Очерки Крыма (Марков)/Часть 1. Глава XV


XV. Благодеяния христианской цивилизации неверному татарину 

Поездка в Кизилташ. — Памятник игумену Парфению. — История его жизни и смерти. — Кизилташский скит. — Притеснения татар. — Сравнение нынешнего положения Крыма с прежним. — Какою ценою мы купили и держим Крым. — Какую пользу мы, русские, принесли татарам.

Быть в Судаке и не посетить Кизилташской пустыньки — большой грех. Можно нанять мажару на волах, или, еще лучше, дилижанс тройкою. Крымский дилижанс — это обыкновенная немецкая, дышловая телега, крепко кованная и поместительная сравнительно с лыком вязаною телегою русского мужика. Если на такой телеге висит на ремнях рессорное креслецо, то немец зовет экипаж штульвагеном и возит на нем весьма удобно жену и детей. Тогда это настоящий рессорный экипаж.

Выезжайте рано, если не хотите, чтобы вас затомило и зажарило крымское солнце. От Судака до самого поворота в Кизилташские леса, т. е. верных верст 10, приходиться ехать по открытой каменистой дороге, через Таракташи. Камни внизу, камни со всех сторон, чуть не из-под облаков. Вынести нельзя. Но зато, когда вы поворотите в лесистые горные долины, направо от дороги, вы не нарадуетесь. Тяжелая поездка обращается в чудную прогулку по необъятному тенистому парку. Ветви лезут в экипаж, сплетаются над ним; никуда не уйдешь из-под дышащих и колеблющихся сводов; солнце светит здесь каким-то зеленым золотом. Радостная свежесть весны стоит между стволов и ветвей, лабиринты которых обнимают вас кругом. Тени ползут по лицу, как нежные опахала, свет глядит на вас сквозь листву тысячью веселых, ясных глаз. Дорога обыкновенно трудная, теперь выровнена, и сытая тройка дружно ныряет с нами в тенистые лесные лощины и выносит нас на цветущие лесные холмы. Какие травы, какой сосредоточенный южный аромат, какая сочная яркость! Розовая чина великолепными гирляндами опутывает кустарник, обсыпая его молодую зелень нежным румянцем своих мотыльков. Пахучая рута перерастает кусты, орхидеи разных пород высокими султанами пестрят лесной луг. Этих трав не найдешь у нас внизу, в горячей степи. Это все жители зеленых гор, где есть солнце, и вода, и лесные сени. Вам прохладно и весело. Весенний лес как будто принял нас в свою семью и раскрыл перед нами все свои майские радости. Мы рвем его чудные цветы, мы пьем ледяную воду его родников, мы безмолвно беседуем с его зелеными ветвями. Мы живем с ним и в нем. С ним особенно подружился мой семилетний белокурый мальчуган, которого золотые кудри так подходят к вьющимся плетям розового горошка, и которого счастливый голосенок так родственно сливается с чириканьем и щебетаньем лесных птиц. Весна везде себя узнала и везде себя приветствует: в ребенке, в птице, в цветке и в ручье. В самой гуще леса, не доезжая часу до Кизилташского монастыря, в тихой, полутемной лощине, мы поравнялись с беломраморным памятником, осененным высоким крестом. Крест этот, сложенный из необтесанных стволов дерев, обвит гирляндами дикого винограда и, в обстановке пустынного леса, представляет поэтическую картину, невольно возбуждающую любопытство туриста.

Мы, жители Крыма, знаем этот крест, даже не видав его. Всем еще живо помнится кровавая трагедия, которой интродукция разыгралась в этом лесу, а финал на феодосийской виселице.

Памятник воздвигнут на том самом месте, где таракташские татары убили в августе 1866 г. игумена Парфения, настоятеля Кизилташской киновии. Парфения все знали и все помнят. Это был мужественный и деятельный хозяин Кизилташских лесов. Он из пустыни стремился сделать домовитое, всем обильное хозяйство, и уже почти достиг своей цели. Он первый, с зари до зари, работал на своих заводах и в своих плантациях. Горсть монахов помогала ему, рабочих нанимать было не на что. В Кизилташской киновии, до Парфения, была только пещера с целебным источником, да две-три плетеные мазанки. Парфений добыл все остальное. Он просекал дороги, ломал камень, пилил доски, жег известку и кирпичи, прививал черенки в лесных грушах, разбивал виноградники, копал колодцы.

Из пещерки в скале сделался целый скит, с двумя гостиницами, с церковью, с кельями и разными службами. Лес кругом обратился в сад, в огород, в виноградник, в хлебное поле, застучала мельница на высоте гор, завелся табун лошадей и рогатый скот, богомольцы хлынули в Кизилташскую киновию в дни, освященные старыми воспоминаниями. Энергия, предприимчивость и хозяйственная опытность Парфения сделали его, в некотором роде, руководителем окрестных владельцев. Он был мастак во всем: архитектор, инженер, столяр, печник, садовник, скотовод, что хотите. Это был маленький кизилташский Петр Великий в рясе инока. К нему обращались за советами, ему поручались дела. Посещавшие Кизилташ возвращались из пустыньки, очарованные её лесными красотами и простосердечным радушием умного хозяина. Татары вообще тоже очень уважали Парфения и боялись трогать леса, принадлежавшие скиту, зная строгость игумена. Судак, когда-то бывший Ливерпулем Черного моря, предпринимавший войны и выдерживавший осады, — давно уже стал мирною и глухою деревнею, в которой живут одни только мелкие садовые владельцы, большею частью мещане и крестьяне разных племен и исповеданий. Большие владельцы-помещики съезжаются в Судак только на виноделие около Покрова и проводят тогда недели две, оживляя тихий Судак незнакомым ему шумом и движением. В остальное время садами их заведывают управляющие или садовники, в прежнее время чаще всего таракташские татары, как ближайшие соседи и опытнейшие садоводы. Практический глаз Парфения скоро разоблачил плутни этих татар, управлявших судакскими садами русских владельцев и доводивших их почти всегда до грустного состояния. Некоторые из управляющих лишились своих мест по доброму совету Парфения. И вот этот-то, по-видимому, пустой, обыденный случай послужил роковою завязкою всего дела. Два татарина из влиятельнейших семейств Таракташа поклялись отомстить игумену за то, что он разоблачил их управительские проделки и лишил их хлебных мест. Восточная кровь требовала мести кровью. Фанатизм магометанина помог видеть в христианском иноке смертельного врага. Заговорщики были строгие мусульмане, почитаемые своими. Они втянули в заговор еще двоих родственников своих, из которых один был молодой студент духовного татарского училища, брат главного заговорщика. Татары называют софтами этих воспитанников своих медресе, готовящихся в муллы. Заговорщики, вооруженные ружьями, подстерегли Парфения на том месте, где теперь стоит памятник. Парфений возвращался, по обычаю, один, верхом, из Судака, часа в 4 дня. Пуля сразу повалила его. Убийцы выскочили из засады и стали колоть его кинжалом. Между тем бедный таракташский татарин Якуб, искавший по лесу своих волов, набрел на эту сцену. Он слышал выстрел, видел убийц, убийцы тоже увидели его. Под угрозою смерти и под страшными клятвами, они приказали Якубу набирать дрова и тащить в глубокую лесную балку налево от дороги. Якуб должен был съесть земли, по обычаю татар, в знак вечного молчания. Трепеща за свою жизнь, он стал участником убийства. Убитого игумена стащили в балку и сожгли на костре вместе с конем. Нашли на нем рублей 18 денег и кое-какие мелочи. Якуба отпустили, обещав, в случае измены, погубить не только его самого, но весь его дом и весь род его. Я видел балку, в которой сожгли Парфения. Это глубокая и глухая дебрь: немудрено, что никто ни в монастыре, ни в лесу не заметил разведенного на дне её жаркого огня, пожравшего целого коня с всадником; немудрено, что и сыщики не набрели на это место. Якуб долго крепился. Все розыски о пропавшем игумене кончились ничем. Целые волости были согнаны в леса, чтобы осмотреть каждую тропу, каждый овраг. Чиновники бесплодно сменяли один другого. Подозрения на убийц не было ни малейшего. Это были почтенные, домовитые татары, хорошо известные окрестным русским помещикам. За них даже после обвинения, в начале следствия, ручались сами помещики. А совесть не давала между тем Якубу покоя ни днем, ни ночью. Он бросил свои дела, не спал ночей, худел, мучился. Жена долго приставала к нему с расспросами, наконец, ему стало невтерпеж, и он выдал секрет жене. Жена передала соседке, соседка — мужу; мужа звали Ибрам. Он бросился к старшине, старшина послал его к мулле. Мулла советовал молчать. Ибрам обратился к кордонному майору, оберегавшему берег Судака от контрабандистов, и на другой день Якуб и все убийцы были схвачены и отвезены в Феодосию. Якуб повинился и показал все. По указанию его, найдены были кости, пепел, следы крови. У убийц нашил поличное. Наряжен был, по просьбе русских владельцев, военный суд, который долго не мог найти несомненных доказательств убийства. Убийцы запирались во всем. Доносчик Ибрам умер в тюрьме, как говорили, от отравы. Якуб кое в чем противоречил себе. До сих пор многие утверждают, что вина татар сомнительна, что их невозможно было бы обвинить обыкновенным уголовным судом. Но как бы то ни было, подписан был смертный приговор трем предполагаемым убийцам. Они осуждены на повешенье, а юноша-софта на каторжные работы. Казнь совершилась в Феодосии, где производился и суд. По распоряжению губернатора, депутатов от Таракташского общества пригнали смотреть казнь на поучение остальным. Татарское население, пораженное ужасом, ответило на этот поступок демонстрацией гораздо более гуманною и естественною. Ни один свободный татарин не явился на площадь. Все мусульманские жители Феодосии затворили свои лавки, бросили дома и собрались в мечети — молиться об осужденных. Осужденные не признались даже и под петлею. Один из них, надевая на шею петлю, громко закричал: «Мусульмане и христиане! Будьте свидетелями, что я умираю невинно!»

Ужас от повешения собратьев до сих пор не прошел в Таракташе. Русские владельцы, так недавно проклинавшие своеволие таракташских татар, с удовольствием говорят теперь об их уступчивости во всех хозяйственных столкновениях, об их вежливости и честности. Не знаю, действительно ли нужен был этот ужас для обуздания татарского буйства, и действительно ли наши чиновники и помещики страдали от татар, а не татары от них.

Уже народная легенда овладела характерною личностью и характерною судьбою кизилташского игумена и начинает переплетать их обычною нитью фантазии. Грек, бывший моим возницей, с некоторым благоговейным ужасом рассказал мне, что он сам, в прошлом году, проезжая с товарищами под вечер мимо страшного оврага, где сожгли Парфения, явственно слышал громкие стоны и выстрел из ружья; лесничие и дровосеки постоянно слышат по вечерам эти сверхъестественные выстрелы и стоны в овраге. Мы, однако, не слышали, к сожалению, ни того, ни другого, хотя мой мальчуган, единственный из слушателей, уверовавший в историю выстрела, расширил зрачки и навострил уши.
Подъем к Кизилташу очень крут и долог. Если встречается мажара с дровами, что случается весьма часто, то разъехаться нет никакой возможности. Возница наш, заслышав чутким слухом еще издали знакомый скрип буковых колес, останавливает тройку и бежит, что есть мочи вперед — разыскивать удобное местечко для свороту мажар. Но из этих лесных дорог, глубоко прорезных в каменной почве, редко представляется возможность выбраться благополучно в сторону. Чаще всего мажаре приходится ломиться прямо на лес или на скалу, пригиная молодую поросль и ложась совсем на бок. Только неисповедимая терпкость черных буйволов и их мощные плечи могут содержать в таком положении и вытянуть наверх, через острые камни, громадный воз, нагруженный как дом. То-то наслышишься татарского крику! Вдруг, после самого тяжкого и долгого подъема, панорама нежданно расширилась; Кизилташская киновия выглянула из моря лесов, в которых потонула она, со всех сторон обставленная исполинским амфитеатром скал. Мы добрались до вершины горы, господствовавшей над окрестностью Кругом, как волны моря, лесные горы. Скалы Кизилташа, красные сами по себе (Кизилташ, по-татарски — красный каменно, или красный утес), облиты были багрянцем заката, Оттенившего так резко весь их рельеф — впадины, трещины, выступы, уступы. На вершине двух высочайших пиков виднелись два огромные креста, служащие издали маяком для богомольцев, пробирающихся глухими лесными дорожками. Пещера, осененная крестом и окруженная благочестивыми фресками, писанными прямо по сырцу скалы, темнела высоко впереди нас, и от неё сбегала капризными поворотами живописная и предлинная лестница, то прятавшаяся в зелени деревьев, то лепившаяся около утесистого обрыва. Ниже виднелись разбросанные среди леса верхи монастырских зданий и купол маленькой церкви. Все это рисовалось так цветное, весело и неожиданно среди однообразия лесных гор, что я сам обрадовался не менее своего мальчишки. Путешествие протянулось гораздо долее, чем мы думали. Запас, взятый на дорогу, был истреблен в начале пути, и теперь так хотелось поесть чего-нибудь горячего и сытного. Тихо въехали мы в совершенно тихий, словно вымерший монастырь. Никто не вышел навстречу, никто случайно не встретился. Гостиница для приезжих стояла с закрытыми ставнями, и только толпы кур и петухов шевелились под тенью огромных дубов, окружавших нижний двор монастыря. Хозяйственна физиономия его совершенно заслоняла иноческую. Только и видишь: стойла, хлевы, погреба для разных припасов; тут конная мельница, птичники, молочня, там виноградник, тщательно перекопанный, там сад, там огород, на всяком шагу хозяйственная упряжь, хозяйственный инструмент. Мы стали потихоньку взбираться по крутой тенистой тропинке к верхнему монастырю. Цветничок с дорожками, с клумбами, с виноградною крытою аллейкою — украшает подножие террасы. Два домика для монахов, крошечна церковь — все скромность и простота. Несколько каменщиков работали здесь над фундаментом нового храма. Монахи в белых балахонах, с мозолистыми рабочими руками, в широких шляпах самодельной соломы, возили песок, воду, копали землю. Ни одного не было без дела. Я спросил игумена. Сказали, что он не сенокосах, что другие братья — кто стережет скотину в лесу, кто рубит дрова. Здешний монах должен быть действительным работником, добывающим хлеб в поте лица. Нас проводили дальше наверх, по лестнице, поклониться местной святыне — пещере в красном утесе; в глубине её бьет ключ, снабжающий монастырь прекрасной водою и почитаемый, конечно, за целебный, за чудотворный. Свод пещеры очень низок, испод пропитан сыростью. Ряд ликов, совершенно искаженных кистью невежды-художника, выставлен над ключом взамен икон; эта уродливая, мрачная живопись и неприютность темной пещерки производят впечатление какой-то идолопоклоннической божницы. Но зато совсем другое чувство овладевает вами, когда вы выходите из этой норы на божий свет и смотрите на этот светлый, беспредельный храм, в котором сияет бездонным куполом голубое небо, в котором поют лесные родники и лесные птицы. С пещерной террасы открывается вид на целую область гор и лесов. Монастырь у ваших ног. Вершины далеких, больших гор, которых вы давно не видали, смотрят теперь вам в лицо из-за плеч десятка других. Закат то вспыхивает на них, то стаивает, втекая все выше и выше. В церкви стали протяжно благовестить.

— Теперь отец игумен воротился, — сказал мне монах, не понимавший, чего это я так долго глазею на лес.

Мы нашли игумена в нижнем дворе в горячих распоряжениях по хозяйству. Коровы, красные и пестрые, отъевшиеся на сочных, горных лугах майскою травою, шумно ломились через лес к молочне, где их собирались доить. Седая мать игумена, высокая и прямая, со строгим лицом и вся в черном, заведывала молочнею. Игумен потащил нас сейчас же к себе наверх. Мы уселись на балконе наслаждаться последними минутами заката, а служка угощал нас горячим чаем со сливками и всем, чем Бог послал. Игумен был совершенно такой, какой нужен в этом заоблачном ските: человек не книжный, но зато бравый и деятельный хозяин, который отлично знает, как прививать черенки, как объездить лошадь, как подкараулить татарина на порубке монастырского леса. Он говорил с большим одушевлением о своей скотине, особенно о её необыкновенной сметливости, о своих коммерческих проектах, об урожае, о воровстве татар. Он был в миру торговым человеком и не покинул своих практических вкусов, надев рясу. Он трудился много; он заставлял трудиться монахов; он, по следам Парфения, обращал лесные дебри в сады, поля и огороды, удалившись от мира на кизилташский утес. Разве это не истинное пустынножительство? Разве это не христианский подвиг? Правда, он говорил языком не библейским, а простым языком умного мещанина, и вряд ли знал тексты, чтобы посыпать ими назидательную беседу, как хлеб солью; да, признаться, никакой назидательной беседы он с нами и не вел, если не считать за назидание рассказ о том, как коровы отбиваются от волков; он не стеснялся даже при своих монахах, при духовной пастве своей, выражать восторженную любовь к чаю, который он, по его словам, готов пить с утра до ночи; но это, однако, не помешало ему, тотчас же после чаю, надеть ризу и отправиться в церковь служить всенощную. Хотя я и не слушал всенощной, но уверен, что этот естественный инок молился у себя на Кизилташской скале нисколько не менее искреннее и не менее благоговейно, чем делают это в просвещенных губернских городах нарядно одетые дипломатические мужи, изведавшие тонкости академической философии.
Была уже глубокая ночь, когда мы возвратились в Таракташ. Мою голову осадили воспоминания о повешенных татарах, о Парфении и о многом другом, что делалось у нас в Крыму.

Русские ненавидят таракташцев. Они считают их разбойниками, готовыми на всякое зло христианину. Они постоянно жалуются на их воровство, ссоры, Грубость, неуступчивость. Владельцы даже составляли прошения, за общим подписом, и просили начальство оградить их от обид татар, обезопасить их собственность и жизнь.

Таки жалобы, конечно, не лишены основания. Таракташский татарин, как и татары многих других первобытных татарских сельбищ, еще не вполне растленных цивилизациею почтовых дорог, действительно, не любит в русском своего грабителя.
Иноверец тут, кажется, на заднем плане. Как бы то ни было, татарин не может не признавать в себе такого же туземного зверя, как олень и коза, не может забыть, что он жил в этих лесах и владел этими степями и долинами сотни лет, никем не стесняемый и не оспариваемый; не может забыть, что вдруг пришел к нему казак, прогнал его хана, забрал его земли и сады, понастроил в его городах и селах свои церкви.

Какие не представляйте ему межевые книги и планы, купчие крепости и дарственные записи, — он твердо знает одно, что у вас ничего не было, и вдруг все почти очутилось, что у него в руках все было и не осталось почти ничего.

Этот сорт доказательств особенно убедителен для нецивилизованных голов, не знакомых со сводом законов и практикою земского суда.
Вы ему докажете судом и законом, что владеете по суду и закону, а он чувствует своею шкурою и своею злобою, что вы его ограбили. Вы ли, ваш ли отец, ваш ли сосед — он не разбирает. Вы, т. е. казак, русский (татары промеж себя называют всех русских поголовно «казак»), вы для него все безразличны, все грабители. Так мы, русские, чувствовали в свое время нашествие француза, этого единичного врага, имевшего сотни тысяч безразличных для нас голосов. Так нами владел когда-то поганый татарин, татарва, а кто именно — Ахмет, Узбек, Мамай, мы не разбирали. По-моему, надо еще удивиться добродушию и кротости крымского татарина; уже в скольких местностях Крыма он сжился со своим обидчиком — «казаком», как со старым приятелем, и даже в местностях, где дух племени, мусульманство и исторические воспоминания должны быть особенно сильны. А между тем раны татар очень свежи. Они, во всяком случае, свежее ирландских. Кто знаком сколько-нибудь, по местным архивам и местным преданиям, со способом расселения в Крыму русских, греческих, немецких и всяких других владельцев, тот недоумевает, как могло так скоро улечься в душе татарина чувство мести.

Пользуясь его бесправностью, как побежденного, его незнанием русского языка, как татарина, его невежеством в законах и доверчивостью дикаря, пользуясь обычною неурядицею переходного состояния страны, отсутствием добросовестных блюстителей правосудия, отдаленностью власти, отсутствием общества, которое могло бы, по крайней мере, нравственно осудить поступок, назвать дурное дурным — первые шайки чиновничества, налетевшие на Крым, предприняли его вторичное завоевание, более прочное и вернее обдуманное, чем военные предприятия Потемкиных, Долгоруких и Суворовых.

Татары исстари не знали никаких других актов на владение, кроме семейного предания и много-много — сепата, т. е. бумаги, написанной муллою со слов окольных жителей, которую удостоверяется в самых неопределенных чертах законность владения. Представьте себе положение несчастного татарина, полоненного со всею землею, видящего в каждом русском казака, приведенного в изумление и ужас новой жизнью, вдруг закипевшею поверх его собственной, давней жизни, и гораздо сильнее её! Ему приходится доказывать перед русской полицией и русским судом конца XVIII и начала XIX века свои юридические права на сад, на пользование лесом и водою. Ему, забранному татарину, приходится вести процесс в русском суде на русском языке, с русскими начальниками, объявившими его землю своею.
При Потемкине значительная часть татар (Сумароков в «Досугах крымского судьи» уверяет, что 300000) выселяется; в 1812 г. значительная часть татар выселяется, хотя об этом выселении вряд ли сохранились точные статистические сведения; оставшиеся земли отказываются родственникам и мечетям; но не легче ли им перейти к судьям и администраторам? В Петербург шлются представления и ходатайства о награждении пустопорожними землями, никому не принадлежащими, таких-то и таких-то чиновников, за такие-то и такие-то заслуги. Петербург, конечно, не знает Крыма; распоряжение следует, и под именем пустопорожней, никому не принадлежащей земли, отходят в руки почтенных цивилизаторов Крыма сады и виноградники татар. Землемеры ошибаются, и по ошибке, вместо 5000 десятин, отмежевывают 13000.

Какой-нибудь татарин вдруг, к изумлению своему, узнает, что он продал свое имущество такому-то русскому барину и получил за него столько-то денег, а за неграмотностью его, при таких-то свидетелях, расписался такой-то.
Вопли татар доходили и до престола. Александр употреблял энергические меры к раскрытию, прекращению и наказанию преступных действий крымского чиновничества.

Одна комиссия сменяла другую, и несколько честных государственных деятелей, вопреки усилиям легионов плутов, успели сколько-нибудь приостановить дерзкий, повальный грабеж татар, кой-кому возвратить отнятое, кой-кого покарать по заслугам.

История этих комиссий, сохраняющаяся в многотомных делах таврического губернского правления и губернской канцелярии, в высшей степени любопытна, как характерный бытовой эпизод из истории не только Крыма, но и России вообще.

Удивительно ли после этого, что до сих пор не окончены в сенате полувековые процессы татарских деревень с соседними владельцами, до сих пор татары нескольких местностей отказываются признавать права русских владельцев на леса и воды, и рубят их, и отводят их, несмотря на все запрещения, разъяснения и наказания.

Удивительно ли, что и таракташский татарин, видя, как чужое племя отрезало его совершенно от моря и со всех сторон стеснило то частными, то казенными, то монастырскими запретными лесами, в которые он еще на своей памяти езжал как в свою собственность за всем, что было ему нужно — удивительно ли, говорю, что и он постоянно твердит о грабеже.

В старых кляузах наших старых судов легальность неубедительна даже и не для татарина, которому наезд какого-нибудь временного отделения для ввода во владения чужим имуществом своего брата-подьячего мог напомнить только о наездах его отцов и дедов на украинские хутора, но никак не об олимпийских весах Фемиды.

Имя знаменитого Палласа не раз упоминается в делах упомянутых мною комиссий, и хотя его участие в процессах за землю с татарами почти невольное, и имя его не запятналось в этом отношении никакою лично к нему относящеюся виною, однако ясно, что беспристрастный ум этого великого натуралиста, во всех его суждениях о татарском племени, был сбит с прямого пути влиянием тогдашней борьбы его и других владельцев с татарами за землю.

Во втором томе своих путешествий в южные губернии Российской Империи, предпринятых в 1793 и 1794 гг., Паллас выказывает те же странные мысли на счет спасения крымского хозяйства, которые так любы были некоторым местным администраторам, и впоследствии, приведенные в исполнение, послужили к совершенному упадку благосостояния Крыма. Рассказав, что во время второй турецкой войны, при Екатерине II, все татары, жившие у берегов Крыма, были временно удалены из своих жилищ, на 10 верст от моря, внутрь страны, для воспрепятствований сношений с турками, Паллас изъявляет сожаление, что их совсем не переселили в степь и не предоставили населенных ими цветущих долин, с садами и домами, в руки трудолюбивых колонистов, которые стали бы возделывать маслину, хлопчатник, шелковицу и виноград, «чего никогда не сделают эти лентяи».

Этот голос и до сих пор слышится в Крыму из уст людей, которых корысть слишком нетерпелива и нецеремонна; но зато все, что есть в Крыму мыслящего, видящего интересы страны не в одном только немедленном приращении своего собственного кармана, все коренные насельники Крыма, знакомые с ним и сроднившиеся с ним, — все с горечью и негодованием слушают эти грубые, политико-экономические теории, напоминающие грубые века драгонад, изгнания гугенотов и морисков. Теперь и в народном хозяйстве, как в медицине, потеряли веру в спасительность кровопусканий целыми тазами, и не пробуют губить здоровье пациентов, самонадеянно переливая в вены человека телячью кровь.

Организм народного быта, как организм индивидуума, не есть манекен из папье-маше: он имеет свои, глубоко коренящиеся жизненные силы, на которых нельзя играть, как на клавишах, вынимать и опять вставлять.

Насколько татары были вредны Крыму — проверить не трудно. Сличите описание Крыма прежних веков с нынешним состоянием его. Мы все знаем, какими семимильными шагами шагает в последнее время человечество во всем, что касается его материального благосостояния. Степь обращается в два-три десятка лет в цветущий город, трясины болот — в парки и нивы; где полстолетия назад грабили разбойники, там идут железные дороги; где горы песку засыпали караваны, там теперь волны моря несут флотилию пароходов. Стадии исторического пути уменьшаются до баснословных размеров: что прежде достигалось веками, то последнее время достигается днями. Вспомните, например, мастерский очерк народного хозяйства Англии в XVII столетии, сделанный Маколеем, и сравните его с Англией всемирных выставок, или вспомните еще ближе нашу Московскую Русь, торговавшую мехами, и сравните его с тем, что поднялось теперь кругом нас. По всей справедливости, при сравнении такого рода, естественно ждать от Крыма несказанного благосостояния, рядом с которым его прежнее полукочевое татарское благосостояние должно казаться нам смешным до жалости.

Посмотрим же, чем владел Крым прежде и чем он теперь владеет. Настоящее экономическое положение Крыма достаточно стало известно даже и людям, в нем не бывавшим. Степи, составляющие 9/10 всего пространства полуострова — совершенные пустыни, трава в них мелкая, выродившаяся, и в июне, вплоть до глубокой осени, выгорающая нажелто. Воды почти нет. Поселения так редки, что от одного до другого едешь на почтовых по нескольку добрых часов. Какие есть — не поселения, а развалины. Из десяти хат обитаемы две; на одну уцелевшую — десять лежат в кучах мусора. Из десяти фонтанов, восемь, наверное, разбиты или пересохли. Где на памяти старожилов были еще лесные места, — теперь голь голью. Вы едете по балке, по руслу ручья — кругом вас груши, садовая мушмула, тополь, черешня — и ни следа поселения. А это между тем остатки садов. По некоторым речкам идут на целые версты сплошные одичавшие сады с чаирами.

Татарские названия урочищ, по-видимому, беспричинно относимые к пустынным местностям, напоминают вам имена населенных и богатых деревень, бывших здесь прежде. Эти имена так часты, что вы поражаетесь сравнительною многолюдностью, которая должна была быть здесь когда-то. На придорожных холмах, вдали от поселения, вы часто натыкаетесь на густо насаженные божьи нивы, на обширные татарские кладбища, в которых узкие камни с чалмами и фесками, исписанные стихами Корна, торчат в разные стороны, как расшатавшийся частокол. Половина их вросла в землю, половина рассыпана и растаскана.

Судите, какие сельбища должны были быть около таких погребальниц. Животной жизни также убыло. Верблюды стали редки, буйволов почти нет, лошадиные косяки держатся только немногими мурзаками, и на степи вы редко встречаете небольшой табунок.

Что касается достоинства лошадей, то смешно сравнивать теперешнюю малорослую татарскую лошадку с прежними татарскими конями, которых воспитывали для наездов, для джигитской удали, кровь которых систематически благородили арабскую и турецкою кровью. От этого и рост их, судя по отзывам путешественником, был выше теперешнего.

Вообще, редко что может быть безотраднее, как впечатление степи в разгар лета, когда она желтою и сухою могильною скатертью лежит обезлюденная, обезвоженная, разоренная и заброшенная.

Не то, конечно, впечатление производят горы, зеленеющие лесами, синеющие вершинами скал.

Но и в горах — разоренные могилы по дорогам, одичавшие сады по ручьям, названия, утерявшие смысл, деревни, потерявшие жителей.

А все что есть, все почти было и тогда, при татарах.

Вот какое впечатление производило экономическое состояние Крыма на путешественника в 1787 г., три года спустя по занятии Крыма:
«Крым может прокормить целое войско произведениями своей земли, которая еще плодороднее, чем украинская. (Очевидно, здесь говориться не о горной, а о степной части). Я видел татарина, засевавшего невспаханное и не унавоженное поле: как скоро дождь смягчил землю, то он запряг лошадь в борону, сел на нее и, повесив через плечо корзинку с семенами, сеял их проезжаясь. Через два месяца сжал он хлеб, прогнал скотину свою по снопам, вывеял его на том же поле, отвез ночью в ближайший порт и на другой день возвратился в недра своего семейства с горстью пиастров. Леса служат убежищем множества дичи, сады наполнены приятными плодами, и виноградники весьма изобильны. Термометр Реомюра редко опускается ниже восьми градусов, и небольшие морозы редко стоят более трех дней».

Многочисленные стада, говорит тот же путешественник, пасутся на вершине гор Южного берега, который, по красоте, теплоте и здоровью, он уподобляет Гиерскому берегу Южной Франции. Судакские сады и вниоградники он называет «богатыми», про долину Кабарды (Бельбека) он говорит как про «прекраснейшую страну, которой виды представляют противоположность богатейшего земледелия развалинам древних жилищ», и проч. Феодосийская часть Крыма, т. е. местность к востоку от реки Карасу, по свидетельству того же автора, дает и всегда прежде давала сам-тридцать.

Недаром, еще в дотатарское время, эта местность служила житницею Греции. Страбон рассказывает очень подробное, как Босфорский царь Левкон, завоевавший в IV веке до Р. Х. Феодосию, поощрял земледелие и торговлю этой местности, и как он доставил в Афины из Феодосии, в голодный год, за один раз 385 000 четвертей пшеницы, за что и был награжден почетным тогда званием афинского гражданина.

Митридат также получал отсюда огромное количество хлеба. Мартин Броневский в своем описании Крыма 1578 г., постоянно отзывается о нем, как о плодоносном и цветущем крае; земли Феодосийского уезда он много раз называет «изобильными хлебом, замечательными по своему плодородию». Вокруг города Феодосии он видел «виноградники и сады, которые тянутся на бесконечное пространство». В Судаке, по его словам, жители возделывают прекрасные сады и виноградники, простирающиеся более чем на 2 мили". «На всем Таврическом полуострове родится отличное вино». В Бахчисарае «есть сады яблонь и других плодов, виноградники, прекрасные поля, орошаемые чистыми ручьями». «Та часть полуострова, в котором живет хан со своими татарами, от Перекопа к озеру до Крыма (т. е. до Эски-Крыма, стало быть Симферопольский и Перекопский уезды, почти вся крымская степь), обработана, ровная, плодородная и изобилует травами; но к стороне моря, ханского дворца, его замков и селений почва очень гориста и лесиста, но чрезвычайно плодородна и обработана».

Около пустынного теперь Инкермана Броневский видел сады, «яблони и др. плоды и превосходные виноградники».

О Трахейском полуострове или «Малом Херсонесе», представляющем теперь обожженную скалистую возвышенность, Броневский говорит, что «по левую сторону к Черному морю, он очень ровен и плодороден, а по правую, хотя также имеет поля довольно плодоносные, но покрыт холмами и пригорками, на которых находятся бесконечные сады и виноградники». Проезжая по степи, Броневский часто встречал «колодцы, чрезвычайно глубокие, выкопанные с изумительным трудом и искусством прежними обитателями». В степи он находил «очень мало городов, но много селений».

Стада татар он называет бесчисленными, породу лошадей превозносит.

Вот общий отзыв его о землях между Кафою и Крымом: «Почва этой части полуострова плодоносна, изобилует реками, ручьями, рыбою, лугами, пастбищами, многими лесными зверьми, оленями, сернами, вепрями, медведями, также виноградными садами, нивами, полями, городами, селеньями, деревнями, дачами, многочисленными и отличными».

Сам Паллас, так нерасположенный к экономическому быту татар, описывая долины рек, предгорья и берег моря, не может не отзываться с похвалою о виноградниках, садах и пажитях этих самых татар. «Прекрасные сады и виноградники, хорошо обработанные лесные луга» у него на каждом шагу.

Везде он находит множество тех плодовых и парковых деревьев, которыми славятся теперь наши виллы Южного берега. Для примера извлечем буквально все характерное из его описания Алупки, тогда глухой татарской деревни, никому почти недоступной: «Эта деревня со всеми своими домами, садами и годными для обработки землями расположена на громадных обломках скал. Долина её — одна из самых жарких изо всех долин Южного берега, потому что, будучи открыта с юга и защищена от холодных ветров, она в течение целого дня сосредоточивает на себе жар солнца. Было бы очень трудно возращать зерновые хлеба на полях, рассеянных по террасам и каменистым скатам гор, если бы многочисленные ручьи не давали средств к поливке, которыми татары сумели воспользоваться. Все произведения Востока, требующие жаркого климата, могли бы быть, наверное, разведены в этой долине. Оттого-то на каждом шагу видишь, что смоковница, гранатное дерево, масличина — растит без обработки между скалами, не считая разводимых в садах. Нигде я не встречал столь часто лавра, диких плодовых деревьев всех сортов, виноградной лозы, теребинта, каркаса (celtis), хурмы (dyospyros). Несколько кипарисов, лавровишня, древесная акация, самшит (buxus) и другие растения, привезенные из Константинополя, растут здесь на диво… Ни в каком другом месте Крыма я не видал столько старых дерев грецкого ореха, как здесь. Ствол многих из них имеет в обхват 3 и 4 туаза (около 8 и 10 аршин). Лозы дикого винограда и масличные деревья здесь чудовищной величины… Горные татары содержат очень немного маленьких лошадей, сильных и очень проворных; но они пасут многочисленные стада коз, большею частью черных, с рыжеватым брюхом, ногами и щеками; другие же все рыжие или красновато-коричневые. Овцы такие же мелкие как козы, имеют жирные курдюки и очень тонкую шерсть. Шерсть эта продается в торговле гораздо дороже шерсти степных овец. Рогатый скот мелкий, лазает по горам не хуже мулов, он очень проворен и привык бегать рысью, как и кавказский скот».

Правда, из слов Палласа приходится заключить, что виноделия на Южном берегу в его время не существовало, хотя присутствие дикой виноградной лозы, не принадлежащей к числу туземных растений, указывало на существование южнобережского виноделия в прежние эпохи крымской истории. Причина уничтожения виноделия на Южном берегу очевидна, и она лежит вовсе не в хозяйственной негодности татарского племени. Паллас очень хорошо знает, что жители гор и теплого побережья Крыма — не монголы, а потомки тех именно трудолюбивейших южных колонистов, итальянцев, греков и даже немцев (готов), которых он желал бы вызвать для спасения Крыма. В путешествии самого Палласа, не говоря уже о множестве других свидетелей, говорится об особенностях физического типа южнобережских жителей, нисколько не напоминающего монгола и очень близко напоминающего грека, итальянца, даже специально генуэзца, как, например, жители Симеиза, Кикинеиза, Лимена, Алупки и проч. Степной татарин недаром отказывал горным жителям в своем имени и называл их, вместо «татарин», презрительным именем «тат» (муртат — по-турецки отступник, ренегат). Если эти упорные предприимчивые расы, — первые цивилизаторы европейских пустынь, — сумевшие обратить каменные берега Крыма в один цветущий и богатый сад при самых неблагоприятных условиях истории, принуждены были, наконец запустить свои взрощенные вековым трудом виноградные и масличные плантации, то причина этого не могла лежать в свойстве расы. Она лежала только в роковых исторических обстоятельствах, против которых не могла устоять самая стойкая раса. С XIV столетия, в истории Крыма разрушения следуют за разрушениями. Вместо обычных набегов кочевых орд, которым было несподручно в горах и на море, которые удовлетворялись легкою данью, которые были бессильны против каменных бойниц, — на сцену крымской истории является истребительная борьба морских итальянских республик и потом Оттоманская Порта со своим непобедимым флотом, перед которым были совершенно беззащитны сады Южного берега. Когда турки овладели крымским побережьем и сосредоточились в немногих крепостях его, — турецкий янычар стал хозяином всего хозяйства трудолюбивых береговых посельников. Виноделие осталось только в наиболее защищенных и наиболее удобных долинах, вблизи главных центров Крыма: Бахчисарая, Эски-Крыма, Кафы и Судакской крепости. Как только кончились опустошительные походы Ласси, Миниха, Долгорукого, Суворова, и Крым, присоединенный к России, успокоился от хронической войны и повальных выселений на чужбину, — тот же южнобережский житель стал опять виноградарем и табачным плантатором и до сих пор считается на Южном берегу искуснейшим возделывателем этих растений. Переселите во внутренность перекопских степей этого, так называемого, татарина, этого прирожденного садовода, еще более не привыкшего к безводью и безлесью, чем наш брат, русский, и вы погубите его точно так, как гибнет растение, пересаженное из горного зеленого луга в песчаную степь.

Паллас, который не скупится обзывать татар вредными лентяями, не скупится вместе с тем передавать и такие подробности их хозяйства, которые делают наивными до странности его собственные отзывы. Так оказывается, что у татар разводились все решительно сорта хлебов и другие растения, которые мы разводим теперь в Крыму, а именно: пшеница озимая (давала семь-десять и редко сам-двадцать), пшеница яровая, арнаутка, рожь яровая, ячмень озимый и яровой (двурядный), овес, маис, просо двух сортов; бухарское просо (род сорго), горох, лен, табак; из овощей — арбузы, дыни, тыквы разных сортов, кабачки, огурцы, баклажаны, топинамбуры, капуста, лук, чеснок, порей, репа, сельдерей, петрушка, морковь, свекла и проч. Описав разведение этих растений, Паллас выражает сожаленье, что татары не разводят кунжут, шафран, марену, хлопчатник и даже сахарный тростник. Действительно, жалко, но мы должны прибавить, что и в последующие 80 лет ни русские, ни немцы не сумели удовлетворить этим требованиям слишком требовательного знаменитого натуралиста. Виноградарством занимались во всех долинах от Алушты до Феодосии, то есть в Узенях, Кутлаке, Капсихоре, Токлуке, Козах, Судаке, Таракташе, Отузах и проч., сверх того, по рекам Альме, Каче, Бельбеку и, по-видимому, еще в других местах. Одни Судакская и Козская долины давали в год до 30000 ведер отличного вина, которое Паллас считает наравне с венгерским. Татарам были известны различные способы посадки лоз и облагорожения винограда искусною прививкою. Паллас вычисляет 35 различных сортов винограда, разводимых и отличаемых татарами, и прибавляет, что многие еще ему неизвестны. Между сортами этими находится душистый мускат и другие, досель наиболее распространенные сорта. Про плодовые сады татар Паллас говорит, что они ему напоминают сады немецких крестьян.
«Горные татары», пишет он, «обрабатывают свои сады, поливают их, чистят, унаваживают; они очень искусны в искусстве прививки, и ничто не может превзойти способ, употребляемый около Бахчисарая, где прививают прямо к корню, на одну четверть глубже поверхности земли, что не только дает совершенно здоровый ствол, но впоследствии дает еще корни самому прививку и обеспечивает: этим долголетие дерев». Породы крымских груш, по словам Палласа, были чрезвычайно многочисленны и вкусны; он только для примера называет 14 более замечательных сортов. Породы яблонь были также разнообразны, и синап, составляющий теперь главный предмет яблочной торговли Крыма, у татар играл ту же роль. Затем в татарских садах разводились три прекрасных сорта айвы, разные сорта слив, вишен, черешен; персики, абрикосы, миндаль и фиги Паллас не хвалит и находит их плоды почти полудикими; но ими и теперь не тщеславится Крым. То же говорит он о гранате и маслине, но и их судьба не изменилась до сего времени. Орехи грецкие, стоившие до рубля тысяча, фундуки, простые орехи лещины, три сорта тутового древа с очень вкусными ягодами, кизиль садовая, мушмула, рябина с большою грушевидною ягодою, хурма, каркас, также с съедобными плодами, в одном месте даже сладкий каштан — вот из чего состояли татарские сады. Кажется, они не побоялись бы соперничества с настоящими садами Крыма. Количество скота, бывшего прежде в Крыму, по-видимому, значительно превосходило настоящее количество его. Паллас говорит, что когда в 1769 г. закупили у крымских татар 1000 верблюдов для армии, воевавшей в Персии, то уменьшения числа этих животных решительно не было заметно, а между тем, цена порядочного верблюда доходила тогда до 150 рублей. В степях воспитывалось множество лошадей; мурзаки имели значительные косяки, «хорошо содержимые»; средняя цена лошади была 30-60 рублей. «Всякая степная деревня владела многочисленными стадами рогатого и мелкого скота». Овец было три породы, и они давали значительный доход не только шерстью, но и смушками. Одних серых смушек продавалось в Польше свыше 30000 и до 60000 черных. Шкурка стоила от трех рублей и выше. Козы разводились в огромном множестве в горах и давали большой доход своими ценными шкурками, употреблявшимися на сафьян. Продавали также много заячьих шкурок (до 20000). Всякая домашняя и дикая птица водилась во множестве, чего теперь далеко нельзя сказать о Крыме. Даже павлин и лебедь плодились чрезвычайно легко.

Соль составляла издавна важную отрасль народного богатства Крыма; разрабатываемы были не только те озера, в которых сосредоточена теперь наша соляная промышленность, но и другие, теперь почти оставленные; и по знакомым нам путям, точно также как теперь, суда и обозы чумаков увозили в окрестные страны массы соли. В 1788 г. крымские озера доставили около полутора миллионов пудов соли, а в 1790 г. до 2 миллионов 300 тысяч.

Из этих немногих данных, во всяком случае, ясно, что состояние Крыма во времена татарского владычества отстояло вовсе не так далеко от современного его состояния, и мы, русские, во всяком случае, возьмем грех на душу, если вместе с Палласом и другими голосами, менее его образованными и более корыстными, вздумаем относиться с презрением ко всему, сделанному до нас. Наша собственная доля в развитии благосостояния Крыма окажется слишком ничтожною, если результат сравнить с периодом времени нашего владения, который, по масштабу новейшей истории, равняется многим прежним столетиям. Вопрос о народной пользе должен быть решаем с самою бесцеремонною логичностью и искренностью. Мы привыкли слишком дешево веровать в справедливость многих недоказанных положений, из какого-то предубеждения в их мнимой неизбежности. Мы, русские, европейцы, полонили татарина. Христианская цивилизация покорила мусульманского варвара. Одного этого факта достаточно, чтобы мы уверовали в спасительность нашей власти для татарина, в ниспослании на его главу из всероссийского рога изобилия всевозможных даров счастья. Однако взглянем делу прямо в глаза и, положив руку на сердце, скажем откровенно, действительно ли дали мы крымскому татарину лучшую жизнь.

Перечислим некоторые факты. Чтобы приобщить Крым к пользованию теми благами христианской цивилизации, которыми мы сами пользовались, нужно было, прежде всего, покорить его. Это покорение совершилось в несколько весьма решительных приемов. В 1736 г. граф Миних, пригнавший 100000-ную армию татар и самого хана Каплан-Гирея из Перекопской крепости, так аккуратно занялся чисткою Крыма, что Бахчисарай и другие плавные города, по уходе Миниха, обратились в кучу развалин, а степи совершенно опустели. В 1737 г., другой русский фельдмаршал, граф Ласси, прошелся тоже по всему Крыму, но зашел с других ворот, через Геничи по Арабатской стрелке. Когда хан Менгли-Гирей думал его запереть и уничтожить на этой узкой косе, заняв Арабатскую крепость, находчивый фельдмаршал сделал себе плоты из бочек и повозок своих и преспокойно переправился через Сиваш в степи по Карасу. Перебив войска Менгли-Гирея и взяв приступом его окопы, граф Ласси, с тою же немецкою отчетливостью, занялся опустошением степей и разорением городов. Он сжег 1000 деревень, уцелевших от рук Миниха по той только причине, что ни были в стороне от его пути. Удачная работа разлакомила знаменитого фельдмаршала, и на следующий год (1738) он опять отправился походом в Крым уже не через Геничи, а прямо через Сиваш, обмелевший от западных ветров. Но поход оказался невозможным по той простой причине, что в Крыму ничего не осталось после походов 1736 и 1737 гг. и войско не находило себе никаких средств к прокормлению, вопреки гениальному афоризму великого военного гения: война питает войну. Конечно, и нам, русским, эта трехлетняя война обошлась не даром: она стоила нам, сверх многих миллионов денег, 100000 храбрых солдат, не считая разорения пограничных областей татарскими набегами. В 1771 г. князь Василий Долгорукий, обелиск которого украшает ныне площадь города Симферополя, вновь взял приступом и разорил города: Перекоп, Арабат, Кафу, Керчь, Еникале, Балаклаву, Козлов (Евпатория), Бадбек и Тамань. После этого татарам, казалось, можно было успокоиться: им дали в ханы Шагин-Гирея, который все делал, чтобы примириться с европейскою и христианскою цивилизациею: отдал России некоторые крепости, езди в карете, ел сидя, наряжал свою гвардию в европейское платье и даже конфузился собственной своей магометанской брады, коей концы прятал обыкновенно под широкий галстук. Конечно, при таком любезничанье с европейскою цивилизацией полезно было переселиться из Бахчисарая в приморскую Кафу под защиту русского войска. Однако татары не разделили вкусов своего хана относительно брады и уступки крепостей гяурам. Они выбрали другого хана, а Шагину пришлось бежать. Из Керчи идет русское войско убеждать потомков Чингиза в достоинствах цивилизованного хана. 7000 татар изрублены близ Бахчисарая. Бахчисарай, Кафа опять взяты, опять сожжены. Большая часть жителей Кафы избита за измену. Другое татарское войско, вместе с новым Селим-ханом, побито у Балаклавы.

Начинается убеждение другим способом. Суворов получает повеление пересилить из Крыма всех христиан, т. е. греков, армян, в числе которых были лучшие ремесленники и торговцы Крыма. Более 3000 человек, наиболее способных и деятельных, перегоняют в 1778 г. на берега Азовского моря, на земли между Бердянском и Доном. Множество их погибает по пути от жестокой зимы. Целые округи пустеют. 8-го апреля 1783 г. — манифест о присоединении Крыма к России. Шагин-Гирей едет пенсионером в Калугу, чтобы оттуда проехать на Родос за получением султанского шнурка на шею.

Приобщение татар цивилизации, наконец, началось. В 1785-88 гг. тысячи татар, особенно соседних с портами, продают за ничто свои земли и хозяйство и бегут в Натолию, Румелию. Туда же бежит множество мурз и все родичи Гиреев, Крымский судья Сумароков, бывший в Крыму в 1802 г., считает число переселившихся до 300 000 и уверяет, что переселение было сделано по воле Потемкина. Как бы то ни было, народонаселение Крыма, равнявшееся прежде более чем 500 000, по первой переписи, произведенной в 1793 г., равнялось 205 617 человек обоего пола и всех возрастов, считая тут русское войско, казаков, чиновников и всех русских и других пришельцев, поселившихся в течение 10 лет со дня присоединения Крыма; собственно же татар было насчитано несколько более 60 000. Перепись была проверена через три года, потом в 1800-м, и тогда татар всех возрастов оказалось 120 000. Между тем, еще при Минихе одну только крепость Крыма защищало 100 000 татар. Броневский говорит, что войско татар простиралось в его время (в XVI ст.) до 130 000 и более. Значительное выселение татар было потом в 1812 г., но о нем сохранились только изустные предания. Наконец, после крымской войны, в 1860—1863 г. переселились в Турцию из Крыма, по официальным сведениям, 192 360 душ обоего пола, т. е. ровно две трети всего населения. Жители Крыма убеждены, что еще значительный процент выселившихся не попал в официальные списки. В счет не входят также те татары, которые исчезли из Крыма во время севастопольской кампании и исчезли понемножку в прежнее время, то под предлогом богомолья в Мекку, то без всяких предлогов. По официальным же данным, в 1863 г. совершенно опустели 784 татарские деревни и аула в Таврической губернии; в одном Перекопском уезде опустело 278 аулов. Если прибавить эти 784 опустевшие деревни к 1000 деревням, сожженным графом Минихом, да к неизвестно скольким другим, сожженным князем Италийским и князем Долгоруковым, да к неизвестно скольким деревням, опустевшим в 1788 и 1812 гг., по выходе многих тысяч татар, то вопрос о благодеяниях европейской цивилизации мусульманскому варварству, по меньшей мере, должен остаться вопросом. Но, пожертвовав 3/4 племени для цивилизования остальной его 1/4, мы этою дорогою ценою уже, конечно, достигли полного и действительного дорогого результата, — подумает читатель. Об этом справки нетрудны. Какие серьезные блага может внести в жизнь народа христианская цивилизация? — высокую христианскую мораль, которая перерождает неправду человеческих отношений, широкое европейское образование и бесчисленные удобства правильно организованной экономической деятельности, — словом, европейско-христианская цивилизация должна развить нравственное сознание, силу мысли и материальное благосостояние общества. Делаются ли крымские татары христианами? Я думаю, что не было ни одного крещеного крымского татарина от 1783 до 1869 г. Если же и были, то какие-нибудь случайные отброски татарского общества, которые исчезли, не обратив на себя даже беглого внимания. Но, может быть, татарин, оставаясь еще пока в своей вере, уже смягчился влиянием учения Христа, примирительно глядит на него, и таким образом подготовился вступить в последующую фазу своего сближения с христианством? На это можно ответить, что в горной части Крыма строились даже православные церкви на счет татарских сборов, между прочим. церковь в Алуште; только сами татары в подобных прославлениях на их счет чужой религии не были виноваты ни сном ни духом; их отчужденность от христианского учения абсолютная, незыблемая. Никто их, кажется, и не пытался познакомить с ним, и я мало верю, чтобы нашлось в Крыму 10 священников, знающих по-татарски. Правда, у нас есть в губернском городе официальное лицо с титулом миссионера и, без сомнения, со штатным окладом, но где сфера его деятельности и где результат её — об этом неизвестно ни миссионеру, ни православным, ни татарам. Известно только, что татары, даже в тех местностях, где они сознают необходимость учиться по-русски, не посылают детей своих в русские школы, потому что в школах этих учат и православные священники. Замечательно, что в селениях Дуванкое, Каралезе, Дайре, Сарабузах — несколько татарских мальчиков охотно посещают русскую школу, но в этих именно школах нет священников, потому что нет церквей. Когда пробежал в 1863 г. слух об отделении Таврической губернии в особую Таврическую епархию, татары стали уходить в Турцию, и таким образом, «приезд большого попа», как выражаются татары, был одной из важных причин последнего их выселения.

Интересно теперь знать насколько проникло в среду крымских татар, по крайней мере, светское европейское образование, хотя бы простая грамотность? Ответ и тут весьма не затруднителен: совсем не проникла, ни на одну йоту. Правда, некоторые татарские беи и мурзы побывали в петербургских кадетских корпусах и даже послужили в блаженной памяти крымском татарском эскадроне . Эти мурзы очень величаются званием ротмистров и поручиков и шинелью с красным воротником и серебряною пуговицею; один из беев даже учил и знал на память в кадетском корпусе православный катехизис Филарета (по его собственному мне признанию) и может подписать свою фамилию не только русскими, но даже и немецкими буквами. Но дальше этих подвигов они не стремятся. Их красная шинель и умение кое-как объясняться по-русски с начальством ставят их так высоко над остальною массою татар, что они становятся естественными вожаками и запевалами своего племени. Чего им больше? Было в Крыму устроено и особое татарское училищное отделение, существовавшее в Симферополе от 1827 до 1865 г., исключительно для татарских детей, на которое тратилось по 3 000 рублей в год. Это отделение выпускало средним числом менее, чем по 1 воспитаннику в год, считая в числе выпускаемых и тех, которых выгоняли за неспособность. Эти 25 полуграмотных юношей, стоивших около 108 000 рублей серебром, одолели номинально кто курс 1-го, кто курс 4-го класса гимназии, потом канули в море мусульманства и исчезли в нем без следа. Были еще устраиваемы палатою государственных имуществ в 1841 г. школы для волостных писарей из татар, в Таракташах, Сарабузе, Саках и Ушюне; построены были хорошие дома, выписаны книги. Татарских мальчиков заставляли учить «Сборник постановлений для государственных крестьян», русскую грамматику, непрерывные дроби и пропорции. Содержание училищ и поступление в них сделано обязательным для татарских обществ, и десятилетняя служба учеников волостными писарями также обязательною. Кажется, все меры к просвещению варварства были приняты. В 1837 г., в Бахчисарае и Карасубазаре открыты особые татарские классы, вроде приходских училищ. В три уездные русские училища назначены учителя татарского языка (в 1824 г. в Феодосию и Перекоп, в 1859 г. в Симферополь). И что же, однако? В татарских классах Бахчисарая через два года уже почти нет ни одного ученика татарина, «а большую часть татарского класса составляют греки и армяне, татары же обучаются преимущественно в частных школах», как доносит в начале 1840 г. директор училищ. В волостные училища татарского общества нанимают охотников из сирот и бедняков, разных оборышей населения, как нанимали наши русские крестьяне охотников в рекруты. Эти неавторитетные цивилизаторы, разумеется, внесли в татарское население так же мало образовательного движения, как мало получили его в своих волостных школах, и исчезли незаметно, как сами школы. Что делали учителя татарского языка в уездных училищах — этого даже и следов не осталось. Кажется, что они существовали только в распоряжениях начальства.

Вот вам очерк всей истории европейского образования крымских татар. В гимназию иногда пробуют поступить 2-3 татарина. Помаются в двух и трех классах годочка по два, по три, и сплывают обратно, бессильные одолеть массу латинства, славянства, неметчины, французятины и всех гуманных и реальных наук, которым вплоть до краев налиты наши гимназии. Затем, остается все то же непочатое, никакими ветрами не волнуемое, море мусульманского невежества. Однако вы думаете, крымский татарин действительно невежда и хочет быть невеждою? Посмотрим, так ли это? По татарскому закону обучение детей обязательно. Дети от 6 до 15 лет, мальчики и девочки должны посещать школу. Каждая деревушка, где есть только мечеть, имеет свой мехтэб. На 100 000 татарского населения в Крыму находилось с 1867 г. 154 татарских училища; из них 131 мехтэб, т. е. начальные училища, и 23 медресе, т. е. духовные академии для приготовления мулл и учителей. Учащихся в них было 5081 человек, считая 901 женского и 4,180 мужского пола. Эта цифра выражает собою состояние татарского образования в период величайшего упадка их национальности, так как после выхода татар многие училища были закрыты, другие опустели. У татар в 1867 г. приходилась 1 школа на 21,4 жителя, и 1 учащийся на 27,9. За тот же год, в русском населении губернии 1 школа приходилась на 2,747 жителей и 1 учащийся на 66,1. Татарское племя, составляющее 17,85 % всего населения Таврической губернии, доставило в 1867 г. 23 % всего учащегося юношества; русское племя, составляющее 62 1/2 % населения, доставило только 28 1/2 % учащегося юношества. Эти цифры весьма поучительны. Между тем, ни одна из выше исчисленных татарских школ не получает пособия ни из казны, ни от земства, ни от городских обществ. Все существуют за счет родителей или на счет благодетельных завещаний покойников. Эти имущества, завещаемые мечетям и школам и называемые вакуфами, в Крыму простираются до 100 000 десятин земли, не считая несколько десятков тысяч капиталов и разных доходных статей другого рода.

Все приведенные факты говорят одно: что татары и до нас ценили народное образование, что они развили его у себя в Крыму гораздо более, чем мы развили свое собственное образование у себя в России, что они жертвуют на него нешуточные средства, что они опередили нас в сознании общей обязательности образования. Еще Броневский (писатель XVI столетия) рассказывает, что татары его времени «сыновей с молодых лет отдают обучаться арабским письменам». Мы, русские, овладев Крымом, не научили татарина ничему своему, европейскому; мы только стеснили количественные размеры его собственного прежнего образования, сократив, вместе с сокращением населения, число татарских школ. Но не сделали ничего существенного для привлечения татар в собственные школы и для облегчения им пути в них. В 1867 г., депутаты татарских мурз усиленно ходатайствовали о дозволении их детям не слушать в гимназиях латинского языка, так как они не имели в виду поступать в университеты и так как, по словам их, русский язык для них так же был труден, как русским детям латинский. Но они получили совершенный отказ. Мы, русские, в течение 80 лет не распространили среди татар ни малейшего общего образования, ни малейших технических знаний. Мы даже не попробовали повлиять на улучшение нелепых методов обучения в их многочисленных мехтэбах и медресе. На счет так называемого татарского сбора производились в Крыму все работы, для которых не находили других источников: устраивалось шоссе для прогулок туристов по южнобережским дачам, воздвигались православные храмы, содержались православные приходские училища и т. п., но татарские горные дороги остались те же, какие были при хане Менгли-Гирее, те же школы, тот же внутренний быт, те же орудия и способы обработки, та же мажара с колесами из буковых обрубков, та же темная хата без стекол с хворостяною трубою. Мы и не могли дать ничего, потому что мы, во-первых, сами были во многом беднее татарина, а во-вторых, с татарами имели дело не мы — народ, а мы — чиновники. Чиновничество — это обманчивая маска ловкого европеизма на простодушном деревенском лице русского человека. Это строгая классификация всех и вся, это кипучая деятельность переписки, это всеведение бесчисленных таблиц и отчетов. Эти всеобъемлющие программы, эти гениальные, все предусматривающие проекты и мероприятия, звуки и тени, взятые и от немцев, и от англичан, и от французов — все это ослепляет издали и помогает звуки и тени принимать за жизнь, маску — за действительное лицо. Чиновничество, отрава русской народной жизни, отравою стало и для народной жизни татар. Как везде, оно много отнимало и мало давало; как везде, оно городило декорации и пускало фальшфейеры, за которыми не слыхать и не видать было горькой правды. Как везде, оно весь вопрос государственного и народного существования искусно сводило на расчисление своего собственного пути к покою, довольству и почести, играя для этого и в религию, и в образованность, и в народное благоустройство. Было бы составлено, представлено, предписано, донесено и к 1-му января отчетного года производством окончено. Живых русских сил до сих пор не было в столкновении с татарином. Живые силы вызываются понемножку только теперь: подождем, что они сделают. Что они сделают, во всяком случае, больше, гораздо больше, чем эта полированная, складно вертящая свои валики и колесики бюрократическая машинка — в этом я убежден, и это уже почти видно. Машина самого лучшего устройства, с самым лучшим ярлычком на переднем фасаде, будь этот ярлычок даже «европейско-христианскаая цивилизация», бессильна перед явленьем духа. Она уже потому не может повлиять ни на чью совесть и разум, что слепа для них, не имеет органов даже ощутить их существенное, не только понять его.

Судакские, алуштинские и некоторые другие владетели не знают, как спасти себя от преступных посягательств, от безнравственности соседей — татар. Один мировой посредник предлагал даже завести в Таракташах школу для обучения татар грамматике и арифметике, куда бы из половины уезда сгонялись татарские дети: «хотя бы по 2 со 100 ревизских душ», для развития в них нравственности и предотвращения преступлений на будущее время. Разумеется, для этого потребен новый сбор с татар, «хотя бы по 50 к. сер. с ревизской души, что нисколько бы не отяготило их». Другой ревнитель нравственности предлагал закрыть все татарские училища, так как он «пришел к убеждению, что, до закрытия мехтэбов и медресе, учебные заведения, учреждаемые правительством, никогда не будут иметь достаточного числа учеников». Академик Паллас находил, что важным средством против злоупотреблений татар должно послужить требование от них, вместо обыкновенной клятвы на алкоране, какой-то особенно торжественной, в которой присягающий, между прочим, говорит, что «в случае лживой клятвы, его можно будет разлучить с его законными женами на 3 или 9 даллаков». Не знаю, почему вдруг татарин оказался у нашего брата русского таким клятвопреступником, убийцею и вором, против которого нужны необычные меры строгости. Посмотрим, то ли говорят о татарах люди, которые знали их близко еще тогда, когда не коснулось их влияние европейской цивилизации. Посол Стефана Батория при дворе крымского хана Мухаммед-Гирея, польский дворянин, Мартин Броневский из Бездзфедеа, жил в Крыму более 9-ти месяцев, в свое двукратное посольство, в 1578 г., и оставил нам весьма интересное описание Крыма. Послушайте, как отзывается он о нравственном состоянии тогдашнего татарского общества: «У них нет не ябедничества, ни доносов, ни обвинений и оправданий, излагаемых в порядке судопроизводства. Простые татары и чужестранцы, в присутствии судей и самого хана, который выслушивает каждого и скоро дает решение, очень свободно излагают свои жалобы, ибо все имеют к нему свободный доступ. Когда хан является всенародно, тогда самые бедные и ничтожные люди обращают на себя его внимание. Он их выслушивает, расспрашивает и отвечает благосклонно. Законы исполнятся с большой строгостью. Судьи почитаются у татар людьми вдохновенными, непоколебимой справедливости и честности. Начальники и чиновники исполняют приказания верно, скоро и с большим страхом. Татары вовсе чужды всяких ссор, преступлений, судейских крючков, зависти, ненависти, честолюбия и излишней роскоши в одеянии и в домашнем быту. Я жил там более 9-ти месяцев, но не слыхал ни об одном уголовном преступлении; никто не поступил вопреки законам, никто не делал ни доносов, ни сплетен, чтобы повредить врагу». «Путешественников и бедных странников татары принимают с большим человеколюбием и гостеприимством», говорит Броневский в другом месте своего описания Таврии.

Литовский митрополит Богуш-Сестренцевич, которого, как и католика Броневского, трудно заподозрить в пристрастии к мусульманской нравственности, в таких выражениях говорит в разных местах своей «Истории Таврии» о нравственном состоянии современных ему крымских татар XVIII столетия: «Суд был производим у татар гораздо с большею справедливостью, чем у турок». «Наказание было одинаково для всех состояний государства». «Народ не был в рабстве, но токмо обязан отправлять воинскую службу». «В своих собраниях и пирах, они (татарские дворяне) наблюдали в точности заведенную учтивость в рассуждении чинов; никто не спорил о первенстве, но дворянин знатнейшей породы уступал часть место дворянину низшей степени, если он был гораздо старее его летами». «Они жили весьма благопристойно в своих поместьях, передавая от отца сыну чувство чести, каковые находятся в Европе у народов, наилучше образованных. Они показывали наипаче возвышенность духа и щедрость в приеме иностранцев. Но почитал поединок за бесчестие. По их правилам, истинное мужество долженствовало быть показанным только на войне». «Первое чувство, которое было в обыкновении вперять молодым князьям (при воспитании их), была щедрость. В самом деле, большая часть их почитала за стыд прилепляться к какой-либо вещи; они отдавали все, даже и свою одежду; поелику же султан имел только одно платье, то просили за день пред тем, в который он надел оное, и первый проситель был уверен в получении. Сам хан был почитаем по мере своей щедрости, яко истинного свойства величия». «Приобыкши к превратностям частной жизни прежде достижения престола, они (т. е. ханы) видели слишком вблизи бедность и несчастие низшего состояния, чтобы могли помышлять об угнетении оного, и знали лучше людей, свой народ и придворных, нежели знают государи, видевшие только свой двор».

«Несмотря на приятность климата и умеренность в пище, деятельная их жизнь (т. е. крымских татар) соделывает их весьма крепкими. Нет людей, кои могли бы сносить, как они жар, стужу, голод, жажду и все военные тягости. Соединенные неразрывным союзом при появлении неприятеля, все они становились в боевой порядок за своим ханом: одни для защищения своих преимуществ, другие — для сохранения своих мечетей, а все — для поддержания престола и свободы. Соединенная с силою, глубокая политика Екатерины II могла одна ниспровергнуть все оное».

«Татары, хотя весьма приверженные к магометанской вере, оказывали себя не столько изуверными, как турки, потому что они имели более познания по сему предмету. Училища их были многочисленны и наполнены учащимися».

«Хотя терпимость вере и мало позволяется Кораном, однако общая польза клонила умы к содержанию общественного спокойствия и к подкреплению государя, а оттого и происходила взаимная снисходительность в рассуждении различных догматов; греки, армяне имели свои епархии, церкви, монастыри; иезуиты имели домовую церковь и пользовались долгое время великою свободою. Евреи, караимы были также терпимы».

Мне кажется, в строках, приведенных выше и взятых наудачу из некоторых писателей, бывших у нас под рукою, заключается несомненное опровержение всех корыстных клевет на безнравственность татарского племени. По крайней мере, я, со своей стороны, искренне желал бы своему родному племени многого из того душевного добра, которое заметили старые писатели в крымском татарине, и которое все беспристрастные наблюдатели заметят и теперь в коренных основах татарского характера. Конечно, завоевание его унизило, озлило. Конечно, во многих местах и обстоятельствах, он является ожесточенным ненавистником русского элемента. Но о крымском татарине вообще как о целом племени, нельзя не сказать, что он найден нами почти добродетельным, сравнительно с русским пришельцем, и что простая первобытная добродетель пастырей и горцев еще продолжает отличать его от нас, плутоватых и полуобразованных горожан, несмотря на все неблагоприятные условия. С татарином до сих пор можно заключать на слово всевозможные сделки; татарин ищется на Южном берегу для услуги, как клад. Татары большей частью крымских местностей не знают воровства, замков, обмана. В их сады и дворы смело входит всякий, и недавно еще миновало время, когда прохожий мог рвать и есть виноград и фрукты татарина сколько душе угодно. Отрадно видеть то чувство человеческого достоинства, которое не покидает татарина ни в каких обстоятельствах его жизни. Исполняя у вас самые низкие и трудные работы, он спокойно протягивает руку, садится рядом с вами на диван и беседует с вами, как с равным. Он не откажется исполнить безропотно какое бы то ни было ваше приказание, если вы имеете на то право, но вы не отыщете в нем следа подобострастия. Чабан входит в гостиную своего хозяина в своих буйволовых сандалиях, с достоинством закуривает, опустившись на ковер, свою трубку и протягивает руку к стоящему угощению, не сомневаясь ни мало, что имеет на него равное со всеми право. Угостить пришельца грушами в саду и кофе в хате — для татарина неизбежная обязанность и первое удовольствие. В хате его всегда необыкновенный порядок, чистота и приличие, — сейчас видно, что человек уважает себя. Самые бедные женщины и самые маленькие дети одеты довольно изысканно: нет этой повальной сермяги, поскони, войлока и лыка, этих отцовских зипунов на грудных детях, мужицких тулупов на бабах. У каждого ребенка своя, нарочно сшитая для него курточка со шнурками, с узорами, синяя или полосатая, непременно цветная; у каждого свои сафьяновые или кожаные мешты, своя красивая шапочка, пригнанная в меру. В этих, по-видимому, мелочных при знаках сказывается заботливый глаз отца и матери, признающих своим нравственным инстинктом и за ребенком такое же человеческое право и такое же человеческое достоинство, как и за самим собою. Татарские мужчины, даже молодые, а особенно старики, необыкновенно любят детей; видеть их суровые фигуры, терпеливо нянчающие ребенка и наивно играющие с ним, всегда мне доставляло большое нравственное успокоение. Уважение к своему слову, сосредоточенность, близкая к молчаливости, спокойная уверенность речи, движений и всех почти поступков, простота и вековечная твердость правил, крайняя умеренность образа жизни и крайняя сносливость, в соединении с почтенною внешностью, делает из каждого пожилого татарина какого-то практического философа, Натана мудрого, отыскавшего истинный ключ жизни.

Конечно, татарин не знает многих потребностей цивилизованной жизни и быт его отличается скудостью всякого рода. Ремесла его не многочисленны и не далеко развиты. Труд его не имеет того лихорадочного, энергически напряженного характера, с которым он неразлучен в цивилизованной Европе. Но зато и корысть его не имеет того цивилизованного ожесточения, которое всю жизнь европейского человека обращает в погоню за приобретением, в безжалостную и бесконечную войну с своим же братом — человеком за кусок золота. Где нет торговли, там мало нужны ремесла. Татарин, в своем счастливом углу, имел все существенные условия земного благополучия: теплое небо, чистые воды, тенистые леса, сочные пастбища, сады, кишащие вином и плодами, стада для мяса и молока, скот для работы, каменные горы и дерево для жилищ. При таких широких условиях, торговля долго не бывает необходима. У татарина же она заменялась так долго войной с гяуром, этим религиозным и племенным догматом каждого мусульманина.

Меня постоянно удивляет, что люди цивилизации до такой степени ослеплены некоторыми её несомненными преимуществами, что, не раздумывая, принимают за преимущество даже несомненное зло, порождаемое цивилизациею; осыпанные сами её язвами, мучаясь ими, не зная, как от них отделаться, они имеют наивность, при встрече со счастием еще неиспорченной жизни, упрекать его и стыдить, и тянуть на свой болезненный одр, как на единственно спасительный путь. Вот, например, что ставит в вину крымским татарам профессор Паллас:
«Часто видишь, как сидят они под тенью какого-нибудь дерева или на холме, с трубкой в руках, иногда совсем пустою, и бессмысленным взглядом созерцают прекрасный пейзаж, открывающийся их глазам; они дают себе длинные роздыхи между работой и иногда совсем прекращают ее, когда представляется возможность. Бездействие — вот высшее блаженство этого народа».

Признаюсь, я не без зависти думаю о возможности таких преступлений против цивилизации для себя самого. Особенно, когда Паллас, немного далее, прибавляет: «Эти татары, живущие воздержно, не знающие никакого беспокойства, одетые даже летом в теплое платье и не дозволяющие себе слишком утомительных упражнений, мало подвержены болезням, особенно желчным и перемежающимся лихорадкам, которые для приезжих в Крыму часто бывают смертельны. Многие из них достигают до глубокой старости и сохраняют большую веселость».
Впрочем, будированье знаменитого натуралиста на лень, невежество и безнравственность крымских татар, не соглашавшихся уступать русским чиновникам, без спора и жалоб, наследственные свои земли, следует счесть скорее за временное раздражение крымского землевладельца, чем за действительные убеждения великого европейского ученого. Он сам, в конце концов, а именно в конце второго своего путешествия, растрогался прелестью крымской жизни и посвятил ей несколько беспристрастных строк, не лишенных поэзии, но зато вполне противоречащих всем его прежним обвинениям:

«Соединение ужасающего великолепия гор, поднятых в облака, и громадных, обрушившихся скал с роскошнейшею зеленью садов и лесов, с ручьями и водопадами, отовсюду сбегающими, наконец, соседство моря, расстилающего свои безбрежные дали, — все это делает эти долины самыми живописными и самыми очаровательными, какие только может вообразить или нарисовать самый восторженный, поэтический гений. Простая жизнь добрых татарских горцев, которые населяют эти райские долины, их хижины, покрытые землею, наполовину высеченные в каменистых скатах гор и почти спрятанные в густой листве окружающих садов; стада коз и маленьких овец, рассыпавшиеся по обрывам уединенных скал, стоящих вблизи; звук пастушьей свирели, раздающийся среди этих скал, — все здесь рисует в воображении золотой век природы. Все заставляет любить простую, уединенную сельскую жизнь и снова начинать обожать это жилище смертных, которое сделалось почти невыносимым для сосредоточенного в себе мудреца через ужасы войны, через ненавистный дух торгового плутовства, распространенный в городах и через порождающую пороки роскошь большого общества».

 01.15