Гений фантазии (По; Пальмин)
(Из Эдгара По.)
 

Наступал холодный ноябрьский вечер. После обеда, более основательного, чем обыкновенно, в котором не последнюю роль играли труднопереваримые трюфли, я один сидел в столовой, положив ноги на каминную решетку и облокотившись на маленький столик с несколькими бутылками разных сортов вин и ликеров, который я придвинул к огню. Я стал пробегать попавшийся мне под руку нумер газеты.

Через несколько минут я хотел уже швырнуть газету, как вдруг внимание мое было привлечено корреспонденцией из Лондона, в которой вы давалось за истинный факт, что один из известных медиумов вызвал на спиритическом сеансе, при многочисленном собрании, дух одного исторического деятеля, который даже разговаривал со всеми присутствующими.

Прочитав это, я пришел в величайшее бешенство, сам не зная — почему.

— Это — презренная ложь! вскричал я. — Это нахальная газетная утка какого-нибудь бумагомарателя из-за копеечной построчной платы!… По крайней мере, что касается до меня, лично, то я никогда не поверю ничему, выходящему из круга естественных явлений.

— Mein Gott! Так кафарить мошет только напитый больфан! раздался вдруг, над самым моим ухом, чей-то удивительно странный голос.

Сначала я принял его за шум в ушах, какой делается иногда, когда чрез меру выпьешь; но, спустя несколько мгновений, мне показалось, что звуки эти скорее похожи на то, когда ударют толстой палкой по пустому бочонку. И, действительно, я пришел бы к этому заключению, если б ясно не расслышал сказанной фразы. Я от природы вовсе не холерического темперамента, да и несколько стаканов лафита подкрепили меня совершенно достаточно, так что я не почувствовал ни малейшего испуга, а спокойно обвел глазами всю комнату: в ней не оказалось никого.

— Гм!… — продолжал, между тем, голос, — ви глюп, если не видит мене, когта я сишу фосле фас!…

При этих словах, я действительно увидал, почти у самого своего носа, личность, поистине удивительную. Туловище его состояло из бочонка вина, рома или чего-нибудь подобного и заключало в себе нечто фальстафовское. Бочонок этот подпирался двумя длинными ликерными кувшинами, игравшими роль ног. Вместо же рук от верхней части туловища его болтались две довольно длинные бутылки, горлышки которых изображали ручные кисти, а роль головы исполняла воронка, обращенная ко мне отверстием и как будто кривлявшаяся.

— Я кафарю, — обратилась ко мне странная личность, — что ви глюп, когта не видит мене и не верит, что напечатано в газет…

— Позвольте вас спросить, кто вы такой? — сказал я с самодостоинством, хотя и несколько смущенный. — Как вы вошли сюда, и что вам угодно?

— Как я вошел? — отвечало чудовище, — вам нэть дель… Что мне укотно, то и укотно… А кто я такой, ви сами знайт…

— Вы, должно быть, какой-нибудь жалкий пьяница!… — вскричал я с сердцем: — я сейчас позвоню и прикажу моему лакею спустить вас с лестницы!

— Хи, хи, хи! — засмеялось чудовище, — хо, хо! Ви это не может…

— Я — не могу? Как так не могу?

— Сфаните, если укотно… — сказал мой странный посетитель с отвратительной гримасой.

Я сделал усилие, чтобы встать и привести в исполнение угрозу, но гость мой, потянувшись через стол, ударил меня по лбу горлышком одной из своих бутылок и опять повалил меня в кресло, из которого я наполовину встал. Я был ошеломлен и с минуту не знал, на что решиться. Он продолжал:

— Ви видат, что лютше бить спокойней, и теперь ви узнайт, кто я… Смотрите: я — хений фантазий….

— Действительно, вы довольно фантастичны, — рискнул я заметить; — но я полагал, что у гения должны быть крылья…

— Крылья? — закричал он с гневом, — ви меня принимайт са фарону?..

— О, нет, нет! — отвечал я, струсив: — вы не ворона, — я не то хотел сказать….

— То-то, советуй не кафарить глюпастей… Крылья у фарон… фаробей, галька… у всяка птица… А я — хений…

— Но, позвольте вас спросить, но какому же делу вам угодно было посетить меня?

— По каком тэлю!? И ви смейт так кафарит с шентльмен и притом с хений?… Ви — глюп!

Подобное обращение, наконец, показалось мне невыносимым, хота бы даже со стороны гения: собрав мужество, я схватил попавшуюся мне под руку солонку и швырнул ее в голову незнакомцу; но он отклонился, и солонка, пролетев над его головой, ударилась в стоявшие на камине часы и разбила их стекло.

В ответ на мое нападение, гений раза два или три, очень больно, ударил меня по лбу: у меня на глаза выступили слезы…

— Mein Gott! — воскликнул гений, по-видимому, тронутый моими слезами, — бетный шелöвек, как он пьян!.. Не нато так много вотки пить… Ну, не плячьте — выпейте вот…

Тут гений налил мне в стакан, до половины наполненный вином, безцветной жидкости из одной из своих бутылеобразных рук, на горлышках которых я заметил этикетки с надписями: «Киршвассер».

Значительно освежившись от нескольких глотков этой влаги, которою гений разбавил мое вино, я несколько успокоился и мог слушать его странную беседу. Не могу припомнить всего, что он говорил мне; но он говорил, между прочим, что посещает иногда человеческое общество, чтоб освежать его от мелочных житейских расчетов и отупения.

Я слушал, развалившись в кресле, с закрытыми глазами, и, лакомясь виноградом, бросал по комнате его кожу. Гений принял это за знак пренебрежения, рассердился и быстро ушел с какой-то непонятной мне угрозой.

Я был очень рад его уходу, так как чувствовал непреодолимое желание, минут на пятнадцать или на двадцать, уснуть, — к чему я уже привык — после обеда. Ровно в шесть часов я должен был заглянуть в собрание одной страховой компании, так как полису, по которому было застраховано мое имущество, еще накануне истек срок. Взглянув на часы, стоявшие на камине, я заметил, к моему удовольствию, что мне для отдыха осталось еще двадцать минут. Я уснул.

Проснувшись, я вновь посмотрел на каминные часы и, к удивлению, заметил, что проспал всего три минуты. Я уснул опять, но, вновь проснувшись, к еще большему удивлению, увидал, что стрелка была все на том же месте… Часы остановились. На карманных часах моих было уже семь часов, — я опоздал.

«Ничего, подумал я, — завтра пораньше отправлюсь в контору компании и извинюсь». Но что же, однако, сделалось с часами? Когда я осмотрел их, то заметил, что комок жеваной виноградной кожи, которую я бросал по комнате, попал в минутную стрелку и остановил ее, приклеив к циферблату, стекло на котором мною же было разбито.

Я более не думал об этом и в обычный час лег спать. Поставив столик со свечей у изголовья моей постели, я попробовал было читать, но через несколько минут крепко уснул, не загасив свечи.

Сон мой был скоро нарушен вторичным приходом гения. Он с отвратительной гримасой стоял передо мной, раздвинув занавесы постели, и угрожал мне мщением за оказанный ему прием. Он окончил свою речь тем, что направил мне в горло кончик воронки и затопил меня целым океаном киршвассера. Наконец, мучение мое сделалось нестерпимо, и я проснулся… Это был сон. Между тем, в самую минуту моего пробуждения, на столик вскочила крыса, выхватила из подсвечника горящую свечу и убежала со своей опасной добычей, в щель. Мигом мои покои наполнились дымом, и не успел я придти в себя, как весь дом уже был объят пламенем….

Лестница пылала, и мне оставался только один выход в окно. К окну моему народ живо приставил длинную лестницу, по которой я и стал спускаться и благополучно достигнул бы земли, если бы не новый странный случай. Огромная свинья, которая своим брюхом и, вообще, физиономией несколько напоминала мне гения фантазии и которая до тех пор мирно дремала в грязи, вдруг вздумала почесать об мою лестницу плечо: через миг, вместе с опрокинутой лестницей, я лежал на земле разбитый….

Этот случай, в связи с потерей моего имущества, которое я опоздал перестраховать, и еще более важной для меня потерей моих спаленных волос, навел меня на серьезные размышления, результатом которых было сватовство.

Вскоре я познакомился с одной богатой вдовой, еще оплакивавшей потерю чуть ли не седьмого мужа, и вознамерился уврачевать ее растерзанное сердце предложением вступить с ней в законный брак. Она удостоила мои мольбы добрым согласием, хотя и не без некоторого колебания. Полный признательности и обожания, я стал перед ней на колени и покрыл пламенными поцелуями ее руки. Она покраснела и наклонила ко мне свое лицо, при чем распустившийся локон ее роскошных волос коснулся моего парика, с пожара заменившего мне мои утраченные волосы. Не знаю, как это случилось, но локон ее зацепил за мой парик и приподнял его на воздух, когда она выпрямилась. Я остался без парика, с голым, сиявшим, как кастрюля, черепом, а она смотрела на меня с гневом и презрением и насилу могла отцепить от своих волос мой несчастный парик. Таким образом, надежды мои относительно вдовы были разбиты неожиданным, но, несомненно, вполне естественным случаем.

Эта неудача привела меня в окончательное отчаяние, и я решился умереть, соскучась постоянными преследованиями судьбы. С этой мыслью я направился к ближней речке. Сняв с себя на берегу все платье (так как, по моему мнению, человеку приличнее всего умереть в том самом виде, в каком он родился), я бросился в волны. Единственным свидетелем моих последних минут была, неподалеку сидевшая, одинокая ворона, которая, наклевавшись выброшенных из-под наливки ягод, опьянела и отстала от стаи своих подруг.

Только что я до половины погрузился в воду, как птица быстро схватила необходимейшую часть моего костюма и полетела с ней. Отложив на время проект самоубийства и наскоро заменив недостающие брюки рукавами сюртука, я пустился за воровкой в погоню.

Но злой рок не переставал меня преследовать. Бежа сломя голову и ничего не видя, кроме похитительницы моей собственности, я вдруг заметил, что ноги мои потеряли почву. Дело в том, что я свалился в пропасть, незамеченную мною, я непременно разбился бы в дребезги, если бы, к счастью, не ухватился на лету за веревку, спускавшуюся от воздушного шара, пролетавшего в это время над моею головою.

Когда я пришел в себя на столько, что мог уяснить себе ужасное положение, в котором находился (или лучше сказать — висел), я пустил в ход всю силу моих легких, чтобы дать знать о себе воздухоплавателю. Но напрасно я надсаживал грудь. Он или не мог меня видеть, или делал видь, что не замечает меня. Шар быстро поднимался вверх, тогда как мои силы истощались еще быстрее.

Я уже приготовился упасть в море, как вдруг все мои душевные силы были возбуждены раздавшимся сверху замогильным голосом, который, казалось, беспечно напевал какую-то арию из оперы. Подняв глаза, я увидал гения фантазии. Скрестив руки, он облокотился на край лодочки, с трубкою во рту, и с наслаждением выпускал изо рта клубы дыма, по-видимому, ощущая полную гармонию и с самим собой, и со всем окружающим. Мои силы были настолько истощены, что я не мог уже произнести ни одного звука, и только с умоляющим видом глядел на воздухоплавателя.

В продолжение нескольких секунд, он пристально смотрел на меня, но хранил упорное молчание. Наконец, флегматически переместив свою трубку из правого угла рта в левый, он обратился ко мне.

— Што ви за шеловек? — заворчал он, — и што ви там делайт? Шорт возьми!

В ответ на это, я мог только закричать задыхающимся голосом:

— Помогите мне! Помогите!

— Вам помогайт? Ви сам себе поможет… Вот вам бутилька… и ступайт к шорту!…

С этими словами он бросил большую бутылку киршвассера, которая попала как раз мне в маковку, и мне показалось, что мозг мой разбился вдребезги.

Я уже готов был опустить веревку и предать себя судьбе, как вдруг услышал крик гения:

— На упадит!… Крепше… Крепше держайтс! Хотит еще бутильку? Или ви поправились, не пьян?

Я поспешил два раза покачать головой: один раз в смысле отрицательном, т. е. что я не желал бы другой бутылки, а в другой раз в смысле утвердительном, т. е. что я поправился и не пьян. Этим я как будто несколько смягчил гения.

— Ви теперь не отрицайт шудэс? Ви верит в спиритизм?

Я еще раз кивнул головой в знак согласия.

— И верит, что я — хений фантазий?

Я снова кивнул утвердительно.

— И ви признает, что ви пьян и глюп как больфан?

Я опять кивнул.

— Так вложит ваш права рука в лева карман ваша брюк: эта пудет значить, что ви признает хений фантазий…

Это условие, очевидно, для меня было невыполнимо, во-первых потому, что я на одной руке не мог бы удержаться, когда и обеими-то едва держался за веревку, а во-вторых, так как на ногах моих, вместо брюк, были надеты рукава сюртука, то у меня не было и карманов. Поэтому, к великому сожалению моему, я должен был отрицательно покачать головой, объяснив этим гению, что исполнить требование его мне невозможно. Но только что я сделал это, как гений фантазии сердито закричал мне:

— Так ступайт к шорт!

И он острым ножом обрезал веревку, на которой я висел: по странному случаю, мы пролетали в эту минуту, как раз, над моим домом (который во время моих странствований был отстроен и отделан заново), — летя головой вниз, я упал прямо в дымовую трубу его и сквозь камин провалился в мою столовую.

Придя в себя, я увидал, что уже около четырех часов утра. Я лежал — распростертый на том самом месте, куда свалился с воздушного шара. Голова моя лежала в пепле, еще не совсем угасшего, камина, а у ног моих валялись на полу опрокинутый столик и остатки разного рода десерта, включая сюда и нумер газеты, несколько разбитых бутылок и стаканов и пустая кружка киршвассера. Так отомстил мне гений фантазии…

Проза Эдгара Аллана По
Литература 1878 года
Переводы, выполненные Лиодором Ивановичем Пальминым
Американская проза
Рассказы

en:The Angel of the Odd
fr:L’Ange du bizarre
Переводы 1878 года