Слово о полку (Жаботинский)/Глава 4. Против всех.
Глава 4. Против всех. 

На обратном пути в Лондон я опять остановился в Копенгагене, -- повидался с Гросманом. Ничего мне веселого рассказать он не мог. Сионисты учредили в Копенгагене бюро, и оно повсюду разослало циркуляры со строгим наказом -- противодействовать всякой легионистской агитации и бойкотировать ее инициаторов. В результате нашлось уже несколько студенческих групп, кажется в Швейцарии, которые, сидя дома, приняли героические резолюции против легиона. Новых сторонников не прибывало -- кроме одного: где-то в Гааге откликнулся неизвестный молодой человек, по имени Яков Ландау. Он проектировал устроить агентство для пропаганды антитурецкой ориентации и легионизма через общую печать, и сам уже начал помещать в этом духе заметки в голландских газетах; за что местные сионисты, с г-ном Нэхемией Де Лимэ во главе, исключили его из организации. Молодой человек, однако, не испугался и продолжил свое дело -- а в то время голландская печать, именно потому, что была нейтральна, имела довольно широкий круг влияния. Этот самый Ландау, который теперь стоит во главе Еврейского Телеграфного Агентства в Америке.
Мы с Гросманом решили основать в Копенгагене журнал. Многие его помнят -- он издавался на идиш, и назывался "Трибуна". За последние годы, в разных городах немецких, австрийских, чешских, румынских, польских, я часто встречаю людей, у которых еще по сей день хранятся в книжном шкафу комплекты тех зеленых тетрадок 1915-1916 года. Эти люди мне рассказывали, что "Трибуна" была в те годы единственным каналом, через который доходило до сионистов Центральной Европы слово правды о положении в Палестине, об отношении турок к сионизму, о перспективах сионистского движения в связи с войной. Как удалось Гроссману содержать свой журнал -- для меня долго было тайной. Я из Лондона мало чем мог ему помочь. Не мог помочь даже распространением "Трибуны": мудрый британский цензор со второго номера запретил продажу единственного англофильского органа во Израиле на том основании, что сия газета нападает на погромную деятельность русского правительства. Я люблю англичан? Но нет на свете такого путанника, как английский столоначальник, когда попадает к нему в руки что либо "экзотическое"… Впоследствии, однако, я нашел объяснение гросманову чуду: он платил типографии из своего собственного корреспондентского жалования.

    К середине августа 1915 года я опять приехал в Лондон: осмотрелся вокруг и ясно увидел, что положение было для наших планов самое со всех сторон неблагоприятное.

   Во-первых -- политика Китченера. У него была простая теория: все усилия надо сосредоточить исключительно на западном фронте. Восток не имеет никакого значения. Англичане до сих пор, кажется, считают Китченера большим стратегом -- хотя еще при жизни его довелось мне слышать и обратное мнение, даже в резкой форме, при том из уст специалистов. Я не специалист, но все же беру на себя смелость и тут повторить то, что писал уже  раз по поводу Делькассэ. Далеко не каждый, кто у  н и х  считается великим человеком, действительно велик. Китченер был первоклассный солдат, превосходный организатор; но "стратег" -- это нечто иное. Стратегией называется умение сразу найти, на пространстве широко разбросанного фронта, слабейший пункт неприятеля. Для этого нужна та особая черта, которую англичане называют "imagination" -- это не просто "воображение", русское слово не вполне передает специальный оттенок. Этого таланта боги Китченеру не дали. Безупречный артиллерист: точно изучил, где неприятельская крепость, точно высчитал дистанцию, гениально расставил свои батареи, приказал подвезти ровно столько пушек, сколько недостает, плюс еще вдвое больше -- и будет стрелять безошибочно. И для этого тоже нужен ум и талант. Но стратегу требуется ум иного склада -- того склада, что шахматисту… Наступило время -- значительно позже -- когда даже в военном министерстве поднялся ропот против китченерской стратегии. Незадолго до его смерти, в генеральном штабе, в обеих палатах, в печати уже сложилась сильная оппозиция -- "за восточный фронт". "Восточники" настаивали, что слабейший пункт неприятельского кольца лежит за Суэцом, что Турцию можно разбить при сравнительно небольшом усилии, и что это и будет для Германии ударом в самое сердце, потому что ведь она всю войну затеяла ради овладения Ближним и Средним Востоком. Ллойд Джордж был одним из убежденнейших сторонников этого течения. Но Китчеренер не сдавался. Смерть его, как ни была бессмысленна и трагична (броненосец, увозивший его в Россию, наткнулся на мину и пошел ко дну, чуть ли не в виду шотландского берега), была для него своевременной -- все равно через несколько месяцев развитие событий заставило бы Ллойд Джорджа потребовать его отставки.

    Но осенью 1915 года Кирченер еще был у них богом. Самая мысль о наступлении на восток была глубоко скомпрометирована дарданельским провалом.

— Контингент для Палестины? — говорили мне все серьезные люди. — Да кто думает о Палестине?

Во-вторых — сионисты. Организация наша в Англии была тогда еще гораздо меньше и бледнее, чем даже теперь; но война усилила ее серенький состав двумя первоклассными дирижерами из-за границы — Членовым и Соколовым. Оба были против легиона, и это определило общее отношение к моему плану еще до начала спора. К тому же и единственное идейное влияние, какое хоть немного чувствовалось в очень поверхностной атмосфере этого сионистского захолустья, было тоже для моего дела неблагоприятно: в Лондоне жил тогда Ахад-Гаам, и вокруг него образовался кружок поклонников. Некоторые из них и по сей день воюют против идей еврейского государства и даже еврейского большинства в Палестине.

Исключений было очень мало, именно поэтому мне хочется их перечислить. Джозеф Коуэн и д-р Идер поддержали меня с самого начала до самого конца. Собственно говоря, авторское право на мысль о еврейском контингенте принадлежит им: они еще с первого месяца войны пробовали начать агитацию за учреждение специального еврейского батальона, правда, не для Палестины. Конечно, из этой агитации ничего не вышло; и, конечно, авторитет их был слишком слаб в качестве противовеса таким именам, как Соколов, Членов и Ахад-Гаам.

Одного союзника нашел я в самом центре еврейской массы, в Уайтчэпеле: звали его А. Бейлин, писатель он был хороший, но общественного влияния никакого не имел.

Отдельно стоял X. Е. Вейцман. Еще в Париже он заявил себя сторонником легиона; в Лондоне мы сблизились еще больше. Месяца три мы даже вместе жили в маленькой квартире, в одном из переулков «богемского» Чельси, в двух шагах от Темзы. Он в то время еще только переселился из Манчестера, оставив университетскую кафедру для работы в правительственных лабораториях; он трудился над усовершенствованием своего химического открытия, которое потом сыграло крупную роль в удешевлении производства взрывчатых веществ, особенно кордита. Эта же работа, собственно, и свела его с тогдашним министром военного снабжения — Ллойд Джорджем. После восьми, иногда десяти, иногда двенадцати часов в лаборатории он еще как-то находил время каждый вечер шагом дальше двинуть свою политическую работу, вербуя новые связи, привлекая новых и влиятельных помощников. Мы в те месяцы подружились; надеюсь, и теперь не стали врагами — хотя политическая борьба нас далеко разрознила и вряд ли уж когда-либо снова сведет.

Он был сторонником моих планов: но честно признался мне, что не может и не хочет осложнять и затруднять свою собственную политическую задачу открытой поддержкой проекта, который формально осужден сионистским А. С. и чрезвычайно непопулярен у еврейской массы Лондона.

Однажды он сказал мне характерную для него фразу:

— Я не могу, как вы, работать в атмосфере, где все на меня злятся и все меня терпеть не могут. Это ежедневное трение испортило бы мне жизнь, отняло бы у меня всю охоту трудиться. Вы уж лучше предоставьте мне действовать на свой лад: придет время. когда я найду пути, как вам помочь по-своему.

Время такое пришло, он свое слово сдержал, и я это помню. Но тогда, осенью 1915 года и еще долго после того, его сочувствие ни в чем ни могло выразиться и не могло изменить общего тона обстановки, в которой я жил: раздраженная враждебность со всех сторон.

Третьим и худшим из неблагоприятных условий была сама еврейская молодежь. Ист-Энд жил, как всегда, в полное свое удовольствие. Его широкие тротуары, рестораны, чайные, кинематографы, театры каждый вечер наполнялись толпою здоровых, сытых, нарядных молодых людей. Особый остров внутри Англии, отделенный от нее другим еще более глубоким Ламаншем. Здесь я на первых порах не встретил даже вражды: встретил просто равнодушие. Если можно выразить коллективную душу в одной формуле, для них я бы взял знаменитые слова Столыпина: «так было, так будет». Палестина? Жили без нее, «значит» — и дальше можно жить. Она давно уже не наша, «значит» — и дальше будет не наша. Еврейского полка нет, «значит» — и не будет. И, хоть и сидим мы спокойно по «чайным», пока английская молодежь умирает в окопах, никто нас не трогает; «значит» — и впредь оставят нас в покое. Птичка Божия не знала ни заботы — ни Англии. Их не только нельзя было переубедить, — нельзя было даже смутить их беспечность, заставить их испугаться за собственный завтрашний день: раз сегодня тихо, «значит» — и завтра будет все по-старому. Этот вид импрессионизма, живущего исключительно опытом последней недели, — вообще застарелая болезнь гетто; но ни до того, ни после не довелось мне наблюдать ее в таких дозах.

В этом отношении Уайтчэпел был, вероятно, не хуже и не лучше эмигрантских кварталов любого иного города; но в уайтчэпельской атмосфере чувствовалось еще что-то — что-то неприятное, в чем другие эмигрантские гнезда неповинны. Американское гетто, сколько бы у него ни было недостатков, может все же по праву гордиться своим широким сердцем и щедрой рукой; у него есть традиция (или хоть иллюзия) некоторого идеалистического (или хотя бы только сентиментального) отношения к внешнему миру, к обоим полюсам внешнего мира — сердце их болит за еврейский народ, и они гордятся Америкой. Гетто Парижа в еврейском отношении пассивно, но в нем хоть есть подлинная и благодарная привязанность к Франции. Ист-Энд не любит и не ненавидит: у Ист-Энда вообще нет никакого отношения ни к каким внешним коллективам — ни к народам, ни к странам, ни к классам. Может быть, теперь это изменилось, но тогда это было так. Они сами говорили: какую угодно идею привезите в Уайтчэпел — скиснет, как молоко в духоте.

Исключения были, даже блестящие: но изволь искать иголку в Синайской пустыне.

Помню хорошее слово, полное меткого и горького юмора, что сказал мне один умный тамошний анархист о душе Уайтчэпеяя. Это было осенью 1916 года, когда Гросман и Трумпельдор уже прибыли в Лондон, и мы вместе пытались на публичных собраниях убедить еврейскую молодежь, что единственный достойный выход из создавшегося положения — легион; и молодежь отвечала нам шумом, бранью и скандалами.

— Мистер Ж., — сказал мне тот анархист после одного особенно бурного митинга, — долго вы еще собираетесь метать горох об стенку? Ничего вы в наших людях не понимаете. Вы им толкуете, что вот это они должны сделать «как евреи», а вот это «как англичане», а вот это «как люди»… Болтовня. Мы не евреи. Мы не англичане. Мы не люди. А кто мы? Портные.

Привожу это горькое слово только потому, что в конце концов Ист-Энд за себя постоял. Солдат он нам дал первосортных, смелых и выносливых; даже самая кличка «портной» — «шнейдер» постепенно потом приобрела во всех наших батальонах оттенок почетного прозвища, стала синонимом настоящего человека, который исполняет, что положено, не хныча и не хвастаясь, точно, сурово и спокойно. Где-то в последней глубине уайтчэпельской души все-таки нашлось un je ne sais quoi, скрытый родничок ответственности, забытое зерно самоуважения, и все это выступило наружу, когда подошла трудная минута испытаний и опасностей. В последнем счете тот анархист оказался неправ — как, вероятно, всегда и всюду неправы критики масс: в последнем счете. Но тогда, вначале, диагноз его подходил, как перчатка: у этой массы, не знаю по чьей вине (может быть, виноват был жесткий холодок их английского окружения), онемел тот именно нерв, который связывает единицу с суммой, с расой, краем, человечеством — и единственная связь с коллективом, еще кое как им, быть может, понятная, сводилась к их ремеслу: я купец, ты учитель, мы портные… Изумительнее всего при этом была их слепота ко всему, что творилось за воображаемой стеной, будто бы отделявшей их от остальной Англии. «Никто нас не трогает»… Но первые шаги мои в Лондоне ясно показали мне все симптомы недалекой бури — именно бури над Ист-Эндом. В каждой комнате военного министерства, в каждой лондонской редакции, от каждой кузины и тетки моей английской квартирной хозяйки в Челси — я слышал одну и ту же раздраженную жалобу: наши гибнут по сотне в час — а те молодчики ваши разгуливают с барышнями и играют на биллиарде. В печати уже начинали осторожно вентилировать вопрос о принудительном наборе — пока еще не для Уайтчэпеля, а только для собственных, английских домоседов. Только со сна можно было не разобрать, что скоро, очень скоро дойдет очередь и до безмятежных иностранцев. Но дремать приятно, и того, кто непрошеный пытается будить, люди терпеть не могут.

Таков был главный резервуар человеческого материала, на котором зиждились мои планы; и я был почти одинок; и сионисты меня отлучили от церкви; а Китченер говорит, что в Палестину идти не стоит и что никаких экзотических батальонов он не хочет…

Я не слеп. Все это я видел ясно, взвесил, проверил и подсчитал. Не скажу, чтобы итог мне дался без сомнений и колебаний. Напротив, много было сомнений и много минут уныния. Но итог все-таки получился твердый, и вот он, по пунктам.

Лорд Китченер ошибается: Англии придется воевать на Палестинском фронте.

Лорд Китченер еще в одном ошибся: еврейский легион — не экзотика, а неизбежность и необходимость для самой Англии. Правительство будет вынуждено его создать, потому что общественное мнение Англии заставит его мобилизовать Ист-Энд, — а еврейский контингент для Палестины есть единственная форма, в которой можно провести эту мобилизацию без мирового скандала.

Сионисты ошибаются. Легион и для них необходим — и еще придет время, когда они будут стоять на улицах Уайтчэпеля и рукоплескать его церемониальному маршу.

Уайтчэпель тоже ошибается: его «тронут», и скоро. Единственный выход для его молодежи называется легион. Служить они пойдут — и еще спасибо скажут, что им хоть дана будет возможность биться за еврейское дело.

«Все ошибаются, ты один прав?» Не сомневаюсь, что у читателя сама собою напрашивается эта насмешливая фраза. На это принято отвечать извинительными оговорками на тему о том, что я, мол, вполне уважаю общественное мнение, считаюсь с ним, рад был идти на уступки… Все это не нужно, и все это неправда. Этак ни во что на свете верить нельзя, если только раз допустить сомнение, что, быть может, прав не ты, а твои противники. Так дело не делается. Правда на свете одна, и она вся у тебя; если ты в этом не уверен — сиди дома; а если уверен — не оглядывайся, и выйдет по-твоему.

 04