Иванов (драма, Чехов)/Действие первое

 I 

. Миша, бог знает что… вы меня испугали… Я и так расстроен, а вы еще с глупыми шутками…  Испугал и радуется…

. Ну, ну… виноват, виноват.  Не буду больше, не буду…  Жарко. Верите ли, душа моя, в какие-нибудь три часа семнадцать верст отмахал… замучился… Пощупайте-ка, как у меня сердце бьется…

. Хорошо, после…

 Нет, вы сейчас пощупайте.  Слышите? Ту-ту-ту-ту-ту-ту. Это, значит, у меня порок сердца. Каждую минуту могу скоропостижно умереть. Послушайте, вам будет жаль, если я умру?

 Я читаю… после…

 Нет, серьезно, вам будет жаль, если я вдруг умру? Николай Алексеевич, вам будет жаль, если я умру?

 Не приставайте!

 Голубчик, скажите: будет жаль?

 Мне жаль, что от вас водкой пахнет. Это, Миша, противно.

. Разве пахнет? Удивительное дело… Впрочем, тут нет ничего удивительного. В Плесниках я встретил следователя, и мы, признаться, с ним рюмок по восьми стукнули. В сущности говоря, пить очень вредно. Послушайте, ведь вредно? А? вредно?

 Это, наконец, невыносимо… Поймите, Миша, что это издевательство…

 Ну, ну… виноват, виноват!.. Бог с вами, сидите себе…  Удивительный народ, даже и поговорить нельзя.  Ах, да! Чуть было не забыл… Пожалуйте восемьдесят два рубля!..

 Какие восемьдесят два рубля?

 Завтра рабочим платить.

 У меня нет.

 Покорнейше благодарю!  У меня нет… Да ведь нужно платить рабочим? Нужно?

 Не знаю. У меня сегодня ничего нет. Подождите до первого числа, когда жалованье получу.

 Вот и извольте разговаривать с такими субъектами!.. Рабочие придут за деньгами не первого числа, а завтра утром!..

 Так что же мне теперь делать? Ну, режьте меня, пилите… И что у вас за отвратительная манера приставать ко мне именно тогда, когда я читаю, пишу или…

 Я вас спрашиваю: рабочим нужно платить или нет? Э, да что с вами говорить!..  Помещики тоже, черт подери, землевладельцы… Рациональное хозяйство… Тысяча десятин земли — и ни гроша в кармане… Винный погреб есть, а штопора нет… Возьму вот и продам завтра тройку! Да-с!.. Овес на корню продал, а завтра возьму и рожь продам.  Вы думаете, я стану церемониться? Да? Ну, нет-с, не на такого напали…

 II 

. Кто здесь сейчас разговаривал? Это вы, Миша? Что вы так шагаете?

 С вашим Nicolas-voilà еще не так зашагаешь.

 Послушайте, Миша, прикажите принести на крокет сена.

. Оставьте вы меня, пожалуйста…

 Скажите, какой тон… К вам этот тон совсем не идет. Если хотите, чтобы вас любили женщины, то никогда при них не сердитесь и не солидничайте…  Николай, давайте на сене кувыркаться!..

 Тебе, Анюта, вредно стоять у открытого окна. Уйди, пожалуйста…  Дядя, закрой окно!

 Не забывайте еще, что через два дня нужно проценты платить Лебедеву.

 Я помню. Сегодня я буду у Лебедева и попрошу его подождать… 

 Вы когда туда поедете?

 Сейчас.

. Постойте, постойте!.. ведь сегодня, кажется, день рождения Шурочки… Те-те-те-те… А я забыл… Вот память, а?  Поеду, поеду…  Поеду… Пойду выкупаюсь, пожую бумаги, приму три капли нашатырного спирта и — хоть сначала начинай… Голубчик, Николай Алексеевич, мамуся моя, ангел души моей, вы всё нервничаете, ей-богу, ноете, постоянно в мерлехлюндии, а ведь мы, ей-богу, вместе черт знает каких делов могли бы наделать! Для вас я на все готов… Хотите, я для вас на Марфуше Бабакиной женюсь? Половина приданого ваша… То есть не половина, а всё берите, всё!..

 Будет вам вздор молоть…

 Нет, серьезно, ей-богу, хотите, я на Марфуше женюсь? Приданое пополам… Впрочем, зачем я это вам говорю? Разве вы поймете?  «Будет вздор молоть».  Хороший вы человек, умный, но в вас не хватает этой жилки, этого, понимаете ли, взмаха. Этак бы размахнуться, чтобы чертям тошно стало… Вы психопат, нюня, а будь вы нормальный человек, то через год имели бы миллион.  Например, будь у меня сейчас две тысячи триста рублей, я бы через две недели имел двадцать тысяч. Не верите? И это, по-вашему, вздор? Нет, не вздор… Вот дайте мне две тысячи триста рублей, и я через неделю доставлю вам двадцать тысяч. На том берегу Овсянов продает полоску земли, как раз против нас, за две тысячи триста рублей. Если мы купим эту полоску, то оба берега будут наши. А если оба берега будут наши, то, понимаете ли, мы имеем право запрудить реку. Ведь так? Мы мельницу будем строить, и как только мы объявим, что хотим запруду сделать, так все, которые живут вниз по реке, поднимут гвалт, а мы сейчас: коммен зи гер, — если хотите, чтобы плотины не было, заплатите. Понимаете? Заревская фабрика даст пять тысяч, Корольков три тысячи, монастырь даст пять тысяч…

 Все это, Миша, фокусы… Если не хотите со мною ссориться, то держите их при себе.

. Конечно!.. Я так и знал!.. И сами ничего не делаете, и меня связываете…

 III 

. Доктора — те же адвокаты, с тою только разницей, что адвокаты только грабят, а доктора и грабят и убивают… Я не говорю о присутствующих.  Шарлатаны, эксплоататоры… Может быть, в какой-нибудь Аркадии попадаются исключения из общего правила, но… я в свою жизнь пролечил тысяч двадцать и не встретил ни одного доктора, который не казался бы мне патентованным мошенником.

. Да, сами ничего не делаете и меня связываете. Оттого у нас и денег нет…

 Повторяю, я не говорю о присутствующих… Может быть, есть исключения, хотя, впрочем… 

. Что, доктор, скажете?

. То же, что и утром говорил: ей немедленно нужно в Крым ехать. 

. В Крым!.. Отчего, Миша, мы с тобою не лечим? Это так просто… Стала перхать или кашлять от скуки какая-нибудь мадам Анго или Офелия, бери сейчас бумагу и прописывай по правилам науки: сначала молодой доктор, потом поездка в Крым, в Крыму татарин…

. Ах, не зуди ты, зуда!  Чтобы ехать в Крым, нужны средства. Допустим, что я найду их, но ведь она решительно отказывается от этой поездки…

 Да, отказывается.

 Послушайте, доктор, разве Анна Петровна уж так серьезно больна, что необходимо в Крым ехать?..

. Да, чахотка…

 Псс!.. нехорошо… Я сам давно уже по лицу замечал, что она не протянет долго.

 Но… говорите потише… в доме слышно…

. Жизнь наша… Жизнь человеческая подобна цветку, пышно произрастающему в поле: пришел козел, съел и — нет цветка…

 Все вздор, вздор и вздор!..  Вздор и плутни.

 А я, господа, тут все учу Николая Алексеевича деньги наживать. Сообщил ему одну чудную идею, но мой порох, по обыкновению, упал на влажную почву. Ему не втолкуешь… Посмотрите, на что он похож: меланхолия, сплин, тоска, хандра, грусть…

. Для всех ты, гениальная башка, изобретаешь и учишь всех, как жить, а меня хоть бы раз поучил… Поучи-ка, умная голова, укажи выход…

. Пойду купаться… Прощайте, господа…  У вас двадцать выходов есть… На вашем месте я через неделю имел бы тысяч двадцать. 

. Каким это образом? Ну-ка, научи.

 Тут и учить нечему. Очень просто…  Николай Алексеевич, дайте мне рубль!

Merci  У вас еще много козырей на руках.

. Ну, какие же?

 На вашем месте я через неделю имел бы тысяч тридцать, если не больше. 

. Лишние люди, лишние слова, необходимость отвечать на глупые вопросы — всё это, доктор, утомило меня до болезни. Я стал раздражителен, вспыльчив, резок, мелочен до того, что не узнаю себя. По целым дням у меня голова болит, бессонница, шум в ушах… А деваться положительно некуда… Положительно…

 Мне, Николай Алексеевич, нужно серьезно поговорить с вами.

 Говорите.

 Я об Анне Петровне.  Она не соглашается ехать в Крым, но с вами она поехала бы.

. Чтобы ехать вдвоем, нужны средства. К тому же, мне не дадут продолжительного отпуска. В этом году я уже брал раз отпуск…

 Допустим, что это правда. Теперь далее. Самое главное лекарство от чахотки — это абсолютный покой, а ваша жена не знает ни минуты покоя. Ее постоянно волнуют ваши отношения к ней. Простите, я взволнован и буду говорить прямо. Ваше поведение убивает ее.

Николай Алексеевич, позвольте мне думать о вас лучше!..

 Все это правда, правда… Вероятно, я страшно виноват, но мысли мои перепутались, душа скована какою-то ленью, и я не в силах понимать себя. Не понимаю ни людей, ни себя…  Нас могут услышать, пойдемте, пройдемся.

Я, милый друг, рассказал бы вам с самого начала, но история длинная и такая сложная, что до утра не расскажешь.

Анюта замечательная, необыкновенная женщина… Ради меня она переменила веру, бросила отца и мать, ушла от богатства, и если бы я потребовал еще сотню жертв, она принесла бы их, не моргнув глазом. Ну-с, а я ничем не замечателен и ничем не жертвовал. Впрочем, это длинная история… Вся суть в том, милый доктор , что… короче говоря, женился я по страстной любви и клялся любить вечно, но… прошло пять лет, она все еще любит меня, а я…  Вы вот говорите мне, что она скоро умрет, а я не чувствую ни любви, ни жалости, а какую-то пустоту, утомление. Если со стороны поглядеть на меня, то это, вероятно, ужасно; сам же я не понимаю, что делается с моею душой…

 IV 

. Честное слово, это не мошенник, а мыслитель, виртуоз! Памятник ему нужно поставить. В себе одном совмещает современный гной во всех видах: и адвоката, и доктора, и кукуевца, и кассира.  И ведь нигде, кажется, курса не кончил, вот что удивительно… Стало быть, каким был бы гениальным подлецом, если бы еще усвоил культуру, гуманитарные науки! «Вы, говорит, через неделю можете иметь двадцать тысяч. У вас, говорит, еще на руках козырный туз — ваш графский титул.  За вас любая девица пойдет с приданым»…

«Хотите, говорит, посватаю за вас Марфушу?»  Марфуша? Ах, это та, Балабалкина… Бабакалкина… эта, что на прачку похожа.

 Это вы, граф?

 Что такое?

 Зачиво вы шмеетесь?

 Я вспомнила одну вашу фразу. Помните, вы говорили за обедом? Вор прощеный, лошадь… Как это?

 Жид крещеный, вор прощеный, конь леченый — одна цена.

. Вы даже простого каламбура не можете сказать без злости. Злой вы человек.  Не шутя, граф, вы очень злы. С вами жить скучно и жутко. Всегда вы брюзжите, ворчите, все у вас подлецы и негодяи. Скажите мне, граф, откровенно: говорили вы когда-нибудь о ком хорошо?

 Это что за экзамен?

 Живем мы с вами под одною крышей уже пять лет, и я ни разу не слыхала, чтобы вы отзывались о людях спокойно, без желчи и без смеха. Что вам люди сделали худого? И неужели вы думаете, что вы лучше всех?

 Вовсе я этого не думаю. Я такой же мерзавец и свинья в ермолке, как все. Моветон и старый башмак. Я всегда себя браню. Кто я? Что я? Был богат, свободен, немного счастлив, а теперь… нахлебник, приживалка, обезличенный шут. Я негодую, презираю, а мне в ответ смеются; я смеюсь, на меня печально кивают головой и говорят: спятил старик… А чаще всего меня не слышат и не замечают…

. Опять кричит…

 Кто кричит?

 Сова. Каждый вечер кричит.

 Пусть кричит. Хуже того, что уже есть, не может быть.  Эх, милейшая Сарра, выиграй я сто или двести тысяч, показал бы я вам, где раки зимуют!.. Только бы вы меня и видели. Ушел бы я из этой ямы, от даровых хлебов, и ни ногой бы сюда до самого страшного суда…

 А что бы вы сделали, если бы вы выиграли?

. Я прежде всего поехал бы в Москву и цыган послушал. Потом… потом махнул бы в Париж. Нанял бы себе там квартиру, ходил бы в русскую церковь…

 А еще что?

 По целым дням сидел бы на жениной могиле и думал. Так бы я и сидел на могиле, пока не околел. Жена в Париже похоронена…

 Ужасно скучно. Сыграть нам дуэт еще, что ли?

 Хорошо, приготовьте ноты.

{{rem| уходит.

 V 

. Вы, милый друг, кончили курс только в прошлом году, еще молоды и бодры, а мне тридцать пять. Я имею право вам советовать. Не женитесь вы ни на еврейках, ни на психопатках, ни на синих чулках, а выбирайте себе что-нибудь заурядное, серенькое, без ярких красок, без лишних звуков. Вообще всю жизнь стройте по шаблону. Чем серее и монотоннее фон, тем лучше. Голубчик, не воюйте вы в одиночку с тысячами, не сражайтесь с мельницами, не бейтесь лбом о стены… Да хранит вас бог от всевозможных рациональных хозяйств, необыкновенных школ, горячих речей… Запритесь себе в свою раковину и делайте свое маленькое, богом данное дело… Это теплее, честнее и здоровее. А жизнь, которую я пережил, — как она утомительна! Ах, как утомительна!.. Сколько ошибок, несправедливостей, сколько нелепого…  Всегда ты, дядя, перед глазами вертишься, не даешь поговорить наедине!

. А черт меня возьми, нигде приюта нет! 

. Ну, виноват, виноват!  За что я его обидел? Нет, я решительно развинтился. Надо будет с собою что-нибудь сделать. Надо…

. Николай Алексеевич, я выслушал вас и… и, простите, буду говорить прямо, без обиняков. В вашем голосе, в вашей интонации, не говоря уж о словах, столько бездушного эгоизма, столько холодного бессердечия… Близкий вам человек погибает оттого, что он вам близок, дни его сочтены, а вы… вы можете не любить, ходить, давать советы, рисоваться… Не могу я вам высказать, нет у меня дара слова, но… но вы мне глубоко несимпатичны!..

 Может быть, может быть… Вам со стороны виднее… Очень возможно, что вы меня понимаете… Вероятно, Я очень, очень виноват…  Кажется, лошадей подали. Пойду одеться…  Вы, доктор, не любите меня и не скрываете этого. Это делает честь вашему сердцу… 

. Проклятый характер… Опять упустил случай и не поговорил с ним как следует… Не могу говорить с ним хладнокровно! Едва раскрою рот и скажу одно слово, как у меня вот тут  начинает душить, переворачиваться, и язык прилипает к горлу. Ненавижу этого Тартюфа, возвышенного мошенника, всею душой… Вот уезжает… У несчастной жены все счастье в том, чтобы он был возле нее, она дышит им, умоляет его провести с нею хоть один вечер, а он… он не может… Ему, видите ли, дома душно и тесно. Если он хоть один вечер проведет дома, то с тоски пулю себе пустит в лоб. Бедный… ему нужен простор,
чтобы затеять какую-нибудь новую подлость… О, я знаю, зачем ты каждый вечер ездишь к этим Лебедевым! Знаю!

 VI 

. Наконец, Nicolas, это бесчеловечно!.. Сам уезжаешь каждый вечер, а мы остаемся одни. От скуки ложимся спать в восемь часов. Это безобразие, а не жизнь! И почему это тебе можно ездить, а нам нельзя? Почему?

 Граф, оставьте его! Пусть едет, пусть…

. Ну, куда ты, больная, поедешь? Ты больна и тебе нельзя после заката солнца быть на воздухе… Спроси вот доктора. Ты не дитя, Анюта, нужно рассуждать…  А тебе зачем туда ехать?

 Хоть к черту в пекло, хоть к крокодилу в зубы, только чтоб не здесь оставаться. Мне скучно! Я отупел от скуки! Я надоел всем. Ты оставляешь меня дома, чтобы ей не было одной скучно, а я ее загрыз, заел!

 Оставьте его, граф, оставьте! Пусть едет, если ему там весело.

 Аня, к чему этот тон? Ты знаешь, я не за весельем туда еду! Мне нужно поговорить о векселе.

 Не понимаю, зачем ты оправдываешься? Поезжай! Кто тебя держит?

 Господа, не будемте есть друг друга! Неужели это так необходимо!?

. Nicolas, голубчик, ну, я прошу тебя, возьми меня с собою! Я погляжу там мошенников и дураков и, может быть, развлекусь. Ведь я с самой Пасхи нигде не был!

. Хорошо, поедем! Как вы мне все надоели!

 Да? Ну, merci, merci…  Твою соломенную шляпу можно надеть?

 Можно, только поскорей, пожалуйста!

Как вы все надоели мне! Впрочем, господи, что я говорю? Аня, я говорю с тобою невозможным тоном. Никогда этого со мною раньше не было. Ну, прощай, Аня, я вернусь к часу.

 Коля, милый мой, останься дома!

. Голубушка моя, родная моя, несчастная, умоляю тебя, не мешай мне уезжать по вечерам из дому. Это жестоко, несправедливо с моей стороны, но позволяй мне делать эту несправедливость! Дома мне мучительно тяжело! Как только прячется солнце, душу мою начинает давить тоска. Какая тоска! Не спрашивай, отчего это. Я сам не знаю. Клянусь истинным богом, не знаю! Здесь тоска, а поедешь к Лебедевым, там еще хуже; вернешься оттуда, а здесь опять тоска, и так всю ночь… Просто отчаяние!..

 Коля… а то остался бы! Будем, как прежде, разговаривать… Поужинаем вместе, будем читать… Я и брюзга разучили для тебя много дуэтов…  Останься!..

Я тебя не понимаю. Это уж целый год продолжается. Отчего ты изменился?

 Не знаю, не знаю…

 А почему ты не хочешь, что-бы я уезжала вместе с тобою по вечерам?

 Если тебе нужно, то, пожалуй, скажу. Немножко жестоко это говорить, но лучше сказать… Когда меня мучает тоска, я… я начинаю тебя не любить. Я и от тебя бегу в это время. Одним словом, мне нужно уезжать из дому.

 Тоска? понимаю, понимаю… Знаешь что, Коля? Ты попробуй, как прежде, петь, смеяться, сердиться… Останься, будем смеяться, пить наливку, и твою тоску разгоним в одну минуту. Хочешь, я буду петь? Или пойдем, сядем у тебя в кабинете, в потемках, как прежде, и ты мне про свою тоску расскажешь… У тебя такие страдальческие глаза! Я буду глядеть в них и плакать, и нам обоим станет легче…
 Или, Коля, как? Цветы повторяются каждую весну, а радости — нет? Да? Ну, поезжай, поезжай…

 Ты помолись за меня богу, Аня!  Нет, не могу! 

 Поезжай… 

. Анна Петровна, возьмите себе за правило: как только бьет шесть часов, вы должны идти в комнаты и не выходить до самого утра. Вечерняя сырость вредна вам.

 Слушаю-с.

 Что «слушаю-с»! Я говорю серьезно.

 А я не хочу быть серьезною. 

 Вот видите, — вы уже кашляете…

 VII 

 А где Николай? Лошадей подали?  Покойной ночи, прелесть!  Гевалт! Жвините, пожалуста! 

 Шут!

 Какая скука!.. Вон кучера и кухарки задают себе бал, а я… я — как брошенная… Евгений Константинович, где вы там шагаете? Идите сюда, сядьте!..

 Не могу я сидеть.

 На кухне «чижика» играют.  «Чижик, чижик, где ты был? Под горою водку пил».

Доктор, у вас есть отец и мать?

 Отец умер, а мать есть.

 Вы скучаете по матери?

 Мне некогда скучать.

. Цветы повторяются каждую весну, а радости — нет. Кто мне сказал эту фразу? Дай бог память… Кажется, сам Николай сказал.  Опять сова кричит!

 Ну и пусть кричит.

 Я, доктор, начинаю думать, что судьба меня обсчитала. Множество людей, которые, может быть, и не лучше меня, бывают счастливы и ничего не платят за свое счастье. Я же за всё платила, решительно за всё!.. И как дорого! За что брать с меня такие ужасные проценты?.. Душа моя, вы все осторожны со мною, деликатничаете, боитесь сказать правду, но думаете, я не знаю, какая у меня болезнь? Отлично знаю. Впрочем, скучно об этом говорить…  Жвините, пожалуста! Вы умеете рассказывать смешные анекдоты?

 Не умею.

 А Николай умеет. И начинаю я также удивляться несправедливости людей: почему на любовь не отвечают любовью и за правду платят ложью? Скажите: до каких пор будут ненавидеть меня отец и мать? Они живут за пятьдесят верст отсюда, а я день и ночь, даже во сне, чувствую их ненависть. А как прикажете понимать тоску Николая? Он говорит, что не любит меня только по вечерам, когда его гнетет тоска. Это я понимаю и допускаю, но представьте, что он разлюбил меня совершенно! Конечно, это невозможно, ну — а вдруг? Нет, нет, об этом и думать даже не надо.  «Чижик, чижик, где ты был?..»  Какие у меня страшные мысли!.. Вы, доктор, не семейный и не можете понять многого…

 Вы удивляетесь…  Нет, я… я удивляюсь, удивляюсь вам! Ну, объясните, растолкуйте мне, как это вы, умная, честная, почти святая, позволили так нагло обмануть себя и затащить вас в это совиное гнездо? Зачем вы здесь? Что общего у вас с этим холодным, бездушным… но оставим вашего мужа! — что у вас общего с этою пустою, пошлою средой? О, господи боже мой!.. Этот вечно брюзжащий, заржавленный, сумасшедший граф, этот пройдоха, мошенник из мошенников, Миша, со своею гнусною физиономией… Объясните же мне, к чему вы здесь? Как вы сюда попали?..

. Вот точно так же и он когда-то говорил… Точь-в-точь… Но у него глаза больше, и, бывало, как он начнет говорить о чем-нибудь горячо, так они как угли… Говорите, говорите!..

. Что мне говорить? Идите в комнаты…

 Вы говорите, что Николай то да сё, пятое, десятое. Откуда вы его знаете? Разве за полгода можно узнать человека? Это, доктор, замечательный человек, и я жалею, что вы не знали его года два-три тому назад. Он теперь хандрит, молчит, ничего не делает, но прежде… Какая прелесть!.. Я полюбила его с первого взгляда.  Взглянула, а меня мышеловка — хлоп! Он сказал: пойдем… Я отрезала от себя всё, как, знаете, отрезают гнилые листья ножницами, и пошла…

А теперь не то… Теперь он едет к Лебедевым, чтобы развлечься с другими женщинами, а я… сижу в саду и слушаю, как сова кричит…

Доктор, а братьев у вас нет?

 Нет.

Ну, что еще? Что вам?

. Я не могу, доктор, я поеду туда…

 Куда это?

 Туда, где он… Я поеду… Прикажите заложить лошадей… 

 Вам нельзя ехать…

 Оставьте меня, не ваше дело… Я не могу, поеду… Велите дать лошадей… 

 Нет, я решительно отказываюсь лечить при таких условиях! Мало того, что ни копейки не платят, но еще душу выворачивают вверх дном!.. Нет, я отказываюсь! Довольно!.. 

Действие 1

en:Ivanoff/Act I