Женихи (Дорошевич)/ДО
Я шелъ по опушкѣ Хаджибейскаго парка. Какъ вдругъ изъ куста вылетѣлъ молодой человѣкъ.

Я даже вздрогнулъ:

— Бѣшеный!

Безъ шляпы. Костюмъ въ клочьяхъ. Зрачки глазъ расширены отъ ужаса. Мокрые волосы прилипли ко лбу.

И прямо мнѣ въ ноги:

— Ради Бога!.. За мной гонятся!.. Я кинусь въ эти кусты, — не выдавайте меня!.. Они!!!

И молодой человѣкъ ринулся въ кусты.

Что такое? Что случилось? Что человѣкъ надѣлалъ?

Убилъ кого-нибудь? Зарѣзалъ?

Можетъ-быть, просто укралъ, — нынче у молодыхъ людей это въ модѣ.

По парку шелъ трескъ.

Вправо отъ меня слышался легкій трескъ, словно летѣла какая-нибудь легконогая серна.

Полѣвѣе слышался трескъ посолиднѣе, словно прыгала тигрица.

И, наконецъ, прямо кусты трещали такъ, словно валилъ медвѣдь.

Трескъ слышался все ближе и ближе. Послышалось тяжелое, прерывистое дыханіе, какое-то сопѣніе…

Можетъ-быть, и на самомъ дѣлѣ медвѣдь?..

Я оглянулся на всякій случай, — близко ли дерево?

— У-лю-лю! — раздался отчаянный вопль; кусты раздвинулись, — и я остолбенѣлъ.

Изъ кустовъ показался Иванъ Ивановичъ, милѣйшій Иванъ Ивановичъ, добрѣйшій Иванъ Ивановичъ, почтенный отецъ семейства, — но въ какомъ видѣ!

Лицо налилось кровью, въ глазахъ ярость, волосы дыбомъ, и прямо ко мнѣ.

— Подлеца видѣлъ?

— Какого подлеца?

— Подлецъ тутъ пробѣжалъ. Не видалъ?

— Да почему же, Иванъ Ивановичъ, отличить человѣка, подлецъ онъ или нѣтъ? Нынче это трудно…

— Не видалъ, значитъ? Ну, да все равно. Онъ отъ меня не уйдетъ, не уйдетъ, негодяй!

Иванъ Ивановичъ погрозилъ кулакомъ:

— Благословлю!.. Благословлю анаѳему!..

И онъ такъ кричалъ «благословлю», словно хотѣлъ оторвать голову:

— Благословлю!.. Не убѣжишь! Нѣтъ, ты только вообрази, какова шельма: изъ-подъ благословенія вырвался… Ну, да, братъ, ладно! Отъ меня не уйдешь! У меня это все правильно устроено: облава! Я, братъ, охотникъ. На медвѣдей ходилъ! У меня сторожа подкуплены. Куда ни побѣги, — на сторожа наткнешься. Весь паркъ оцѣпленъ. А по кустамъ жена и дѣти пущены. Сынишка Петька на велосипедѣ рыщетъ. Дочь бѣгаетъ, жена. Какъ только увидятъ, сейчасъ на меня гнать начнутъ и «у-лю-лю!» кричать. Хорошо бы гончими его, ракалію, потравить. Ну, да за неимѣніемъ гончихъ своимъ семействомъ обойдемся. Женѣ прямо сказано: увидишь, мертвой хваткой за шею бери и вали. А отбиваться начнетъ, — за ноги кусай, чтобъ бѣгать не могъ. А я тѣмъ временемъ подойду и благословлю.

— Да что съ тобой, Иванъ Ивановичъ? Отъ жары это у тебя, что ли? Съ чего это ты такимъ неподходящимъ дѣломъ вздумалъ заняться! Анаѳемъ благословлять?!

— А что жъ съ ними дѣлать, какъ не благословлять? Благословлю, — и кончено. Нѣтъ, ты себѣ представить не можешь, до чего подлый нынче молодой человѣкъ пошелъ! Ты ему всякое удовольствіе, угощаешь, окрошку для него дѣлаешь, а онъ въ благодарность хоть бы на твоей дочери женился. Хоть бы изъ вѣжливости! Окрошку ѣстъ, и даже по двѣ тарелки, а какъ до свадьбы дошло, — «не расположенъ», говоритъ. Къ одной окрошкѣ расположеніе и чувствуетъ. Ты только представь себѣ. Пріѣзжаетъ на лиманъ молодой человѣкъ. Ну, я, натурально, сейчасъ черезъ кухарку узналъ. У меня вѣдь всѣ чужія кухарки на жалованьѣ. Какъ гдѣ показался молодой человѣкъ, сейчасъ обязана бѣжать и извѣщать. А ужъ я прихожу и знакомлюсь.

— Какъ, къ незнакомому приходишь?

— А мнѣ плевать, что онъ незнакомый. Познакомлюсь! Прихожу — вижу, молодой человѣкъ. «Ногой, — говоритъ, — страдаю». Мы въ немъ участіе приняли, дочь даже за него замужъ выдать хотѣли. А онъ, на-ко! Черезъ перила!

— Какъ такъ? Черезъ перила?!

— Очень просто. Сидимъ это мы передъ обѣдомъ на террасѣ. Жена окрошку приготовляетъ. Она какую-то особенную дѣлаетъ, горчицы въ нее много кладетъ, — словомъ, отъ этой окрошки человѣкъ въ нѣкоторомъ родѣ чувствъ лишается: самъ не понимаетъ, что говоритъ, что дѣлаетъ. Я поодаль сижу, чтобъ молодымъ людямъ не мѣшать. А Олечка съ нимъ, съ анаѳемой, около перилъ объ окрошкѣ говоритъ. «Вы, — спрашиваетъ, — Семенъ Ивановичъ, окрошку любите?» — «Люблю, — говоритъ, — особенно съ раковыми шейками! Раковыя шейки — это восторгъ, что такое! Что можетъ быть лучше шейки?» Кажется, объясненіе прямое? Чего жъ еще ждать? Я къ нимъ: «Я, говорю, васъ, Семенъ Ивановичъ, понялъ! Берите Олечку, цѣлуйте ея шейку, сколько вамъ угодно»… И только что хотѣлъ благословить, а онъ, подлецъ, ногу черезъ перила — и въ кусты. Мы и погнали!

Въ эту минуту гдѣ-то вдали послышался отчаянный вопль:

— Иванъ Ивановичъ! Сюда! Держу!.,

— Жена вцѣпилась!

И Иванъ Ивановичъ шарахнулся въ кусты.

— Держи!.. За ноги кусай!.. Я сейчасъ!.. За ноги… За ноги…

Голосъ Ивана Ивановича слышался все ближе и ближе къ тому мѣсту, откуда раздавались вопли.

— Скорѣе! — вопилъ женскій голосъ. — Рвется!

— За ноги кусай, за ноги!.. Олечка, Петька! У-лю-лю! Къ матери на помощь! — раздавался голосъ Ивана Ивановича. Вотъ онъ, вотъ я!..

Но въ эту минуту раздался страшный, отчаянный крикъ — и все смолкло.

Я стоялъ ни живъ ни мертвъ. Что за драма разыгралась въ чащѣ? Убили?

Снова затрещали кусты — и на дорогу вывалился Иванъ Ивановичъ.

Именно, вывалился, а не вышелъ. Истомленный, измученный:

— Вырвался!.. И вѣдь какъ, подлецъ, ухитрился. Жена ему въ икры зубами вцѣпилась. Сынъ его два раза велосипедомъ переѣхалъ. Дочь за волосы держала. Думалъ: «благословлю». Нѣтъ! Увидалъ меня, анаѳема, словно каленымъ желѣзомъ кто его прижегъ. Вѣдь раздавленный, а какъ кинулся! У дочери въ рукахъ даже волосъ клокъ остался. А все Петька, каналья, виноватъ! Не умѣетъ съ женихами обращаться. Развѣ по жениху на велосипедѣ нужно уѣдить? Сѣлъ бы ему на голову, — и все тутъ. Вотъ какъ съ женихомъ нужно!

Иванъ Ивановичъ присѣлъ на скамейку.

— Не повѣришь, братъ, какъ трудно нынче жениха отыскать!

— Да, можетъ, насчетъ жениховъ вы очень разборчивы?

— Мы?! Да нынче, братъ, лакеевъ съ большей разборчивостью берутъ, чѣмъ жениховъ. Это прежде было: чтобъ женихъ не курилъ, въ карты не игралъ. А нынче просто; одно отъ него, отъ идола, только и требуется: женись! И того не хочетъ!

— Что жъ это они?

— А вотъ поди, спроси у нихъ, у идоловъ. Вотъ какіе они нынче молодые люди пошли! Никакъ не благословишь… Да я тебѣ вотъ что еще скажу…

Но Ивану Ивановичу не удалось договорить.

Къ намъ летѣла горничная:

— Баринъ! Баринъ! Домой скорѣе бѣгите! Къ вамъ кухарка съ сосѣдской дачи пришла!

Иванъ Ивановичъ вскочилъ какъ встрепанный.

— Прощай, братъ, некогда… Новый появился… Благословлять побѣгу! Можетъ-быть, и удастся…

Мы встрѣтились съ Иваномъ Ивановичемъ недѣли черезъ двѣ на бульварѣ.

Онъ шелъ, понуривъ голову, изнемогая отъ жары.

— Иванъ Ивановичъ! Что это тебя въ такую жару въ городъ принесло?

— По дѣламъ былъ. Въ управѣ, потомъ въ справочную контору…

— Ужели жениха чрезъ контору искалъ?

— Его самаго. У меня, братъ, хитрая механика теперь подстроена. Съ членомъ управы съ однимъ познакомился. Обѣщался для меня въ управѣ мѣсто столоначальника попридержать. Ты знаешь, это выгодно. Такъ вотъ по справочнымъ конторамъ и хожу: нѣтъ ли какого-нибудь молодого человѣка безъ опредѣленныхъ занятій? Я ему мѣсто въ управѣ, а онъ въ благодарность чтобы на дочери женился. И ему хорошо, и мнѣ выгодно: управскій столоначальникъ — это, братъ, по нынѣшнимъ временамъ женихъ — слава Тебѣ, Господи! Конечно, это не скотобойщикъ, но все-таки…

— Ну, и что жъ?

— И на это не идутъ. Мѣсто, — говоритъ, — возьму съ удовольствіемъ, а къ женитьбѣ расположенья. не чувствую! По газетнымъ объявленіямъ ходилъ. Какой-то молодой человѣкъ 100 рублей предлагаетъ, чтобъ мѣсто ему доставить. «Вотъ вамъ, говорю, и безъ ста рублей и жена и мѣсто. И сто цѣлковыхъ цѣлы останутся и жену еще получите!» Да онъ, дуракъ, оказывается, ужъ женатъ. Дѣтей семеро. Конечно, жену можно бы и отравить, у меня порошокъ такой есть, а дѣтей по пріютамъ…

— Иванъ Ивановичъ!!!

— Да что ты мнѣ «Иванъ Ивановичъ!» «Иванъ Ивановичъ!» Я сорокъ пять лѣтъ Иванъ Ивановичъ! Была бы у тебя дочь на возрастѣ, — посмотрѣлъ бы я, что бы ты запѣлъ,

Зашли тутъ же на бульварѣ позавтракать.

Иванъ Ивановичъ рыбу съѣлъ, но надъ котлетой задумался.

— Ты что жъ, Иванъ Ивановичъ, не ѣшь?

— Постой, — мнѣ въ голову одна мысль пришла.

— Что еще?

— А знаешь ли, мнѣ этотъ лакедронъ очень нравится!

— Кто такой?

— Лакей, что намъ подаетъ! Приличный такой, почтительный! Въ Одессѣ немного и молодыхъ людей такихъ найдешь. Очень-очень приличенъ!

— Иванъ Ивановичъ, да неужели же ты…

— Что жъ тутъ такого необыкновеннаго? Что лакей? Такъ что жъ, небольшое приданое дамъ, — сами ресторанъ откроемъ, жена по кулинарной части, окрошку будетъ дѣлать, я по винной кое-что смыслю. Право, сейчасъ ему предложеніе сдѣлаю!

Но подошелъ кто-то изъ знакомыхъ, и Ивану Ивановичу помѣшали.

— Въ другой разъ, — рѣшилъ онъ, — а теперь къ себѣ на лиманъ поѣду. Да что ты къ намъ никогда не заѣдешь? Заѣхалъ бы, окрошки поѣлъ. Ты хоть и женатый человѣкъ, а все-таки заѣзжай, поѣшь!

Я собрался къ Ивану Ивановичу какъ-то на недѣлѣ.

Подъѣзжаю, — слышу вопли.

«Батюшки, думаю, должно-быть, Иванъ Ивановичъ кого-нибудь благословляетъ».

Хотѣлъ было повернуть назадъ, какъ вдругъ съ дачи вылетаетъ въ растерзанномъ видѣ жена Ивана Ивановича.

— Спасите! — кричитъ. — Извергъ меня уродовать хочетъ!

— Какъ такъ уродовать?

— А вотъ спросите у него, онъ на дачѣ съ хирургическими инструментами возится.

Вхожу.

— Иванъ Ивановичъ, что ты тутъ за звѣрства. дѣлаешь?

— Никакихъ, — говоритъ, — звѣрствъ; просто хотѣлъ. женѣ на носу оспу привить.

— Это еще зачѣмъ? У нея не привита развѣ?

— Привита, и даже два раза, — этой зимой еще прививала. А я хотѣлъ на носу — для спокойствія.

— Иванъ Ивановичъ, опомнись, выкупайся, воды выпей, что ли…

— Да что ты меня за сумасшедшаго принимаешь, что ли? Я, братъ, знаю, что дѣлаю! Это я для жениховъ.

— Для какихъ жениховъ?

— Для Олечкиныхъ. Отыщешь для Олечки жениха, а онъ за мамашей ухаживаетъ. Вѣдь нынче молодежь какая! А будетъ носъ въ оспѣ, — небось, не станетъ ухаживать. Вотъ я и хотѣлъ…

— Иванъ Ивановичъ!

— Да что ты ко мнѣ присталъ: «Иванъ Ивановичъ!» Ты вотъ меня поздравь лучше! Подлеца поймалъ.

— Какого подлеца?

— А вотъ, за которымъ тогда по парку гонялся. Не миновалъ моихъ рукъ. — Благословлю!

— Какъ же это тебѣ удалось?

— А очень просто. Объявилъ всѣмъ сторожамъ, будто онъ у меня пятьсотъ рублей укралъ, и сто рублей награды обѣщалъ тому, кто приведетъ.

— Иванъ Ивановичъ, да вѣдь это клевета!

— Ужъ это тамъ что бы то ни было! А только поймали и привели.

— Да вѣдь за это подъ судъ можно!

— Вотъ, вотъ! И онъ меня изъ погреба судомъ пугаетъ.

— Какъ изъ погреба?

— Въ погребъ я его посадилъ. Заперъ и ключъ у себя держу. Кормлю селедкой, а пить не даю. Пока итти подъ благословеніе не согласится.

— Да вѣдь это истязаніе!

— Я и самъ знаю, что истязаніе! А онъ согласись жениться, — вотъ и истязаніе кончится. Надо же ихъ, наконецъ, заставлять жениться.

— Охъ, Иванъ Ивановичъ, попадешь ты на каторгу!

— Не попаду, — согласится, Я на своемъ поставлю: благословлю. Долго не продержится. Онъ и теперь ужъ — въ чемъ душа держится! Хочешь, пойдемъ, посмотримъ!

Смотрѣть я не пошелъ, но расчеты Ивана Ивановича сбылись.

Черезъ два дня я получилъ пригласительный билетъ:

«Иванъ Ивановичъ и Матрена Карповна Фунтиковы имѣютъ честь покорнѣйше просить васъ пожаловать на благословеніе ихъ дочери Ольги съ коллежскимъ регистраторомъ Семеномъ Ивановичемъ Скриповымъ, имѣющее быть въ субботу, 20 іюля, во дворѣ дачи Фунтиковыхъ».

Я отправился.

Зрѣлище, которое мнѣ представилось, было поистинѣ изумительно.

Посреди двора два дворника держали за руки и за ноги распростертаго на землѣ «жениха», а Иванъ Ивановичъ стоялъ надъ нимъ, плакалъ отъ умиленія и говорилъ:

— Дѣти мои, благословляю васъ, будьте счастливы!

Въ тотъ же вечеръ я встрѣтилъ Ивана Ивановича въ Грандъ-Отелѣ.

Онъ былъ выпивши:

— Дочку замужъ выдаю! Жениха нашелъ!

И даже хвастаетъ:

— А ужъ какъ ее любитъ!!!

Проза Власа Михайловича Дорошевича
Русская проза
Рассказы