Сахалин (Дорошевич)/Самоубийца
— Опять бумаг не переписал, мерзавец? Опять? — кричал в канцелярии Рыковской тюрьмы смотритель К. на писаря-бродягу Иванова.

Он любил показать при мне свою строгость и умение «держать арестантов».

— На кобыле не лежал, гад? Разложу! Ты, брат, меня знаешь! Не знаешь, у других спроси. Ты у меня на кобыле жизнь проклянёшь, мерзавец! Взял негодяя в канцелярию, а он… В кандальную запру, на парашу, в грязи сгниёшь, гадина!

Бродяга Иванов, безусый, безбородый юноша, сидел с бледным лицом и синими дрожащими губами и писал.

— Нельзя иначе с этими мерзавцами! — пояснил мне К., когда мы шли из канцелярии. — Я их держать умею! Они меня знают, мои правила. Не скажу слова, а уж сказал, верно, будет сделано.

Вечером я пил в семье К. чай, как вдруг прибежал надзиратель:

— Самоубивство!

— Как? Что? Где?

— В канцелярии самоубивство. Писарь Иванов, бродяга, застрелился.

Мы с К. побежали в канцелярию. Иванова уж не было:

— В лазарет потащили!

Рядом с канцелярией, в маленькой надзирательской, пахло порохом, на лавке и на полу было немножко крови. На столе лежал револьвер.

— Чей револьвер?

— Мой! — с виноватым видом выступил один из надзирателей.

— Под суд тебя, мерзавца, отдать! Под суд! — затопал ногами К. — В последственное тебя сейчас посадить велю!

— Виноват, не доглядел!..

— Надзиратель, мерзавец! Револьверы по столам у него валяются!

— Только на минутку отлучился, а он в каморку зашёл, да и бац.

— Всех под суд упеку, подлецы!

— Записку вот оставил! — доложил один из писарей.

На восьмушке бумаги карандашом было написано:

«Прошу в моей смерти никого не винить, стреляюсь по собственному желанию.

1) Во всём разочарован.

2) Меня не понимают.

3) Прошу написать такой-то (указан подробный адрес в Ревеле), что умираю, любя одну только её.

4) Тела моего не вскрывать, а если хотите, подвергните кремации. Пожалуйста!

5) Прошу отслужить молебен Господу Богу, Которого не признаю разумом, но верю всей душой.

— Мерзавец! — заключил К. — Пишите протокол.

— Жив, может быть, останется! — объявил пришедший доктор. — Пуля не задела сердце. А здорово!

— Не мерзавец? — возмущался К. — А? Этакую штуку удрать! У надзирателя револьвер взять!.. Ты, тетеря, ежели ты мне ещё будешь револьверы разбрасывать… В оба смотри! Ведь народ кругом. Пишите протокол, что тайно похитив револьвер…

Он принялся диктовать протокол.

Писари в канцелярии были смущены, ходили как потерянные, надзиратели ругались:

— Чуть в беду из-за вас, из-за чертей, не попали!

Смотритель, когда доктор ему сказал, что Иванов поправляется, крикнул:

— Знать про мерзавца не хочу!

И беспрестанно повторял:

— Скажите, пожалуйста, какие нежности! Стреляться, мерзавец!

Доктор говорил мне, что писари каждый день ходят справляться в лазарет об Иванове:

— Мальчик-то, — говорят, — уж очень хороший.

Я увидел Иванова, когда он уж поправлялся. Доктор предложил мне:

— Зайдём!

— А я его не обеспокою?

— Нет, ничего. Он будет рад. Я ему говорил, что вы о нём справляетесь. Он спросил: «Неужели?» Ему это было приятно. Зайдём.

Иванов лежал, исхудалый, жёлтый, как воск, с белыми губами, с глубоко провалившимися, окружёнными чёрной каймой глазами.

Я взял его худую, еле тёплую, маленькую руку.

— Здравствуйте, Иванов! Ну, как? Поправляетесь?

— Благодарю вас! — тихим голосом заговорил он, пожимая мне руку. — Очень благодарю вас, что зашли!..

Я сел около.

— Вы, значит, меня не презираете? — спросил вдруг Иванов.

— Как? За что? Господь с вами!

— А тогда… в канцелярии… смотритель… «Подлец»… «Мерзавец»… «Гад»… Про кобылу говорил… Господи, при постороннем-то!

Иванов заволновался.

— Не волнуйтесь вы, не волнуйтесь… Ну, за что ж я вас буду презирать? Скорее его.

— Его?

Иванов посмотрел на меня удивлённо и недоверчиво.

— Ну, конечно же, его! Он ругался над беззащитным.

— Его же? Его? — У Иванова было радостное лицо, на глазах слёзы. — А я ведь… я… я не то думал… я уж думал, что уж, что ж я… Так уж меня… что ж я теперь… самыми последними словами… на кобылу!.. Какой же я человек.

Он заплакал.

— Иванов, перестаньте. Вредно вам! — уговаривали мы с доктором. — Не огорчайтесь пустяками!

— Ведь нет… ничего… это так… это не от горя…

Он плакал и бормотал:

— А я… я… хоть и мало учился… а книжки читал… сам читал… я человек всё-таки образованный.

Бедняга, он и «кремацию» ввернул в предсмертную записку, вероятно, чтобы показать, что он человек образованный…

И лежал передо мной мальчик, самолюбивый, плакавший мальчик, а он в каторге.

— У мерзавца были? — встретился со мной у лазарета К. — Вот поправится, я в кандальную его за эти фокусы!