Красный смех (Андреев)/Отрывок пятый
… я уже спал, когда доктор разбудил меня осторожными толчками. Я
вскрикнул, просыпаясь и вскакивая, как вскрикивали мы все, когда нас будили,
и бросился к выходу из палатки. Но доктор крепко держал меня за руку и
извинялся:
     
— Я вас испугал, простите. И знаю, что вы хотите, спать…
     
— Пять суток… — пробормотал я, засыпая, и заснул и спал, казалось
мне, долго, когда доктор вновь заговорил, осторожно поталкивая меня в бока и
ноги.
     
— Но очень нужно. Голубчик, пожалуйста, так нужно. Мне все кажется… Я
не могу. Мне все кажется, что там еще остались раненые…
     
— Какие раненые? Вы же весь день их возили. Оставьте меня в покое. Это
нечестно, я пять суток не спал!
     
— Голубчик, не сердитесь, — бормотал доктор, неловко надевая фуражку
мне на голову. — Все спят, нельзя добудиться. Я достал паровоз и семь
вагонов, но нам нужны люди. Я ведь понимаю… Я сам боюсь заснуть. Не помню,
когда я спал. Кажется, у меня начинаются галлюцинации. Голубчик, спустите
ножки, ну, одну ножку, ну, так, так…
     
Доктор был бледен и покачивался, и заметно было, что если он только
приляжет — он заснет на несколько суток кряду. И подо мною подгибались ноги,
и я уверен, что я заснул, пока мы шли, — так внезапно и неожиданно,
неизвестно откуда, вырос перед нами ряд черных силуэтов паровоз и вагоны.
Возле них медленно и молча бродили какие-то люди, едва видимые в потемках.
Ни на паровозе, ни в вагонах не было ни одного фонаря, и только от закрытого
поддувала на полотно ложился красноватый неяркий свет.
     
— Что это? — спросил я, отступая.
     
— Ведь мы же едем. Вы забыли? Мы едем, — бормотал доктор.
     
Ночь была холодная, и он дрожал от холода, и, глядя на него, я
почувствовал во всем теле ту же частую щекочущую дрожь.
     
— Черт вас знает! — закричал я громко. — Не могли вы взять другого…
     
— Тише, пожалуйста, тише! — Доктор схватил меня за руку.
     
Кто-то из темноты сказал:
     
— Теперь дай залп из всех орудий, так никто не шевельнется. Они тоже
спят. Можно подойти и всех сонных перевязать. Я сейчас прошел мимо самого
часового. Он посмотрел на меня и ничего не сказал, не шевельнулся. Тоже
спит, вероятно. И как только он не упадет.
     
Говоривший зевнул, и одежда его зашуршала: видимо, он потягивался. Я
лег грудью на край вагона, чтобы влезть, — и сон тотчас же охватил меня.
Кто-то приподнял меня сзади и положил, а я почему-то отпихивал его ногами -
и опять заснул, и точно во сне слышал обрывки разговора:
     
— На седьмой версте.
     
— А фонари забыли?
     
— Нет, он не пойдет.
     
— Сюда давай. Осади немного. Так.
     
Вагоны дергались на месте, что-то постукивало. И постепенно от всех
этих звуков и оттого, что я лег удобно и спокойно, сон стал покидать меня. А
доктор заснул, и, когда я взял его руку, она была как у мертвого: вялая и
тяжелая. Поезд уже двигался медленно и осторожно, слегка вздрагивая и точно
нащупывая дорогу. Студент-санитар зажег в фонаре свечу, осветил стены и
черную дыру дверей и сказал сердито:
     
— Какого черта! Очень мы сейчас им нужны. А его вы разбудите, пока не
разоспался. Тогда ничего не сделаешь, я по себе знаю.
     
Мы растолкали доктора, и он сел, недоуменно поводя глазами. Хотел опять
завалиться, но мы не дали.
     
— Хорошо бы сейчас водки хлебнуть, — сказал студент.
     
Мы хлебнули по глотку коньяку, и сон прошел совсем. Большой и черный
четырехугольник дверей стал розоветь, покраснел — где-то за холмами
показалось огромное молчаливое зарево, как будто среди ночи всходило солнце.
     
— Это далеко. Верст за двадцать.
     
— Мне холодно, — сказал доктор, ляскнув зубами.
     
Студент выглянул за дверь и рукой поманил меня. Я посмотрел: в разных
местах горизонта, молчаливой цепью, стояли такие же неподвижные зарева, как
будто десятки солнц всходили одновременно. И уже не было так темно. Дальние
холмы густо чернели, отчетливо вырезая ломаную и волнистую линию, а вблизи
все было залито красным тихим светом, молчаливым и неподвижным. Я взглянул
на студента: лицо его было окрашено в тот же красный призрачный цвет крови,
превратившейся в воздух и свет.
     
— Много раненых? — спросил я.
     
Он махнул рукой.
     
— Много сумасшедших. Больше, чем раненых.
     
— Настоящих?
     
— А то каких же?
     
Он смотрел на меня, и в его глазах было то же остановившееся, Дикое,
полное холодного ужаса, как и у того солдата, что умер от солнечного удара.
     
— Перестаньте, — сказал я, отворачиваясь.
     
— Доктор тоже сумасшедший. Вы посмотрите-ка на него.
     
Доктор не слышал. Он сидел, поджав ноги, как сидят турки, и
раскачивался, и беззвучно двигал губами и концами пальцев. И во взгляде у
него было то же остановившееся, остолбенелое, тупо пораженное.
     
— Мне холодно, — сказал он и улыбнулся.
     
— Ну вас всех к черту! — закричал я, отходя в угол вагона. — Зачем вы
меня позвали?
     
Никто не ответил. Студент глядел на молчаливое, разраставшееся зарево,
и его затылок с вьющимися волосами был молодой, и когда я глядел на него,
мне почему-то все представлялась тонкая женская рука, которая ворошит эти
волосы. И это представление было так неприятно, что я начал ненавидеть
студента и не мог смотреть на него без отвращения.
     
— Вам сколько лет? — спросил я, но он не обернулся и не ответил.
     
Доктор покачивался.
     
— Мне холодно.
     
— Когда я подумаю, — сказал студент, не оборачиваясь, — когда я
подумаю, что есть где-то улицы, дома, университет…
     
Он оборвал, точно сказал все, и замолчал. Поезд почти внезапно
остановился, так что я ударился о стену, и послышались голоса. Мы выскочили.
    
Перед самым паровозом на полотне лежало что-то, небольшой комок, из
которого торчала нога.
     
— Раненый?
     
— Нет, убитый. Голова оторвана. Только, как хотите, а я зажгу передний
фонарь. А то еще задавишь.
     
Комок с торчавшей ногой сбросили в сторону; нога на миг задралась
кверху, будто он хотел бежать по воздуху, и все скрылось в черной канаве.
Фонарь загорелся, и паровоз сразу почернел.
     
— Послушайте! — с тихим ужасом прошептал кто-то.
     
Как мы не слышали раньше! Отовсюду — места нельзя было точно
определить- приносился ровный, поскребывающий стон, удивительно спокойный в
своей широте и даже как будто равнодушный. Мы слышали много и криков и
стонов, но это не было похоже ни на что из слышанного. На смутной
красноватой поверхности глаз не мог уловить ничего, и оттого казалось, что
это стонет сама земля или небо, озаренное невсходящим солнцем.
     
— Пятая верста, — сказал машинист.
     
— Это оттуда, — показал доктор рукой вперед.
     
Студент вздрогнул и медленно обернулся к нам:
     
— Что же это? Ведь этого же нельзя слышать!
     
— Двигаемся!
     
Мы пошли пешком впереди паровоза, и от нас на полот по легла сплошная
длинная тень, и была она не черная, а смутно-красная от тихого, неподвижного
света, который молчаливо стоял в разных концах черного неба. И с каждым
нашим шагом зловеще нарастал этот дикий, неслыханный стон, не имевший
видимого источника, — как будто стонал красный воздух, как будто стонали
земля я небо. В своей непрерывности и странном равнодушии он напоминал
минутами трещание кузнечиков на лугу — ровное и жаркое трещание кузнечиков
на летнем лугу. И все чаще и чаще стали встречаться трупы. Мы бегло
осматривали их и сбрасывали с полотна — эти равнодушные, спокойные, вялые
трупы, оставлявшие на месте лежания своего темные маслянистые пятна
всосавшейся крови, и сперва считали их, а потом сбились и перестали. Было их
много — слишком много для этой зловещей ночи, дышавшей холодом и стонавшей
каждою частицей своего существа.
     
— Что же это! — кричал доктор и грозил кому-то кулаком. — Вы -
слушайте…
     
Приближалась шестая верста, и стоны делались определеннее, резче, и уже
чувствовались перекошенные рты, издающие эти голоса. Мы трепетно
всматривались в розовую мглу, обманчивую в своем призрачном свете, когда
почти рядом, у полотна, внизу кто-то громко застонал призывным, плачущим
стоном. Мы сейчас же нашли его, этого раненого, у которого на лице были одни
только глаза — так велики показались они, когда на лицо его пал свет фонаря.
Он перестал стонать и только поочередно переводил глаза на каждого из нас и
на наши фонари, и в его взгляде была безумная радость оттого, что он видит
людей и огни, и безумный страх, что сейчас все это исчезнет, как видение.
Быть может, ему уже не раз грезились наклонившиеся люди с фонарями и
исчезали в кровавом и смутном кошмаре.
     
Мы тронулись дальше и почти тотчас наткнулись на двух раненых; один
лежал на полотне, другой стонал в канаве. Когда их подбирали, доктор, дрожа
от злости, сказал мне:
     
— Ну что? — И отвернулся. Через несколько шагов мы встретили
легкораненого, который шел сам, поддерживая одну руку другой. Он двигался,
закинув голову, прямо на нас и точно не заметил, когда мы расступились,
давая ему дорогу. Кажется, он не видал нас. У паровоза он на миг
остановился, обогнул его и пошел вдоль вагонов.
     
— Ты бы сел! — крикнул доктор, но он не ответил.
     
Это были первые, ужаснувшие нас. А потом все чаще они стали попадаться
на полотне и около него, и все поле, залитое неподвижным красным отсветом
пожаров, закопошилось, точно живое, загорелось громкими криками, воплями,
проклятиями и стонами. Эти темные бугорки копошились и ползали, как сонные
раки, выпущенные из корзины, раскоряченные, странные, едва ли похожие на
людей в своих оборванных, смутных движениях и тяжелой неподвижности. Одни
были безгласны и послушны, другие стонали, выли, ругались и ненавидели нас,
спасавших их, так страстно, как будто мы создали и эту кровавую равнодушную
ночь, и одиночество их среди ночи и трупов, и эти страшные раны. Уже не
хватало места в вагонах, и вся одежда наша стала мокра от крови, как будто
долго стояли мы под кровавым дождем, а раненых все несли, и все так же дико
копошилось ожившее поле.
     
Некоторые подползали сами, иные подходили, шатаясь и падая. Один солдат
почти подбежал к нам. У него было размозжено лицо, и остался один только
глаз, горевший дико и страшно, и был он почти голый, как из бани. Толкнув
меня, он нащупал глазом доктора и быстро левою рукою схватил его за грудь.
     
— Я тебе в морду дам! — крикнул он и, тряся доктора, длительно и едко
прибавил циничное ругательство. — Я тебе в морду дам! Сволочи!
     
Доктор вырвался и, наступая на солдата, захлебываясь, закричал:
     
— Я тебя под суд отдам, негодяй! В карцер! Ты мне мешаешь работать!
Негодяй! Животное!
     
Их растащили, но долго еще солдат выкрикивал:
     
— Сволочи! Я в морду дам!
     
Я уже терял силы и отошел к стороне покурить и отдохнуть. От насохшей
крови руки оделись точно в черные перчатки, и с трудом сгибались пальцы,
теряя папиросы и спички. И когда я закурил, табачный дым показался мне таким
новым и странным, совсем особенного вкуса, которого я не ощущал ни раньше,
ни позже. Тут подошел ко мне студент-санитар, тот, что ехал сюда, но мне
показалось, что я виделся с ним несколько лет назад, и я никогда не мог
вспомнить, где. Шагал. он твердо, точно маршировал, и глядел сквозь меня
куда-то дальше и выше.
     
— А они спят, — сказал он как будто бы совершенно спокойно.
     
Я вспылил, точно упрек касался меня.
     
— Вы забываете, что они десять дней дрались, как львы.
     
— А они спят, — повторил он, глядя сквозь меня и выше. Потом наклонился
ко мне и, грозя пальцем, все так же сухо и спокойно продолжал:
     
— Я вам скажу. Я вам скажу.
     
— Что?
     
Он все ниже наклонялся ко мне, многозначительно грозил пальцем и
повторял точно законченную мысль:
     
— Я вам скажу. Я вам скажу. Передайте им.
     
И, все так же строго глядя на меня и еще раз погрозив пальцем, он вынул
револьвер и выстрелил себе в висок. И это нисколько не удивило и не испугало
меня. Переложив папиросу в левую руку, я попробовал пальцем рану и пошел к
вагонам.
     
— Студент-то застрелился. Кажется, еще жив, — сказал я доктору.
     
Тот схватил себя за голову и простонал:
     
— А, черт его!.. Ведь нет же у нас места. Вон тот сейчас тоже
застрелится. И даю вам честное слово, — он закричал сердито и угрожающе. — Я
тоже! Да! И прошу вас — извольте идти пешком. Мест нету. Можете жаловаться,
если угодно.
     
И все продолжая кричать, он отвернулся, а я подошел к тому, который
сейчас застрелится. Это был санитар, тоже, кажется, студент. Он стоял,
упершись лбом в стенку вагона, и плечо его вздрагивало от рыданий.
     
— Перестаньте, — сказал я, коснувшись вздрагивающего плеча.
     
Но он не повернулся, не ответил и плакал. И затылок у него был молодой,
как у того, и тоже страшный, и стоял он, нелепо раскорячившись, как пьяный,
у которого рвота; и шея у него была в крови — должно быть, хватался руками.
     
— Ну? — сказал я нетерпеливо.
     
Он откачнулся от вагона и, опустив голову, стариковски сгорбившись,
пошел куда-то в темноту, прочь от всех нас. Не знаю почему, и я пошел за
ним, и мы долго шли, все куда-то в сторону, прочь от вагонов. Кажется, он
плакал; и мне стало скучно и захотелось плакать самому.
     
— Стойте! — крикнул я, остановившись.
     
Но он шел, тяжело передвигая ноги, сгорбившись, похожий на старика, со
своими узкими плечами и шаркающей походкой. И скоро пропал он в красноватой
мгле, казавшейся светом и ничего не освещавшей. А я остался один.
     
Налево, уже далеко от меня, проплыл ряд неярких огоньков — это ушел
поезд. Я был один среди мертвых и умирающих. Сколько их еще осталось? Возле
меня все было неподвижно и мертво, а дальше поле копошилось, как живое, -
или мне это казалось оттого, что я один. Но стон не утихал. Он стлался по
земле — тонкий, безнадежный, похожий на детский плач или на визг тысячи
заброшенных и замерзающих щенят. Как острая, бесконечная ледяная игла входил
он в мозг и медленно двигался взад и вперед, взад и вперед…

 05