Иванов (драма, Чехов)/Действие третье

 I 

 У Франции политика ясная и определенная… Французы знают, чего хотят. Им нужно лущить колбасников и больше ничего, а у Германии, брат, совсем не та музыка. У Германии кроме Франции еще много сучков в глазу…

 Вздор!.. По-моему, немцы трусы и французы трусы… Показывают только друг другу кукиши в кармане. Поверь, кукишами дело и ограничится. Драться не будут.

 А по-моему, зачем драться? К чему все эти вооружения, конгрессы, расходы? Я что бы сделал? Собрал бы со всего государства собак, привил бы им пастёровский яд в хорошей дозе и пустил бы в неприятельскую страну. Все враги перебесились бы у меня через месяц.

 Голова, посмотришь, маленькая, а великих идей в ней тьма-тьмущая, как рыб в океане.

 Виртуоз!

 Бог с тобою, смешишь ты, Мишель Мишелич!  Что ж, господа, Жомини да Жомини, а об водке ни полслова.   Будемте здоровы…

Селедочка, матушка, всем закускам закуска.

 Ну, нет, огурец лучше… Ученые с сотворения мира думают и ничего умнее соленого огурца не придумали.  Петр, поди-ка еще принеси огурцов да вели на кухне изжарить четыре пирожка с луком. Чтоб горячие были.

 Водку тоже хорошо икрой закусывать. Только как? С умом надо… Взять икры паюсной четверку, две луковочки зеленого лучку, прованского масла, смешать все это и, знаешь, этак… поверх всего лимончиком… Смерть! От одного аромата угоришь.

 После водки хорошо тоже закусывать жареными пескарями. Только их надо уметь жарить. Нужно почистить, потом обвалять в толченых сухарях и жарить досуха, чтобы на зубах хрустели… хру-хру-хру…

 Вчера у Бабакиной была хорошая закуска — белые грибы.

 А еще бы…

 Только как-то особенно приготовлены. Знаешь, с луком, с лавровым листом, со всякими специями. Как открыли кастрюлю, а из нее пар, запах… просто восторг!

 А что ж? Repetatur, господа!

Будемте здоровы…  Должно быть, не дождусь я Николаши. Пора мне ехать. У Бабакиной, ты говоришь, грибы подавали, а у нас еще не видать грибов. Скажи на милость, за каким это лешим ты зачастил к Марфутке?

 Да вот, женить меня на ней хочет…

 Женить?.. Тебе сколько лет?

 Шестьдесят два года.

 Самая пора жениться. А Марфутка как раз тебе пара.

 Тут не в Марфутке дело, а в Марфуткиных стерлингах.

 Чего захотел: Марфуткиных стерлингов… А гусиного чаю не хочешь?

 А вот как женится человек, да набьет себе ампоше, тогда и увидите гусиный чай. Облизнетесь…

 Ей-богу, а ведь он серьезно. Этот гений уверен, что я его послушаюсь и женюсь…

 А то как же? А вы разве уже не уверены?

 Да ты с ума сошел… Когда я был уверен? Псс…

 Благодарю вас… Очень вам благодарен! Так это, значит, вы меня подвести хотите? То женюсь, то не женюсь… сам черт не разберет, а я уж честное слово дал! Так вы не женитесь?

 Он серьезно… Удивительный человек!

 В таком случае, зачем же было баламутить честную женщину? Она помешалась на графстве, не спит, не ест… Разве этим шутят?.. Разве это честно?

 А что, в самом деле, не устроить ли себе эту гнусность? А? Назло! Возьму и устрою. Честное слово… Вот будет потеха!

 II 

 Эскулапии наше нижайшее…  «Доктор, батюшка, спасите, смерти до смерти боюсь…»

 Николай Алексеевич еще не приходил?

 Да нет, я сам его жду больше часа.

Милый, ну, как здоровье Анны Петровны?

 Плохо.

 Можно пойти засвидетельствовать почтение?

 Нет, пожалуйста, не ходите. Она, кажется, спит…

 Симпатичная, славная…  В Шурочкин день рождения, когда она у нас в обморок упала, поглядел я на ее лицо и тогда еще понял, что уж ей, бедной, недолго жить. Не понимаю, отчего с нею тогда дурно сделалось? Прибегаю, гляжу: она, бледная, на полу лежит, около нее Николаша на коленях, тоже бледный, Шурочка вся в слезах. Я и Шурочка после этого случая неделю как шальные ходили.

 Скажите мне, почтеннейший жрец науки, какой ученый открыл, что при грудных болезнях дамам бывают полезны частые посещения молодого врача? Это великое открытие! Великое! Куда оно относится: к аллопатии или гомеопатии?

Какой уничтожающий взгляд…

 А тебя дергает нелегкая за язык! За что ты его обидел?

 А зачем он врет? Чахотка, нет надежды, умрет… Врет он! Я этого терпеть не могу!

 Почему же ты думаешь, что он врет?

 Я не могу допустить мысли, чтобы живой человек вдруг, ни с того, ни с сего, умер. Оставим этот разговор!

 III 

 Дома Николай Алексеевич? Здравствуйте!  Дома?

 Его нет.

 В таком случае, прощайте!  Поеду дальше… Дела… Замучился… Еле на ногах стою…

 Откуда ветер принес?

 От Барабанова. Всю ночь провинтили и только что кончили… Проигрался в пух… Этот Барабанов играет как сапожник!  Вы послушайте: все время несу я черву…  Он ходит бубну, я опять черву, он бубну… Ну, и без взятки.  Играем четыре трефы. У меня туз, дама-шост на руках, туз, десятка-третей пик…

 Уволь, уволь, ради Христа, уволь!

 Понимаете: туз, дама-шост на трефах, туз, десятка-третей пик…

 Уходите, не желаю я слушать!

 И вдруг несчастье: туза пик по первой бьют…

 Отойдите, стрелять буду!..

 Черт знает… Неужели даже поговорить не с кем? Живешь как в Австралии: ни общих интересов, ни солидарности… Каждый живет врозь… Однако, надо ехать… пора.  Время дорого…  Пас!..

 IV 

 Чтоб тебе пусто было, с ног сшиб!

 А-а-а!.. вездесущая!..

 Вот они где, а я по всему дому ищу. Здравствуйте, ясные соколы, хлеб да соль… 

 Зачем пришла?

 За делом, батюшка!  Дело вас касающее, ваше сиятельство.  Велели кланяться и о здоровье спросить… И велела она, куколочка моя, сказать, что ежели вы нынче к вечеру не приедете, то она глазочки свои проплачет. Так, говорит, милая, отзови его в стороночку и шепни на ушко по секрету. А зачем по секрету? Тут всё люди свои. И такое дело, не кур крадем, а по закону да по любви, по междоусобному согласию. Никогда, грешница, не пью, а через такой случай выпью!

 И я выпью.  А тебе, старая скворешня, и сносу нет. Лет тридцать я тебя старухой знаю…

 И счет годам потеряла… Двух мужей похоронила, пошла бы еще за третьего, да никто не хочет без приданого брать. Детей душ восемь было…  Ну, дай бог, дело хорошее мы начали, дай бог его и кончить! Они будут жить да поживать, а мы глядеть на них да радоваться! Совет им и любовь…  Строгая водка!

 Но что, понимаешь, курьезнее всего, так это то, что они думают серьезно, будто я… Удивительно!  А то в самом деле, Паша, не устроить ли себе эту гнусность? Назло… Этак, мол, на, старая собака, ешь! Паша, а? Ей-богу…

 Пустое ты городишь, граф. Наше, брат, дело с тобою об околеванце думать, а Марфутки да стерлинги давно мимо проехали… Прошла наша пора.

 Нет, я устрою! Честное слово, устрою!

 V 

 Я прошу вас уделить мне только пять минут.

 Николаша!  Здравствуй, дружище… Я тебя уж целый час дожидаюсь.

 Здравствуйте, батюшка!

 Господа, опять в моем кабинете кабак завели!.. Тысячу раз просил я всех и каждого не делать этого…  Ну, вот, бумагу водкой облили… крошки… огурцы… Ведь противно!

 Виноват, Николаша, виноват… Прости. Мне с тобою, дружище, поговорить надо о весьма важном деле…

 И мне тоже.

 Николай Алексеевич, можно с вами поговорить?

 Вот и ему я нужен. Подождите, вы после…  Чего тебе?

 Господа, я желаю говорить конфиденциально. Прошу…

 Паша, сам ты можешь пить, сколько тебе угодно, это твоя болезнь, но прошу не спаивать дядю. Раньше он у меня никогда не пил. Ему вредно.

 Голубчик, я не знал… Я даже внимания не обратил…

 Не дай бог, умрет этот старый ребенок, не вам будет худо, а мне… Что тебе нужно?..

 Видишь ли, любезный друг… Не знаю, как начать, чтобы это вышло не так бессовестно… Николаша, совестно мне, краснею, язык заплетается, но, голубчик, войди в мое положение, пойми, что я человек подневольный, негр, тряпка… Извини ты меня…

 Что такое?

 Жена послала… Сделай милость, будь другом, заплати ты ей проценты! Веришь ли, загрызла, заездила, замучила! Отвяжись ты от нее, ради создателя!..

 Паша, ты знаешь, у меня теперь нет денег.

 Знаю, знаю, но что же мне делать? Ждать она не хочет. Если протестует вексель, то как я и Шурочка будем тебе в глаза глядеть?

 Мне самому совестно, Паша, рад сквозь землю провалиться, но… но где взять? Научи: где? Остается одно: ждать осени, когда я хлеб продам.

 Не хочет она ждать!

 Твое положение неприятное, щекотливое, а мое еще хуже.  И ничего не придумаешь… Продать нечего…

 Съездил бы к Мильбаху, попросил, ведь он тебе шестнадцать тысяч должен.

Вот что, Николаша… Я знаю, ты станешь браниться, но… уважь старого пьяницу! По-дружески… Гляди на меня, как на друга… Студенты мы с тобою, либералы… Общность идей и интересов… В Московском университете оба учились… Alma mater…  У меня вот есть заветные, про них ни одна душа в доме не знает. Возьми взаймы…  Брось самолюбие, а взгляни по-дружески… Я бы от тебя взял, честное слово…

Вот они на столе: тысяча сто. Ты съезди к ней сегодня и отдай собственноручно. Нате, мол, Зинаида Савишна, подавитесь! Только, смотри, и виду не подавай, что у меня занял, храни тебя бог! А то достанется мне на орехи от кружовенного варенья!  Ну, ну, не надо!  Не надо! Я пошутил… Извини, ради Христа!

Мутит на душе?

Да, дела…  Настало для тебя время скорби и печали. Человек, братец ты мой, все равно что самовар. Не все он стоит в холодке на полке, но, бывает, и угольки в него кладут: пш… пш! Ни к черту это сравнение не годится, ну, да ведь умнее не придумаешь…  Несчастия закаляют душу. Мне тебя не жалко, Николаша, ты выскочишь из беды, перемелется — мука будет, но обидно, брат, и досадно мне на людей… Скажи на милость, откуда эти сплетни берутся! Столько, брат, про тебя по уезду сплетен ходит, что, того и гляди, к тебе товарищ прокурора приедет… Ты и убийца, и кровопийца, и грабитель, и изменник…

 Это все пустяки, вот у меня голова болит.

 Все оттого, что много думаешь.

 Ничего я не думаю.

 А ты, Николаша, начихай на все да поезжай к нам. Шурочка тебя любит, понимает и ценит. Она, Николаша, честный, хороший человек. Не в мать и не в отца, а, должно быть, в проезжего молодца… Гляжу, брат, иной раз и не верю, что у меня, у толстоносого пьяницы, такое сокровище. Поезжай, потолкуй с нею об умном и — развлечешься. Это верный, искренний человек…

 Паша, голубчик, оставь меня одного…

 Понимаю, понимаю…  Я понимаю.  Прощай. Мне еще на освящение школы ехать.  Умная… Вчера стали мы с Шурочкой насчет сплетен говорить.  А она афоризмом выпалила: «Папочка, светляки, говорит, светят ночью только для того, чтобы их легче могли увидеть и съесть ночные птицы, а хорошие люди существуют для того, чтобы было что есть клевете и сплетне». Каково? Гений! Жорж Занд!..

 Паша!  Что со мною?

 Я сам тебя хотел спросить об этом, да, признаться, стеснялся. Не знаю, брат! С одной стороны, мне казалось, что тебя одолели несчастия разные, с другой же стороны, знаю, что ты не таковский, чтобы того… Бедой тебя не победишь. Что-то, Николаша, другое, а что — не понимаю!

 Я сам не понимаю. Мне кажется, или… впрочем, нет!

Видишь ли, что я хотел сказать. У меня был рабочий Семен, которого ты помнишь. Раз, во время молотьбы, он захотел похвастать перед девками своею силой, взвалил себе на спину два мешка ржи и надорвался. Умер скоро. Мне кажется, что я тоже надорвался. Гимназия, университет, потом хозяйство, школы, проекты… Веровал я не так, как все, женился не так, как все, горячился, рисковал, деньги свои, сам знаешь, бросал направо и налево, был счастлив и страдал, как никто во всем уезде. Все это, Паша, мои мешки… Взвалил себе на спину ношу, а спина-то и треснула. В двадцать лет мы все уже герои, за всё беремся, всё можем, и к тридцати уже утомляемся, никуда не годимся. Чем, чем ты объяснишь такую утомляемость? Впрочем, быть может, это не то… Не то, не то!.. Иди, Паша, с богом, я надоел тебе.

 Знаешь что? Тебя, брат, среда заела!

 Глупо, Паша, и старо. Иди!

 Действительно, глупо. Теперь и сам вижу, что глупо. Иду, иду!.. 

 VI 

 Нехороший, жалкий и ничтожный я человек. Надо быть тоже жалким, истасканным, испитым, как Паша, чтобы еще любить меня и уважать. Как я себя презираю, боже мой! Как глубоко ненавижу я свой голос, свои шаги, свои руки, эту одежду, свои мысли. Ну, не смешно ли, не обидно ли? Еще года нет, как был здоров и силен, был бодр, неутомим, горяч, работал этими самыми руками, говорил так, что трогал до слез даже невежд, умел плакать, когда видел горе, возмущался, когда встречал зло. Я знал, что такое вдохновение, знал прелесть и поэзию тихих ночей, когда от зари до зари сидишь за рабочим столом или тешишь свой ум мечтами. Я веровал, в будущее глядел, как в глаза родной матери… А теперь, о, боже мой! утомился, не верю, в безделье провожу дни и ночи. Не слушаются ни мозг, ни руки, ни ноги. Имение идет прахом, леса трещат под топором.  Земля моя глядит на меня, как сирота. Ничего я не жду, ничего не жаль, душа дрожит от страха перед завтрашним днем… А история с Саррой? Клялся в вечной любви, пророчил счастье, открывал перед ее глазами будущее, какое ей не снилось даже во сне. Она поверила. Во все пять лет я видел только, как она угасала под тяжестью своих жертв, как изнемогала в борьбе с совестью, но, видит бог, ни косого взгляда на меня, ни слова упрека!.. И что же? Я разлюбил ее… Как? Почему? За что? Не понимаю. Вот она страдает, дни ее сочтены, а я, как последний трус, бегу от ее бледного лица, впалой груди, умоляющих глаз… Стыдно, стыдно!

Сашу, девочку, трогают мои несчастия. Она мне, почти старику, объясняется в любви, а я пьянею, забываю про все на свете, обвороженный, как музыкой, и кричу: «Новая жизнь! счастье!» А на другой день верю в эту жизнь и в счастье так же мало, как в домового… Что же со мною? В какую пропасть толкаю я себя? Откуда во мне эта слабость? Что стало с моими нервами? Стоит только больной жене уколоть мое самолюбие, или не угодит прислуга, или ружье даст осечку, как я становлюсь груб, зол и не похож на себя…

Не понимаю, не понимаю, не понимаю! Просто хоть пулю в лоб!..

 Мне нужно с вами объясниться, Николай Алексеевич!

 Если мы, доктор, будем каждый день объясняться, то на это сил никаких не хватит.

 Вам угодно меня выслушать?

 Выслушиваю я вас каждый день и до сих пор никак не могу понять: что собственно вам от меня угодно?

 Говорю я ясно и определенно, и не может меня понять только тот, у кого нет сердца…

 Что у меня жена при смерти — я знаю; что я непоправимо виноват перед нею — я тоже знаю; что вы честный, прямой человек — тоже знаю! Что же вам нужно еще?

 Меня возмущает человеческая жестокость… Умирает женщина. У нее есть отец и мать, которых она любит и хотела бы видеть перед смертью; те знают отлично, что она скоро умрет и что все еще любит их, но, проклятая жестокость, они точно хотят удивить Иегову своим религиозным закалом: всё еще проклинают ее! Вы, человек, которому она пожертвовала всем — и верой, и родным гнездом, и покоем совести, вы откровеннейшим образом и с самыми откровенными целями каждый день катаетесь к этим Лебедевым!

 Ах, я там уже две недели не был…

 С такими людьми, как вы, надо говорить прямо, без обиняков, и если вам не угодно слушать меня, то не слушайте! Я привык называть вещи настоящим их именем… Вам нужна эта смерть для новых подвигов; пусть так, но неужели вы не могли бы подождать? Если бы вы дали ей умереть естественным порядком, не долбили бы ее своим откровенным цинизмом, то неужели бы от вас ушла Лебедева со своим приданым? Не теперь, так через год, через два, вы, чудный Тартюф, успели бы вскружить голову девочке и завладеть ее приданым так же, как и теперь… К чему же вы торопитесь? Почему вам нужно, чтобы ваша жена умерла теперь, а не через месяц, через год?..

 Мучение… Доктор, вы слишком плохой врач, если предполагаете, что человек может сдерживать себя до бесконечности. Мне страшных усилий стоит не отвечать вам на ваши оскорбления.

 Полноте, кого вы хотите одурачить? Сбросьте маску.

 Умный человек, подумайте: по-вашему, нет ничего легче, как понять меня! Да? Я женился на Анне, чтобы получить большое приданое… Приданого мне не дали, я промахнулся и теперь сживаю ее со света, чтобы жениться на другой и взять приданое… Да? Как просто и несложно… Человек такая простая и немудреная машина… Нет, доктор, в каждом из нас слишком много колес, винтов и клапанов, чтобы мы могли судить друг о друге по первому впечатлению или по двум-трем внешним признакам. Я не понимаю вас, вы меня не понимаете, и сами мы себя не понимаем. Можно быть прекрасным врачом — и в то же время совсем не знать людей. Не будьте же самоуверенны и согласитесь с этим.

 Да неужели же вы думаете, что вы так непрозрачны и у меня так мало мозга, что я не могу отличить подлости от честности?

 Очевидно, мы с вами никогда не споемся… В последний раз я спрашиваю и отвечайте, пожалуйста, без предисловий: что собственно вам нужно от меня? Чего вы добиваетесь?  И с кем я имею честь говорить: с моим прокурором или с врачом моей жены?

 Я врач и, как врач, требую, чтобы вы изменили ваше поведение… Оно убивает Анну Петровну!

 Но что же мне делать? Что? Если вы меня понимаете лучше, чем я сам себя понимаю, то говорите определенно: что мне делать?

 По крайней мере, действовать не так откровенно.

 А, боже мой! Неужели вы себя понимаете?  Оставьте меня. Я тысячу раз виноват, отвечу перед богом, а вас никто не уполномочивал ежедневно пытать меня…

 А кто вас уполномочивал оскорблять во мне мою правду? Вы измучили и отравили мою душу. Пока я не попал в этот уезд, я допускал существование людей глупых, сумасшедших, увлекающихся, но никогда я не верил, что есть люди преступные осмысленно, сознательно направляющие свою волю в сторону зла… Я уважал и любил людей, но, когда увидел вас…

 Я уже слышал об этом!

 Слышали?  Теперь уж, надеюсь, мы отлично понимаем друг друга! 

 VII 

 Шура, это ты?

 Да, я. Здравствуй. Не ожидал? Отчего ты так долго не был у нас?

 Шура, ради бога, это неосторожно! Твой приезд может страшно подействовать на жену.

 Она меня не увидит. Я прошла черным ходом. Сейчас уеду. Я беспокоюсь: ты здоров? Отчего не приезжал так долго?

 Жена и без того уж оскорблена, почти умирает, а ты приезжаешь сюда. Шура, Шура, это легкомысленно и бесчеловечно!

 Что же мне было делать? Ты две недели не был у нас, не отвечал на письма. Я измучилась. Мне казалось, что ты тут невыносимо страдаешь, болен, умер. Ни одной ночи я не спала покойно. Сейчас уеду… По крайней мере, скажи: ты здоров?

 Нет, замучил я себя, люди мучают меня без конца… Просто сил моих нет! А тут еще ты! Как это нездорово, как ненормально! Шура, как я виноват, как виноват!..

 Как ты любишь говорить страшные и жалкие слова! Виноват ты? Да? Виноват? Ну, так говори же: в чем?

 Не знаю, не знаю…

 Это не ответ. Каждый грешник должен знать, в чем он грешен. Фальшивые бумажки делал, что ли?

 Неостроумно!

 Виноват, что разлюбил жену? Может быть, но человек не хозяин своим чувствам, ты не хотел разлюбить. Виноват ты, что она видела, как я объяснялась тебе в любви? Нет, ты не хотел, чтобы она видела…

 И так далее, и так далее… Полюбил, разлюбил, не хозяин своим чувствам — все это общие места, избитые фразы, которыми не поможешь…

 Утомительно с тобою говорить.  Как хорошо собака нарисована! Это с натуры?

 С натуры. И весь этот наш роман — общее, избитое место: он пал духом и утерял почву. Явилась она, бодрая духом, сильная, и подала ему руку помощи. Это красиво и похоже на правду только в романах, а в жизни…

 И в жизни то же самое.

 Вижу, тонко ты понимаешь жизнь! Мое нытье внушает тебе благоговейный страх, ты воображаешь, что обрела во мне второго Гамлета, а, по-моему, эта моя психопатия, со всеми ее аксессуарами, может служить хорошим материалом только для смеха и больше ничего! Надо бы хохотать до упаду над моим кривляньем, а ты — караул! Спасать, совершать подвиг! Ах, как я зол сегодня на себя! Чувствую, что сегодняшнее мое напряжение разрешится чем-нибудь… Или я сломаю что-нибудь, или…

 Вот, вот, это именно и нужно. Сломай что-нибудь, разбей или закричи. Ты на меня сердит, я сделала глупость, что решилась приехать сюда. Ну, так возмутись, закричи на меня, затопай ногами. Ну? Начинай сердиться…

Ну?

 Смешная.

 Отлично! Мы, кажется, улыбаемся! Будьте добры, соблаговолите еще раз улыбнуться!

 Я заметил: когда ты начинаешь спасать меня и учить уму-разуму, то у тебя делается лицо наивное-пренаивное, а зрачки большие, точно ты на комету смотришь. Постой, у тебя плечо в пыли.  Наивный мужчина — это дурак. Вы же, женщины, умудряетесь наивничать так, что это у вас выходит и мило, и здорово, и тепло, и не так глупо, как кажется. Только что у вас у всех за манера? Пока мужчина здоров, силен и весел, вы не обращаете на него никакого внимания, но как только он покатил вниз по наклонной плоскости и стал Лазаря петь, вы вешаетесь ему на шею. Разве быть женой сильного и храброго человека хуже, чем быть сиделкой у какого-нибудь слезоточивого неудачника?

 Хуже!

 Почему же?  Не знает об этом Дарвин, а то бы он задал вам на орехи! Вы портите человеческую породу. По вашей милости на свете скоро будут рождаться одни только нытики и психопаты.

 Мужчины многого не понимают. Всякой девушке скорее понравится неудачник, чем счастливец, потому что каждую соблазняет любовь деятельная… Понимаешь? Деятельная. Мужчины заняты делом и потому у них любовь на третьем плане.
Поговорить с женой, погулять с нею по саду, приятно провести время, на ее могилке поплакать — вот и все. А у нас любовь — это жизнь. Я люблю тебя, это значит, что я мечтаю, как я излечу тебя от тоски, как пойду с тобою на край света… Ты на гору, и я на гору; ты в яму, и я в яму. Для меня, например, было бы большим счастьем всю ночь бумаги твои переписывать, или всю ночь сторожить, чтобы тебя не разбудил кто-нибудь, или идти с тобою пешком верст сто. Помню, года три назад, ты раз, во время молотьбы, пришел к нам весь в пыли, загорелый, измученный и попросил пить. Принесла я тебе стакан, а ты уж лежишь на диване и спишь как убитый. Спал ты у нас полсуток, а я все время стояла за дверью и сторожила, чтобы кто не вошел. И так мне было хорошо! Чем больше труда, тем любовь лучше, то есть она, понимаешь ли, сильней чувствуется.

 Деятельная любовь… Гм… Порча это, девическая философия, или, может, так оно и должно быть…  Черт его знает!  Шура, честное слово, я порядочный человек!.. Ты посуди: я всегда любил философствовать, но никогда в жизни я не говорил: «наши женщины испорчены» или: «женщина вступила на ложную дорогу». Ей-богу, я был только благодарен и больше ничего! Больше ничего! Девочка моя, хорошая, какая ты забавная! А я-то, какой смешной болван! Православный народ смущаю, по целым дням Лазаря пою.  Бу-у! бу-у!  Но уходи, Саша! Мы забылись…

 Да, пора уходить. Прощай! Боюсь, как бы твой честный доктор из чувства долга не донес Анне Петровне, что я здесь. Слушай меня: ступай сейчас к жене и сиди, сиди, сиди… Год понадобится сидеть — год сиди. Десять лет — сиди десять лет. Исполняй свой долг. И горюй, и прощения у нее проси, и плачь — все это так и надо. А главное, не забывай дела.

 Опять у меня такое чувство, как будто я мухомору объелся. Опять!

 Ну, храни тебя создатель! Обо мне можешь совсем не думать! Недели через две черкнешь строчку — и на том спасибо. А я тебе буду писать…

 VIII 

 Николай Алексеевич, можно?  Виноват, я и не вижу…  Бонжур! 

 Здравствуйте…

 Вы пополнели, похорошели.

 Так я ухожу, Николай Алексеевич… Я ухожу. 

 Чудное видение! Шел за прозой, а наткнулся на поэзию…  «Явилась ты, как пташка к свету…»

 А в ней, Nicolas, есть что-то такое, этакое, чего нет в других. Не правда ли? Что-то особенное… фантасмагорическое…  В сущности, самая богатая невеста во всем уезде, но маменька такая редька, что никто не захочет связываться. После ее смерти все останется Шурочке, а до смерти даст тысяч десять, плойку и утюг, да еще велит в ножки поклониться.  Покурить де-лос-махорос. Не хотите ли?  Хорошие… Курить можно.

 Сию же минуту чтоб ноги вашей не было у меня в доме! Сию же минуту!

Вон сию же минуту!

 Nicolas, что это значит? За что вы сердитесь?

 За что? А откуда у вас эти сигары? И вы думаете, что я не знаю, куда и зачем вы каждый день возите старика?

 Да вам-то что за надобность?

 Негодяй вы этакий! Ваши подлые проекты, которыми вы сыплете по всему уезду, сделали меня в глазах людей бесчестным человеком! У нас нет ничего общего, и я прошу вас сию же минуту оставить мой дом! 

 Я знаю, все это вы говорите в раздражении, а потому не сержусь на вас. Оскорбляйте сколько хотите…  А меланхолию пора бросить. Вы не гимназист…

 Я вам что сказал?  Вы играете мною?

 IX 

 Ну, вот, Анна Петровна пришла… Я уйду. 

 Зачем она сейчас сюда приезжала?

Я тебя спрашиваю: зачем она сюда приезжала?

 Не спрашивай, Анюта…

Я глубоко виноват. Придумывай какое хочешь наказание, я все снесу, но… не спрашивай… Говорить я не в силах.

 Зачем она здесь была?

А, так вот ты какой! Теперь я тебя понимаю. Наконец-то я вижу, что ты за человек. Бесчестный, низкий… Помнишь, ты пришел и солгал мне, что ты меня любишь… Я поверила и оставила отца, мать, веру и пошла за тобою… Ты лгал мне о правде, о добре, о своих честных планах, я верила каждому слову…

 Анюта, я никогда не лгал тебе…

 Жила я с тобою пять лет, томилась и болела от мысли, что изменила своей вере, но любила тебя и не оставляла ни на одну минуту… Ты был моим кумиром… И что же? Все это время ты обманывал меня самым наглым образом…

 Анюта, не говори неправды. Я ошибался, да, но не солгал ни разу в жизни… В этом ты не смеешь попрекнуть меня…

 Теперь все понятно… Женился ты на мне и думал, что отец и мать простят меня, дадут мне денег… Ты это думал…

 О, боже мой! Анюта, испытывать так терпение… 

 Молчи! Когда увидел, что денег нет, повел новую игру… Теперь я все помню и понимаю.  Ты никогда не любил меня и не был мне верен… Никогда!..

 Сарра, это ложь!.. Говори, что хочешь, но не оскорбляй меня ложью…

 Бесчестный, низкий человек… Ты должен Лебедеву, и теперь, чтобы увильнуть от долга, хочешь вскружить голову его дочери, обмануть ее так же, как меня. Разве неправда?

 Замолчи, ради бога! Я за себя не ручаюсь… Меня душит гнев, и я… я могу оскорбить тебя…

 Всегда ты нагло обманывал, и не меня одну… Все бесчестные поступки сваливал ты на Боркина, но теперь я знаю — чьи они…

 Сарра, замолчи, уйди, а то у меня с языка сорвется слово! Меня так и подмывает сказать тебе что-нибудь ужасное, оскорбительное…  Замолчи, жидовка!..

 Не замолчу… Слишком долго ты обманывал меня, чтобы я могла молчать…

 Так ты не замолчишь?  Ради бога…

 Теперь иди и обманывай Лебедеву…

 Так знай же, что ты… скоро умрешь… Мне доктор сказал, что ты скоро умрешь…

 Когда он сказал?

 Как я виноват! Боже, как я виноват! 

Действие 3

en:Ivanoff/Act III