей женой.

Вот чего захотела чертова девка! Этого и слыхом не слыхано было; только в старину у черногорцев так было, говорили  старики,  а  у  цыган  —  никогда!  Ну-ка, сокол,  выдумай  что  ни  то  посмешнее?  Год  поломаешь  голову,  не выдумаешь!

Прянул в сторону Лойко и крикнул на всю  степь,  как  раненный  в  грудь.  Дрогнула Радда, но не выдала себя.

— Ну, так прощай до завтра, а завтра ты  сделаешь,  что  я  велела  тебе.  Слышишь, Лойко?

— Слышу! Сделаю, — застонал Зобар  и  протянул  к  ней  руки.  Она  и  не оглянулась на него, а он зашатался, как сломанное ветром дерево,  и  пал  на землю, рыдая и смеясь.

Вот как замаяла молодца проклятая Радда. Насилу я привел его в себя.

Эхе! Какому дьяволу нужно,  чтобы  люди  горе  горевали?  Кто  это  любит слушать, как стонет, разрываясь от горя, человеческое сердце?  Вот  и  думай тут!..

Воротился я в табор и  рассказал  о  всем  старикам.  Подумали  и  решили подождать да посмотреть —  что  будет  из  этого.  А  было  вот  что.  Когда собрались все мы вечером вокруг костра, пришел и  Лойко.  Был  он  смутен  и похудел за ночь страшно, глаза ввалились;  он  опустил  их  и,  не  подымая, сказал нам:

— Вот какое дело, товарищи: смотрел в свое сердце этой ночью и  не  нашел места в нем старой вольной жизни моей. Радда там живет только — и  все  тут!  Вот она, красавица Радда, улыбается, как царица! Она любит свою волю  больше меня, а я ее люблю больше своей воли, и решил я Радде  поклониться  в  ноги, так она велела, чтоб все видели,  как  ее  красота  покорила  удалого  Лойко Зобара, который до нее играл с девушками, как кречет с утками. А  потом  она станет моей женой и будет ласкать и целовать меня, так что уже мне  и  песен петь вам не захочется, и воли моей я не пожалею! Так ли, Радда? — Он  поднял глаза и сумно посмотрел на нее. Она молча и строго кивнула головой  и  рукой указала себе на ноги. А мы смотрели и ничего не понимали. Даже уйти  куда-то хотелось, лишь бы не видеть, как Лойко Зобар упадет в ноги девке — пусть эта девка и Радда. Стыдно было чего-то, и жалко, и грустно.

— Ну! — крикнула Радда Зобару.

— Эге, не торопись, успеешь, надоест еще… — засмеялся он.  Точно  сталь зазвенела, — засмеялся.

— Так вот и все дело, товарищи! Что  остается?  А  остается  попробовать, такое ли у Радды моей крепкое сердце, каким она мне его показывала. Попробую же, — простите меня, братцы!

Мы и догадаться еще не успели, что хочет делать Зобар, а уж Радда  лежала на земле, и в груди у нее по рукоять торчал кривой нож Зобара. Оцепенели мы.

А Радда вырвала нож, бросила его в сторону и,  зажав  рану  прядью  своих черных волос, улыбаясь, сказала громко и внятно:

— Прощай, Лойко! я знала, что ты так сделаешь!.. — да и умерла…

Понял ли девку, сокол?!  Вот  какая,  будь  я  проклят  на  веки  вечные, дьявольская девка была!

— Эх! да и поклонюсь же я тебе в ноги, королева гордая! —  на  всю  степь гаркнул Лойко да, бросившись наземь, прильнул устами к ногам мертвой Радды и замер. Мы сняли шапки и стояли молча.

Что ты скажешь в таком деле, сокол? То-то! Нур сказал было: «Надо связать его!..» Не поднялись бы руки вязать Лойко Зобара, ни у кого не поднялись бы, и Нур знал это. Махнул он рукой, да и отошел в сторону. А Данило поднял нож, брошенный в сторону Раддой, и долго смотрел на него, шевеля седыми усами, на том ноже еще не застыла кровь Радды, и был он такой кривой и острый. А потом подошел Данило к Зобару и сунул ему нож в спину как раз против сердца.  Тоже отцом был Радде старый солдат Данило!

— Вот так! — повернувшись к Даниле, ясно сказал  Лойко  и  ушел  догонять Радду.

А мы смотрели. Лежала Радда, прижав  к  груди  руку  с  прядью  волос,  и открытые глаза ее были в голубом небе, а у ног ее  раскинулся  удалой  Лойко Зобар. На лицо его пали кудри, и не видно было его лица.

Стояли мы и думали. Дрожали усы у старого  Данилы,  и  насупились  густые брови его. Он глядел в небо и молчал, а Нур, седой, как лунь, лег вниз лицом на землю и заплакал так, что ходуном заходили его стариковские плечи.

Было тут над чем плакать, сокол!

… Идешь ты, ну и иди своим путем, не сворачивая в сторону. Прямо и иди.  Может, и не загинешь даром. Вот и все, сокол!»

Макар замолчал и, спрятав в кисет  трубку,  запахнул  на  груди  чекмень.  Накрапывал дождь, ветер стал сильнее, море рокотало глухо и сердито. Один за другим к угасающему костру подходили кони и, осмотрев  нас  большими  умными глазами, неподвижно останавливались, окружая нас плотным кольцом.

— Гоп, гоп, эгой! — крикнул им ласково  Макар  и,  похлопав  ладонью  шею своего любимого вороного коня, сказал, обращаясь ко мне:  —  Спать  пора!  — Потом завернулся с головой в чекмень и, могуче вытянувшись на земле, умолк.

Мне не хотелось спать. Я смотрел во тьму степи, и в воздухе  перед  моими глазами плавала царственно красивая и гордая фигура Радды. Она прижала  руку с прядью черных волос к ране на груди, и сквозь ее  смуглые,  тонкие  пальцы сочилась капля по капле кровь, падая на землю огненно-красными звездочками.

А за нею по пятам плыл удалой молодец  Лойко  Зобар;  его  лицо  завесили пряди густых черных кудрей, и из-под них капали частые, холодные  и  крупные слезы…

Усиливался дождь, и море распевало мрачный и  торжественный  гимн  гордой паре красавцев цыган — Лойко Зобару и Радде, дочери старого солдата Данилы.

А они оба кружились во тьме ночи плавно  и  безмолвно,  и  никак  не  мог красавец Лойко поравняться с гордой Раддой.

Проза Максима Горького
Русская проза
Рассказы Максима Горького
Литература 1892 года