Отцы и дети (Дорошевич)/ДО
У меня есть сынъ. Единственный. Ему 21 годъ. Онъ студентъ и живетъ въ комнатѣ, которую, по старой привычкѣ, зовутъ «дѣтской».

Жена такъ и говоритъ горничной:

— Маша, пойдите въ дѣтскую и позовите Ивана Петровича пить чай.

«Иванъ Петровичъ» и «дѣтская»!

Люблю ли я сына?

Больше всего на свѣтѣ.

Для него я работаю. Состояніе, которое я нажилъ трудомъ, отказывая себѣ во многомъ, — для него.

— Все ему достанется! — говоримъ мы другъ другу съ женой.

И эта мысль наполняетъ меня теплымъ и счастливымъ чувствомъ.

Если бъ съ нимъ случилось несчастіе, — это бы меня убило.

И вотъ, когда я началъ думать о своихъ отношеніяхъ къ сыну, — оказалась преудивительная вещь.

Оказывается, что съ этимъ существомъ, самымъ близкимъ, самымъ дорогимъ мнѣ въ жизни, я говорю меньше, чѣмъ съ людьми, которые мнѣ совершенно безразличны, совсѣмъ неинтересны, даже противны!

Съ любымъ изъ моихъ сослуживцевъ я говорю въ теченіе дня гораздо больше! Съ какимъ-нибудь Сидоромъ Сидорычемъ, идіотомъ изъ идіотовъ, я разговариваю куда больше, чѣмъ съ моимъ сыномъ!

И Сидора Сидорыча я знаю гораздо больше, чѣмъ моего собственнаго сына!

Когда мы встрѣчаемся съ сыномъ, у насъ обыкновенно рты бываютъ чѣмъ-нибудь набиты.

Мы жуемъ или пьемъ.

Полтора часа обѣдъ. Полчаса вечерняго чаю.

А когда все прожуемъ, сынъ подходитъ ко мнѣ и матери.

— 

И уходитъ въ «дѣтскую» сфинксомъ для меня.

Въ моемъ домѣ живетъ сфинксъ!

И этотъ сфинксъ — мой собственный сынъ.

Жена очень любитъ сына. Любитъ до безумія.

Но эта любовь всегда возбуждала во мнѣ улыбку.

Она любитъ, какъ скульпторъ любитъ свое созданіе.
 
Когда онъ ѣдетъ куда-нибудь съ нею, она оглядываетъ его съ нѣжностью и гордостью:

— Вотъ каково у меня произведеніе!

Когда онъ поздно не возвращается, когда уходитъ съ товарищами, она ужасно безпокоится.

Такъ скульпторъ боится, — не разбили бы его твореніе!

Это совершенно «скульптурная любовь».

Она считаетъ сына, конечно, первымъ красавцемъ въ мірѣ. И очень гордится.

— У него мой носъ, мои глаза, мои брови, мои губы.

Хотя, собственно-то говоря, сынъ похожъ на меня.

Когда онъ былъ маленькимъ, у насъ изъ-за этого происходили горячіе споры!

— Ну, гдѣ жъ это твой носъ? — возмущалась она.

— Подожди, дай подрости!

— Вылитый мой портретъ!

— Вылитый я!

Это былъ споръ двухъ скульпторовъ.

Кто создалъ это произведеніе?

Спорили изъ-за подписи подъ нашей статуей.

— Я хочу, чтобъ сынъ мой относился ко мнѣ съ довѣріемъ и уваженіемъ, какъ къ человѣку просвѣщенному и передовому.

И выписываю «Вѣстникъ Европы» и «Русское Богатство».

Однажды «Иванъ Петровичъ» — всѣ въ домѣ такъ зовутъ сына — обратился ко мнѣ:

— Папа, я тебя хотѣлъ спросить, зачѣмъ ты выписываешь эти журналы? Они лежатъ неразрѣзанными!

Я смутился, сконфузился, даже покраснѣлъ.

— Ты отлично знаешь, что отецъ занятъ дѣлами. Мнѣ некогда читать. А вотъ поѣду за границу, — захвачу ихъ съ собой, на досугѣ прочитаю.

Онъ засмѣялся.

— Папахенъ! Милый! Неужели ты повезешь съ собою цѣлую библіотеку старыхъ журналовъ?

Я вышелъ изъ себя. Я разсердился. Я наговорилъ ему массу рѣзкостей.

Прежде дѣти были въ повиновеніи у родителей. Это, можетъ-быть, глупо. Можетъ-быть, деспотично.

Теперь родители должны находиться въ полномъ повиновеніи у своихъ дѣтей? Это еще глупѣе!

Скоро родители должны будутъ спрашиваться:

— Скажи, милый сыночекъ, можно мнѣ сдѣлать то-то? Ты не разсердишься?

— Можно мнѣ, сыночекъ, пойти туда-то? Ты меня отпускаешь? Можно мнѣ прочитать такую-то книжку? Ты дозволяешь?

А дѣти будутъ запрещать, разрѣшать и распекать:

— Этого тебѣ читать не слѣдуетъ. Это глупо, а этого ты все равно не поймешь. Ты не пойдешь больше въ клубъ, — ты не умѣешь себя вести! Ты пойдешь въ театръ, — эту пьесу тебѣ можно посмотрѣть! Пожалуйста молчи, когда молодежь разговариваетъ! Сколько разъ тебѣ говорили? Когда молодежь говоритъ, старшіе должны молчать и слушать!

Это деспотизмъ! Это чортъ знаетъ что! Деспотизмъ молодежи!

Сынъ слушалъ меня съ удивленнымъ лицомъ.

— Папа, милый! Что съ тобой? Да развѣ я тебя хотѣлъ обидѣть. Я только насчетъ журналовъ, которыхъ ты не читаешь, а зачѣмъ-то выписываешь…

Онъ поцѣловалъ меня и сказалъ:

— Если это дѣлается для меня, то зачѣмъ? Я тебя и такъ люблю!

Я готовъ былъ заплакать. Странно. Я чувствовалъ себя передъ сыномъ маленькимъ мальчикомъ, котораго старшій поймалъ въ хитрости и простилъ.

Я готовъ былъ заплакать отъ слабости.

Я почувствовалъ, что въ моихъ отношеніяхъ къ нему, — ну, вотъ хотя бы въ этихъ журналахъ, которые выписываются «чтобъ онъ видѣлъ», есть что-то заискивающее передъ нимъ.

Странныя нынче отношенія между отцами и дѣтьми!

Я работаю для него, но я еще долженъ въ этомъ извиняться. Выписывать какіе-то журналы.

— Ты не думай, что я совсѣмъ ужъ погрязъ въ дѣлахъ! Нѣтъ, братъ, я и по части духовной жизни…

Я всегда долженъ словно за что-то просить прощеніе.

Когда я говорю въ его присутствіи, — я стараюсь подчеркнуть, что думаю, какъ передовой человѣкъ.

— Ты не думай, молъ, что я совсѣмъ ужъ свинья.

И я прошу, прошу, прошу за что-то прощенія у моего сына. Непрестанно! Оправдываюсь, извиняюсь, извиняюсь, оправдываюсь въ чемъ-то!

За что? Въ чемъ?

У насъ бываютъ гости, и разъ здѣсь стоитъ молодой человѣкъ, — по теперешней дурацкой манерѣ, разговоръ сейчасъ же сходитъ:

— Что такое теперешніе молодые люди?

Всѣ сокрушенно вздыхаютъ.

— Ахъ, теперешніе молодые люди!

Думаютъ, что это очень поучительно для молодыхъ людей.

Я внимательно слѣжу за сыномъ.

Какъ-то кто-то завелъ обычную волынку о распаденіи семьи.

— Нѣтъ теперь больше семьи. Какая теперь семья?

Я замѣтилъ, какой взглядъ, полный величайшаго презрѣнія, кинулъ на него мой сынъ.
 
Этотъ взглядъ говорилъ:

— Мерзавецъ! Какую дрянь ты бормочешь грязной, мокрой красной тряпкой, которая болтается у тебя во рту!

И когда мой сынъ, уходя спать, подошелъ по обыкновенію поцѣловать меня въ щеку, я крѣпко сжалъ его руку. Онъ отвѣтилъ мнѣ крѣпкимъ, мужественнымъ пожатіемъ руки.

Мы не сказали ни слова.

Мы только смотрѣли другъ другу въ глаза.

И этимъ крѣпкимъ, дружескимъ рукопожатіемъ мы скрѣпляли какъ будто твердую крѣпость нашей семьи.

Мои глаза наполнились слезами.

— Мой милый мальчикъ!

Онъ улыбнулся мнѣ и нагнулъ свою милую русую голову къ моей рукѣ.

— Твой мальчикъ…

Я отдернулъ руку и крѣпко обнялъ его.

А все-таки это безпокойство! Это безпокойство!

Въ другой разъ одинъ тоже дуракъ поднялъ вопросъ:

— Что теперь за молодежь! Вотъ мы, когда были!

Я поймалъ взглядъ сына.

Онъ глядѣлъ на насъ, хваставшихся «какой молодежью мы были», даже безъ ироніи. Въ его взглядѣ былъ просто вопросъ:

— Что же изъ васъ вышло, мои друзья?

И мнѣ вдругъ стало стыдно, совѣстно передъ сыномъ; что изъ меня, мечтателя, вышелъ самый обыкновенный буржуй.

И самая любовь моя къ сыну, «къ моему творенію», показалась мнѣ любовью не особенно высокой пробы. Экая, подумаешь, добродѣтель!

Въ моемъ домѣ есть судья. Который судитъ меня, судитъ непрестанно.

И я долженъ передъ нимъ извиняться, оправдываться, вилять.

И этотъ судья — «мое твореніе».

И подсудимый — я.

Я, отдавшій ему всю жизнь. Я — подсудимый!

Что такое мой сынъ?

Какъ-то года два назадъ, когда въ его присутствіи зашелъ разговоръ о матеріяхъ важныхъ, и мы при молодомъ человѣкѣ, желая показать себя, разлиберальничались, онъ сказалъ, взволнованный, съ горящими глазами. Онъ — пылкій мальчикъ.

— Всеобщій переворотъ. Ничего нѣтъ легче. Пусть всякій начнетъ переворотъ съ себя. Пусть всякій передѣлаетъ себя. И тогда завтра же на свѣтѣ воцарятся добро и справедливость!

Кто-то засмѣялся:

— Ну, знаете, каждый начнетъ себя передѣлывать по-своему, — такого надѣлаютъ… Такими экземплярами наполнится міръ!

Ваня блѣднѣлъ все сильнѣе и сильнѣе.

— Зачѣмъ? Путь указанъ.

— Всѣмъ? Одинъ?

— Да.

— Кѣмъ?

— Христомъ. Любите ближняго. Не имѣйте ничего своего. Не прибѣгайте къ насилію.

Онъ толстовецъ.

Съ годъ тому назадъ одинъ изъ моихъ друзей, старый либералъ-народникъ, пустился говорить объ этомъ непочатомъ углѣ — русскомъ деревенскомъ людѣ.

— Вотъ новина! Вотъ черноземъ еще не вспаханный! Какіе клады таятся въ немъ! И когда эти сокровища, которыя таятся въ его дремлющемъ сознаніи, откроются…

Я съ ужасомъ замѣтилъ презрительную улыбку, которая скользнула по губамъ моего сына.

— Добрые земледѣльцы! Мелкіе собственники въ душѣ. Трусливые зайцы! Боящіеся сдѣлать шагъ впередъ, — какъ бы не потерять ихъ грошовую «собственность»!

Мой сынъ — марксистъ.

Какая же изъ этихъ волнъ захватитъ его и унесетъ?

Господи, не дай погибнуть моему мальчику!

Какъ бы мнѣ хотѣлось проникнуть въ его душу, во всѣ его мысли.

Какъ я завидую, мучительно завидую каждому изъ его товарищей. Съ ними онъ говоритъ какъ съ равными.

Они знаютъ все. Его мысли, его сомнѣнія, его малѣйшія намѣренія.

И ничего этого не знаю я. Я, его отецъ!

Жена, — та спокойна.

— Что ты? Оставь его. Мальчикъ, какъ мальчикъ.

Но мнѣ страшно. Мнѣ страшно. Мнѣ до ужаса страшно.

Какъ-то я пошелъ въ «дѣтскую» именно тогда, когда у него сидѣли товарищи.

Было накурено, шумно и весело.

Когда я пришелъ, — стало скучно.

Я наотмашь пожалъ имъ всѣмъ руки и усѣлся съ самымъ товарищескимъ видомъ.

— Ну-съ, о чемъ, господа, идетъ споръ? Дайте вспомнить старину!

Разговоръ не клеился. Я былъ лишнимъ среди нихъ. Не стѣснялъ, не мѣшалъ. Просто былъ лишній. Какъ старикъ или маленькій ребенокъ бываетъ лишнимъ въ кругу молодежи.

Они переглядывались.

И въ ихъ взглядахъ я читалъ:

— Скоро ли этотъ папахенъ уйдетъ?

Вотъ слово, которое я ненавижу.

«Папахенъ».

Сынъ сталъ меня такъ звать съ тѣхъ поръ, какъ перешелъ въ университетъ.

Въ этомъ словѣ есть что-то ласково-ироническое, нѣжно-уничтожающее.

Словно я сталъ маленькимъ въ его глазахъ.

Маленькимъ выдумываютъ ласкательныя и забавныя клички!

И у меня никогда не хватало духа протестовать и потребовать, чтобы онъ меня такъ не звалъ.

Я боялся показаться мелочнымъ, глупообидчивымъ и вздорно требовательнымъ.

Какъ же меня звать? «Родитель»?

Итакъ, тогда «папахенъ», посидѣвъ минутъ десять, ушелъ.

И когда за мной закрылась дверь, — я съ горемъ услышалъ, какъ шумъ, смѣхъ, споръ снова поднялись тамъ, у нихъ…

Вѣдь не подслушивать же мнѣ было у двери!
 
На-дняхъ я, наконецъ, не выдержалъ и сказалъ моему сыну:

— Ваня, намъ надо съ тобой объясниться!
 
Онъ разсмѣялся.

— Что это ты, папахенъ? Какъ въ пьесѣ! «Объясниться». Это въ современныхъ пьесахъ очень принято это выраженіе! Жена подходитъ къ мужу, мужъ къ женѣ, отецъ къ сыну: «намъ необходимо объясниться»! «Объясниться насчетъ нашихъ настроеній». Итакъ, насчетъ какихъ же «настроеній» угодно тебѣ, папахенъ, «объясниться». Объясняйся! Настроенный сынъ твой тебя слушаетъ!

Я замѣтилъ:

— Не смѣйся. Я говорю серьезно. Рѣчь идетъ о твоемъ духовномъ «я». О твоихъ мысляхъ, вѣрованіяхъ. Я — твой отецъ и хотѣлъ бы…

Онъ сталъ вдругъ совершенно серьезенъ.

— Ахъ, это вотъ о чемъ. Отецъ, я самъ хотѣлъ поговорить съ тобой объ этомъ. Неужели ты думаешь, я не замѣчаю, какъ ты безпокоишься, волнуешься, тревожишься.

— Ну, и что же?

Сынъ обнялъ меня.

— Отецъ. Ты увѣренъ, что я тебя люблю? Увѣренъ? Ну, и все. И будетъ съ тебя.

— Но я хотѣлъ бы…

— Ты хотѣлъ бы, чтобы твой сынъ былъ точной твоей копіей? Желаніе всѣхъ родителей! Чтобы я и сейчасъ, двадцатилѣтній юноша, думалъ, чувствовалъ, видѣлъ какъ ты, мой пятидесятилѣтній старичокъ? Да? Чтобъ былъ твоимъ точнымъ образомъ и подобіемъ. Но подумай, папахенъ, что было бы съ міромъ, если бы дѣти представляли собой точное, второе изданіе ихъ отцовъ. Вѣдь міръ не двинулся бы никогда ни на шагъ. Если бъ Каинъ и Авель были во всемъ точными копіями Адама и Евы, — мы и по сію пору ходили бы въ одеждѣ изъ листьевъ!

— Ваня, мнѣ не до шутокъ.

— И я не шучу, отецъ. Смотри. Первый и величайшій изъ творцовъ — Самъ Творецъ. Онъ создалъ человѣка по образу и подобію Своему, но далъ ему свободную волю. «Дальше будь тѣмъ, чѣмъ хочешь». Ты добрый и честный человѣкъ. Довольствуйся тѣмъ, что я буду тоже добрымъ и честнымъ человѣкомъ на всякомъ пути, который себѣ изберу. Изберу самъ, свободно!

— Ага! И я, по-твоему, не имѣю права участвовать…

— Въ выборѣ пути для меня? Въ выборѣ образа мыслей? Въ выборѣ симпатій, антипатій? Въ выработкѣ взглядовъ? Но какой же совѣтъ ты можешь мнѣ подать? Я его знаю заранѣе. «Будь такимъ, какъ я». Всѣ родители скажутъ одно и то же. Знаешь, папа, мнѣ кажется, что матери любятъ своихъ дѣтей болѣе осмысленной любовью, чѣмъ отцы. Мама, напримѣръ. Она очень любитъ меня и довольна тѣмъ, что я на нее похожъ. Что у меня ея носъ, ея глаза, ея брови. Но вѣдь она не требуетъ, чтобъ я во всемъ уже былъ совсѣмъ, какъ она. Чтобъ я носилъ юбки, длинные волосы…

— Ты смѣешь смѣяться надо мной? Мальчишка! Дрянь!

Я былъ взбѣшенъ. Мнѣ хотѣлось сказать ему что-нибудь обидное, злое, заставить его страдать.

— Слушай ты, мальчишка!

Его лицо было полно досады. Онъ пожалъ плечами.

— Добавьте еще: «неблагодарный»!

— Да, да! Неблагодарный! Я въ свое время былъ такимъ же, какъ и ты! И такъ же отвѣчалъ своему отцу. Но мой отецъ былъ крѣпостникъ. Это было другое время. Я не знаю, чѣмъ теперь увлекаетесь вы, — мы естественными науками. И тамъ искали законное общежитіе. Когда отецъ замѣтилъ мнѣ, что я не таковъ, какимъ онъ хотѣлъ бы меня видѣть, — я отвѣтилъ ему «умной» тирадой. «Человѣкъ самое нелѣпое изъ существъ, потому что онъ единственное, которое желаетъ во что бы то ни стало уклониться куда-то въ сторону отъ законовъ природы. Посмотрите, во всемъ животномъ мірѣ, — родители пекутся о дѣтяхъ до тѣхъ поръ, пока дѣти не окрѣпли физически. А дальше лети, бѣги, ползи куда хочешь!» Мой отецъ заплакалъ: «Что же, ты хочешь, чтобъ мы жили, какъ животныя?» Для меня это были смѣшныя слезы. «Слезы ретрограда». И вотъ теперь это мнѣ наказаніе за тогдашнее! Въ сынѣ я наказанъ за отца.

Онъ снова пожалъ плечами.

— Ты самъ говоришь. Изъ поколѣнія въ поколѣніе повторяется одно и то же.

— Да, да! Одно и то же! Неблагодарность, это — единственное, на что мы можемъ, должны разсчитывать отъ дѣтей. Растить ихъ, холить, лелѣять, работать на нихъ, не спать изъ-за нихъ ночей отъ тревоги, — и въ одинъ прекрасный день получить за все, за все въ отплату, въ награду — неблагодарность!

— Если это всегда, со всѣми отцами, — значитъ, это законъ жизни! Его же не прейдеши.

— Слушай же ты! Выросшій щенокъ! Вотъ тебѣ мое проклятіе!

Я не помнилъ себя, что говорилъ.

— Вотъ мое проклятіе! Придетъ день, придетъ часъ, — и какъ я теперь къ тебѣ, какъ мой покойный отецъ ко мнѣ, такъ и ты обратишься къ твоему сыну. Съ тѣми же словами. И твой сынъ отплатитъ тебѣ за меня. Онъ скажетъ тебѣ: «Не твое дѣло!» И это будетъ местью за меня.

Сынъ улыбнулся смѣло и вызывающе:

— Ну, и пусть! Пусть скажетъ: «Не твое дѣло!» Я отвѣчу ему: «Да, ты правъ. Это, дѣйствительно, не мое дѣло!»

Слезы душили меня.

— Нѣтъ, врешь, врешь, мальчишка! Тогда старый, со слезами въ горлѣ, ты не отвѣтишь этого… ты не отвѣтишь… не отвѣтишь… Ты тоже заплачешь…

Сынъ кинулся передо мной на колѣни.

— Папа… Папа…

Я отвернулся и ушелъ.

Мнѣ надо было проходить черезъ комнату моей старухи.

— Что вышло? — обезпокоилась она.

— Пойди къ твоему сыну! — крикнулъ я ей.

Она пожала плечами:

— Не говори глупостей!

Но неужели сынъ правъ?

И то, что мы называемъ «неблагодарностью дѣтей», есть только непреложный законъ жизни?

Примѣчанія 

Проза Власа Михайловича Дорошевича
Русская проза
Рассказы