Панно (Дорошевич)
__БЕЗ_ОГЛ__

Радость 

Она впервые проснулась в моей душе там, в церкви, где отпевали моего бедного друга.

Её разбудил запах ладана, похоронные напевы.

Он лежал в гробу неподвижный, бледный, холодный, немой.

А я стоял около, и сердце моё сжималось от горя.

У меня не было даже слёз, чтоб плакать.

Я терял лучшего друга.

Ещё несколько минут, и нас разделит несколько аршин земли и вечность.

Я больше никогда не увижу его дорогих черт, в которых я читал столько любви, преданности, симпатии. в самые трудные минуты моей жизни, — когда мне казалось, что я одинок на свете.

Ведь я не был одинок, пока на свете жил мой друг.

Я. знал, что есть ещё одно сердце, способное сжаться от моих страданий, сильнее забиться моей радостью.

Всё, что бы ни происходило, заставляет биться сильнее или замирать не одно, а два сердца.

О, это сознание!

И вот теперь я думаю о нём и гляжу на его восковую маску.

Эти дорогие черты, которые только смерть могла сделать холодными и бесстрастными.

Только одно сердце бьётся теперь на свете.

Другое спит.

И не проснётся никогда.

«Никогда». Бездонная пропасть, в которую страшно заглянуть человеку.

«Никогда» — пропасть, из которой веет холодом смерти, леденящим душу.

«Никогда!»

О, это страшнейшее из слов!

Он лежит холодный, немой, — для него наступило это «никогда».

И вдруг радость, что это он, а не я, лежит здесь, в этом гробу, холодный, недвижимый, немой, — безумная радость проснулась в моём сердце.

Что не для меня наступила эта страшная пора — «никогда».

Эгоизм — испарение могил.

Вид гроба переполняет вас радостью, что он сделан не для вас.

Я с упоением слушал похоронные напевы, жадно вдыхал запах ладана.

Я слышу, чувствую, я могу обонять, осязать.

Я живу!

О, какое счастие жить, видеть, чувствовать!

Какое счастие, что он, а не я, лежит в этом ящике, обитом серебряной парчой.

Что над ним, а не надо мной, закроют эту крышку навеки.

О, какая радость, какое счастье!

Я живу!

Я вышел из церкви, потому что восторг сознания, что я ещё ускользаю от когтей смерти, в которые он уже попался, — этот восторг переполнял мне душу.

Я сказал другим, что у меня кружится голова от ладана, когда она кружилась от счастья.

Они подумали, что она кружится, быть может, от горя…

Я вышел на паперть.

Была весна.

В воздухе пахло цветущей черёмухой.

Зелёная трава изумрудным блеском сверкала на солнце.

Щебетали птицы.

И всё это: воздух, запах цветущей черёмухи, яркая зелень травы, золотой блеск солнца, весёлое щебетание птиц, — всё это для меня.

Я живу, я вижу, я чувствую!

А там, в церкви, в ящике, обитом серебряной парчой, холодный, немой, недвижимый, лежит труп другого.

Прости, мой бедный друг, на твоих похоронах я впервые почувствовал, сознал радость.

Радость существования. Радость бытия.

Величайшую из радостей.

Родоначальницу всех радостен.

Грусть 

Она родилась на кладбище, осенью, когда блекнут, желтеют деревья и аллеи кажутся слитыми из золота.

Когда золотым погребальным покровом покрывается умирающая природа.

Она родилась из шелеста сухих листьев, катившихся по земле, из холодных лучей солнца, из редкого печального щебета птиц.

Я стоял около этой маленькой могилы, которая чужда всем, кроме одного.

Вы пройдёте спокойно мимо неё, а у меня в ней похоронено всё, что было лучшего в жизни.

Похоронена частица меня самого.

Больше, чем я сам, чем вся моя жизнь. Похоронена та, которую я любил.

И тогда-то впервые сердце сжалось тоскливо, чтоб потом никогда уж не разжиматься.

Она как тень мелькнула среди памятников и крестов, неслышно подобралась ко мне, покрыла своими холодными крыльями и завладела мною всецело.

Она, моя богиня, властительница моих мыслей и чувств, — она, что живёт с тех пор в моей душе, — она, грусть.

Я чувствую на своём лице веяние её крыльев.

Эти крылья распростёрты надо мной.

И порой мне кажется, что, достаточно взглянуть вверх, чтоб увидеть эти простёртые крылья.

Солнце не палит меня, потому что его лучи холодеют от этих крыльев, осеняющих меня, мою душу.

Бледная богиня, живущая в моём сердце.

От взгляда её меркнут краски.

Дыхание её губит радость.

О, я чувствую её всегда здесь, близко, около, рядом со мною.

Среди пира я вижу устремлённые на меня её задумчивые, печальные глаза.

— Ты умрёшь! — шепчет она.

К чему же радости?

Она ревниво вырывает меня из объятий подруги.

— Ты, она, всё умрёт, всё, что существует!

Она, моя богиня, грусть, она слышится мне в свисте отходящего паровоза, видится рядом с розовым парусом несущегося вдаль судна.

Она чуется во всём, что говорит о прощанье, о расставанье.

Её холод навек сковал моё сердце.

Что бы я ни чувствовал, — я всё чувствую с лёгкой примесью грусти.

Радость, любовь, наслаждение, — всё это подёрнуто для меня словно чёрным прозрачным флёром, смягчающим цвета, блеск у красок.

Этот флёр, которым для меня подёрнут весь мир, это — она, моя богиня, властительница моих дум.

О, богиня, не отлетай от меня в последнюю минуту. Пусть меня похоронят с сердцем, переполненным тобою.

В ту минуту, когда моя рука будет в нерешительности сжимать ручку револьвера, когда я на своём виске почувствую холодный кружок дула…

Когда в моём сердце проснётся с безумной силой желание жить, вопреки логике вещей, вопреки доводам разума, могучей рукой схватит мой мозг и крикнет ему:

— Живи!

Когда изменница-память откинет всё дурное, развернёт передо мною лишь пёструю ткань радостей жизни.

Приди, приди, явись, о богиня, царица моя!

Пусть при твоём появлении померкнут все краски жить.

Всё, что манит и притягивает к земле желанием жизнь.

Холодом вновь обвей это бедное сердце.

И пусть не дрогнет рука, посылая прощание с жизнью.

О, в эту минуту не оставляй меня одиноким в борьбе.

Явись, прилети, богиня, царица моя…

Смех 

Маленький, дрожащий божок.

Ты являешься нежданно и бросаешь свои маленькие яркие факелы туда, где этого никто не ожидает.

Любовь, радость, ревность и печаль, — нет преград для тебя.

Ты перебрасываешь свои маленькие. факелы через самые высокие чувства.

И они катятся по земле, эти маленькие факелы, всё освещая ярким, словно бенгальским, огнём.

В их освещении всё изменяет форму и вид.
 
Все предметы принимают уродливые, преувеличенные очертания.

Всё кругом наполняется причудливыми призраками.

Ты кидаешь свой маленький факел, и мы не узнаём того, что только что казалось высоким, близким, дорогим.

Всё становится уродливым от этого блеска.

И мы, как ты, дрожим от хохота над тем, что привыкли считать дорогим и священным.

Для тебя нет ничего святого.

Ты всюду кидаешь свои маленькие факелы.

Весь мир освещаешь своими прихотливыми, потешными огнями, показывающими нам предметы в извращённом, преувеличенном виде.

И мы охотно делаемся, вслед за тобой, отступниками, смеёмся над тем, чему поклонялись.

Я люблю тебя, маленький, дрожащий божок!

И нет уголка в душе, в который я не позволил бы тебе бросить твой маленький факел.

В ту минуту, когда я буду неподвижный, прикованный к постели, лежать, чувствуя, как притягивает меня к себе земля…

А в сердце проснётся больше, чем когда-нибудь, желание жить…

Когда душа наполнится тоскою расставания…

И тяжела будет моя последняя минута…

Брось тогда свой маленький пылающий факел, весёлый божок, — брось его в жизнь, и пусть я увижу её освещённой ярким, дрожащим светом.

Пусть всё покажется мне смешным, нелепым, имеющим уродливые формы.

И я умру, с улыбкой на устах, благословляя лишь тебя одного, маленький дрожащий божок.

Мщение 

Мщение.

Вы слышите эту музыку, захватывающую и уносящую сердце:

Мщение.

Вы слышите, как грохочут барабаны, как гремят медные трубы, слышите вы свист флейт и звон литавров в этой чудной симфонии, в этом одном слове:

— Мщение!

Чувствовать несмытую обиду, ежеминутно растравлять рану в груди и тихо шептать про себя:

— Мщение.

Видеть каждую минуту перед собою лицо врага, как лицо любимой женщины.

Закрывать глаза, чтобы лучше разглядеть это лицо, которое как призрак встаёт перед вами.

Видеть, постоянно видеть это лицо, где вы запомнили малейшую черту.

И повторять про себя:

— Мщение.

Ждать минуты встречи, как момента свидания.

И тысячи раз убивать врага, рисуя себе, как струится его кровь.

С сильно бьющимся сердцем напрягать всю фантазию и выдумывать страшнейшие пытки.

О, мозг в эту минуту переполнен кровью, и, опьянённый ею как вином, твердит одно только слово:

— Мщение!
 
Ждать.

Сжимать рукоятку кинжала, спрятавшись и поджидая.

Сдерживать своё хриплое дыхание, чувствовать его палящий жар.

Томиться жаждой и желать утолить её не водою, а кровью.

Считать время по ударам своего сердца, которое выбивает о стенки груди один звук:

— Мщение.

И дождаться.

Выскочить из засады и стать прямо против, заграждая дорогу, лицом к лицу.

Вспомнить обиду, чтобы сильнее загорелось желание.

Прочитать ужас в его глазах.

Видеть его лицо, на котором искажёнными чертами написано одно только слово:

«Страх».

Окинуть его взглядом с головы до ног, выбирая место для удара.

И вонзить нож в дрожащее тело.

Ещё раз… ещё…

Эта брызнувшая кровь, этот стон и бессильное падение тела.

Тогда кинуться к нему на грудь, лицом к лицу, устремить свой взгляд в его глаза и заглянуть к нему в душу.

Увидать в ней страх, ужас перед смертью.

Да, да, — ты умираешь, а я остаюсь жить.

Ты больше ничего не увидишь из того, что увижу я.

Ты будешь лежать там, а я буду жить, чувствовать, дышать, вспоминать.

И ещё раз погрузить красный и ставший тёплым от крови нож в его грудь, чтоб не подарить ему лишнего момента жизни.

И глядеть, как свет меркнет у него в глазах.

Тогда встать ногой на холодный бездыханный труп и, со вздохом удовлетворения за долгие, бессонные ночи, тихо сказать, кидая нож:

— Мщение.

Ревность 

О, чудовище с зелёными глазами.

Ты, которое заставляешь нас ещё сильнее любить то, что мы теряем.

Ты, которое придаёшь вновь такую цену тому, к чему мы уже привыкли, чем начинали томиться.

Чудовище, страшными когтями схватывающее тело и выедающее из него душу.

Художник, который рисует тысячи картин в одно мгновение.

Картин, от которых кровь бросается к мозгу и сердце готово разорваться на части.

Ты, снабжающее нас своими когтями и заставляющее наши руки судорожно сжиматься, как сжимаются твои цепкие лапы.

Ты, умеющее говорить только одну фразу:

— Она в объятиях другого.

Но как говорить!

Ты — необыкновенный алхимик, мешающий любовь с ненавистью и опьяняющий нас этим адским напитком.

Ты, которое даёт нам второе зрение, заставляющее нас всюду видеть «его» следы.

Ты, преувеличивающее предметы.

Ты — то, которое душишь сон и гонишь мысли.

Ты, заставляющее нас жить, чтоб убить, и срывать с её лица нашими устами следы чужих поцелуев.

Чудовище с зелёными глазами, как пантера, притаившееся за любовью.

Страсть 

Её отец — время. Её мать — пространство. Она родилась в разлуке.

Смесь расстояния и времени, отделяющих нас друг от друга, породила её.

А подлая прислужница память, раболепная и готовая на услуги, пришла на помощь.

Они вместе уничтожили и время и пространство.

Она далеко, а я слышу её дыхание, запах её волос.

Это было давно, а на моих устах горят её поцелуи.

Какие поцелуи!

Память пришла на помощь страсти и вместе заставили меня желать невозможного.

Они прогнали сон, раскалили подушки, уничтожили ночь и наполнили её ярким, сверкающим светом.

Да, я вижу её.

Я вижу каждый изгиб, каждую линию её тела.

Мне кажется, что стоит протянуть руки, и она в моих объятиях.

Я сжимаю её стан.

Её глаза глядят в мои, — и из них льётся страсть и туманит и без того обезумевший мозг.

Она здесь… Её нет около меня…

Это невозможно, — потому ещё больше будит желания.

Я страдаю, я мучусь, — и что перед этим огнём, на котором горю я, жалкий огонь ада.

Пред огнём несбыточных желаний.

Проза Власа Михайловича Дорошевича
Русская проза
Рассказы