Сахалин (Дорошевич)/Мастерские
Корсаковские мастерские, — столярная, слесарная, токарная, сапожная, швальная, кузница, — работают недурно.

И у господ служащих и… даже во Владивостоке, у многих можно видеть очень приличную мебель работы корсаковских мастерских.

Мастерские расположены здесь же на тюремном дворе.

Многие мастеровые в них и ночуют. Как-то легче на душе становится, когда после тюремной «оголтелости» и голой нищеты входишь в мастерские.

Здесь хоть чуть-чуть да пахнет в воздухе достатком, у всякого есть хоть что-нибудь и лишнее.

Люди имеют кое-какой посторонний заработишко, — по праздникам, во время, полагающееся для отдыха.

У кого есть кроватишка, у кого хоть какое-нибудь лишнее тряпьё.

Да и лица не такие уж «каторжные», — труд всё-таки кладёт на них благородный, человеческий отпечаток.

Труд подневольный, «барщина», — но если вы хотите видеть как может работать арестант, с какой охотой, как старательно он работает, если хоть чуть-чуть заинтересован в труде, — похвалите работу.

— Отличные, мол, коты (арестантские башмаки). Видно, хороший мастер. Тонкую работу исполнять можешь.

Доброе слово на каторге — редкость.

Доброе слово, непривычное, производит на каторжного больше впечатления, чем привычная розга.

От похвалы лицо рабочего распустится в улыбку, — он непременно достанет из «укладки» и похвастается работою «на сторону».

И что за тщательная, что за любовная работа! Подошва у другого, и та вся выстрочена какими-то рисунками.

Не то, чтоб ему за это заплатили дороже, а любит он «свою» работу, старается над ней, отделывает сапог какой-нибудь, словно художник-ювелир гранит редкий, ему самому нравящийся бриллиант.

И не даром люди, хорошо знающие каторгу, говорят, что, если бы её хоть чуть-чуть заинтересовать материально в труде, каторга меньше давала бы лентяев, игроков, рецидивистов, — меньше народу падало бы в ней окончательно.

Но довольно «философии».

Перед нами опять — мрачная, «каторжная» картина.

Молодой парень сколачивает большой, неуклюжий гроб. Другой, уже оконченный, стоит тут же на полу.

— Покойники разве есть?

— Нет. Да из лазарета присылали сказать: будут. Ну, и готовим.

Парень со злостью заколачивает гвоздь.

— Возись с чертями! Хороший, природный столяр был, у Файнера, в Киеве, мастеровым служил, может, изволите знать, первый магазин, — а теперь вот гроба сколачивай! Тьфу!

— А за что пришёл?

— В Киевском университете за убийство.

— С грабежом?

— С ним. Много награбили, держи карман шире!

— А надолго?

— Без срока.

Неподалёку старичок в очках, низко нагнувшись, мастерит «коты», тщательно заколачивает гвоздики.

— Давно здесь, дедушка?

— Недавно, милостивый государь мой, — приветливо говорит он, — недавно.

— А за что?

— Старуху свою убил.

— Жену?

— Нет, так. Полюбовница была. Десять лет душа в душу выжили… И этакий грех вышел!

— Что же случилось?

— Сдурела, старая. В Феодосии мы жили, я хорошим мастером слыл, жил скромно, деньжонки имел. На них-то она и зазрилась. «Умрёт, мол, сам, всё родные отберут! Отравлю да отравлю и деньгами воспользуюсь». А тут ещё путаться с молодым начала. «Отравлю!» — да и всё. Замечаю я. Живём, как два волка в клетке, друг на друга зубами щёлкаем. Мне её боязно, — того и гляди, отравит; она меня опасается, — потому видит, что замечаю. Так тяжко в те поры было, так тяжко… Не выдержал… убил.

Каких, каких только драм здесь нет.

Примечания