Война и мир (Сологуб)/Картина двенадцатая

 Картина двенадцатая 

 А много вы нужды увидали, барин? А?

 Э, соколик, не тужи. Не тужи, дружок: час терпеть, а век жить… Вот так-то, милый мой. А живем тут, слава Богу, обиды нет. Тоже люди и худые и добрые есть.  Ишь, шельма, пришла… Пришла, шельма, помнит… Ну, ну, буде.  Вот, покушайте, барин. В обеде похлебка была. А картошки важнеющие.

 Благодарю, милый. 

 Что ж так-то? А ты вот как.  Картошки важнеющие. Ты покушай вот так-то.

 Никогда не ел кушанья вкуснее этого. Нет, мне все ничего, но за что они расстреляли этих несчастных… Последний — лет двадцати.

 Тц, тц… Греха-то, греха-то… Что ж это, барин, вы так в Москве-то остались?

 Я не думал, что они так скоро придут. Я нечаянно остался.

 Да как же они взяли тебя, соколика, из дома твоего?      

 Нет, я пошел на пожар, а тут они схватили меня, судили за поджигателя.

 Где суд, там и неправда.

 А ты давно здесь?

 Я-то? В то воскресенье меня взяли из госпиталя в Москве.

 Ты кто же, солдат?

 Солдат Апшеронского полка. От лихорадки умирал. Нам и не сказали ничего. Наших человек двадцать лежало. И не думали, не гадали.

 Что ж, тебе скучно здесь?

 Как не скучно, соколик. Меня Платоном звать. Каратаевы прозвище. Соколиком на службе звали. Как не скучать, соколик… Москва — она городам мать. Как не скучать — на это смотреть. Да червь капусту гложе, а сам прежде того пропадае, — так-то старички говаривали.

 Как, как это ты сказал?

 Я-то? Я говорю: не нашим умом, а Божьим судом. Как же у вас, барин, и вотчины есть? И дом есть? Стало быть, полная чаша… И хозяйство есть? А старики-родители живы?

 Нет, мой отец умер семь лет тому назад, а матери я и не помню.

 Жена для совета, теща для привета, а нет милей родной матушки. Ну, а детки есть?

 Нет и детей.

 Что ж, люди молодые, еще, даст Бог, будут. Только бы в совете жить…

 Да теперь все равно.

 Эх, милый человек ты… От сумы да от тюрьмы никогда не отказывайся.  Так-то, мой любезный, жил я еще дома. Вотчина у нас богатая, земли много, хорошо живут мужики, и наш дом, слава Богу. Сам-сем батюшка косить ходил. Жили хорошо. Христьяне настоящие были. Случись такой грех. Понадобилось батюшке леску, поехал я в рощу за лесом. Роща-то, она, соколик, чужая, это точно, а только все брали по малости, — барин богатый, роща большая, что ему. Да как на грех попался сторожу. Скрутили меня, соколик, высекли, отдали в солдаты.  Что ж, соколик, думали горе, ан радость… Брату бы идти, кабы не мой грех. А у брата меньшого сам-пять ребят; а у меня, гляди, одна солдатка осталась. Была девочка, да еще до солдатства Бог прибрал. Пришел я на побывку, скажу я тебе. Гляжу — лучше прежнего живут. Животов полон двор, бабы дома, два брата на заработках. Один Михаила, меньшой, дома. Батюшка и говорит: «Мне, — говорит,- все детки равны; какой палец ни укуси, все больно. А кабы не Платона тогда забрили, Михаиле бы идти». Позвал нас всех, — веришь, поставил перед образа. «Михаила, — говорит, — поди сюда, кланяйся ему в ноги, и ты, баба, кланяйся, и внучата кланяйтесь. Поняли?» — говорит. Так-то, друг мой любезный. Рок головы ищет. А мы все судим: то не хорошо, то не ладно. Наше счастье, дружок, как вода в бредне: тянешь — надулось, а вытянешь — ничего нету. Так-то.  Что ж, я чаю, спать хочешь?  Господи Иисус Христос, Никола Угодник, Фрола и Лавра… Господи Иисус Христос, Никола Угодник, Фрола и Лавра… Господи Иисус Христос — помилуй и спаси нас…  Вот так-то. Положи, Боже, камушком, подними калачиком.

 Какую это ты молитву читал?

 Ась? Читал что? Богу молился. А ты разве не молишься?

 Нет, и я молюсь. Но что ты говорил: Фрола и Лавра?

 А как же? Лошадиный праздник. И скота жалеть надо.  Вишь, шельма, свернулась. Угрелась, сукина дочь.

Война и мир (Сологуб)