Счастье (Дорошевич, рассказ)
Разговор зашёл о счастьи.

— Счастье! — это слово одни произносили с оттенком меланхолической грусти, другие — с оттенком скептицизма; никто спокойно.

— Я знал в своей жизни только одного счастливого человека, — сказал Иван Иванович.

— Это был?

— Один из моих товарищей, теперь уже покойный; его звали Василием Петровичем. Милый, добрый, тихий. Один из тех, которые заслуживают всяческого счастья и обыкновенно не имеют никакого. Он был женат. Когда речь заходила об его жене, его лицо становилось необыкновенно нежным, и мы думали: интересно знать, что она делает с таким рохлей.

Однажды он пригласил нас к себе. Он встретил нас в передней и ввёл в комнаты с таким видом, с каким вводят в святилище; а на лице было написано столько счастья, — очевидно, он хотел перед нами похвастаться! Его жена оказалась совсем не под стать нашему рохле. Пикантная блондинка, смазливая и бойкая. Он смотрел на неё с обожанием. За чаем вышли дети. Есть такие дети! Дети — улика. Дети — живые свидетели падения их матери и позора их отца. Дети, которым лучше бы не родиться на свет или умереть ещё тогда, когда нельзя определить настоящего цвета их волос. У рохли-блондина и блондинки его жены были дети-брюнеты. Мы давились от смеха, боясь взглянуть друг на друга, а Василий Петрович говорил:

— Какая досада, что сегодня не может быть наш добрый знакомый армянин. Чудная личность! Он у нас бывает каждый день. Мы его любим, как родного, и даже дети… Вы знаете, что дети инстинктивно любят всех хороших людей. Мои дети любят его, — ну, не меньше, чем меня.

И он смеялся довольным, добродушным смехом человека, у которого есть прелестные дети, любящая жена и преданный, испытанный друг.

— Я счастлив в моём маленьком кружке. Счастью не нужно палат, — оно живёт в уголке.

Выйдя от него, мы в один голос сказали:

— Болван.

Но болвану и этого было мало. На следующий день он при всех громко обратился ко мне:

— Вы заметили удивительную игру природы? Я блондин, жена блондинка, а все дети брюнеты. Не правда ли, замечательно?

Это было томительное молчание.

— А вы знаете, кто в этом виноват?

Он, улыбаясь, обвёл всех вопросительным взглядом.

— Наш знакомый армянин.

Вся канцелярия уткнулась в бумаги.

— Да, да, это он, — весело продолжал Василий Петрович. — Вы знаете, что когда женщина бывает в интересном положении, дети бывают похожи на того, кого она чаще всего видит. Наш добрый знакомый армянин бывает у нас ежедневно, — когда жена бывает больна, в особенности. Вот почему все наши дети брюнеты!

Но дураку и этого было мало. Он имел ещё геройство спросить:

— Не правда ли, это замечательно? Я хотел об этом написать в какой-нибудь медицинский журнал и довести до сведения публики.

Мы уже не смеялись. Нам было стыдно сидеть с таким дураком.

Но дурак не унимался. «Наш добрый знакомый армянин» был самой любимой темой его разговора. Каждый день он нам рассказывал что-нибудь новое про «нашего доброго знакомого армянина», и молодёжь встречала его вопросами:

— Ну, что поделывает наш добрый знакомый армянин?

Те, кто постарше, с негодованием молчали. Это уже переходило всякие границы: это уже значило хвастаться своей глупостью.

— Моей жене нужно было вчера ехать в Москву, — рассказывал Василий Петрович молодёжи.

— Вот мы думаем, вы волновались?

— Ещё бы! Молодая женщина, первый раз в жизни, должна ехать одна. Как вдруг, можете себе представить наше удовольствие? Приезжаем мы на вокзал…

— Наш добрый знакомый армянин.

— А вы почему знаете?

— Думаю.

— Он самый. Оказывается, что и он также едет в Москву. Он обещал даже подождать, пока жена кончит дела, чтобы вернуться вместе. Это очень удобно. У нашего доброго знакомого армянина было даже купе, и он очень любезно предложил поместиться в нём моей супруге.

— Но послушайте, ведь не может же молодая женщина спать в одном купе с армянином!

— О! Он на это время, конечно, выйдет. Он человек воспитанный.

И все решили после этих рассказов:

— Совершеннейший идиот!

Свет полон злых людей.

Кто-то прислал Василию Петровичу анонимное письмо, в котором «открывал ему глаза».

По некоторым признакам Василий Петрович догадался, что это кто-нибудь из сослуживцев.

Однажды после занятий он обратился ко всем нам. Он был бледен, его губы дрожали, голос прерывался.

— Господа! Я не знаю, да и не хочу знать, кто автор этого гнусного письма. Но, кроме вас, никого никогда не бывало в моём доме. Тут есть такие подробности, которые мог знать только один из вас. Этот…

Он, вероятно, хотел сказать какое-нибудь резкое слово, но природная мягкость победила: он удержался.

— Этот господин делает гнусные намёки относительно моей семьи! Относительно всего, что есть для меня самого дорогого, самого святого… слышите? Святого.

Его голос зазвучал даже грозно. Василий Петрович потрясал в воздухе этим лоскутком бумаги.

— Что делать? Есть люди, которые во всём видят только одну грязь. Это потому, что они сами грязь. Пусть же знает автор этого письма, этого гнусного пасквиля, что я его презираю, что ему не удалось пробудить во мне гнусных подозрений, что я плюю на него, как плюют на пасквилянтов. Вот!

Василий Петрович разорвал в мелкие клочки письмо и выбежал прежде, чем мы, поражённые такой резкой, несвойственной ему выходкой, успели опомниться.

Я нашёл его в передней. Он сидел в уголке за шинелями и всхлипывал. По его бледным щекам текли слёзы.

— Какие есть скверные люди на свете…

Больше он никогда не приглашал нас к себе.

Так жил этот совершеннейший идиот, работая как вол, потешая всю канцелярию и пользуясь безмятежным счастьем, ни о чём не догадываясь.

Он умер так же тихо, как жил.

Он был очень истощён усиленными занятиями, простудился и недолго боролся со смертью.

Он умер, благословляя чужих детей, благодаря жену за счастье, которым она дарила… другого, пожимая руку предателя.

Он умер, как жил, как дай Бог жить и умереть каждому: окружённый «своими» детьми, «верной» женой, «преданным» другом.

Умирая, он смотрел на них взглядом, полным любви и благодарности, и шептал им:

— Благодаря вам, я был счастлив!

И он, несомненно, был счастлив.

Тихое облачко грусти пробежало по лицам.

— Счастье, это — не знать! — сказал один.

— Счастье, это — не догадываться! — сказал другой.

— Счастье, это — верить! — сказал Пётр Иванович, наклонный к возвышенному образу мыслей.

А Фома Фомич, более наклонный к скептицизму, заметил:

— Счастье, это — кушанье для дураков! Умным людям редко приходится отведать этого блюда.

Проза Власа Михайловича Дорошевича
Русская проза
Рассказы