Обручённые (Андреевский)
«Из хроники происшествий».

<poem>
I.
Здесь тихая смерть обитает в покоях,
          И двери для всех отперты:
Невеста лежит в гиацинтах, левкоях —
          С улыбкой остыли черты.

В тени соболиных ресниц утопая,
          Сквозят голубые глаза,
И кажется, будто в селениях рая
          Им снится небес бирюза,

Иль грезится тишь в голубом океане
          И свет незакатных лучей…
А колокол плачет в надземном тумане
          Невнятной печалью людей…

И стрелка часов, пробегая по кругу.
          Ведя утомительный счет,
Предел назначает трудам и досугу,
          И горю, и счастью черед.

И где-то в углу приунывшего дома
          Украдкой посудой гремят:
Рыдавших постигла немая истома —
          Их слабость друзья сторожат.

Но с холодом в членах и с жаром в зеницах
          Глядят они тупо вокруг,
Взаимно читая в потерянных лицах
          Невольный пред жизнью испуг.

Им странны движенья прислуги несмелой,
          Случайные звуки речей,
Постылые яства на скатерти белой,
          На утвари — отблеск лучей…

И всем, точно призрак, осиливший зренье,
          Мерещится в саване та,
Кто здесь, за стеною вкусив усыпленье,
          Исчезла, как в небе мечта…

Житейское море в немолчных прибоях
          Сюда не домчит суеты:
Здесь тихая смерть обитает в покоях,
          Здесь вянут на гробе цветы.

II.
А Невский в этот день, как и в другие дни,
Кипел прохожими на солнце и в тени,
И также, в две реки, тянулись экипажи
Меж стекол, блещущих соблазнами продажи,
И разноцветные, но бледные дома
Под небом высились, как ровная кайма,
И башня думская, подобно часовому,
Внимала холодно движению дневному…
Все та же вечная живая суета
И тот же вольный вид с Аничкова моста
На уходящие наклоны перспективы:
Шпалеры стройные так горды и красивы!
Меж них чернеет люд на гладком полотне —
А там рисуется в далекой глубине,
Как под косым дождем, под нитью телефона,
Адмиралтейский шпиль на дымке небосклона. —
Движенье улицы пришло теперь в разгар:
Гудел торцовый путь, покрылся тротуар,
Зеваки скучились на лестнице пассажа,
А перед лавочкой подвального этажа
Чредой прохожие сгибались у витрин,
Где блещут образы певиц и балерин
И в тусклых копиях желтеют наши славы…
Газетчик предлагал последние уставы,
Сулил вам выигрыш с обманчивых таблиц…
Мелькали профили, пестрели сотни лиц:
Курсистка с книжкою и с думою суровой;
Кокотка смуглая под шляпкою пунцовой,
В боа закутана — два обруча в ушах;
Убогий инвалид привстал на костылях
Пред сочной выставкой съестного магазина;
На дрожках трепетных стремглав летел мужчина,
Обнявшись с дамою; в карете биржевик
Качался выбритый, откормленный как бык;
Артельщики несли золоченные стулья,
Из конок публика валила, как из улья,
Сходя пред линией гостиного двора;
Над уровнем толпы носились кучера;
Лакей посланника проплыл с своим плюмажем;
С портфелем — адвокат… но всех не перескажем.

И перед улицей, где, словно меж кулис,
Виденья шумные, вседневные неслись,
Печальный юноша застыл в оцепененьи…
Он дрогнул и бледнел в глубоком отчужденьи
От этих образов, мелькавших перед ним,
Случайных, суетных, удушливых, как дым!

        Он был здесь, правда, не у места
        С своей печалью гробовой;
        Уснула тихо пред зарей
        Последним сном его невеста…
        Он видел смерти белый взгляд,
        И грозной тени близкий яд
        Его мутил… Страшна потеря
        Любимой избранной души:
        Нас гложет скорбь тогда в тиши
        И мы беспомощнее зверя!
        Вокруг — мы видим суету,
        А в глубь души бросая взоры,
        В себе встречаем темноту —
        И в ней мятемся без опоры!
        И вот, охваченный толпой,
        Он думал — с болью и тоской:

        «Круженье лиц, и гул, и топот,
        Дневной тревоги беготня —
        И никому неслышный ропот,
        Грызущий сердце у меня!..
        О, жизни горестная сказка
        И пестрый, беспокойный бред!
        Ужели легкая повязка
        Меня спасала столько лет,
        И за толпой, в цепи единой,
        Я шел на пиршестве земном,
        Считая стройною картиной
        Один бессмысленный содом?…
        Круженье лиц, и гул, и топот,
        Дневной тревоги беготня —
        И никому неслышный ропот,
        Грызущий сердце у меня!..»

III.
        В тревоге мрачной и безумной,
        С лицом потерянно-больным
        Он убежал с дороги шумной
        В другие улицы. За ним
        Движенье стихло. Вид канала
        С его бесшумной пестротой
        Раскрылся длинною дугой,
        И груда зданий обступала
        Изгибы ленты водяной.
        Он шел, потупя взор недвижный…
        Пред ним тянулся путь булыжный,
        Покрытый грязью, и на нем
        Встречались вдруг: то клок соломы,
        То след муки, или несомый
        В круженьи вихря ледяном
        Газетный лист, иль голубь сизый,
        Сбиравший зерна на пути,
        Чтоб их подруге унести
        На недоступные карнизы,
        И эти пятна, брызги дня
        Его пугали, как виденья
        Едва доступного значенья,
        Из светлой бездны бытия.
        В уме, смущенном до затменья,
        Несчастный думал: «где ответ?
        Зачем он светит — этот свет?..
        Теперь ты в гробе стынешь, стынешь!
        Ужели мне, хоть я живой,
        Завесу тайны роковой
        Ты на мгновенье не раздвинешь?..»
        И он прислушался… Но вдруг,
        Очами обведя вокруг,
        Он сдвинул дрогнувшие брови —
        И зарыдал. Стеснилась грудь,
        И долго силилась вздохнуть —
        И грелась под наплывом крови…

IV.
Слезы благотворные! Сквозь туман ресниц</center>
Легче сердцу кажется горе без границ…
Вот и Маня прежняя, как живой портрет,
Ходит, улыбается, шлет ему привет.
Вспомнилось, как, резвая, вмиг она могла
Отогнать задумчивость от его чела:
Сядет с ним под лампою, книгой шелестит,
Втайне, словом ласковым друга подарит
И рукой дотронется до его руки —
Оба сердцем чувствуют, как они близки!
А пройдет по комнате — очи ей вослед
Тянутся, любуются, как дитя на свет!..
Скроется — и кажется, что за нею вдруг
Жизни обрывается лучезарный круг.

V.
И припомнилась ночь: он не спал до рассвета.
Опьянял его кровь неизведанный пыл:
Грудь не знала доселе на ласку ответа,
Никому он объятий своих не раскрыл.

С одинокого ложа он бредил о Мане;
Знойных мыслей его обдавала волна
И казалось ему: в предрассветном тумане
Целомудренной тенью являлась она.

Он молил у ней страсти, еще не испитой,
Он угадывал тайны ее красоты —
И слепили его белизной непокрытой
Очертанья, представшие взору мечты…

Он боялся несбыточной грезы блаженства
И придерживал сердце горячей рукой,
Но по-прежнему в чистых лучах совершенства
Нежный мрамор сиял перед ним, как живой.

А при встрече дневной, пожимая ей руку,
Он блаженно внимал обыденным речам,
Вспоминал с упоеньем бессонную муку
И застенчиво верил несбыточным снам!..

VI.
        Но эти сны остались снами!
        И траур складками повис
        Над всей землей, над небесами,
        На всем, куда ни оглянись!
И туча длинная лежит на небосклоне
        Печальной, тихою чертой,
И церковь белая с молитвой на фронтоне
        Гласит о вечности немой…
Дома глядят на жизнь, в тоскливом отчужденьи,
        Из окон, словно из очей,
И каждый шум колес, смолкая в отдаленьи,
        Гудит задумчиво о ней!..

VII.
        Сегодня утром — неужели
        Он это видел не во сне! —
        Один, в ужасной тишине,
        К ее покинутой постели
        Он приближался; здесь она
        Была недугом сожжена,
        Ее сейчас отсюда взяли…
        Каким безмолвием печали
        Казалась комната полна!
        Завеса сорвана с окна
        И впущен свет; подушки стынут,
        И край кровати отодвинут
        В минуты первой суеты
        От голой стенки; на комоде,
        Смешав бумажные хвосты,
        Рецепты шепчут на свободе
        О темной мудрости врачей…
        Он думал: все открылось ей!
        С улыбкой горечи, презренья,
        А может — высшего прощенья,
        Уснув под маской ледяной,
        Она забыла мир земной —
        И отдала свое дыханье!
        Но чьей — безвинное созданье —
        Ты чьей замучена рукой?!..
        Когда немую потревожа,
        Ее поднять хотели с ложа,
        Зачем у ней, как у живой,
        Коса рассыпалась волной?..
        И голова зачем повисла
        С какой-то грустью без конца?..
        Зачем те образы без смысла
        Терзают близкие сердца?…
        А он, пылавший к ней душою,
        Зачем он Маню увидал
        Сквозь дверь, отворенную в зал,
        Когда под чистой пеленою,
        Как платье бальное в чехле,
        Она лежала на столе, —
        И вся омытая, нагая,
        Уйдя в покровы с головой,
        Ждала одежды гробовой!..
        Что испытал он, замирая
        Пред очертанием сквозным,
        Мелькнувшим смутно перед ним? —
        И стыд, и горе — и проклятья
        За разлученные объятья!!.

VIII.
Он все блуждал без цели пред собой,
Он жаждал тайн, живому неоткрытых…
А тусклый день бесцветною волной
Уже спадал в пучину дней забытых!
И этот день, казалось, уходил
За Маней вслед с гудением и звоном,
Свой темный путь огнями бороздил
И замирал над шумным Вавилоном…
И проходил неведомый народ,
Как бы топчась в довольстве бессердечном
По той земле, куда она сойдет,
Под их стопы — в наряде подвенечном!..
Спеша в театр, кареты к площадям
Уже плыли двуглазыми огнями —
И он унесся робкими мечтами
Под своды зал, где выглянут из рам
Виденья сцены… В тихом созерцаньи
Замрет толпа — и дружный грянет смех,
И трепетом обдаст рукоплесканье
Избранника, вкусившего успех…
У юноши к порхающей богине
Задорной страсти вспыхнет огонек,
И будут спать, как прежде, в паутине
Любимцы муз, венчая потолок
Под пыльной люстрой в грязных медальонах…
Тот пантеон любимых русских лиц —
Он знал его: в певучих перезвонах
Их голоса из дремлющих гробниц
К нему дошли с прославленных страниц…
Но в этот миг никто, никто на свете
В его душе не разогнал бы тьмы!
Он холодно подумал о поэте
И развенчал великие умы.
Он был один! Его душило горе,
Как будто в ноздри хлынула волна —
Исчезли звуки, лица, времена,
И смерть мелькнула в помутнелом взоре, —
И в эту смерть звала его она!..
Как мог он ждать на сердце перемены?
Зачем бежал? Чего добился он?
Скорей, скорей в покинутые стены:
Она ведь там, и прошлое — не сон…
Ее уста не могут дать ответов,
Не светит мысль под мрамором чела;
Но след ее судьба не замела:
И то есть жизнь, когда в ряду предметов
Она еще, как статуя, цела, —
Щадимая рукою разрушенья —
Та самая, доступная для зренья!..

IX.
        Он жадно бросился назад, 
        Туда, где зала со свечами 
        За омраченными домами
        В себе таила страшный клад... 
        Пред ним сменялись повороты, 
        Сменялись улицы с толпой, 
        И, полный горестной заботы, 
        Он уходил, кончая счеты 
        С постылой сердцу суетой. 
        Но жизнь плыла ему навстречу 
        И он входил в нее опять, 
        Как входят раненые в сечу. 
        Еще не смея отдыхать... 
        К лицу ласкался воздух свежий 
        И сыпал дождик с вышины; 
        Мелькнувший под носом проезжий 
        Ему кивнул со стороны; 
        Рванулся ветер с перекрестка, 
        И тени хлынули крестом 
        От фонаря на белый дом, 
        И на ручье зардела блестка 
        Пред поколебленным огнем... 
        И в этом трепете стихии 
        Он слышал звук, себе родной, 
        И плач над жизнью молодой 
        «Новопреставленной Марии!..» 
        Воздушней утреннего сна, 
        Казалось, призраком она 
        Его в пути опережала, — 
        Вдали садилась — отлетала,
        Неуловима и бледна —
        И к дому скорби призывала!..
        И он спешил за ней туда
        С невольным, робким содроганьем,
        Как перед горестным свиданьем
        Или разлукой навсегда.

X.
        Раскрылся тихий ряд строений —
        И сердце дрогнуло в груди:
        Он дом завидел впереди,
        Где Маня дремлет без мучений…
        Была, как прежде, холодна
        Его громадная стена,
        Темнели выступы, балконы,
        Зажглись в подъздах фонари —
        Как будто в нем живые стоны
        Не раздавались до зари…
        Исчезла жизнь — и жизнь пирует,
        И суетится, и торгует,
        И вот зачем-то в ближний дом,
        Должно быть в лавку мелочную,
        Спешит служанка под платком,
        Перебегая мостовую…
        Ночные тени, шум дождя,
        Очей и слуха впечатленья
        И дум сосущая змея —
        О, если б грянул час забвенья!..
        И вдруг — раздумье: тайный страх
        Ему в чудовищных чертах
        Представил смерть — и в передряге,
        Придя к подъезду под навес,
        Он замер на последнем шаге —
        В него вцепился жизни бес…
        Но он вошел: пред ним ступени
        Бегут зубцами серых плит,
        И свет огня на них дрожит…
        Слабеют робкие колени…
        Площадка… две… и поворот,
        И сердце прыгает — и вот
        Немые двери без затвора…
        Он их открыл с боязнью вора…
        В передней пусто… тишина…
        За щелью — свечи… и — она!..

XI.
О, как она мила, нетронутая тленьем,
        Как просиял потухший лик
Тем горестным и сладким умиленьем,
        Которого не выразит язык!..
И слезы жаркие, каких не знали очи,
И плач раскаянья он пролил на нее
        За содрогание свое
        Перед пустыней вечной ночи... 
Теперь уж робости в нем нет —
        Теперь не может быть разлуки! 
И к гробу подойдя, как бы творя обет,
Он ро́знял ей беспомощные руки
И пал меж них к покойнице на грудь,
        Чтоб в сердце мирном утонуть
        Душой, надорванной от муки!..

Пускай померкло все кругом —
Ему легко, легко, как в детстве,
Среди цветов, в ее соседстве,
С слезой, бегущею ручьем…
И в тихой, опьяняющей дремоте
Он будто чуял к смерти переход,
Он созерцал в всемирном обороте
        Ее неслышимый полет.

Он вспоминал безлистные дубравы,
Засохших мотыльков, исчезнувших детей,
Развалины потухших алтарей
И песен умолкающих октавы,
И тени лиц, и образы времен,
Померкших и развеянных, как сон —
        И вслед всему, что кануло в забвенье, 
        Взывало позднее людское сожаленье!..

Но он желал в забвение отбыть
Не в слепоте под выстрелом минутным —
Он жаждал с ней свою кончину слить,
        Прельщенный ожиданьем смутным 
Ее весь бред узнать и пережить:
Он думал в ней найти себе отраву,
Похитить яд у ней в крови —
Соединиться с ней по праву
        Нерасторгаемой любви!..

        И он привстал, очнулся сразу,
        На ткани трупа бросил взор —
        На этот девственный фарфор,
        Таивший темную заразу — 
И он узнал — узнал неотразимо
        Все, что̀ любил он у живой: 
Особый склад руки, поникшей недвижимо
        В своей обтяжке восковой, 
И очертанья форм, прекрасных и невинных,
        И волны мягкие волос, 
И линии бровей, задумчивых и длинных,
        И бледных уст ее вопрос... 
Его тянуло к ней… В уме чередовались
Два близких образа — бездушный и живой —
        И, наконец, они смешались, 
        Как тени в туче грозовой... 
Душа — ее душа! — была под этим прахом —
И если б тление, кощунствуя над ним,
        Его пришло рассеять в дым 
        Или смести последним взмахом — 
        Он в нем бы с радостью исчез... 
        Святыня мрака и чудес 
        В него так вкрадчиво глядела 
        Сквозь нежный лик немого тела, 
        Что, власть над сердцем потеряв, 
        Он в тишине благоговейной 
        У мертвой отвернул рукав 
        И ранил верх руки лилейной, 
        И тем же лезвием стальным, 
        Влекомый чувством роковым, 
        Он сделал вмиг порез глубокой 
        В руке бестрепетной своей: 
        И так он втайне слился с ней, 
        Бежав от жизни одинокой...
               
        Он все лежал к стене лицом, 
        Дыша прерывисто и шумно. 
        Глаза, раскрытые безумно, 
        Уже мутились пред концом. 
        Их взор сухой и воспаленный
        В защиту мысли угнетенной 
        Мольбой и страхом не сверкал: 
        Он равнодушно умирал...

                 И песнь смолкает у порога, 
                 Где вековая тишина, 
                 Где жизни мелкая волна 
                 Опять впадает в лоно Бога.
</poem>

Поэзия Сергея Аркадьевича Андреевского