Леший (Чехов)/Действие второе

 1 

 Кто здесь? Соня, ты?

 Это я…

 Ты, Леночка… Невыносимая боль!

 У тебя плэд упал на пол…  Я, Александр, затворю окно.

 Нет, мне душно… Я сейчас задремал, и мне снилось, будто у меня левая нога чужая… Проснулся от мучительной боли. Нет, это не подагра, скорей ревматизм. Который теперь час?

 Двадцать минут второго.

 Утром поищи в библиотеке Батюшкова. Кажется, он есть у нас.

 А?

 Поищи утром Батюшкова. Помнится, он был у нас. Но отчего мне так тяжело дышать?

 Ты устал. Вторую ночь не спишь.

 Говорят, у Тургенева от подагры сделалась грудная жаба. Боюсь, как бы у меня не было. Проклятая, отвратительная старость. Черт бы ее побрал. Когда я постарел, я стал себе противен. Да и вам всем, должно быть, противно на меня смотреть.

 Ты говоришь о своей старости таким тоном, как будто все мы виноваты, что ты стар.

 Тебе же первой я противен.

 Скучно! 

 Конечно, ты права. Я не глуп и понимаю. Ты молода, здорова, красива, жить хочешь, а я старик, почти труп. Что ж? Разве я не понимаю? И, конечно, глупо, что я до сих пор жив. Но погодите, скоро я освобожу вас всех. Недолго мне еще придется тянуть.

 Саша, я изнемогаю. Если за бессонные ночи я заслуживаю награды, то об одном только прошу: молчи! Бога ради, молчи. Больше мне ничего не нужно.

 Выходит так, что благодаря мне все изнемогли, скучают, губят свою молодость, один только я наслаждаюсь жизнью и доволен. Ну да, конечно!

 Замолчи! Ты меня замучил!

 Я всех замучил. Конечно!

 Невыносимо! Скажи, чего ты хочешь от меня?

 Ничего.

 Ну, так замолчи; я прошу.

 Странное дело, заговорит Жорж или эта старая идиотка Марья Васильевна — и ничего, все слушают, но скажи я хоть одно слово, как все начинают чувствовать себя несчастными. Даже голос мой противен. Ну, допустим, я противен, я эгоист, я деспот, но неужели я даже в старости не имею некоторого права на эгоизм? Неужели я не заслужил? Жизнь моя была тяжела. Я и Иван Иваныч в одно время были студентами. Спроси его. Он кутил, ездил к цыганкам, был моим благодетелем, а я в это время жил в дешевом, грязном номере, работал день и ночь, как вол, голодал и томился, что живу на чужой счет. Потом был я в Гейдельберге и не видел Гейдельберга; был в Париже и не видел Парижа: все время сидел в четырех стенах и работал. А получив кафедру, я всю свою жизнь служил науке, как говорится, верой и правдой и теперь служу. Неужели же, я спрашиваю, за все это я не имею права на покойную старость, на внимание к себе людей?

 Никто не оспаривает у тебя этого права.

Ветер поднялся, я закрою окно.  Сейчас будет дождь. Никто у тебя твоих прав не оспаривает.

 Всю жизнь работать для науки, привыкнуть к своему кабинету, к аудитории, к почтенным товарищам и вдруг ни с того ни с сего очутиться в этом склепе, каждый день видеть тут пошлых людей, слушать ничтожные разговоры. Я хочу жить, я люблю успех, люблю известность, шум, а тут точно в ссылке. Каждую минуту тосковать по прошлом, следить за успехами других, бояться смерти… не могу! Нет сил! А тут еще не хотят простить мне моей старости!

 Погоди, имей терпенье: через пять-шесть лет и я буду стара.

 2 

 Не знаю, отчего это так долго доктора нет. Я сказала Степану, что если он не застанет земского врача, то чтоб поехал к Лешему.

 На что мне твой Леший? Он столько же понимает в медицине, как я в астрономии.

 Не выписывать же сюда для твоей подагры целый медицинский факультет.

 Я с этим юродивым и разговаривать не стану.

 Это как угодно.  Мне все равно.

 Который теперь час?

 Второй.

 Душно… Соня, дай мне со стола капли!

 Сейчас. 

 Ах, да не эти! Ни о чем нельзя попросить!

 Пожалуйста, не капризничай! Может быть, это некоторым и нравится, но меня избавь, сделай милость. Я этого не люблю.

 У этой девочки невозможный характер. Что же ты сердишься?

 И почему ты говоришь таким несчастным тоном? Пожалуй, кто-нибудь подумает, что ты в самом деле несчастлив. А на земле мало таких счастливых, как ты.

 Да, конечно! Я очень, очень счастлив!

 Разумеется, счастлив… А если подагра, то ведь ты знаешь отлично, что к утру припадок кончится. Что же тут стонать? Экая важность!

 3 

 На дворе гроза собирается…

Вона как!  и Соня, идите спать, я пришел вас сменить.

 Нет, нет, не оставляйте меня с ним! нет! Он меня заговорит!

 Но надо же дать им покой! Они уж другую ночь не спят.

 Пусть идут спать, но и ты уходи. Благодарю. Умоляю тебя. Во имя нашей прежней дружбы, не протестуй. После поговорим.

 Прежней нашей дружбы… Это, признаюсь, для меня новость.

 Замолчите, Жорж.

 Дорогая моя, не оставляй меня с ним! Он меня заговорит.

 Это становится даже смешно.

Вот доктор приехал.

 4 

 Какова погодка-то? За мной гнался дождь, и я едва ушел от него. Здравствуйте. 

 Извините, вас побеспокоили. Я этого вовсе не хотел.

 Полноте, что за важность! Но что это вы вздумали, Александр Владимирович? Как вам не стыдно хворать? Э, нехорошо! Что с вами?

 Отчего это доктора обыкновенно говорят с больными снисходительным тоном?

 А вы не будьте наблюдательны.  Пойдемте в постель. Здесь вам неудобно. В постели и теплей и покойней. Пойдемте… Там я вас выслушаю и… и все будет прекрасно.

 Слушайся, Саша, иди.

 Если вам больно ходить, то мы снесем вас в кресле.

 Ничего, я могу… я пойду…  Только напрасно вас побеспокоили.

К тому же я не очень-то верю… в аптеку. Что вы меня ведете? Я и сам могу. 

 5 

 Я замучилась с ним. Едва на ногах стою.

 Вы с ним, а я с самим собою. Вот уж третью ночь не сплю.

 Неблагополучно в этом доме. Ваша мать ненавидит все, кроме своих брошюр и профессора; профессор раздражен, мне не верит, вас боится; Соня злится на отца и не говорит со мною; вы ненавидите мужа и открыто презираете свою мать; я нудная, тоже раздражена и сегодня раз двадцать принималась плакать. Одним словом, война всех против всех. Спрашивается, какой смысл в этой войне, к чему она?

 Оставим философию!

 Неблагополучно в этом доме. Вы, Жорж, образованны и умны и, кажется, должны понимать, что мир погибает не от разбойников и не от воров, а от скрытой ненависти, от вражды между хорошими людьми, от всех этих мелких дрязг, которых не видят люди, называющие наш дом гнездом интеллигенции. Помогите же мне мирить всех! Одна я не в силах.

 Сначала помирите меня с самим собой! Дорогая моя… 

 Оставьте!  Уходите!

 Сейчас пройдет дождь, и все в природе освежится и легко вздохнет. Одного только меня не освежит гроза. Днем и ночью, точно домовой, душит меня мысль, что жизнь моя потеряна безвозвратно. Прошлого нет, оно глупо израсходовано на пустяки, а настоящее ужасно по своей нелепости. Вот вам моя жизнь и любовь: куда мне их девать, что мне из них делать? Чувство мое гибнет даром, как луч солнца, попавший в яму, и сам я гибну…

 Когда вы мне говорите о своей любви, я как-то тупею и не знаю, что говорить. Простите, я ничего не могу сказать вам.  Спокойной ночи!

 И если б вы знали, как я страдаю от мысли, что рядом со мною в этом же доме гибнет другая жизнь — ваша! Чего вы ждете? Какая проклятая философия мешает вам? Поймите же, что высшая нравственность заключается не в том, что вы на свою молодость надели колодки и стараетесь заглушить в себе жажду жизни…

 Жорж, вы пьяны!

 Может быть, может быть…

 Федор Иванович у вас?

 Он у меня ночует. Может быть, может быть. Все может быть!

 И сегодня кутили? К чему это?

 Все-таки на жизнь похоже… Не мешайте мне, !

 Раньше вы никогда не пили и никогда вы так много не говорили, как теперь. Идите спать! Мне с вами скучно. И скажите вашему другу Федору Иванычу, что если он не перестанет надоедать мне, то я приму меры. Идите!

 Дорогая моя… Чудная!

 6 

 Елена Андреевна, вас Александр Владимирович просит.

 Сию минуту! 

 У вас нет ничего святого! Вы и эта милая барыня, что сейчас вышла, вспомнили бы, что ее муж был когда-то мужем вашей родной сестры и что с вами под одной кровлей живет молодая девушка! О вашем романе говорит уже вся губерния. Какое бесстыдство! 

 Ушла…

Десять лет тому назад я встречал ее у покойной сестры. Тогда ей было семнадцать, а мне тридцать семь лет. Отчего я тогда не влюбился в нее и не сделал ей предложения? Ведь это было так возможно! И была бы теперь она моей женой… Да… теперь оба мы проснулись бы от грозы; она испугалась бы грома, а я держал бы ее в своих объятиях и шептал: «Не бойся, я здесь». О, чудные мысли, как хорошо, я даже смеюсь… но, боже мой, мысли путаются в голове… Зачем я стар? Зачем она меня не понимает? Ее риторика, ленивая мораль, вздорные, ленивые мысли о погибели мира — все это мне глубоко ненавистно…

Зачем я дурно создан? Как я завидую этому шалому Федору или этому глупому Лешему! Они непосредственны, искренни, глупы… Они не знают этой проклятой, отравляющей иронии…

 7 

 Вы одни здесь? дам нет?  А меня гроза разбудила. Важный дождик. Который теперь час?

 А черт его знает!

 Мне как будто послышался голос Елены Андреевны.

 Сейчас она была здесь.

 Роскошная женщина!  Что это? Мятные лепешки?  Да-с, роскошная женщина… Профессор болен, что ли?

 Болен.

 Не понимаю такого существования. Говорят, что древние греки бросали слабых и хилых детей в пропасть с горы Монблана. Вот таких бы надо бросать!

 Не с Монблана, а с Тарпейской скалы. Какое грубое невежество!

 Ну, со скалы так со скалы… черт ли в том? Что ты сегодня такой печальный? Профессора жаль, что ли?

 Оставь меня.

 А то, может быть, в профессоршу влюблен? А? Что ж! Это можно… вздыхай… только послушай: если в сплетнях, вот что по уезду ходят, есть хоть одна сотая доля правды и если я узнаю, то не проси милости, сброшу тебя с Тарпейской скалы…

 Она мой друг.

 Уже?

 Что значит это «уже»?

 Женщина может быть другом мужчины только под таким условием: сначала приятель, потом любовница, а затем уж друг.

 Пошляческая философия.

 По этому случаю надо выпить. Пойдем, у меня, кажется, еще шартрёз остался. Выпьем. А как рассветет, ко мне поедем. Идёть? У меня есть приказчик Лука, который никогда не скажет «идет», а «идёть». Мошенник страшный… Так идёть?  Батюшки-светы, извините, я без галстуха! 

 8 

 А ты, дядя Жорж, опять пил шампанское с Федей и катался на тройке. Подружились ясные соколы. Ну, тот уж отпетый и родился кутилой, а ты-то с чего? В твои годы это совсем не к лицу.

 Годы тут ни при чем. Когда нет настоящей жизни, то живут миражами. Все-таки лучше, чем ничего.

 Сено у нас не убрано; Герасим сегодня сказал, что оно сгниет от дождя, а ты занимаешься миражами.  Дядя, у тебя на глазах слезы!

 Какие слезы? Ничего нет… вздор… ты сейчас взглянула на меня, как покойная твоя мать. Милая моя… (Жадно целует руки и лицо.) Сестра моя… милая сестра моя… где она теперь? Если б она знала! Ах, если б она знала!

 Что? Дядя, что знала?

 Тяжело, нехорошо… Ничего…

После… Ничего… Я уйду… 

 9 

 Ваш батюшка совсем не хочет слушаться. Я ему говорю — подагра, а он — ревматизм; я прошу его лежать, а он сидит.  Нервы.

 Избалован. Положите вашу шапку. Дайте дождю кончиться. Хотите закусить?

 Пожалуй, дайте.

 Я люблю по ночам закусывать. В буфете, кажется, есть что-то…  Разве ему доктор нужен? Ему нужно, чтобы около него сидела дюжина дам, заглядывала бы ему в глаза и стонала: «Профессор!» Вот берите сыр…

 Таким тоном не говорят о родном отце. Согласен, он тяжелый человек, но если сравнить его с другими, то все эти дяди Жоржи и Иваны Иванычи не стоят его мизинца.

 Вот бутылка с чем-то. Я вам не об отце, а о великом человеке. Отца я люблю, а великие люди с их китайскими церемониями мне наскучили.

Дождь-то какой!

Вот!

 Гроза идет мимо, только краем захватит.

 Пейте.

 Сто лет вам жить. 

 Вы сердитесь на нас за то, что мы побеспокоили вас ночью?

 Напротив. Если бы вы меня не позвали, то я бы теперь спал, а видеть вас наяву гораздо приятнее, чем во сне.

 Отчего же у вас такое сердитое лицо?

 Оттого, что я сердит. Здесь никого нет, и можно говорить прямо. С каким удовольствием, Софья Александровна, я увез бы вас отсюда сию минуту. Не могу я дышать этим вашим воздухом, и мне кажется, что он отравляет вас. Ваш отец, который весь ушел в свою подагру и в книги и знать больше ничего не хочет, этот дядя Жорж, наконец ваша мачеха…

 Что мачеха?

 Нельзя обо всем говорить… нельзя! Великолепная моя, я многого не понимаю в людях. В человеке должно быть все прекрасно: и лицо, и одежда, и душа, и мысли… Часто я вижу прекрасное лицо и такую одежду, что кружится голова от восторга, но душа и мысли — боже мой! В красивой оболочке прячется иногда душа такая черная, что не затрешь ее никакими белилами… Простите мне, я волнуюсь… Ведь вы мне бесконечно дороги…

 Уронила…

 Ничего…

Бывает, что идешь темной ночью по лесу, и если в это время светит вдали огонек, то на душе почему-то так хорошо, что не замечаешь ни утомления, ни потемок, ни колючих веток, которые бьют тебя прямо в лицо. Я работаю от утра до глубокой ночи, зиму и лето, не знаю покою, воюю с теми, кто меня не понимает, страдаю иногда невыносимо… но вот наконец я нашел свой огонек. Я не буду хвастать, что люблю вас больше всего на свете. Любовь у меня не все в жизни… она моя награда! Моя хорошая, славная, нет выше награды для того, кто работает, борется, страдает…

 Виновата… Один вопрос, Михаил Львович.

 Что? Говорите скорее…

 Видите ли… вот вы часто бываете у нас, и я тоже иногда бываю у вас со своими. Сознайтесь, что вы этого никак не можете простить себе…

 То есть?

 То есть я хочу сказать, что ваше демократическое чувство оскорблено тем, что вы коротко знакомы с нами. Я институтка, Елена Андреевна аристократка, одеваемся мы по моде, а вы демократ…

 Ну… ну… не будем говорить об этом! Не время!

 Главное, что вы сами копаете торф, сажаете лес… как-то странно. Одним словом, вы народник…

 Демократ, народник… Софья Александровна, да неужели об этом можно говорить серьезно и даже с дрожью в голосе?

 Да, да, серьезно, тысячу раз серьезно.

 Да нет, нет…

 Уверяю вас и клянусь, чем угодно, что если бы у меня, положим, была сестра и если б вы ее полюбили и сделали ей предложение, то вы бы этого никогда себе не простили, и вам было бы стыдно показаться на глаза вашим земским докторам и женщинам-врачам, стыдно, что вы полюбили институтку, кисейную барышню, которая не была на курсах и одевается по моде. Знаю я очень хорошо… По вашим глазам я вижу, что это правда! Одним словом, короче говоря, эти ваши леса, торф, вышитая сорочка — все рисовка, кривлянье, ложь и больше ничего.

 За что? Дитя мое, за что вы меня оскорбили? Впрочем, я глупец. Так мне и нужно: не в свои сани не садись! Прощайте! 

 Прощайте… Я была резка, прошу извинения.

 Если б вы знали, как здесь у вас тяжело и душно! Среда, где к каждому человеку подходят боком, смотрят на него искоса и ищут в нем народника, психопата, фразера — все, что угодно, но только не человека! «О, это, говорят, психопат!» — и рады. «Это фразер!» — и довольны, точно открыли Америку! А когда меня не понимают и не знают, какой ярлык прилепить к моему лбу, то винят в этом не себя, а меня же и говорят: «Это странный человек, странный!» Вам еще только двадцать лет, но уж вы стары и рассудительны, как ваш отец и дядя Жорж, и я нисколько бы не удивился, если бы вы пригласили меня лечить вас от подагры. Так жить нельзя! Кто бы я ни был, глядите мне в глаза прямо, ясно, без задних мыслей, без программы, и ищите во мне прежде всего человека, иначе в ваших отношениях к людям никогда не будет мира. Прощайте! И попомните мое слово, с такими хитрыми, подозрительными глазами, как у вас, вы никогда не полюбите!

 Неправда!

 Правда!

 Неправда! Вот назло же вам… я люблю! люблю, и мне больно, больно! Оставьте меня! Уходите, умоляю… не бывайте у нас… не бывайте…

 Честь имею кланяться! 

 Разозлился. Не дай бог иметь такой характер, как у этого человека!

Он прекрасно говорит, но кто поручится мне, что это не фразерство? Он постоянно думает и говорит только о своих лесах, сажает деревья… Это хорошо, но ведь очень может быть, что это психопатия…  Ничего не понимаю!  Учился на медицинском факультете, а занимается совсем не медициной… Это все странно, странно… Господи, да помоги же мне все это обдумать!

 10 

 Прошла гроза! Какой хороший воздух!

Где Леший?

 Ушел.

 Софи!

 Что?

 До каких пор вы будете дуться на меня? Друг другу мы не сделали никакого зла. Зачем же нам быть врагами? Полноте…

 Я сама хотела…  Милая!

 И отлично…

 Папа лег?

 Нет, сидит в гостиной. Не говорим мы друг с другом по целому месяцу и бог знает из-за чего… Пора наконец…  Что это?

 Леший ужинал.

 И вино есть… Давайте выпьем брудершафт.

 Давайте.

 Из одной рюмки…  Этак лучше. Ну, значит — «ты»?

 «Ты».

Я давно уж хотела мириться, да все как-то совестно было… 

 Что же ты плачешь?

 Ничего, это я так.

 Ну, будет, будет…  Чудачка, и я через тебя заплакала!

Ты на меня сердита за то, что я будто вышла за твоего отца по расчету. Если веришь клятвам, то клянусь тебе, я выходила за него по любви. Я увлеклась им как ученым и известным человеком. Любовь была не настоящая, искусственная, но ведь мне казалось тогда, что она настоящая. Я не виновата. А ты с самой нашей свадьбы казнила меня своими хитрыми, подозрительными глазами.

 Ну, мир, мир! Забудем. Я уж второй раз сегодня слышу, что у меня хитрые, подозрительные глаза.

 Не надо смотреть так хитро. Тебе это не идет. Надо всем верить, иначе жить нельзя.

 Пуганая ворона куста боится. Мне так часто приходилось разочаровываться.

 В ком? Отец твой хороший, честный человек, труженик. Ты сегодня попрекнула его счастьем. Если он в самом деле был счастлив, то за трудами он не замечал этого своего счастья. Я не сделала умышленно зла ни отцу, ни тебе. Дядя твой Жорж очень добрый, честный, но несчастный, неудовлетворенный человек… Кому же не веришь?

 Скажи мне по совести, как другу… Ты счастлива?

 Нет.

 Я это знала. Еще один вопрос. Скажи откровенно, ты хотела бы, чтобы у тебя был молодой муж?

 Какая ты еще девочка… Конечно, хотела бы!  Ну, спроси еще что-нибудь, спроси…

 Тебе Леший нравится?

 Да, очень.

 У меня глупое лицо… да? Вот он ушел, а я все еще слышу его голос и шаги, а посмотрю на темное окно — там мне представляется его лицо… Дай мне высказаться… Но я не могу говорить так громко, мне стыдно. Пойдем ко мне в комнату, там поговорим. Я тебе кажусь глупой? Сознайся… Он хороший человек?

 Очень, очень…

 Мне кажутся странными его леса, торф… Я не понимаю.

 Да разве в лесах дело? Милая моя, пойми, ведь это талант! Ты знаешь, что значит талант? Смелость, свободная голова, широкий размах… посадит деревцо или выкопает какой-нибудь пуд торфа — и уж загадывает, что будет от этого через тысячу лет, уж снится ему счастье человечества. Такие люди дороги, и их любить нужно. Дай вам бог. Оба вы чистые, смелые, честные… Он взбалмошный, ты рассудительная, умная… Будете отлично дополнять друг друга…  А я нудная, эпизодическое лицо… И в музыке, и в доме мужа, и во всех ваших романах — везде я была только эпизодическим лицом. Собственно говоря, Соня, если вдуматься, то, вероятно, я очень, очень несчастна!  Нет мне счастья на этом свете! Нет! Что ты смеешься?

 Я так счастлива! Как я счастлива!

 В самом деле, как я несчастна!

 Я счастлива… счастлива.

 Мне хочется играть… Я сыграла бы теперь что-нибудь…

 Сыграй.  Я не могу спать… Сыграй.

 Сейчас. Твой отец не спит. Когда он болен, его раздражает музыка. Поди спроси. Если он ничего, то сыграю… поди…

 Сейчас. 

 Давно уж я не играла. Буду играть и плакать, как дура…  Это ты стучишь, Ефим?

Не стучи, пан нездоров.

 Нельзя!

 Примечания 

Действие 2