Путевые наброски (Дорошевич)
Вы переехали ослепительно сверкающий на солнце тихо плещущийся Сиваш, миновали безбрежные зеленеющие степи Северного Крыма, — и поезд, наполняя всё вокруг себя звоном и грохотом, мчится сквозь туннели, тихо проползает по мостику, повешенному над какой-то бездонной пропастью, змейкой вьётся по узенькой дорожке между отвесной скалою и отвесным обрывом и летит в Севастополь.

Тёплый, ласкающий воздух южной ночи льётся в открытое окно вагона.

Тысячи звёзд радостно подмигивают улыбающейся весенней улыбкой земле с тёмного-тёмного неба.

Вдали уж показались разноцветные огоньки севастопольской станции.

Час ночи.

Город спит.

Лишь на море горят разноцветные огоньки заснувших в рейде фрегатов, корветов и шхун.

Да великолепное морское собрание горит ещё огнями.

По своей превосходной колоннаде этот морской клуб напоминает скорее какой-то древнегреческий храм.

Тройка лошадей быстро везёт изящную, белую плетёную корзиночку-коляску по чистеньким, хорошеньким улицам Севастополя, с широкими тротуарами и мостовой, больше похожей на паркет.

Экипаж бойко бежит по маленьким пригоркам. то ныряет между двумя холмами, то снова взбирается наверх.

Холмы всё растут и растут.

Становится сыро; туман, сначала лёгкий, прозрачный, как дымка, делается всё гуще и гуще, и в конце концов всё, — дорога впереди и позади, ближайшие деревня, холмы, растущий около дороги кустарник, — всё утопает в белой, беспросветной мгле.

В тумане даже трудно разобрать лошадей экипажа.

Куда ни поглядите, — везде бело, и вы начинаете казаться себе какой-то мухой, потонувшей в океане молока.

От такого Крыма лучше закутаться в плед и, приказав поднять верх экипажа, забиться в самую глубь, стараясь не дышать этим сырым, холодным воздухом.

Но вот становится теплее. Экипаж быстро катится вниз.

Всё теплее и теплее, и когда вы всё ещё с некоторым недоверием высовываете свой напуганный насморком нос из экипажа, — вы снова дышите тёплым южным воздухом, нежным, как поцелуй сестры.

Лошади стали в ожидании водопоя.

Татарская деревня «Сухая Речка».

Беленькие домики, у которых словно на страже стоят, вытянувшись в струнку, стройные, пирамидальные тополи, в живописном беспорядке раскинуты в долине, у самого подножья Арнаутского хребта.

Воздух чист и прозрачен.

Седые, холодные туманы стелются и ползут выше, взбираясь на вершины гор, проносясь по ним причудливыми узорами, обнимая, охватывая их и словно заботливо кутая в белые чалмы головы заснувших великанов.

Закутайте и вы себе голову.

Природа была всегда большой умницей, и, поверьте, она не подаст дурного примера.

Сейчас начнётся перевал через горы, и вы снова медленно ползёте в облака.

Конечно, это очень лестно для самолюбия — побывать в облаках, но уверяю вас, что в этом случае честолюбие кончится бронхитом.

Так гибнут великие честолюбцы!

Арнаутская долина, глубоко прорезанная между двумя горными стремнинами, восхитительна.

В сереющем сумраке рассвета потонувшие в тумане горы наполняются призраками и причудливыми фантастическими образами.

Топот коней по узенькой каменной дорожке будит и возмущает священную вековую тишину.

Тонкими, звенящими голосками жалуются друг другу горные феи.

Бледные, как саваны, они плавают по долине и взбираются на почти отвесные обрывы, чтоб взглянуть, кто посмел нарушить их покой.

Они тут уже, около вас, вокруг вас.

Схватившись за руки, они преграждают дорогу лошадям, закрывают от глаз узенькую горную тропинку. Кони испуганно храпят и вздрагивают.

А хоровод бледных холодных теней становится всё уже и уже вокруг вас.

Из горных стремнин угрожающе поднимаются уродливые, безобразные горные духи.

Чьи-то цепкие руки тянутся к вам и сверху и снизу, словно стараются схватить колесо экипажа.

Какой-то не то стон, не то вопль раздался где-то в глубине, с каждой горы ему ответил такой же вопль, и весь этот страшный аккорд долго ещё дрожит и не умирает в долине.

Месяц побледнел от этих воплей и кажется крошечным белым облачком, — призраком, тенью.

С вершин гор тихо спускаются гении смерти.

Увы! Через полчаса, когда взошло солнце и ярким пурпуром позолотило вершины гор, я должен был сознаться, что гении смерти оказались гениями насморка.

О, это светило, встающее каждое утро для того, чтоб разрушить иллюзии ночи.

При его лучах уродливые, страшные горные духи, высовывавшие свои головы из пропасти, оказались, действительно, уродливыми, но только буковыми деревьями.

Самое мирное дерево, из которого Иосиф Кон делает венскую гнуто-буковую мебель.

Ветви кустарников, действительно, задевали за колёса экипажа, но вовсе без желания сбросить меня в пропасть.

С восходом солнца мелкие пичужки по горам и в долине перекликались уж не так печально, а филин забился в расщелине скалы и перестал орать во всё горло.

Эхо замерло в горах, а мои бедные, холодные, бледные феи жалкими остатками ползали там и тут, тая на солнце и орошая траву, деревья и кусты каплями росы, сверкавшими как брильянты.

Было хорошо.

А если б у меня ещё не было насморка, я сказал бы, что было и совсем превосходно.

Вот что значит сунуть нос в поэзию.

Байдарская долина напоминает собою превосходно расписанную чашку, на дно которой кто-то плюнул.

На самом дне её расположены Байдары,

Деревушка, населённая турками, русскими, армянами, татарами и греками.

Утренние лучи солнца золотят вершины гор, со всех сторон защищающих Байдары от малейшего ветра.

Словно природа ужасно боится, как бы не надуло какому-нибудь черноносому грекосу.

В свежей утренней тишине не дрогнет, не шелохнётся ни один листочек.

Тихо. Слышно, как журчит где-то чистый, прозрачный горный ручеёк да пофыркивают на дворе отдыхающие кони.

Ярко зеленеют на солнце крошечные изумрудные нивы, огороженные плетнями, и освежительно сияет, словно снег, густой белый туман, залёгший вверху, в Байдарских воротах.

Словно снежная лавина, медленно полает он в долину и тает на середине горы.

А над всей этой чудной картиной огромным куполом сияет голубое, безоблачное южное небо.

Тут природа дважды благословила человека.

Она дала ему превосходные виды и массу свободного времени, чтобы ими любоваться.

Плодородная почва без всяких усилий с его стороны родит необандероленный табак.

А проезжающие дают на чай.

Байдарец — аристократ.

Он встаёт часов в восемь.

В девять вы можете застать его ещё кейфующим в местном клубе, носящем громкое название «Восточная кофейная Учан-су».

На отдельном возвышении, устланном красным сукном и окружённом перильцами, дремлют, поджав под себя ноги, старики и особо почётные персоны деревни.

Тут же, оборотясь к окну, на коленях, сидя на подвёрнутых под себя ногах и перебирая чётки, доканчивает утреннюю молитву какой-то правоверный.

В уголке другой правоверный совершает омовение, черпая воду прямо руками из той же кадушки, из которой черпают её для приготовления кофе.

Впрочем, этим кофе лакомятся только черноносые грекосы.

Мрачные турки и унылые татары молча сидят за столиками.

У них Рамазан — и им разрешается есть и пить только в 6 часов вечера.

Зато греки и кофеем упиваются и трещат между собою так, что, наверное, в полчаса могут рассказать целую Одиссею.

Если бы я когда-то так же бойко и быстро мог спрягать греческие неправильные глаголы и склонять существительные третьего склонения?

Быть может, я был бы теперь помощником присяжного поверенного, а не вольным фельетонистом.

И меня гнали бы теперь за неплатёж с квартиры вместо всякой поездки по Крыму!

В кофейне рассказываются все новости.

Какой-то грек при мне рассказывал какому-то русскому о «хоросей сляпе», которую ему удалось свистнуть у проезжего на постоялом дворе.

— Стащить у проезжего шляпу!

Наверное, это потомок того самого афинянина, который предлагал изгнать Аристида за то, что он «слишком честен».

Однако пора из этой вонючей кофейни на не менее вонючий постоялый двор, который громко называется «гостиницей для проезжающих».

— Сколько с меня следует?

— Один рубль двадцать пять копеек.

— Как? За стакан кофе???

— За кофей-с четвертак да за номерок, в котором вы изволили его пить, рубль.

— Да ведь я в этом номере не останавливался.

— Всё единственно. Ежели переночевать, — полтора рубля. А ежели только чайку или кофейку в нём попили, — рупь.

Заплатил рубль за то, чтоб истратить четвертак.

Отдохнувшая тройка бойко бежит в гору. Утро делается всё лучше и лучше.

По склонам гор цветёт белодеревник, распускается акация и чуть-чуть начинает уж зеленеть бук,

Когда вы обернётесь, чтоб в последний раз взглянуть на Байдарскую долину, она вам представится прекрасной, зеленеющей, изумрудной, чарующей и свежей и ликующей при ласковых лучах солнца.

Какой резкий переход по ту сторону гор!

Совершенно напрасно ваш ямщик разогнал лошадей и с треском влетел в Байдарские ворота.

Ничего, кроме белой пелены тумана, который стелется у самых ваших ног, покрывая собою всё, — и море, и чудные обрывы, и прекрасные берега, искрясь и горя на солнце, словно бесконечное море.

Скоро придётся построить, наверное, ещё одни Байдарские ворота: старые уж все исписаны.

Каждый Пётр Иванович Бобчинский счёл долгом написать тут своё имя.

Проза Власа Михайловича Дорошевича
Русская проза
Рассказы