Метценгерштейн (По; Бальмонт)/ДО
МЕТЦЕНГЕРШТЕЙНЪ.

Ужасъ и фатальность бродили вездѣ во всѣ вѣка. Зачѣмъ же указывать время, къ которому относится мой разсказъ? Достаточно будетъ сказать, что тогда существовала въ глубинѣ Венгріи упорная, хотя и скрытая вѣра въ ученіе о Перевоплощеніи. О самомъ ученіи — т.-е. объ его ложности или о его вѣроятіи — я не говорю ничего. Я утверждаю, однако, что нашъ скептицизмъ (какъ, по словамъ Лябрюйера, и все наше несчастіе) въ значительной степени «vient de ne pouvoir être seuls» (происходитъ отъ того, что мы не можемъ быть одни) .

Но въ суевѣріи Венгерцевъ были нѣкоторые пункты, почти приводившіе къ абсурду. Жители Венгріи весьма существенно отличались отъ авторитетовъ Востока. Напримѣръ — «Душа», говорили венгерцы — я цитирую слова умнаго и остраго Парижанина — «ne demeure qu’une seule fois dans un corps sensible. Ainsi — un cheval, un chien, un homme même, ne sont que la ressemblance illusoire de ces êtres» (Душа живетъ только однажды въ тѣлѣ, одаренномъ чувствительностью. Такимъ образомъ лошадь, собака, даже человѣкъ являются ничѣмъ инымъ, какъ обманчивымъ подобіемъ этихъ существъ).

Фамиліи Берлифитцинга и Метценгерштейна враждовали между собой въ теченіи столѣтій. Никогда раньше не было двухъ домовъ такихъ знаменитыхъ и взаимно проникнутыхъ ненавистью такой смертельной. Начало этой вражды, повидимому, было обусловлено словами древняго пророчества — «Высокое имя потерпитъ страшное паденіе, когда, какъ всадникъ надъ своей лошадью, смертность Метценгерштейна будетъ торжествовать надъ безсмертіемъ Берлифитцинга.»

Конечно, эти слова сами по себѣ имѣли мало смысла, если только въ нихъ есть смыслъ. Но еще болѣе тривіальныя причины обусловили — и не такъ давно — послѣдствія въ равной мѣрѣ богатыя событіями. Кромѣ того, между этими владѣніями, которыя были смежными, давно существовало соперничество въ сферѣ вліянія на хлопотливое правительство. Затѣмъ, близкіе сосѣди рѣдко бываютъ друзьями; а обитатели Замка Берлифитцингъ могли смотрѣть съ своихъ высокихъ башенъ въ самыя окна Дворца Метценгерштейнъ. Наконецъ, пышность, болѣе чѣмъ феодальная, менѣе всего была способна смягчить раздраженіе Берлифитцинговъ, не столь родовитыхъ и не столь богатыхъ. Что же удивительнаго, что слова предсказанія, хотя бы и лишенныя смысла, сумѣли вызвать и были способны поддерживать вражду между двумя фамиліями, уже предрасположенными къ ссорѣ, благодаря всяческимъ подстрекательствамъ родового соперничества? Пророчество, повидимому, указывало, если оно могло только на что-нибудь указывать, на окончательное торжество дома, уже и теперь болѣе могущественнаго; и, конечно, соперникъ болѣе слабый и менѣе вліятельный вспоминалъ объ этихъ словахъ съ чувствомъ самой острой вражды.

Вильгельмъ, Графъ Берлифитцингъ, хотя и происходившій отъ благородныхъ предковъ, былъ въ эпоху этого повѣствованія недужнымъ и выжившимъ изъ ума старикомъ, ничѣмъ не замѣчательнымъ, кромѣ необузданной закоренѣлой фамильной антипатіи къ сопернику и такой страстной любви къ лошадямъ и къ охотѣ, что ни физическое нездоровье, ни преклонный возрастъ, ни слабоуміе не удерживали его отъ ежедневнаго занятія этимъ спортомъ.

Что касается Фредерика, Барона Метценгерштейна, онъ былъ еще не старъ. Его отецъ, Министръ Г—, умеръ молодымъ. Его мать, Леди Мэри, быстро послѣдовала за своимъ мужемъ. Фредерику шелъ въ это время восемнадцатый годъ. Въ городѣ восемнадцать лѣтъ не Богъ вѣсть какой возрастъ, но въ глуши — въ великолѣпной глуши такого стариннаго помѣстья — колебанія маятника исполнены болѣе глубокаго значенія.

Благодаря нѣкоторымъ особеннымъ обстоятельствамъ, исходившимъ изъ распоряженій его отца, молодой Баронъ тотчасъ же послѣ его смерти вступилъ во владѣніе обширными богатствами. Не часто находились въ прежнее время въ рукахъ одного венгерскаго дворянина такія громадныя помѣстья. Его замкамъ не было числа. Всего болѣе выдѣлялся изъ нихъ по своимъ размѣрамъ и пышности «Дворецъ Метценгерштейнъ». Пограничная линія его владѣній никогда въ точности не была опредѣлена, но главный его паркъ имѣлъ въ окружности пятьдесятъ миль.

При наслѣдованіи такого несравненнаго богатства собственникомъ такимъ молодымъ, и съ характеромъ такимъ извѣстнымъ, мало оставалось мѣста для догадокъ относительно вѣроятнаго теченія событій. И дѣйствительно, въ продолженіе трехъ дней поведеніе юнаго наслѣдника далеко превзошло ожиданія самыхъ пламенныхъ его поклонниковъ.

Позорное безпутство — вопіющее предательство — неслыханныя жестокости — быстро дали понять трепещущимъ вассаламъ, что никакое рабское подчиненіе съ ихъ стороны,— никакіе уколы совѣсти съ его — не будутъ отнынѣ обезпечивать ихъ отъ безцеремонныхъ посягательствъ маленькаго Калигулы. На четвертый день, ночью, конюшни въ Замкѣ Берлифитцингъ были объяты пламенемъ: всѣ сосѣди единогласно приписали пожаръ злодѣйскимъ замысламъ Барона, отвратительное коварство котораго уже сказалось въ разныхъ чудовищныхъ дѣяніяхъ.

Но въ то время какъ происходила суматоха, вызванная пожаромъ, самъ молодой владѣтель, повидимому погруженный въ глубокія размышленія, сидѣлъ въ одномъ изъ обширныхъ и пустынныхъ верхнихъ покоевъ фамильнаго Дворца Метценгерштейнъ. Богатая, хотя и поблекшая, обивка, угрюмо висѣвшая на стѣнахъ, изображала призрачныя и величественныя фигуры множества знаменитыхъ предковъ. Здѣсь священники и высшія духовныя особы, разукрашенныя горностаями, сидятъ запросто съ самодержцемъ и сувереномъ, кладутъ veto на желаніе мірского короля, или воздерживаютъ посредствомъ fiat папскаго верховенства мятежническіе замыслы Архидьявола. Тамъ высокія стройныя фигуры Князей Метценгерштейновъ — ихъ мускулистые боевые кони, попирающіе трупы павшихъ враговъ — заставляли трепетать самые сильные нервы своей могучей выразительностью; и здѣсь опять сладострастныя фигуры дамъ давно прошедшихъ дней, точно бѣлоснѣжные лебеди, проплывали въ лабиринтѣ фантастическихъ танцевъ подъ струны воображаемой музыки.

Но въ то время какъ Баронъ съ дѣйствительнымъ или притворнымъ вниманіемъ слушалъ постепенно возроставшую суматоху въ конюшняхъ Берлифитцинга — или быть можетъ обдумывалъ еще болѣе новое, еще болѣе рѣшительное дѣяніе дерзости и своевольства — его глаза безотчетно устремились на фигуру громадной лошади, которая, отличаясь неестественной окраской, была изображена на обивкѣ, какъ принадлежащая Сарацинскому предку враждебной фамиліи. Сама лошадь на переднемъ фонѣ рисунка стояла неподвижно, наподобіе статуи — между тѣмъ какъ значительно дальше, назади, сброшенный всадникъ погибалъ подъ рапирой одного изъ Метценгерштейновъ.

Дьявольская улыбка заиграла на губахъ у Фредерика, когда онъ замѣтилъ направленіе, въ которомъ, независимо отъ его воли, устремился его взглядъ. Но онъ не отвелъ своихъ глазъ въ сторону. Напротивъ, онъ никакъ не могъ объяснить ту непобѣдимую тревогу, которая налегла на его чувства, какъ саванъ. Лишь послѣ усилій онъ могъ примирить свои смутныя и безсвязныя ощущенія съ увѣренностью, что онъ не спитъ. Чѣмъ дольше онъ смотрѣлъ, тѣмъ болѣе онъ погружался въ чары — тѣмъ невозможнѣе казалось ему оторвать свой взоръ отъ картины, заворожившей его. Но шумъ снаружи внезапно выросъ до громадныхъ размѣровъ, и онъ, сдѣлавъ надъ собою напряженное усиліе, обратилъ вниманіе на блескъ ослѣпительнаго краснаго свѣта, отброшеннаго отъ пылающихъ конюшенъ на окна замка.

Это, однако, продолжалось не болѣе секунды; взоры Фредерика механически возвратились къ стѣнѣ. Къ его крайнему ужасу и изумленію голова гигантской лошади перемѣнила за это время свое положеніе. Шея животнаго, раньше какъ бы съ жалостью согнутая дугой надъ распростертымъ тѣломъ господина, была теперь вытянута во всю длину по направленію къ Барону. Глаза, до этого невидимые, теперь были полны энергическаго и совершенно человѣческаго выраженія, причемъ они блистали необыкновенно краснымъ пылающимъ огнемъ; и растянутыя губы видимо взбѣшенной лошади выставляли совершенно наружу ея отвратительные зубы, зубы скелета.

Пораженный ужасомъ, молодой Баронъ невѣрной походкой направился къ двери. Когда онъ открывалъ ее, полоса краснаго свѣта, ворвавшись въ комнату, отбросила его отчетливую тѣнь на колеблющуюся обивку; и онъ содрогнулся, увидѣвъ, что тѣнь — въ то самое время какъ онъ зашатался на порогѣ — приняла неподвижное положеніе, и какъ разъ наполнила контуры неумолимаго и торжествующаго убійцы, поражавшаго Сарацина Берлифитцинга.

Чтобы усмирить свое смятеніе, Баронъ ринулся на дворъ. У главныхъ воротъ дворца онъ встрѣтилъ трехъ конюховъ. Съ большими усиліями, и съ опасностью для собственной жизни, они удерживали гигантскую огненнаго цвѣта лошадь, которая бѣшено билась.

«Чья лошадь? откуда вы ее взяли?» спросилъ Фредерикъ придирчивымъ и грубымъ тономъ, тотчасъ же увидавъ, что таинственная лошадь, изображенная на обивкѣ, являлась совершеннымъ двойникомъ лошади, бѣсившейся передъ нимъ.

«Это ваша собственность», отвѣтилъ одинъ изъ конюховъ, «по крайней мѣрѣ никто не заявляетъ претензій на нее. Мы ее поймали на всемъ бѣгу, она вся была покрыта пѣной, и дымилась въ бѣшенствѣ, и бѣжала изъ горящихъ конюшенъ Замка Берлифитцингъ. Мы думали, что это — одна изъ выводныхъ лошадей стараго Графа, и хотѣли отвести ее назадъ. Но тамошніе грумы наотрѣзъ отказались отъ нея, что́ очень странно, такъ какъ на ней очевидные знаки того, что она убѣжала изъ самаго огня».

«Кромѣ того, на лбу у нея совершенно явственно виднѣются буквы В. Ф. Б.» вмѣшался второй конюхъ, «я думаю, что это, конечно, начальныя буквы Вильгельма Фонъ Берлифитцинга — но всѣ въ замкѣ рѣшительно говорятъ, что они знать не знаютъ этой лошади».

«Очень странно!» задумчиво сказалъ молодой Баронъ, и, повидимому, самъ не сознавалъ, что́ онъ хотѣлъ сказать этими словами. «Вы говорите, что это замѣчательная лошадь — что это чудо, а не лошадь! Однако, какъ можно видѣть, съ ней довольно трудно справиться; впрочемъ, пусть она будетъ моей», прибавилъ онъ послѣ нѣкоторой паузы, «быть можетъ, такой ѣздокъ, какъ Фредерикъ Метценгерштейнъ, сумѣетъ укротить самого дьявола изъ конюшенъ Берлифитцинга».

«Вы ошибаетесь, господинъ мой, лошадь, какъ мы, кажется, упоминали, не принадлежитъ къ конскому заводу Графа. Если бы она была изъ его конюшенъ, развѣ мы бы осмѣлились привести ее предъ лицо владѣтеля, носящаго ваше имя».

«Хорошо!» сухо замѣтилъ Баронъ, и въ то же самое мгновеніе изъ дворца поспѣшными шагами прибѣжалъ пажъ, весь раскраснѣвшійся. Онъ прошепталъ на ухо своему господину о внезапномъ исчезновеніи небольшого куска обивки въ одной изъ комнатъ; тутъ онъ принялся описывать точныя подробности; но онъ настолько понизилъ голосъ, что у него не вырвалось ни одного слова, которое могло бы успокоить возбужденное любопытство конюховъ.

Молодой Фредерикъ въ теченіи этого разговора казался взволнованнымъ и объятымъ самыми разнообразными ощущеніями. Вскорѣ, однако, къ нему вернулось его хладнокровіе, и упорное злорадство запечатлѣлось на его лицѣ, когда онъ отдалъ категорическое приказаніе немедленно же запереть упомянутую комнату, и ключъ принести ему.

«Ваша милость изволили слышать о несчастной смерти стараго охотника Берлифитцинга?» спросилъ Барона одинъ изъ его вассаловъ, между тѣмъ какъ по удаленіи пажа гигантская лошадь, которую благородный владѣтель присвоилъ себѣ, начала съ удвоеннымъ бѣшенствомъ биться и скакать по длинной аллеѣ, шедшей отъ дворца къ конюшнямъ Метценгерштейна.

«Нѣтъ!» возразилъ Баронъ, рѣзко поворачиваясь къ говорящему, «умеръ, говорите вы?»

«Точно такъ; и для вашей милости, вѣроятно, это неслишкомъ нежеланная новость!»

Быстрая улыбка скользнула по лицу Фредерика.

«Какъ онъ умеръ?»

«Онъ бросился спасать своихъ любимыхъ лошадей, и въ это время самъ погибъ въ огнѣ».

«Дѣй-стви-тель-но!» воскликнулъ Баронъ, какъ будто бы правда какой-то возбуждающей мысли лишь мало-по-малу производила на него впечатлѣніе.

«Дѣйствительно!» повторилъ вассалъ.

«Ужасно!» спокойно проговорилъ юноша, и, хладнокровно повернувшись, пошелъ въ замокъ.

Съ этого времени замѣтная перемѣна произошла во внѣшнемъ поведеніи распутнаго Барона Фредерика Фонъ Метценгерштейна. На самомъ дѣлѣ, своими поступками онъ обманулъ ожиданія всѣхъ и разбилъ планы многихъ хитроумныхъ мамашъ; при этомъ его привычки и манеры еще менѣе, чѣмъ прежде, выказывали какое-либо сродство съ нравами сосѣдней аристократіи. Онъ больше никогда не показывался за предѣлами своихъ собственныхъ владѣній, и во всемъ обширномъ мірѣ, соединенномъ узами общежитія, у него не было рѣшительно ни одного товарища — если только эта противоестественная необузданная лошадь огненнаго цвѣта, на которой съ тѣхъ поръ онъ постоянно скакалъ, не имѣла какого-нибудь таинственнаго права на названіе его друга.

Тѣмъ не менѣе, въ теченіи долгаго времени, со стороны сосѣдей къ нему періодически поступали многочисленныя приглашенія. «Не пожелаетъ-ли Баронъ удостоить своимъ присутствіемъ наши празднества?» «Не пожелаетъ-ли Баронъ принять участіе въ охотѣ на вепря?» — «Метценгерштейнъ не охотится;» «Метценгерштейнъ не будетъ,» таковы были его лаконичные и высокомѣрные отвѣты.

Эти неоднократныя оскорбленія не могли быть терпимы со стороны надменной знати. Приглашенія стали менѣе сердечными, менѣе частыми; съ теченіемъ времени они прекратились совершенно. Вдова несчастнаго Графа Берлифитцинга, въ присутствіи слушателей, выразила даже надежду, «что Баронъ, быть можетъ, сидитъ дома, когда и не расположенъ быть дома, разъ онъ презрѣлъ общество себѣ равныхъ; что онъ ѣздитъ верхомъ, когда и не желаетъ ѣздить, разъ онъ отдалъ предпочтеніе обществу лошади». Конечно это была весьма глупая вспышка наслѣдственнаго чувства оскорбленности, и она только доказывала, какъ своеобразно безсмысленны бываютъ наши выраженія, когда мы хотимъ быть необыкновенно энергичными.

Лица благожелательныя, однако же, приписывали перемѣну въ поведеніи молодого Барона естественной скорби сына о безвременной утратѣ родителей,— забывая его жестокое и беззастѣнчивое поведеніе въ теченіи краткаго періода, послѣдовавшаго непосредственно за этой утратой. Были и такіе, которые дѣлали предположенія, что тутъ замѣшано преувеличенное представленіе о личномъ значеніи и личномъ достоинствѣ. Были и такіе, (среди нихъ нужно упомянуть фамильнаго врача), которые не колебались указывать на болѣзненную меланхолію и наслѣдствепное нездоровье, по поводу чего среди толпы существовали темные намеки весьма двусмысленнаго свойства.

Дѣйствительно, извращенная привязанность Барона къ недавно пріобрѣтенному коню — привязанность, достигавшая, повидимому, новой силы послѣ каждаго новаго проявленія свирѣпыхъ и демонскихъ наклонностей животнаго — въ концѣ концовъ сдѣлалась, въ глазахъ всѣхъ здравомыслящихъ людей, отвратительной и неестественной страстью. Въ блескѣ полдня — въ мертвый часъ ночи — былъ-ли онъ здоровъ, былъ-ли онъ боленъ — въ ясную погоду и въ бурю — молодой Метценгерштейнъ, сидя на сѣдлѣ, казался прикованнымъ къ этой колоссальной лошади, неукротимая дерзновенность которой такъ хорошо согласовалась съ его собственнымъ духомъ.

Были, кромѣ того, обстоятельства, которыя, сочетаясь съ послѣдними событіями, придавали неземной и зловѣщій характеръ маніи всадника и способностямъ коня. Пространство, захваченное однимъ прыжкомъ, было въ точности смѣрено, и до изумительной степени превзошло самыя безумныя ожиданія людей наиболѣе изобрѣтательныхъ. Притомъ, у Барона не было никакого особеннаго имени для этого животнаго, хотя всѣ остальныя, имъ собранныя, отличались характерными прозвищами. Да и конюшня, ему отведенная, находилась на извѣстномъ разстояніи отъ остальныхъ; что же касается обязанностей конюха и другихъ необходимыхъ заботъ, никто, кромѣ самого собственника, не рѣшался исполнять ихъ, или хотя бы входить въ загородку особеннаго стойла этой лошади. Слѣдуетъ также замѣтить, что, хотя тремъ грумамъ, поймавшимъ лошадь, когда она убѣгала отъ пожара въ Замкѣ Берлифитцингъ, удалось остановить ея бѣгъ съ помощью узды съ цѣпью и петли — тѣмъ не менѣе ни одинъ изъ трехъ не могъ бы съ увѣренностью утверждать, что во время этой опасной борьбы, или когда-нибудь послѣ, ему дѣйствительно удалось положить руку на тѣло звѣря. Примѣры особенной разумности въ ухваткахъ горячей и породистой лошади не могутъ вызывать излишняго вниманія, но тутъ были особыя обстоятельства, которыя неотступно бросались въ глаза людямъ наиболѣе скептическимъ и равнодушнымъ; и говорили, что иногда животное заставляло изумленную толпу, стоявшую вокругъ, отступать съ ужасомъ передъ глубокимъ и поразительнымъ значеніемъ его страшной печати — иногда молодой Метценгерштейнъ блѣднѣлъ и отшатывался передъ быстрымъ испытующимъ выраженіемъ его строгихъ и человѣчески глядящихъ глазъ.

Однако, изъ всей свиты Барона не было никого, кто усомнился бы въ пламенности этой необыкновенной привязанности молодого владѣтеля къ исключительнымъ свойствамъ его пылкой лошади; никого, кромѣ незначительнаго и невзрачнаго маленькаго пажа, уродство котораго бросалось въ глаза каждому, и мнѣнія котораго вовсе не имѣли вѣса. Онъ (если объ его мысляхъ стоитъ вообще упоминать) имѣлъ наглость утверждать, что господинъ его никогда не садился въ сѣдло безъ того, чтобы не испытать какой-то необъяснимый и почти незамѣтный трепетъ; и что, при возвращеніи съ каждой продолжительной и обычной скачки, выраженіе торжествующаго злорадства искажало каждый мускулъ его лица.

Въ одну бурную ночь, пробудившись отъ тяжелаго сна, Метценгерштейнъ, какъ маніакъ, вышелъ изъ своей комнаты, и, сѣвши второпяхъ на лошадь, поскакалъ прочь, среди лѣсного лабиринта. Обстоятельство столь обычное не возбудило никакого особеннаго вниманія, но съ чувствомъ самой напряженной тревоги слуги ждали его возвращенія, когда, послѣ нѣсколькихъ часовъ его отсутствія, величественныя и огромныя зданія Дворца Метценгерштейнъ затрещали и закачались до самаго основанія подъ дѣйствіемъ густой и синевато-багровой массы неукротимаго огня.

Такъ какъ пламя, когда его замѣтили впервые, сдѣлало уже такія страшныя опустошенія, что всѣ усилія спасти хотя бы часть зданія были очевидно безплодны, всѣ окрестные жители, охваченные изумленіемъ, стояли недвигаясь, въ молчаливомъ, пожалуй, даже въ равнодушномъ удивленіи. Но вскорѣ нѣчто новое и страшное приковало къ себѣ вниманіе столпившагося множества, и доказало, насколько возбужденіе, вызываемое въ чувствахъ толпы созерцаніемъ человѣческой агоніи, сильнѣе волненія, возбуждаемаго самыми страшными зрѣлищами неодушевленной матеріи.

Въ глубинѣ длинной аллеи изъ вѣковыхъ дубовъ, которая вела изъ лѣса къ главному входу во Дворецъ Метценгерштейнъ, появился конь, мчавшій всадника, безъ шляпы и въ безпорядочномъ костюмѣ, съ стремительнымъ бѣшенствомъ, превосходившимъ самого Демона Бури.

Не было сомнѣнія, что всадникъ не могъ обуздать эту скачку. Агонія его лица, судорожное бореніе всего его тѣла, указывали съ очевидностью на сверхчеловѣческія усилія; но, кромѣ одного одинокаго крика, ни звука не сорвалось съ его истерзанныхъ губъ, которыя насквозь были прокушены въ напряженности ужаса. Мгновеніе — и топотъ копытъ рѣзко и жестко прозвучалъ, выдѣляясь изъ рева огней и крика вѣтровъ — еще мгновеніе, и, перескочивъ однимъ прыжкомъ входныя ворота и ровъ, конь вскочилъ на колеблющуюся лѣстницу дворца и вмѣстѣ съ своимъ всадникомъ исчезъ въ вихрѣ хаотическаго пламени.

Бѣшенство бури немедленно умерло, и внезапно настало мертвое затишье. Бѣлое пламя еще продолжало окутывать зданіе, какъ саванъ, и, потокомъ стремясь въ спокойную атмосферу, вскинуло ослѣпительный блескъ сверхъестественнаго свѣта; между тѣмъ какъ облако дыма тяжело насѣло надъ зубцами зданія въ видѣ явственной колоссальной фигуры — лошади.

Проза Эдгара Аллана По
Переводы, выполненные Константином Дмитриевичем Бальмонтом
Американская проза
Рассказы
Переводы 1901 года