Старая быль (Катенин)
Наш славный Владимир, наш солнышко-князь,
      Победой в Херсоне венчанный,
С добычею в Киев родной возвратясь,
      По буре покоился бранной;
Мир с греками сладил и брачную связь
      С их юной царевною Анной.

Нескудное вено прияла сестра
      От щедрого Августа-брата;
Премного он звонкого дал ей сребра,
      Немало и яркого злата. 
Все хвалят княгиню: красна и добра,
      Разумна, знатна и богата.

И подлинно Русь не видала такой:
      Как пчел по весеннему лугу 
За маткой летает бесчисленный рой,
      Так дочери царской в услугу 
И евнухи кучей, и жены толпой
      Теснятся, ревнуя друг другу.

Всем хитрым искусствам учились они,
      Что любит княгиня младая:
Поют, словно птицы в дубравной тени,
      И пляшут, на лютнях играя. 
В дому новобрачных — веселые дни,
      Подобие светлого рая.

Казны не жалеет супруг молодой,
      Владимир-князь, сокол наш ясный;
Сегодня был праздник, а завтра другой,
      Всё в почеть для гостьи прекрасной. 
То тешит воинской варягов игрой,
      Забавной и вместе ужасной;

То в рощах дремучих, при звуке рогов, 
      С ней ездит для ловли звериной;
То в лодке весельной: под песни гребцов,
      Над быстрой днепровской пучиной 
Катает, любуясь обильем брегов
      И стольного града картиной.

«Да будет же праздник, всем прежним венец,-
      Князь вымолвил слово златое,— 
Высокие песни — отрада сердец,
      Наитие неба благое;
Огнем разогреет всю душу певец,
      И жизни прибавится вдвое.

Я выеду завтра с княгиней моей
      За стены в широкое поле, 
Где радостней слушать и петь веселей
      Под небом открытым, на воле;
Туда же зову я всех добрых людей:
      Тем лучше, чем будет их боле.

Довольно я добыл богатств на войне,
      Стяжал от отца и от деда;
Добра не жалейте на завтрашнем дне,
      И браги припасите и меда, 
Чтоб сыты и пьяны все были вполне,
      А с тощими что и беседа!

Пусть вещие придут и станут на суд,
      И спорят: чье лучшее пенье? 
Достойно и щедро воздам им за труд.
      Второму певцу награжденье:
Цимискиев дар Святославу — сосуд,
      Трапезы моей украшенье.

Но первый получит не то от меня,
      В бою победитель счастливый,— 
Персидского дам ему под верх коня:
      Весь белый он с черною гривой;
Копытом из камня бьет искры огня
      И носится вихрем над нивой.

Конь будет украшен черкасским седлом 
      И шелковой цветной уздою;
Еще дам оружье: и щит, и шелом,
      Кольчугу, внизу с бахромою 
И меч из булата с дамасским клеймом 
      И хитрой насечкой златою.

Ступайте ж, снесите ко всем по домам
      От князя приветное слово;
А зов мой и к старым и к новым певцам,
      Ведь старое было же ново. 
И завтра, чтоб, в поле как выеду сам,
      Всё к празднеству было готово».

Вот утро настало и солнце взошло,
      Открылись затворы градские;
Несметное валит народа число:
      И малые тут и большие, 
Все в певчее поле; всех душу зажгло,
      Чтоб русских не сбили чужие.

Вот выехал князь со княгиней своей,
      В венце и со скиптром в деснице;
Везет их четверка прекрасных коней
      Роскошно в златой колеснице, 
И громкий понесся клик добрых людей
      Навстречу им с поля к столице:

«Да здравствует князь со княгиней! ура!
      Господь осени их святыней! 
Ущедри он дом их обильем сребра
      И всякой земной благостыней! 
На многая лета для русских добра
      Да здравствуют князь со княгиней!»

Князь ласковый отдал народу поклон
      И сел, словно пастырь у стада;
И к бою певцов стал выкликивать он:
      «Боянам и честь и награда!» 
И вышло их двое с двух разных сторон —
      Наш русский да грек из Царьграда.

Наш среднего роста и средних годов,
      И красен был в юные годы, 
Но младость — не радость средь бранных трудов.
      Цевницу носил он в походы 
И пел у огней для друзей-молодцов
      Про старые веки и роды.

Высок и прелестен, как девица, грек.
      Красавца в младенстве скопили;
Он плакал сначала: как слеп человек!
      Ему же добро сотворили:
Спокойный, богатый устроили век
      И милостью царской почтили.

И первому, гостю, наш ласковый князь
      Знак подал; и с певчих дружиной 
Княгине и князю до ног поклонясь,
      Пред самой собранья срединой 
Он сел; все замолкли, друг к другу теснясь,
      И голос запел соловьиный:

«Когда б воспеть хотела ты, 
Моя возлюбленная лира, 
Блистающие с высоты 
Светила горнего эфира,— 
Средь дня в пустых бы небесах 
Луны и звезд ты не искала, 
Но, жизнь пия в его лучах, 
Одно бы солнце воспевала. 
Когда же долгом чтишь святым 
Воспеть величие земное, 
Прославь хоть голосом простым 
Царей величие святое. 
А ты, великий русский князь, 
Прости, что смею пред тобою, 
Отчизны славою гордясь, 
Другого возносить хвалою;
Мы знаем: твой страшится слух 
Тобой заслуженныя чести, 
И ты для слов похвальных глух, 
Один их чтя словами лести. 
Дозволь же мне возвысить глас 
На прославление владыки, 
Щедроты льющего на нас 
И на несчетные языки. 
Ты делишь блеск его венца,
Причтен ты к роду Константина;
А славу кто поет отца, 
Равно поет и славу сына. 
Велик предмет, а глас мой слаб;
Страшусь... нет, бросим страх напрасный:
Почерпнет силу верный раб 
В глазах владычицы прекрасной.

Кого же воспоет певец, 
Кого, как не царей державных, 
Непобедимых, православных, 
Носящих скипетр и венец? 
Они приняли власть от бога, 
И божий образ виден в них. 
Внутри священного чертога, 
Слит из металлов дорогих, 
Ступеньми многими украшен, 
Высок, неколебим и страшен, 
Поставлен Августов престол. 
С него, о царь-самодержитель, 
С покорством слышат твой глагол 
И полководец-победитель, 
И чуждыя страны посол. 
У ног твоих, из звонкой меди, 
Твою являющие власть, 
Два льва, как алчущие снеди, 
Лежат, разинув страшну пасть. 
Чудесная искусства сила 
Безжизненных одушевила;
И если кто в пяти шагах 
От неприступного престола 
Ногою смел коснуться пола,— 
Они встают ему на страх, 
Очами гневными вращают, 
Рычат и казнью угрожают;
И зрит в душе смущенный раб,
Сколь пред царем он мал и слаб.

Но милосердие царево 
Изображающий символ, 
Неувядающее древо. 
Склоняет ветви на престол;
Не рода древ обыкновенных, 
Земными соками взращенных, 
Одетых грубою корой, 
Блестящих временной красой, 
Чей лист зеленый, цвет душистый 
На краткий миг прельщают взор, 
Доколь с главы многоветвистой
Зимы рука сорвет убор. 
Ввек древо царское одето 
Бессмертным цветом и плодом:
Ему весь год — весна и лето. 
Белейшим снега серебром 
Красуясь, стебль его высоко 
Возносится и, над челом 
Помазанника вдруг широко 
Раскинувшись, пленяет око 
И равенством ветвей прямых, 
И блеском листьев золотых. 
На сучьях сребряных древесных 
Витает стадо птиц прелестных — 
Зеленых, алых, голубых 
И всех цветов, очам известных, 
Из камней и драгих и честных. 
О диво! творческий резец 
Умел создать их для забавы, 
Великолепия и славы 
Царя народов и сердец.

О, если бы сии пернаты 
Свой жребий чувствовать могли, 
Они б воспели: «Мы стократы 
Счастливей прочих на земли. 
К трудам их создала природа:
Что в том, что крылья их легки? 
Что значит мнимая свобода, 
Когда есть стрелы и силки? 
Они живут в лесах и в поле, 
Должны терпеть и зной, и хлад;
А мы в блаженнейшей неволе 
Вкушаем множество отрад». 
За что ты, небо! к ним сурово 
И счастье чувствовать претишь? 
Что рек я? Царь! ты скажешь слово 
И мертвых жизнию даришь. 
Невидимым прикосновеньем 
Всеавгустейшего перста 
Ты наполняешь сладким пеньем 
Их вдруг отверстые уста;
И львы, рыкавшие дотоле, 
Внезапно усмиряют гнев 
И, кроткой покоряясь воле,
Смыкают свой несытый зев. 
И подходящий в изумленьи 
В царе зреть мыслит божество,
Держащее в повиновеньи 
Самих бездушных вещество;
Душой, объятой страхом прежде, 
Преходит к сладостной надежде, 
Внимая гласу райских птиц, 
И к Августа стопам священным, 
В сидонский пурпур обувенным, 
Главою припадает ниц».

Он кончил. Владимир в ладони плеснул.
      За князем стоял воевода;
Он платом народу поспешно махнул —
      И плеск раздался из народа:
Стучат и кричат, подымается гул
      С земли до небесного свода.

Безмолвен и в землю потупивши взор
      Наш русский певец оставался;
Он думал: что делать? идти ли на спор!
      И даже бы, чай, отказался;
Но, к счастию, начал сам князь разговор,
      Как будто во всем догадался:

«Я вижу, земляк, ты бы легче с мечом,
      Чем с гуслями, вышел на грека;
Хоть песней и много в помине твоем,
      Такой ты не вспомнишь от века. 
Совет мой: признайся, что первенство в нем;
      Признанье честит человека.

Награду, хоть, правда, не с ним наравне,
      Но всё же получишь на славу;
За светлым Дунаем в Болгарской стране
      Ты верой служил Святославу;
И кубок, добытый им в грозной войне,
      Тебе назначаю по праву».

— «Дай бог тебе здравия, князь ты наш свет,
      И с лепой княгиней твоею! 
Премудр и премилостив твой мне совет
      И с думой согласен моею:
Ни с эллином спорить охоты мне нет,
      Ни петь я, как он, не умею.

Певал я о витязях смелых в боях —
      Давно их зарыли в могилы;
Певал о любови и радостных днях —
      Теперь не разбудишь Всемилы;
А петь о великих царях и князьях
      Ума не достает, ни силы».

— «Творите ж,— князь молвил,— подарков раздел».
      Тут русский взял кубок почтенный, 
А грек на коня богатырского сел;
      Доспех же тяжелый, военный, 
Домой он отнесть и поставить велел
      Опасно в кивот позлащенный.

И радостный к Киеву двинулся ход:
      Владимир с супругой младою, 
И много старейшин, бояр, воевод,
      И эллин, блестящий красою, 
И сзади весь русский крещеный народ
      Усердной и шумной толпою.

Но несколько верных старинных друзей
      Звал русский на хлеб-соль простую;
И княжеский кубок к веселью гостей
      С вином обнесли вкруговую, 
И выпили в память их юности дней,
      И Храброго в память честную.

Примечания

Ссылки 
 

Поэзия Павла Александровича Катенина
Русская поэзия
Стихотворения
Поэзия 1829 года