Дочь севера (Дорошевич)/ДО
Туминэ, прекрасную, бѣлокурую дочь сѣвера, привезъ ея милый на южный берегъ Крыма, туда, гдѣ море ласково жмется къ землѣ, гдѣ благоухаютъ розы и цвѣтутъ магноліи.

Больною, измученною грудью жадно пила Туминэ этотъ воздухъ, лившійся съ горъ, и тепло, лившееся съ неба.

Была весна.

Въ развѣсистыхъ платанахъ пѣли соловьи, въ лавровыхъ кустахъ безъ-умолку звенѣли цикады, въ воздухѣ было душно отъ аромата расцвѣтающихъ розъ, а звѣзды сверкали въ темномъ небѣ, какъ крупные брильянты на черномъ бархатѣ и, казалось, были близко-близко отъ земли.

Когда же розовое зарево восхода золотило небо, море и горы, казалось, что во всей природѣ наступалъ веселый, ликующій праздникъ. Скаты горъ казались совершенно бѣлыми отъ цвѣтущихъ персиковыхъ деревьевъ, и на этомъ бѣлоснѣжномъ коврѣ то тамъ, то здѣсь, какъ разбросанныя розы, алѣли цвѣтущіе абрикосы. Рощи сверкали изумрудною зеленью, а цвѣты съ дрожащими на ихъ лепесткахъ каплями росы казались убранными въ драгоцѣнные камни.

Тихо и лазурно было море.

— Видишь, какъ хорошъ югъ! — говорилъ Туминэ ея милый. — Вспомни, что теперь дѣлается на твоемъ бѣдномъ сѣверѣ!

Туминэ глядѣла на всю эту картину ликующей, расцвѣтающей природы, и тихое чувство какой-то затаенной грусти закрадывалось ей въ душу.

Такъ бѣдная дѣвушка, выйдя замужъ за богача, смотритъ наутро на окружающую ее роскошь и блескъ, на дорогія кружева, на бархатъ, атласъ, пушистые ковры и роскошные занавѣсы.

И чудится ей другая комната, скромная, бѣдная, съ бѣлыми коленкоровыми занавѣсками и маленькимъ ковромъ, гдѣ она поселилась съ милымъ и дорогимъ человѣкомъ, котораго любила когда-то.

И кажется, будто здѣсь, среди этой роскоши, всякое кружево, бархатъ, коверъ — все смѣется надъ бѣдностью и убожествомъ того уголка и оскорбляетъ самую чистую и дорогую память сердца.

И слезы навертываются на глаза бѣдной дѣвушки…

Въ ложбинахъ и оврагахъ еще бѣлѣетъ снѣгъ, а ужъ на пригоркахъ улыбаются голубые подснѣжники, шумятъ ручьи, сильнѣе пригрѣваетъ солнце, радостно зеленѣетъ маленькая чахлая травка, пухнутъ и наливаются почки, весело кричатъ грачи, а съ вышины лазурнаго неба, словно серебряный колокольчикъ, льется пѣснь жаворонка.

И кажется Туминэ, что ликующая, торжествующая природа юга смѣется надъ скромными радостями ея родной, сѣверной весны.

И тихое чувство грусти закрадывается ей въ душу.

А когда отцвѣли и опали цвѣты, потемнѣла нѣжная зелень, въ воздухѣ стало душно и знойно, море засверкало съ утра до вечера нестерпимымъ золотымъ блескомъ, Туминэ, сидя на своей увитой плющомъ террасѣ, по цѣлымъ днямъ думала о далекомъ сѣверѣ.

Ей чудилось матовое золото нивъ и тѣнистыя рощи, полныя таинственнаго полумрака.

Старыя высокія сосны привѣтливо кивали ей своими вершинами и манили ее въ свою тѣнь.

Кругомъ кипѣли жизнь и движеніе.

Въ травѣ неумолчно трещали кузнечики, въ воздухѣ гудѣли жуки и шмели, въ прохладномъ лѣсу перекликались птицы. А тутъ замерло все, спаленное, выжженное отвѣсными лучами солнца.

Ни звука ни вѣтерка.

Все куда-то попряталось и убѣжало. Лишь на безплодныхъ гранитныхъ валунахъ дремали разноцвѣтныя ящерицы, то открывая, то закрывая свои маленькіе, умные глазки.

Словно все заснуло, замерло, умерло кругомъ, и однѣ маленькія, умныя ящерицы остались сторожить этотъ спаленный и выжженный міръ.

А море, словно золотая кольчуга, сверкало своимъ нестерпимымъ блескомъ, застывшее въ своемъ вѣчномъ великолѣпіи. Туминэ задыхалась въ этомъ золотомъ, знойномъ воздухѣ, чувство тоски все росло и росло и разрывало ея бѣдную, больную, впалую грудь.

— Домой! Домой! — шептала она, а милый отвѣчалъ на это поцѣлуями.

— Подожди, скоро настанетъ благодатная осень.

Но и осень не принесла ничего, кромѣ тоски по далекомъ сѣверѣ.

Эта пышная, роскошная осень въ неурочное время производила впечатлѣніе вакханаліи въ Страстную пятницу.

Было что-то развратное въ этой запоздавшей осени, съ ея изобиліемъ плодовъ, все еще лѣтнимъ блескомъ солнца, съ зеленью, которая ни за что не хотѣла желтѣть, и розами, которыя все еще расцвѣтали среди бѣдныхъ, поблекшихъ, завядшихъ цвѣтовъ.

Словно старая женщина не хочетъ сдаваться передъ натискомъ времени, все еще молодится и торопится прожечь остатокъ старческихъ дней.

Туминэ милѣй была холодная, строгая осень родного сѣвера, съ ея унылыми дождями, желтыми листьями и проблесками солнца, которые появляются рѣдко, какъ улыбка на устахъ женщины, кающейся и оплакивающей порывы и прегрѣшенія молодости…

Туминэ утомилъ этотъ слишкомъ затянувшійся пиръ.

Она слегла и не выходила уже изъ дома. За окномъ тоже моросилъ мелкій дождикъ и бушевало темное море.

Но зато на сѣверѣ… Тамъ бѣлой пеленой сверкали теперь поля, и ничто не возмущало священной тишины.

По цѣлымъ днямъ, отвернувшись къ стѣнѣ, думала Туминэ объ этихъ бѣлыхъ поляхъ, и ей казалось, что одна струя свѣжаго морознаго воздуха, ворвавшись въ ея больную, изстрадавшуюся грудь, наполнитъ всю ее радостью, жизнью, весельемъ.

Она видѣла уже эту безбрежную бѣлую пелену, сверкающую на солнцѣ, и ей казалось, что стоитъ повернуться и взглянуть въ окно, и она увидитъ, вмѣсто сѣрой и грязной картины, далекое бѣлое поле и опушенную инеемъ березу.

Такъ думала она, когда однажды утромъ, повернувшись къ окну, вся задрожала отъ радости.

— Милый! Милый! Смотри!

Въ воздухѣ летали, кружились и падали на землю бѣлыя снѣжинки, пышнымъ уборомъ покрывая желто-бурую вымокшую траву и безобразно торчащія голыя вѣтви деревьевъ.

Солнце весело играло и зажигало алмазы на этой бѣлой пеленѣ, а снѣжинки все сыпались, сыпались, сыпались съ неба!

— Снѣгъ!.. Снѣгъ!.. — радостно крикнула Туминэ и упала мертвая на руки своего милаго…

Точно такъ же умерла одна прекрасная дѣвушка, увидѣвъ издали возвращающагося своего милаго, котораго не думала уже видѣть въ живыхъ…

Проза Власа Михайловича Дорошевича
Русская проза
Рассказы