Консуэло/48
Глава  48

Консуэло, в страшном бреду, билась в руках двух самых сильных в доме служанок, которые едва удерживали её в постели. Несчастной мерещились, как это бывает иногда при мозговой горячке, неслыханные ужасы, и она стремилась убежать от преследовавших её страшных видений, а в женщинах, которые удерживали её и старались успокоить, она видела остервенелых врагов, чудовищ, жаждущих ее гибели. Растерявшийся капеллан, который ждал, что она с минуты на минуту умрёт, сражённая недугом, уже читал над нею отходную, а больная принимала его за Зденко, замуравливающего её под бормотание своих таинственных напевов. В дрожащей канониссе, пытавшейся своими слабыми силами помочь служанкам удержать больную, Консуэло видела призрак то одной, то другой Ванды — то сестры Жижки, то матери Альберта. Ей мерещилось, что обе они поочередно появляются в пустынном гроте отшельника и упрекают её в том, что она, вторгшись в их владения, присвоила себе их права. Её восклицания, стоны, её бред, непонятный для окружающих, были в прямой связи с виденным и слышанным ею в прошлую ночь, со всем тем, что так сильно взволновало и поразило её. Консуэло чудился рёв потока, и она делала руками движения, словно плыла, и встряхивала свои распущенные чёрные волосы, как бы сбрасывая с них воображаемую пену. Она ощущала всё время присутствие Зденко: то позади неё он открывает шлюзы, то впереди с ожесточением преграждает ей путь. Она твердила все время о камнях и воде, что заставило капеллана сказать, качая головой: «Какое, однако, длительное и тяжёлое сновидение. Не знаю, право, почему в последнее время она так неотступно думала об этом колодце? Наверное, это было начало болезни: слышите, она все время упоминает о нём в своем бреду».
   
В ту минуту, когда Альберт вне себя ворвался в её комнату, Консуэло, выбившись совсем из сил, лепетала какие-то невнятные слова, а потом вдруг опять принялась дико кричать. Воображение её, не сдерживаемое больше силой воли, заставляло девушку снова со страшным напряжением переживать испытанные ею ужасы. Но что-то похожее на какой-то смысл проскальзывало минутами в её бреду, и она начинала звать Альберта таким звучным и звенящим голосом, что, казалось, самые стены дома должны были содрогнуться, потом крики эти переходили в рыдания, которые, казалось, грозили задушить её, хотя её блуждавшие глаза были сухи и блестели устрашающим блеском.
   
-- Я здесь! Я здесь! -- закричал Альберт, бросаясь к её постели.
   
Консуэло услыхала его и, вообразив, что Альберт бежит впереди неё, со стремительностью и силой, какие придает горячка даже самым слабым организмам, вырвалась из державших её рук и, растрепанная, босая, в одной тонкой, измятой белой ночной сорочке, делавшей её похожей на привидение, выскочила на середину комнаты. В ту минуту, когда её собирались снова схватить, она с ловкостью дикой кошки перепрыгнула через стоявший перед нею спинет, метнулась к окну, приняв его за отверстие рокового колодца, стала одной ногой на подоконник, протянула руки и, снова выкрикнув в бурную, зловещую ночь имя Альберта, выбросилась бы из окна, если бы Альберт, ещё более быстрый и сильный, чем она, не схватил её на руки и не перенес обратно на кровать. Она его не узнала, но совершенно не сопротивлялась и перестала кричать. Альберт, не жалея самых нежных слов, стал по-испански горячо уговаривать её. Она слушала его, устремив глаза в одну точку, не видя и не отвечая ему; вдруг она привстала, опустилась на своей кровати на колени и запела строфу из "Те Deum" Генделя, которого недавно начала с восторгом изучать. Никогда ещё голос её не звучал с такой силой, с таким чувством, никогда не была она так хороша, как в эту минуту экстаза: волосы её распустились, яркий лихорадочный румянец горел на щеках, а глаза, казалось, читали что-то в небесах, разверзшихся для них одних. Канонисса была до того растрогана, что вся в слезах упала на колени у кровати, а капеллан, несмотря на свою недоброжелательность, склонил голову, охваченный религиозным чувством. Закончив строфу, Консуэло глубоко вздохнула, и божественная радость озарила её лицо.
   
— Я спасена! — крикнула она, падая навзничь, бледная и холодная, как мрамор; глаза её, хотя и открытые, словно потухли, губы посинели, руки окоченели.
   
На минуту воцарилось молчание, даже какое-то оцепенение. Амелия, не решавшаяся войти и наблюдавшая эту страшную сцену стоя у порога, от ужаса упала в обморок. Канонисса и обе женщины бросились к ней на помощь. Консуэло, мертвенно бледная, покоилась на руках у Альберта, который, припав головой к груди умирающей, казался таким же мертвецом, как и она. Канонисса, распорядившись уложить Амелию в кровать, снова появилась на пороге комнаты.
   
— Ну что, господин капеллан? — спросила она, совсем убитая.
   
— Это смерть, сударыня, — проговорил капеллан глухим голосом, опуская руку Консуэло после безуспешных попыток нащупать её пульс.
   
— Нет! Это не смерть! Нет! Тысячу раз нет! — воскликнул Альберт, порывисто приподнимаясь. — Я лучше освидетельствовал её сердце, чем вы её пульс. Оно ещё бьется, она дышит, она жива! О! Она будет жить! Не так и не теперь суждено ей кончить жизнь! Кто отважился подумать, что Бог приговорил её к смерти?! Настала минута, когда надо серьёзно заняться ею. Господин капеллан, дайте мне ваш ящик. Я знаю, что ей нужно, а вы не знаете. Да делайте же то, что я вам говорю, несчастный! Вы не оказали ей помощи, — вы могли предотвратить этот ужасный припадок, и вы этого не сделали, не пожелали сделать! Вы скрыли от меня её недуг, вы все обманули меня. Вы хотели её гибели, не правда ли? Ваша трусливая осторожность, ваше отвратительное равнодушие сковали вам язык и руки! Дайте мне ваш ящик, говорю я вам, и предоставьте мне действовать.
   
И так как капеллан не решался передать ему свои лекарства, боясь, чтобы в неопытных руках возбужденного, полупомешанного человека они не стали смертельным ядом, Альберт вырвал ящик из его рук. Не обращая внимания на уговоры тётки, он сам выбрал и отвесил быстро действующее и сильное успокоительное средство: Альберт был гораздо более сведущ во многих вещах, чем думали его близкие. В ту пору своей жизни, когда он еще отдавал себе отчет в болезненных явлениях своего мозга, он изучал на самом себе действие самых сильных средств. Человек смелый, к тому же вдохновлённый страстной преданностью к любимой женщине, он быстро принял решение и вот теперь приготовил лекарство, к которому никогда не отважился бы прибегнуть капеллан. Ему удалось, вооружившись необыкновенным терпением и нежностью, разжать зубы больной и заставить её проглотить несколько капель этого сильно действующего средства. Через час, в продолжение которого он несколько раз давал ей это лекарство, Консуэло начала свободно дышать, руки её потеплели, лицо несколько оживилось. Она ещё ничего не слышала и не чувствовала, но состояние её уже походило на что-то вроде сна, даже губы немного порозовели. В это время появился доктор. Видя серьёзность положения, он заявил, что его позвали слишком поздно и что он не ручается за исход болезни. По его мнению, надо было ещё накануне пустить кровь, а теперь момент упущен и кровопускание может лишь вызвать новый припадок.
   
— Пусть припадок повторится, — проговорил Альберт, — но кровь пустить надо.
   
Доктор — немец, тяжеловесный субъект с большим самомнением, привыкший к тому, что его слушают, как оракула, ибо во всей округе у него не было конкурентов, — приподнял свои тяжёлые веки и, моргая, посмотрел на того, кто позволил себе так смело решить подобный вопрос.
   
— Говорю вам, необходимо сделать кровопускание, — настойчиво повторил Альберт. — Будет ли пущена кровь или не будет, припадок всё равно повторится.
   
— Позвольте, — возразил доктор Вецелиус, — это вовсе не так неизбежно, как вы изволите думать. — И улыбнулся несколько презрительной, иронической улыбкой.
   
— Если припадок не повторится, всё кончено, — проговорил Альберт, вы сами должны это знать. Такая сонливость прямо ведёт к притуплению умственных способностей, к параличу, к смерти. Ваш долг овладеть недугом, повысить его интенсивность, для того чтобы преодолеть его. Словом, вам надо бороться, а иначе к чему ваше присутствие здесь? Молитвы и погребение — не ваше дело. Пустите кровь, или я сам пущу её!
   
Доктор прекрасно знал, что Альберт был прав, и сам собирался пустить кровь, но ему казалось, что такому значительному лицу, как он, не подобает высказаться сразу и тотчас перейти к действию: могли бы подумать, что болезнь проста и лечение несложно. А наш немец любил напугать, напустить на себя глубокомысленные колебания, недоумения, среди которых его как бы вдруг осеняла гениальная мысль — и тогда он победоносно выходил из затруднений. Это давало возможность сказать то, что о нем говорили тысячу раз: «Болезнь была так запущена, приняла такое опасное течение, что сам доктор Вецелиус призадумался. Никто, кроме него, не смог бы уловить нужный момент и сделать то, что надо. Да, это человек чрезвычайно осторожный, очень знающий! Словом, большой человек! Такого доктора и в Вене не найти!»
   
Видя, что ему противоречат, припёртый к стене нетерпением Альберта, он ответил:
   
— Если вы врач и пользуетесь тут авторитетом, то я совершенно не понимаю, зачем меня пригласили? Мне остаётся только уехать.
   
— Если вы не желаете своевременно приступить к делу, то можете удалиться, — проговорил Альберт.
   
Доктор Вецелиус, глубоко оскорблённый тем, что его пригласили к больной одновременно с каким-то неизвестным коллегой, относящимся к нему без должного почтения, встал и прошёл в комнату Амелии: ему надо было заняться ещё этой молодой нервической особой, не перестававшей звать его к себе, и проститься с канониссой. Но последняя не отпустила его.
   
— О нет, дорогой доктор, вы не можете покинуть нас в таком положении! Подумайте, какая ответственность лежит на нас! Мой племянник обидел вас. Но стоит ли придавать значение вспыльчивости человека, который так мало владеет собой?
   
— Неужели это граф Альберт? — спросил пораженный доктор. — Я никогда бы не узнал его. Как он переменился!
   
— Конечно, за те десять лет, что вы его не видели, в нём произошло много перемен.
   
— А я, признаться, считал его совершенно выздоровевшим, — не без ехидства заметил Вецелиус, — поскольку меня ни разу не приглашали к нему со времени его возвращения.
   
— Ах, любезный доктор, вы прекрасно знаете, что Альберт никогда не соглашался подчиниться указаниям науки.
   
— Но, однако, он, как видно, сам стал врачом?
   
— Он знает кое-что во всех областях, но всюду вносит свою кипучую стремительность. Ужасное состояние, в котором он застал эту молодую девушку, очень его взволновало; если бы не это — поверьте, вы бы нашли его более вежливым, более рассудительным, более признательным вам за те заботы, которые вы проявляли о нём, когда он был ребёнком.
   
— Боюсь, что он сейчас более чем когда-либо нуждается в них, — возразил доктор, которому, несмотря на всё почтение, питаемое к графской семье и замку, всё-таки легче было огорчить канониссу, намекая на сумасшествие её племянника, чем отрешиться от своей пренебрежительной манеры и от мелочной мести.
   
Жестокость доктора очень огорчила канониссу, тем более что обиженный Вецелиус мог распространить в округе слух о душевном состоянии её племянника, которое она так тщательно от всех скрывала. Она промолчала, надеясь этим обезоружить доктора, и смиренно спросила его мнение относительно предлагаемого Альбертом кровопускания.
   
— В настоящую минуту я считаю это нелепостью, — заявил Вецелиус, желая сохранить за собой инициативу и изречь собственными устами решение, когда ему это заблагорассудится.
   
— Я подожду часок-другой, послежу за больной, — продолжал он, — и когда наступит нужный момент, будь это даже раньше, чем я предполагаю, я сделаю то, что надо. Но во время кризиса, при теперешнем состоянии её пульса, я не могу сказать заранее ничего определённого.
   
— Так вы остаетесь у нас? Да благословит вас Бог, дорогой доктор!
   
— Коль скоро мой противник — молодой граф, — проговорил Вецелиус с сострадательно-покровительственной улыбкой, — меня ничто не может удивить: пусть говорит себе, что хочет.
   
Доктор собирался уже вернуться в комнату Консуэло, дверь в которую была закрыта капелланом, чтобы Альберт не мог слышать приведённого сейчас разговора, когда сам капеллан, бледный и растерянный, оставив больную, прибежал за ним.
   
— Ради бога, доктор! — воскликнул он. — Идите, примените свой авторитет, ибо моего граф Альберт не признаёт, да, кажется, он не послушался бы и голоса самого Господа! Граф продолжает стоять на своём и, вопреки вашему запрету, всё-таки хочет пустить кровь умирающей; и, уверяю вас, он это сделает, если только нам с вами не удастся силой или хитростью удержать его. Одному Богу известно, умеет ли он даже держать в руках ланцет! Он может если не убить, то во всяком случае искалечить её несвоевременным кровопусканием.
   
— Конечно, — насмешливо проговорил доктор со злорадным эгоизмом бессердечного человека, тяжелым шагом направляясь к двери. — То ли ещё мы с вами увидим, если мне не удастся образумить его!
   
Но когда он подошёл к кровати, Альберт уже держал в зубах окровавленный ланцет; одной рукой он поддерживал руку Консуэло, в другой держал тарелку. Вена была вскрыта, и тёмная кровь обильно текла из неё. Капеллан стал охать, возмущаться, призывать Небо в свидетели. Доктор попытался шутками отвлечь Альберта, думая потом незаметно закрыть вену, с тем чтобы снова открыть её, когда ему вздумается, и весь успех приписать себе. Но Альберт остановил его выразительным взглядом. Когда вытекло достаточное количество крови, он с ловкостью опытного оператора наложил на ранку повязку, потом тихонько прикрыл руку Консуэло одеялом и, протянув канониссе флакон с нюхательными солями, чтобы та давала его вдыхать больной, пригласил капеллана и доктора в комнату Амелии.
   
— Господа, — обратился он к ним, — вы никак не можете быть полезны лицу, которое я лечу. Нерешительность или предрассудки парализуют ваше усердие и ваши знания. Объявляю вам, что я все беру на себя и не хочу, чтобы вы отвлекали меня и мешали мне в таком серьёзном деле. А потому я прошу господина капеллана идти читать свои молитвы, а господина доктора прописывать лекарства моей кузине. Я не допущу больше ни мрачных прогнозов, ни приготовлений к смерти у постели лица, к которому скоро должно вернуться сознание. Да будет вам это известно, господа! Если я оскорбляю этим учёного и огорчаю друга, то готов буду просить у них прощения, когда смогу думать о себе.
   
Высказав всё это спокойным, ласковым тоном, так противоречившим сухости его слов, он вернулся в комнату Консуэло, запер за собой дверь на ключ и, положив его в карман, сказал канониссе:
   
— Никто не войдет сюда и не выйдет отсюда без моего разрешения.

Проза Жорж Санд
Французская проза