Хлеб и воля (Кропоткин)/Глава 16. Децентрализация промышленности


 Децентрализация промышленности 

 I 

К концу наполеоновских войн Англии почти вполне удалось разорить крупную промышленность, народившуюся во Франции в конце восемнадцатого века. Она стала владычицей морей и не имела серьезных конкурентов. Пользуясь этим положением, чтобы монополизировать обрабатывающую промышленность, и заставляя своих соседей покупать по какой ей угодно было цене товары, производившиеся ею одною, Англия стала накоплять богатства за богатствами и сумела извлечь из своего привилегированного положения и связанных с ним преимуществ большую выгоду.

Но когда буржуазная революция в конце восемнадцатого века уничтожила крепостное право и создала во Франции пролетариат, крупная промышленность, временно приостановленная в своем росте, начала развиваться с новой силой, и уже со второй половины девятнадцатого века Франция перестала зависеть от Англии в отношении продуктов фабричного производства. В настоящее время она в свою очередь сама ведет вывозную торговлю, продавая за границу больше чем на полтора миллиарда товаров, из которых две трети состоят из материй. Число французов, работающих на вывоз или живущих внешнею торговлею, определяется приблизительно в три миллиона.

Таким образом, Франция перестала быть зависимой от Англии и в свою очередь начала стремиться монополизировать некоторые отрасли внешней торговли, как, напр., торговлю шелковыми материями и готовым платьем. Она получила от этого огромную выгоду, но в настоящее время ей уже грозит опасность утратить навсегда эту монополию, подобно тому как Англия теряет монополию производства бумажных тканей и даже бумажной пряжи.

В своем движении по направлению к востоку промышленность развилась затем в Германии. До войны 1870-71 года Германия получала большую часть продуктов крупной промышленности из Англии и из Франции. Теперь дело стоит совершенно иначе: в течение последних пятидесяти лет Германия совершенно преобразовала свою промышленность. Фабрики ее снабжены самыми лучшими машинами и дают самые новые произведения промышленного искусства — манчестерские бумажные ткани и лионские шелка. Тогда как для изобретения и усовершенствования какой-нибудь современной машины в Лионе или в Манчестере потребовалось бы два или три поколения рабочих, Германия берет эту машину уже готовою. Технические школы, приспособленные к потребностям промышленности, доставляют для ее фабрик целую армию знающих рабочих, инженеров-практиков, умеющих работать как руками, так и теоретически. Немецкая промышленность начинает свое развитие с той точки, до которой Манчестер и Лион дошли после пятидесятилетних усилий, опытов и исканий, а потому быстро развивается.

В результате, имея возможность производить то же самое у себя дома, Германия с каждым годом уменьшает свой ввоз товаров из Франции и Англии. Она уже соперничает с ними в вывозе в Азию и Африку и даже более того: на самом парижском и лондонском рынках. Близорукие люди могут, конечно, возмущаться Франкфуртским договором, заключенным между Франциею и Германиею после поражения Франции, могут объяснять немецкую конкуренцию маленькой разницей в железнодорожных тарифах или тем, что немец работает «задаром», — то есть останавливаться на второстепенных сторонах вопроса; но при этом они упускают из виду великие исторические факты. Несомненным остается то, что крупная промышленность, составлявшая когда-то привилегию Англии и Франции, подвинулась по направлению к востоку. В Германии она встретила молодой и полный сил народ и буржуазию, умную и жаждущую обогатиться в свою очередь путем внешней торговли.

В то время как Германия освобождалась от французской и английской опеки и начинала сама выделывать и бумажные и другие ткани, и машины — одним словом, все продукты фабричного производства, — крупная промышленность пускала корни также и в России, где мы видим развитие фабрик тем более быстрое, что оно началось очень недавно.

В 1861 году, в момент уничтожения крепостного права, промышленности в России почти не существовало. Все нужные машины, рельсы, локомотивы, дорогие материи — все это получалось с запада. Двадцать лет спустя в ней было уже больше 85 000 фабрик, и общая стоимость товаров, выходивших из этих фабрик, возросла в четыре раза. Старые машины целиком заменялись новыми.

Почти вся сталь, три четверти железа, две трети угля, потребляемых теперь, все локомотивы, все вагоны, все рельсы, почти все пароходы изготовляются уже в самой России.

Из страны, предназначенной, по словам экономистов, всегда оставаться земледельческою, Россия уже превращается в промышленную. Она уже весьма мало фабрикатов получает из Англии и не особенно много из Германии — тем менее, что немцы заводят свои фабрики в самой России.

Экономисты объясняют эти факты покровительственными пошлинами, но дело не в них. Капитал не имеет родины: немецкие и английские капиталисты привозят своих инженеров и надсмотрщиков за работами и устраивают в России и в Польше фабрики, нисколько не уступающие по качеству своих продуктов лучшим фабрикам Англии. Если завтра ввозные пошлины будут уничтожены, фабрики от этого не погибнут, а только выиграют. В настоящую минуту английские инженеры сами наносят последний удар ввозу сукна и шерсти с запада: они устраивают на юге России громадные шерстяные фабрики, снабженные самыми усовершенствованными брадфордскими машинами, и через десять лет Россия будет ввозить лишь очень небольшое количество английских сукон и французских шерстяных тканей, и то только в качестве образчиков. То же самое сделали бельгийцы в южной России для производства железа.

Крупная промышленность распространяется не только на восток, но и на юг. Туринская выставка 1884 года показала, какие успехи сделала итальянская промышленность, и ненависть между французской и итальянской буржуазией имеет единственным источником промышленное соперничество между ними. Италия освобождается от французской опеки и конкурирует с французскими купцами в бассейне Средиземного моря и на востоке. И вот почему рано или поздно на границе между Францией и Италией произойдет кровопролитие, если только трата этой драгоценной крови не будет предотвращена Революцией.

Мы могли бы указать также на быстрые успехи Испании в развитии крупной промышленности. Но возьмем лучше Бразилию. Политико-экономы осудили ее на то, чтобы вечно выращивать хлопок, вывозить его в сыром виде, а затем получать из Европы бумажные ткани; и действительно, сорок лет тому назад в Бразилии было всего девять несчастных маленьких бумагопрядильных фабрик с 385 веретенами. В 1890-м году их уже было сорок шесть; в пяти из них имелось 40 000 веретен и они выносили на рынок тридцать миллионов метров бумажной ткани в год. За последние годы успехи были еще быстрее.

Даже в Мексике начали выделывать бумажные ткани у себя, вместо того чтобы привозить их из Европы, и в 1894 году английский консул доносил, что в Оризабе выделывают ситцы, которым едва ли есть равные среди привозных. Что касается Соединенных Штатов, то они уже освободились от европейской опеки. Крупная промышленность торжествует там вполне. Они уже ищут рынков.

Но страна, которая ярче всех опровергает теорию сторонников специализации национальных промышленностей, это — Индия. Мы знаем, что нам всегда говорят в учебниках: «Крупным европейским нациям нужны колонии. Эти колонии будут посылать в метрополии сырые продукты: хлопок, шерсть, пряности и т. д. За то метрополия будет посылать им продукты своих фабрик: материи (дрянные, не находящие сбыта дома), железо (то есть железное старье в виде отсталых уже машин) — одним словом, все то, что ей самой не нужно, что ей стоит мало, но в колонии может быть продано по высокой цене».

Такова была теория и такова же была, в течение долгого времени, практика. В Лондоне и Манчестере наживались громаднейшие состояния, а Индия разорялась. Пройдите только по Индийскому Музею в Лондоне, и вы увидите, какие неслыханные, невероятные богатства накопляли в Калькутте и Бомбее английские торговцы.

Но вот другим, также английским, торговцам и капиталистам пришла в голову совершенно естественная мысль, что гораздо выгоднее эксплуатировать жителей Индии непосредственно и выделывать бумажные ткани в самой Индии, вместо того чтобы ввозить их на двести с лишком миллионов рублей в год из Англии.

Вначале им пришлось потерпеть ряд неудач. Индийские ткачи, артисты своего ремесла, не могли примириться с фабричными порядками. Машины, присланные из Ливерпуля, оказались негодным старьем; кроме того нужно было принять во внимание условия климата, приспособиться к новым условиям. В настоящее время все это уже пережито, и английская Индия становится все более опасной соперницей для мануфактур метрополии. В ней существовало в 1895-м году 147 больших хлопчатобумажных фабрик, на которых работало около 146 000 рабочих. Каждый год Индия вывозит в Китай, в голландскую Индию и в Африку больше чем на 50 миллионов рублей той самой белой бумажной материи, которую считали прежде специальностью Англии, а в 1897 году бумажных тканей уже вывезено было из Индии на 140 миллионов рублей. И в то время как английские рабочие сидят без работы, индусские женщины, получающие по 24 копейки в день, выделывают на машине те бумажные ткани, которыми ныне начинают наводнять портовые города Крайнего Востока. Джутовое же дело развивается еще быстрее.

Одним словом, недалек день — и умные фабриканты отлично это знают (ради этого и Африку решили завоевать), — когда в Англии не будут знать, куда девать те «рабочие руки», которые раньше занимались тканьем бумажных материй на вывоз. Мало того, есть очень серьезные основания думать, что через двадцать лет Индия не будет покупать у Англии ни одной тонны железа. Первые препятствия, которые встречала эксплуатация угля и железа в Индии, уже успели преодолеть, и на берегах Индийского океана уже возвышаются заводы, соперничающие с английскими.

Колонии, конкурирующие с метрополиями продуктами своих фабрик, — вот поразительное явление экономической жизни девятнадцатого века.

И почему бы им не конкурировать? Чего им не хватает? Капитала? Но капитал пойдет всюду, где только есть несчастные, которых можно эксплуатировать. Знаний? Но знание не признает национальных границ. Технических знаний у рабочих? Но чем индусский рабочий хуже тех 92 000 мальчиков и девочек моложе пятнадцати лет, которые заняты были в Англии в обработке волокнистых веществ не далее как в 1900-м году?

 II 

Мы бросили беглый взгляд на промышленность отдельных стран; теперь было бы интересно сделать такой же обзор некоторых специальных отраслей промышленности.

Возьмем, например, шелк, который в первой половине 19-го века был чисто французским продуктом. Известно, что Лион стал одно время центром обработки шелка, который сначала собирали в долине Роны, а затем стали покупать в Италии, Испании, Австрии, на Кавказе и в Японии. На десять миллионов фунтов шелка-сырца, превращенного в 1875 году в материю в Лионе и окрестностях, французского шелка приходилось менее одного миллиона (всего 800 000 фунтов)

Но раз Лион стал обрабатывать привозной шелк, то почему было не делать того же самого Швейцарии, Германии, России? Мало-помалу тканье шелковых материй развилось в деревнях цюрихского кантона. Базель сделался крупным центром шелкового производства. Кавказская администрация обратилась к марсельским работницам и лионским рабочим с приглашением приехать на Кавказ обучать грузин усовершенствованным приемам разведения шелковичного червя, а кавказских крестьян — искусству превращать шелк в материи. Этому же примеру последовала и Австрия. Германия устроила, при содействии самих же лионских рабочих, огромные шелковые фабрики. Соединенные Штаты сделали то же самое в Патерсоне…

И вот теперь шелковое производство уже перестало быть специальностью Франции. Шелковые материи выделываются и в Германии, и в Австрии, и в Соединенных Штатах, и в Англии, и в России. Кавказские крестьяне ткут по зимам фуляры за такую плату, при которой лионскому ткачу пришлось бы умирать с голоду. Италия посылает свои шелка во Францию, а Лион, вывозивший в период времени за 1870-74 года на 150 миллионов рублей шелка, вывозил тридцать лет спустя всего на 75 миллионов. Скоро он будет посылать за границу исключительно материи высших сортов или же какие-нибудь новые ткани, которые могут послужить образцом для англичан, немцев, русских и японцев.

То же самое происходит и в других отраслях промышленности. Бельгия вполне утратила уже монополию выделки сукон, которые производятся теперь и в Германии, и в России, и в Австрии, и в Соединенных Штатах. Швейцария и французская Юра потеряли монополию производства часов: часы теперь делают повсюду. Шотландия уже не рафинирует сахара для России, а русский рафинад ввозится в Англию; Италия, несмотря на то, что у нее нет ни железа, ни угля, сама строит свои броненосцы и паровые машины для своих пароходов; производство химических веществ перестало быть монополией Англии: верную кислоту и соду приготовляют повсюду. На Парижской выставке 1889 года обращали на себя особое внимание всевозможные машины, построенные в окрестностях Цюриха, и оказалось, что Швейцария, удаленная от морей, не имеющая ни угля, ни железа — ничего, кроме прекрасных технических школ,— производит теперь паровые машины лучше и дешевле, чем Англия. Вот как сошла на нет старая теория специализации наций для обмена.

Таким образом, в промышленности, как и во всем остальном, наблюдается то же стремление, то есть стремление к децентрализации.

Каждая нация находит более выгодным соединить у себя земледелие с возможно более разнообразными фабриками и заводами. Та специализация, о которой нам говорили политико-экономы, годилась, может быть, для обогащения нескольких капиталистов, но она совершенно бесполезна вообще; гораздо выгоднее, наоборот, чтобы каждая страна, каждая географическая область могла возделывать у себя нужные ей хлеб и овощи и производить сама большую часть предметов, которые она потребляет. Это разнообразие — лучший залог развития промышленности посредством взаимодействия различных ее отраслей, залог развития и распространения технических знаний и вообще движения вперед; тогда как специализация — это, наоборот, остановка прогресса.

Земледелие может процветать только рядом с промышленностью. Едва где-нибудь появляется хоть один завод, вокруг него обязательно должны вырасти другие заводы, которые поддерживают и поощряют друг друга своими изобретениями и развиваются параллельно.

 III 

В самом деле, вывозить хлеб — и ввозить муку, вывозить шерсть — и ввозить сукна, вывозить железо — и ввозить машины бессмысленно не только потому, что с перевозкой связаны ненужные расходы, но еще в особенности потому, что страна, в которой отсутствует промышленность, неизбежно окажется отсталой и в земледелии. Страна, в которой нет больших заводов для обработки стали, останется позади и во всех других отраслях промышленности; и наконец, потому, что таким образом значительное число промышленных и технических способностей, существующих среди народа, остается без употребления.

В мире производства все в настоящее время начинает связываться одно с другим. Обработка земли стала невозможной без машин, без сильной поливки, без железных дорог, без искусственного удобрения. А для того чтобы иметь приспособленные к местным условиям машины, железные дороги, снаряды для поливки, фабрики, изготовляющие искусственное удобрение и т. п., требуется известная изобретательность, известное техническое умение, которые даже не могут проявиться, пока единственными земледельческими орудиями остаются заступ и соха.

Для того, чтобы поле могло быть хорошо обработано, для того, чтобы оно давало те роскошные урожаи, которых человек вправе от него требовать, вблизи его должны находиться фабрики и заводы — много фабрик и заводов, точно так же как рядом с фабриками и заводами должно жить зажиточное крестьянское население, которое потребляло бы фабричные продукты. Иначе страна должна захиреть, как хиреет теперь Англия, вынужденная пускаться в очень дорогостоящие завоевания, чтобы сбывать свои товары и отставать от других во всех отраслях промышленности, так как главный ее доход стал теперь — отрезание купонов у акций и банковое дело, то есть ростовщичество.

Не в специализации, а в разнообразии занятий, в разнообразии способностей, соединяющихся ради одной общей цели, лежит главная сила экономического прогресса.

Представим себе теперь территорию — крупную или мелкую, делающую первые шаги на пути к Социальной Революции.

«Никакого изменения не произойдет, — говорят нам иногда коллективисты в своих утопиях. — Фабрики, заводы и мастерские экспроприируют и провозгласят их национальною или общинною собственностью, а затем каждый вернется к своему обычному труду. Социальная революция будет произведена».

Но этого, конечно, не будет. Социальная революция так просто не совершится. Мы уже говорили, что, если завтра где бы то ни было: в Париже, в Лионе или в каком-нибудь другом городе вспыхнет революция, если завтра, в Париже или где бы то ни было, народ завладеет заводами, домами и банками — все современное производство должно будет совершенно изменить весь свой вид в силу одного этого факта.

Внешняя торговля и подвоз хлеба из-за границы прекратятся; движение товаров и съестных припасов будет приостановлено. Чтобы иметь все необходимое, восставшему народу или восставшей территории придется поэтому преобразовать все свое производство. Если они не сумеют этого сделать — они должны будут погибнуть. Если же они восторжествуют, то это значит, что они совершат полную революцию во всей экономической жизни страны, во всем производстве и распределении.

Подвоз жизненных припасов приостановится, а потребление, между тем, возрастет; три миллиона французов, работающих на вывоз, останутся без работы; Множества предметов, которые Франция привыкла получать из дальних или соседних стран, не будет; производство предметов роскоши временно приостановится, — что же делать тогда жителям, чтобы обеспечить себе возможность жизни хоть на год?

По нашему мнению, ответ ясен и неизбежен. Когда запасы начнут истощаться, большинство вынуждено будет обратиться за пищей к земле. Придется возделывать землю, придется соединить в самом Париже и в его окрестностях земледелие с промышленностью и оставить пока многие мелкие ремесла, занимающиеся предметами роскоши, чтобы позаботиться о самом насущном — о хлебе.

Горожанам придется заняться земледелием, но очевидно не таким, которое теперь выпало на долю крестьян, изнуряющих себя за плугом и едва получающих чем себя прокормить, а земледелием, опирающимся на усиленную садово-огородную обработку земли, примененную в широких размерах и пользующуюся всеми машинами, какие уже изобрел и изобретет человек. Они будут обрабатывать землю, но не так, как подобный вьючному животному крестьянин, на что, между прочим, парижский ювелир и не пойдет. Нет, они преобразуют земледелие и сделают это не через десять лет, а сейчас же, в разгаре революционной борьбы, потому что иначе им не устоять перед врагом.

Они должны будут заняться землею, как люди сознательные, вооружившись знанием и собираясь для привлекательного труда в веселые группы, подобные тем, которые во время первой Великой Революции работали на Марсовом поле, приготовляя его к празднику Федерации. И действительно, труд земледельческий доставляет множество наслаждений, когда он не продолжается свыше меры, когда он организован научно, когда человек улучшает и изобретает орудия, когда он сознает себя полезным членом общества.

Итак, нужно будет заняться обработкой земли. Но нужно будет, вместе с тем, производить и множество вещей, которые мы вообще привыкли получать из-за границы; а не следует забывать, что для жителей восставшей территории «за границей» будет все то, что не последует за ним в их революционном движении. В 1793 и 1871 году «заграница» начиналась для восставшего Парижа у самых ворот города. Спекулятор на хлеб, живший в соседнем городе, уже морил с голоду парижских санкюлотов («оборванцев») точно так же и даже больше, чем немецкие войска, приведенные на французскую территорию версальскими заговорщиками. Нужно будет суметь обойтись без этой «заграницы» — и без нее обойдутся. Когда, вследствие континентальной блокады, Франция оказалась лишенной тростникового сахара, она выдумала свекловичный. Когда неоткуда было взять селитры для пороха, Париж нашел ее у себя в погребах. Неужели же мы, вооруженные современным знанием, окажемся ниже наших дедов, которые еще только знакомились с первыми начатками науки?

Дело в том, что революция есть нечто большее, чем уничтожение того или другого строя. Она является также пробуждением человеческого ума, она представляет развитие изобретательности; она — заря новой науки, науки Лапласов, Ламарков, Лавуазье, созданной революцией 1789—1793 года. Она — революция в умах, еще более значительная, чем революция в учреждениях.

А нам говорят, чтобы мы вернулись в свои мастерские, точно речь идет о том, чтобы прийти к себе домой после прогулки в каком-нибудь загородном лесу или к избирательным урнам!

Уже один факт разрушения буржуазной собственности предполагает неизбежно полное переустройство всей экономической жизни — и в мастерской, и в домах, и на заводах.

И Революция совершит это переустройство! Пусть только Париж, охваченный Социальной Революцией, окажется на год или на два отрезанным от остального мира усилиями царей — лакеев буржуазного порядка; и парижане, еще не забитые, к счастью, на крупных фабриках, а привыкшие изощрять свою изобретательность на всевозможных мелких ремеслах, покажут миру, чего может достигнуть человеческий ум, не требуя ниоткуда ничего, кроме двигательной силы освещающего нас солнца и уносящего наши нечистоты ветра, да тех сил, которые работают в недрах попираемой нами земли!

Люди увидят, что может сделать скопление на одном пункте земного шара этих бесконечно разнообразных и взаимно дополняющих друг друга ремесел, вместе с оживляющим духом революции, — для того, чтобы прокормить, одеть, поместить и окружить всею возможною роскошью два миллиона разумных существ.

И это вовсе не фантастический вымысел: для осуществления его достаточно будет того, что уже известно, испробовано и найдено пригодным. Пусть только это, известное нам, оживится и оплодотворится смелым дуновением революции и самостоятельным порывом народных масс.

 Идея децентрализации промышленности — ключевая для кропоткинской концепции будущего общественного устройства. Еще в работе «Речи бунтовщика» (1890) он писал, что основой экономической организации коммунистического строя станут отдельные небольшие коммуны, вступающие на основе «соглашения» во взаимовыгодные связи друг с другом («Речи бунтовщика». Пб.; М., 1921. С.116-117). Его точка зрения диаметрально противоположна взглядам Маркса и Энгельса, связывавших переход к коммунизму с развитием крупной промышленности, способной за счет своей концентрации и централизации создать «избыток производства». Подробно эти проблемы рассматриваются Кропоткиным в работе «Поля, фабрики и мастерские» и в ее кратком изложении «Труд ручной и умственный» (М., 1919). Отмечая процесс «заметной концентрации фабрик, со всей очевидностью проявившийся во второй половине этого столетия», он считал, что «эта концентрация не препятствует существованию множества мелких предприятий, средняя величина которых возрастает весьма медленно» («Труд ручной и умственный». С.173). Это утверждение обосновывалось многочисленными статистическими данными, показывающими, что процесс развития производства на рубеже XIX и XX веков сопровождался бурным ростом мелких и средних предприятий, обусловленным прежде всего экономическими и технологическими выгодами. Говоря о небольших промышленных или сельскохозяйственных предприятиях, Кропоткин отмечает в этой работе их экономические и социальные преимущества перед крупным централизованным производством: способность значительно мобильнее перестраиваться в соответствии с изменением общественных потребностей, быстрее реагировать на новейшие достижения науки и техники, легче преодолевать отчуждение процесса производства и продуктов труда от их непосредственных производителей и т. д.

 

el:Η κατάκτηση του ψωμιού/Η αποκέντρωση της Βιομηχανίας
en:The Conquest of Bread/Chapter XVI
fr:La Conquête du pain/La décentralisation