Повести и рассказы (Сенкевич, 1893)/Предисловие (Гольцев)
В июньской книжке «Отечественных записок» 1880 г. появился перевод «Эскизов углём» Генрика Сенкевича. «Автор этих эскизов, — замечала редакция журнала, — принадлежит к числу талантливейших современных польских писателей». Теперь, через двенадцать лет, можно сказать, что Генрик Сенкевич является первым писателем в польской литературе и одним из самых выдающихся в современной европейской литературе. При всей талантливости упомянутого рассказа, он, действительно, эскиз углём сравнительно с таким произведением, как «Без догмата», или с таким изящным рассказом, как «Та третья».

Роман «Без догмата» возбудил большое внимание в русской читающей публике и вышел вторым изданием. Характер героя романа был подвергнут внимательному разбору в статье г. Каренина. Автор говорит, что Плошовский — эгоистическая, неспособная ни к какому непосредственному великодушному порыву, неприглядно-дряблая и сухая натура. Критик не верит в любовь Плошовского к Анельке, но признаёт однако, в конце романа, перерождение этого человека и ведёт параллель между ним и Гамлетом. Это сходство признаёт и другой критик романа, М. А. Протопопов. Но у автора статьи «Русской мысли» мы находим такие замечания, которые глубже и полнее вскрывают внутреннюю сущность Плошовского. «Ничего действительно не уважая, ничему крепко не веря, ослабленные хроническою праздностью и деморализованные почти полною безответственностью, — говорит М. А. Протопопов, — люди положения (а не типа) Плошовского никакого иного критерия, кроме личного каприза, в сущности, не признают». Требования героя Сенкевича от людей, замечает критик в другом месте, не этические, а чисто-эстетические. Я думаю, что в этом указании заключается значительная доля правды. и что Плошовский в другом положении и без такого расслабляющего эстетического воспитания был бы иным человеком, оставаясь тем же типом. В Плошовском, на мой взгляд, много сходства с Мефистофелем, — не с гётевским, а с Мефистофелем Антокольского, как его объяснял покойный Кавелин. «Современный Мефистофель, — говорит этот знаменитый писатель, — всё знает, всё понимает, всё провидит заранее». Что такое, спрашивает этот герой нашего времени, «рядом с правильным и беспощадным ходом вещей, личная жизнь отдельного человека? Что значат его усилия, его идеалы, его мечты, его запросы на счастье и удовлетворение, на разумное существование, на продолжительность и прочность порядка вещей, при котором ему живётся хорошо? Всё это — детские иллюзии, жалкий самообман, который исчезает, как марево, при малейшем соприкосновении с положительным знанием, раскрывающим суровую, горькую, чёрствую правду действительной жизни».

«Мефистофель Антокольского, — говорит далее Кавелин, — есть тип человека, в котором вера в возможность личного удовлетворения и счастья разрушена. Оттого он преждевременно и состарился».

«Современный Мефистофель есть жертва печального недоразумения. Он — не деятельное начало зла, а, напротив, разрушенная нравственная личность, потерявшая точку опоры, а вследствие того — всякую инициативу и энергию. Он — воплощённое знание и понимание общих отвлечённых условий бытия, но не способен ни к какой творческой деятельности, доступной и открытой только для личностей, соединяющих с знанием и пониманием полноту индивидуальной нравственной жизни. В наше время он уже не силен и не страшен, потому что дни его сочтены. Наука породила, наука же и сведёт его в могилу. Антокольский увековечил его образ незадолго перед его смертью».

Многое в этой характеристике приложимо к Плошовскому — этой разновидности современного Мефистофеля, увековеченной знаменитым польским писателем. Весьма важно, по моему мнению, что некоторые существенные черты, характеризующие героя романа «Без догмата», были намечены уже в прежних произведениях Сенкевича, — в повести «Ганя», напечатанной в этой книге. И быть может не лишено значения, что в этих произведениях рассказ ведётся от первого лица. Генрик-юноша любит и мучает Ганю так, что подаёт надежды стать Плошовским и мучить себя и Анельку.

В одной рецензии на роман Бурже «Космополис» было сказано, что поляк Болеслав Горка, изображённый французским писателем, как характер, по временам напоминает героя романа «Без догмата». Мне это сходство представляется настолько незначительным, что ни о каком сравнении не должно быть речи. Не говоря уже о том, как неосновательна претензия Бурже изобразить в Горке славянскую натуру, — Болеслав Горка не испытывает ничего подобного тем мучениям, той духовной борьбе и тревоге, тем страстным стремлениям и сомнениям, которые глубоко волнуют нас в Плошовском. Мне кажется, что Плошовским мог сделаться лишь человек с высоким умственным и эстетическим развитием, человек, получивший космополитическое воспитание, но в то же время страстно любящий родную Польшу и не верящий в её счастливое будущее, по крайней мере в близость такого будущего… М. А. Протопопов говорит, что Сенкевич всегда верен только одному: «своей национальности, чувству или идее патриотизма. В этом единственном случае он отказывается от всякого анализа и говорит взволнованным языком страстного чувства. Благовоспитанный и сдержанный герой романа „Без догмата“ даже прямо начинает говорить резкости, когда ему приходится дотронуться до этого больного места». Не отождествляя самого писателя с Плошовским, следует заметить, что горячая любовь к родине чувствуется во всех произведениях Сенкевича, где только оказывается уместным её обнаружение. Если в его исторической трилогии («Огнем и мечом», «Потоп», «Пан Володыёвский») звучат отчасти шляхетские ноты, если там перед патриотизмом несколько бледнеет гуманизм высокодаровитого художника, то во многих других его произведениях слышно такое благородное сочувствие к народу, такие широкие и великодушные симпатии наполняют рассказ, что Сенкевича должно считать своим каждое общество, которому до́роги интересы просвещения и справедливости. Напомню одно из ранних сочинений Сенкевича «За хлебом». Там с горячим сочувствием рассказывается о скитаниях и горькой доле в Америке польского крестьянина Лаврентия Топо́рка и его дочери Марыси. Вероятно, многие читали другой рассказ знаменитого писателя «Бартек-победитель». Он в первый раз был переведён в Отеч. Записках (июнь 1882 года). Бедные, простоватые и добродушные крестьяне идут на войну с Францией, не понимая ни куда, ни зачем их посылают. «Подгнётово (название познанской деревушки, в которой жил Бартек) не могло выносить усиливающегося значения Наполеона III-го и приняло к сердцу вопрос об испанском престоле». Бартек шёл бить французов потому, что француз — «такая же погань, как и немец, только ещё хуже»; среди вольных стрелков, захваченных в плен ротою, в которой отличался Бартек, оказались поляки: эти думали, что победят французы, что от этого будет лучше полякам в Познани…

Очень характерен для определения симпатий Сенкевича маленький, но глубоко-трогательный рассказ «Янко-музыкант». У кого не сожмётся сердце от печали, когда он прочтёт предсмертный вопрос несчастного мальчика: «Мама! Бог даст мне в небе настоящую скрипку?»

Русские читатели знакомы с Сенкевичем и как с путешественником. Его «Американские очерки и рассказы» были изданы в 1883 году, в двух томах, в переводе В. М. Лаврова и покойного Пальмина. «Русская Мысль» печатала в 1891 году удивительно яркие, полные многосторонней наблюдательности, остроумных замечаний и редкой красоты описаний письма Сенкевича о путешествии по Африке. Читатели оценят описательный талант этого романиста и по маленькому очерку «Поездка в Афины», который напечатан в этой книге. Сенкевич — крупный художник; он — поэт, кроме того, поэт в том смысле, как Тургенев. По его собственным словам, «для изображения красоты во всём её блеске нужно иметь больше силы, больше красок на палитре, чем для изображения мерзости, и что вообще легче возбудить тошноту, чем душу».

Мне не случалось встречать в иностранной печати отзывов об этом художнике, который по силе дарования и по глубине психического анализа далеко оставляет за собою такого крупного писателя, как Поль Бурже. И для нас, и для западной Европы лучшие произведения польской литературы должны представлять особенный интерес, потому что Польша давно уже впитала в себя западную культуру и католицизм, оставаясь вполне славянскою страной.

Как разнообразен и силен талант Сенкевича, об этом можно судить по тому, что он написал три большие исторические романы, много повестей и рассказов и описания путешествий по Америке, по Африке, в Константинополь и Афины. Ему в одинаковой мере доступны и польская жизнь несколько веков тому назад, и жизнь всех классов современного польского общества. Он с неподражаемым искусством рисует картины и быт чужих стран и своего отечества. Надо при этом принять во внимание многообразие того тона, того колорита, какой мы видим в произведениях Сенкевича. Для этого сто́ит прочесть рассказ «Та третья» и «Пойдём за ним!» Последний написан после романа «Без догмата» и кончается возвышенным, примиряющим аккордом, догматом, который несравненно шире и глубже католического призыва Бурже в его «Космополисе».

Примечания 

Проза Виктора Александровича Гольцева
Повести и рассказы (Сенкевич, 1893)
Переводы 1893 года