Труп-обвинитель (По; Типография Миллера)
Дозволено цензурой. Москва, 20 января 1873 г.

ТРУП-ОБВИНИТЕЛЬ 

Рассказ Эдгара Поэ
_

В этом небольшом рассказе я хочу объяснить читателям каким образом вследствие таинственного сцепления обстоятельств я открыл преступление и совершил чудо, удивляющее и теперь Ратлебург, чудо доказанное, подтвержденное и проверенное, поколебавшее ратлебургское неверие и возвратившее на путь истинный самых закоснелых, завзятых скептиков.

Это происшествие случилось в конце лета 18** года.

Барнабе Шутлеворти, один из самых уважаемых и богатых граждан Ратлебурга, вдруг неожиданно исчез при обстоятельствах, заставивших подозревать что-то дурное. В субботу ранним утром он верхом на лошади проехал по главной улице с намерением побывать в городе Х…, находящемся в расстоянии пятнадцати миль, и возвратиться оттуда вечером того же самого дня. Но не прошло и двух часов с отъезда Барнабе, как соседи увидели его лошадь, примчавшуюся без всадника и чемодана к воротам дома своего хозяина. Бедное животное было покрыто грязью и ранено. Все это, естественно, возбудило живейшее беспокойство друзей исчезнувшей особы. И вот в воскресенье утром многие из жителей города, не дождавшись возвращения Барнабе, поднялись с восходом солнца с намерением отправиться за розысками его трупа.

В этом деле никто не выказывал такой горячности, такого усердия, как задушевный друг Шутлеворти, Карл Бонанфан, называемый своими приятелями обыкновенно добрым старым Карлушей.

Не знаю, почему это имя имеет какое-то таинственное влияние на носящих его, но только все Карлы, в какой бы стране ни находились они, по большей части откровенны, мужественны, честны, благодетельны, обладают симпатичным голосом и ясным взором, который как будто говорит вам: «У меня совесть спокойна, я никого не боюсь и презираю подлость и низость». Вот по этому-то все дяди Америки, все беззаботные холостяки и называются Карлами.

И так наш старый Карлуша, хотя и жил в Ратлебурге не более шести месяцев, хотя и не рассказывал никому своего прошедшего, но все-таки очень легко мог познакомиться с самыми уважаемыми людьми небольшого города. Не было в Ратлебурге ни одного человека, который не согласился бы дать ему в долг пятисотенного билета без всякого существенного залога кроме честного, благородного слова. Что же касается до женщин, я не знаю, что бы они не согласились сделать для него угождения. И все это оттого, что крестный отец дал ему имя Карла, которое в иных случаях бывает лучше всех рекомендательных писем на свете.

Я, кажется, уже сказал, что почтеннейший г. Шутлеворти был богатейшим гражданином в Ретлебурге и находился с Карлом Бонанфан на самой дружеской ноге. Два старых джентльмена жили дверь в дверь, и хотя Барнабе редко бывал у своего соседа, однако никогда не клал в рот куска, если тот два или три раза в день не приходил узнать о здоровье своего приятеля. Старый Карлуша часто оставался у него позавтракать, закусить и почти всегда обедать. Он имел простительную слабость к шато-марго и всегда радовался, когда хозяин предлагал ему отведать превосходный, искрометный напиток.

Однажды вечером Шутлеворти, опорожнив две или три бутылки, весело воскликнул, фамильярно ударив по плечу своего собеседника:

— Знаешь ли, любезнейший друг, что ты самый веселый собутыльник из всех, которых мне приходилось встречать в своей жизни? А потому, так как ты хорошо чокаешься и еще лучше пьешь, то я и хочу сделать тебе небольшой подарок: ящик с отличнейшим шато-марго. Клянусь своим носом!… (он имел дурную привычку клясться, хотя и не заходил далее: бумажный мешок! моею трубкой!) клянусь носом! что завтра же напишу письмо к моему поставщику с приказанием прислать как можно скорее ящик с лучшим вином, предназначающимся тебе! Ни слова! Я решился, и решение мое непоколебимо…

Привожу эти слова лишь для того, чтобы показать, какая интимная дружба существовала между старыми приятелями.

Итак, в описываемое воскресенье, когда распространилось известие, что г. Шутлеворти сделался жертвою преступления, Бонанфан обнаружил такое сильное волнение, на которое я не считал его способным. Увидев возвратившуюся без всадника и чемодана раненую лошадь, он побледнел, точно убитый был его брат или родной отец, и задрожал, как осенний лист.

В первую минуту Бонанфан казался до того удрученным нелицемерною печалью, что не мог сказать друзьям, спрашивавшим его совета, каким образом лучше действовать в этом непонятном деле; потом он предлагал им оставить розыски, говоря, что гораздо лучше подождать неделю, две или даже месяц, пока не получатся известия о пропавшем, а может быть и сам Шутлеворти в этот промежуток времени возвратится и объяснит свое таинственное исчезновение!

Читатель, без сомнения, заметил, что такая настойчивость, такая уверенность в жизни умершего друга, присуща всем людям, находящимся в глубокой скорби. Род оцепенения овладел бедным Карлом, искренно сожалевшим о своем приятеле.

Жители Ратлебурга, уверенные в мудрости и опытности старика Бонанфан, казались расположенными последовать его совету и оставить немедленные поиски. Я даже убежден, что они предпочли бы мнение достойного джентльмена несвоевременному вмешательству племянника пропавшего Шутлеворти, молодого человека, большого кутилы, пользовавшегося дурною репутацией. Этот племянник, по имени Пеннифатер, не желал слышать никаких доводов. Он негодовал и сердился, когда ему говорили, что разум приказывает оставаться в бездействии, и, напротив, настаивал о немедленных поисках трупа несчастной жертвы.

Привожу собственное выражение молодого человека.

Бонанфан с справедливостью заметил ему, что такой образ выражения очень странен, чтоб не сказать более.

Замечания почтенного старика произвело свое действие на слушателей, и один из присутствовавших спросил многозначительным тоном г. Пеннифатера: не известны ли уж племяннику обстоятельства дядиной смерти, если он так смело утверждает, что достойный джентльмен есть ничто иное, как труп, как жертва?

По этому поводу гг. Бонанфан и Пеннифатер обменялись между собою несколькими суровыми, обидными словами. Впрочем, их спор нисколько не удивил соседей, так как уже три или четыре месяца эти два господина жили не в добром согласии. Даже однажды Бонанфан был повален на землю племянником своего друга за пустое противоречие и в этом выказал еще более свое хладнокровие и истинно христианское смирение. Он с трудом поднялся с пола, поправил беспорядок туалета и не покушался даже отплатить тою же монетою за полученное оскорбление. Он только удовольствовался в первую минуту очень понятного гнева произнесением угроз, в которых говорил, что будет праздник и на его улице. Конечно, на такие странные слова не было обращено никакого внимания, и они вскоре забылись.

По какой бы то ни было причине (это, впрочем, мало относится до нашего рассказа) жители Ратлебурга наконец согласились с Пеннифатером и, разделившись на несколько групп, решились отправиться отыскивать пропавшего Шутлеворти. Такова по крайней мере была их первая мысль. Они думали, что, разделившись на группы, сразу осмотрят все окрестности. Но Бонанфан нашел их аргументы слишком плохими, слишком глупыми. Не знаю, чем он убедил их, за исключением, конечно, Пеннифатера, но только горожане под предводительством старого Карлуши выступили из Ратлебурга беспорядочною толпою для отыскания тела, по всей вероятности, убитого Барнабе.

Жители города, конечно, не могли иметь проводника лучше старого джентльмена, так как знали, что он обладает глазами рыси: но, не смотря на то, что Карлуша водил их по самым дурным и непроходимым дорогам, в течение целой недели, не было найдено никакого следа несчастного Шутлеворти. Я говорю никакого и ошибаюсь, так как друзья убитого шли по следу, оставленному его лошадью, шли до места, находившегося в трех милях от города, где отпечаток копыт все более и более терялся в густой траве небольшого леса, через который проходила дорога. Наконец искатели достигли болота, полузаросшего тростником и осокою. Тут исчезали все следы лошади. Можно было с достоверностью заключить, что в этом-то именно месте и происходила роковая борьба, потому что от дороги до болота виднелась тропинка, происшедшая, без сомнения, от того, что по ней тащили человеческое тело. В недальнем расстоянии находилась большая лужа, но в ней ничего не открыли. Толпа хотела уже в отчаянии удалиться, когда Провидение внушило Бонанфану мысль получше осмотреть болото. Это предложение было принято с энтузиазмом; Бонанфан был осыпан комплиментами, превозносившими его ум и опытность. Так как большинство горожан было вооружено заступами и кирками, назначенными для погребения трупа; то вскоре осмотрели болото, не очень глубокое, и недалеко от берега заметили черный шелковый жилет, принадлежавший молодому человеку Пеннифатеру. Жилет был изорван в нескольких местах и замаран кровью; некоторые из присутствовавших вспомнили, что видели его на племяннике утром в день отъезда Шутлеворти; между тем, другие говорили, что готовы в случае нужды показать под присягою, что в вечер этого памятного дня на Пеннифатере был жилет совсем другого цвета. Никто уж не видал первого с минуты исчезновения несчастного старца.

Вещи начали принимать решительно дурной оборот для Пеннифатера. Заметили, что он сделался очень бледен и не нашел ответа, когда от него требовали объяснений. Смущение еще более подтвердило подозрения. Самые искренние друзья стали требовать его немедленного ареста, но тут великодушие старого Карлуши Бонанфан обнаружилось в всей своей полноте. Он защищал Пеннифатера в долгой изящной речи, где сказал в заключение, что подсудимый — достойный наследник Шутлеворти и что он никогда не решится на такое ужасное дело.

— Я прощаю ему от всей души за нанесенную мне некогда обиду, добавил вежливый джентльмен, — и жалею только о том, что в настоящее время факты против него. Между тем, я далек от мысли придавать вещам буквальное значение и постараюсь доказать, что это… ничто иное, как сцепление каких-нибудь неблагоприятных обстоятельств.

Бонанфан говорил еще около получаса, и длинная речь его дышала и умом, и добротою; к несчастию, люди, одаренные нежною душою, не всегда держатся своих мыслей. Ослепляемые чрезмерною ревностью, они впадают в ошибки и еще более запутывают дело.

То же самое случилось на этот раз и с старым Карлушей, несмотря на его красноречие. Он говорил много хорошего и защищал виновного с энергиею молодого адвоката, вышедшего лишь впервые на судейскую эстраду, но достиг своими словами, не знаю каким образом, только того, что его начали считать величайшим оратором, а Пеннифатера величайшим злодеем.

Самая главная ошибка благородного защитника заключалась в том, что он называл обвиняемого достойным наследником своего доброго друга. Между тем, никто не соглашался в душе с этими словами, припоминая некоторые угрозы, обращенные за год или за два дядей к племяннику, не имевшему других родственников.

Жители Ратлебурга были люди очень наивные; они думали, что за угрозами всегда следует их исполнение и что Шутлеворти непременно лишит наследства молодого человека. Поэтому и не мудрено, что племянник из боязни потерять огромное наследство решился ужасным преступлением покончить с своим дядею. К такому-то выводу и пришли соседи.

И вот без дальних церемоний Пеннифатер был арестован, и его друзья после бесполезных розысков возвратились к себе вместе с обвиненным.

Дорогою новое обстоятельство еще более подтвердило их подозрения. Бонанфан, шедший впереди толпы, сделал вдруг скачок, нагнулся и поднял какой-то предмет, лежавший в траве, который он поспешно осмотрел. Находившиеся поблизости соседи заметили, что он спрятал найденное в кармане своего пальто, но так неловко, что в поднятом предмете многие узнали большой каталонский нож. Двенадцать свидетелей признали это оружие принадлежащим молодому человеку, потому что на рукоятке находились начальные буквы его фамилии. Лезвие ножа было покрыто засохшею кровью.

С этой минуты все сомнения исчезли: никто более не сомневался уже в преступлении Пеннифатера, и потому, по прибытии в Ратлебург, он тотчас же был представлен уголовному судье.

Дело подсудимого с каждою минутою все более и более ухудшалось. Арестант, спрошенный, что он делал утром в день отъезда Шутлеворти, имел смелость признаться, что охотился поблизости болота, в котором, благодаря проницательности Бонанфан, открыли окровавленный жилет.

Старый джентльмен явился к судье в качестве свидетеля, и со слезами на глазах сделал следующее показание.

Он сказал, что чувство долга и понимание священнейших обязанностей запрещают ему долее хранить молчание. До этой минуты искренняя любовь, питаемая им к племяннику друга, хотя и дурно с ним поступившему три месяца тому назад, приказывала ему объяснить все факты только неблагоприятным стечением обстоятельств, но теперь, видя перед глазами слишком убедительные показательства, он считает дело ясным и не требующим подтверждений.

— Мне нельзя долее колебаться, — прибавил он; — и я изложу судье все, что мне известно… Ах! как это тяжело любящему сердцу!…

И он рассказал, что накануне исчезновения Шутлеворти тот объявил племяннику о своем отъезде на следующий день в соседний город для отдачи в Провинциальный банк очень большой суммы денег. Потом в его присутствии объявил племяннику, что решился утвердить духовное завещание, не оставляющее ему ни одного су. Бонанфан, оканчивая показание, потребовал от обвиняемого подтверждения своих слов.

К большому удивлению всех присутствовавших в камере уголовного судьи молодой Пеннифатер отвечал, что все, сказанное свидетелем — истинная правда.

Судья тотчас же распорядился послать двух агентов в квартиру преступника для произведения там необходимого обыска.

Посланные возвратились с сафьянным портфелем, принадлежавшим уже несколько лет г. Шутлеворти; но в портфеле ничего не было.

Блюститель правосудия напрасно старался исторгнуть признание от обвиненного; тот отрицал взводимое на него преступление.

Кроме портфеля полицейские агенты нашли в тюфяке несчастного молодого человека рубашку и платок, помеченные его именем и запятнанные, по-видимому, кровью.

Между тем, узнали, что лошадь Шутлеворти околела вследствие полученной ею раны. Бонанфан предложил вскрыть труп животного, чтобы найти в нем пулю.

Сказано — сделано.

Старый Карлуша, взяв на себя этот труд, вынул из груди лошади небольшую пулю, приходившуюся как раз к дулу ружья Пеннифатера.

Пулю подсудимый признал за принадлежащую ему.

Более сомнений существовать не могло, все улики были неопровержимы.

Судья отправил племянника Шутлеворти в тюрьму и отказался принять поручительство Бонанфан, убедительно предлагавшего в залог огромные деньги.

Такое новое доказательство великодушия старого джентльмена сделало его идеалом доброты в глазах всех жителей Ратлебурга.

Надо признаться, что в этом случае достойный человек слишком увлекся любовью и ревностью, так как, предлагая поручительство, он забывал, что не имеет ничего кроме долгов.

Легко понять, с каким нетерпением городское население дожидалось суда присяжных над Пеннифатером.

Все обвиняли его в совершенном злодеянии и желали строгого примерного наказания.

Наконец роковой день наступил. Многочисленная публика еще с утра собралась в большой зале здания, занимаемого Фемидой.

Улики, собранные Бонанфаном, были так неопровержимы, что присяжные после минутного совещания, обвинили подсудимого в убийстве его дяди с целью ограбления и с желанием завладеть наследством.

Несчастный Пеннифатер, осужденный на смерть, отправлен на время в темницу графства, где и должен был ожидать казни.

Великодушие Карла Бонанфан увеличило к нему почтение и любовь граждан Ратлебурга.

С ним самим сделалась удивительная перемена: прежняя расчетливость, доходившая даже до скряжничества, заменилась излишнею расточительностью и щедростью. Он с заметным удовольствием подавал пришедшему гостю бутылку лучшего вина, предлагал настоящую гаванскую сигару, тогда как прежде от него трудно было получить даже стакан холодной воды.

В одно прекрасное утро этот достойный джентльмен получил письмо, сильно его изумившее. Оно заключалось в следующем:

Г. Бонанфан. В Ратлебурге.А. Н. 1.Милостивый государь.

По приказанию нашего уважаемого доверителя и корреспондента, г. Барнабе Шутлеворти, мы имеем честь послать к вам по данному им адресу ящик с лучшим шато-марго.

Ваши покорнейшие слуги
 Гог, Фрог, Ког и К°

P.S. Ящик вам доставится через шесть часов по получении письма. Передайте наше почтение г. Шутлеворти.

Бонанфан по смерти своего приятеля совершенно не надеялся получить когда-нибудь обещанное вино и смотрел теперь на эту посылку, как на видимое благоволение к нему умершего Барнабе. В избытке радости он пригласил многих друзей на ужин в следующий день, чтобы отведать подарок покойного Шутлеворти. Однако джентльмен в разосланных приглашениях не думал упоминать его имени, на что, без сомнения, имел важные причины.

На следующий день вечером многочисленное и избранное общество собралось у Бонанфан. Могу сказать, нисколько не преувеличивая, что половина жителей Ратлебурга находилась там. Я был приглашен одним из первых.

Вечер прошел очень весело, хотя хозяин и печалился о том, что шато-марго, ожидаемое еще утром, прибыло только после сытного, великолепного ужина. Будущая перспектива множества бутылок с отличным вином обрадовала гостей, решивших торжественно внести в зал дорогую посылку и при громких криках ура! мгновенно распечатать ее.

Все принялись за дело. Ящик был поставлен на стол среди бутылок и стаканов, из которых многие полетели на пол и разбились вдребезги. Старый Карлуша, выпивший уже напорядках, с сияющим и улыбающимся лицом поднялся с кресла и, ударив по столу графином, потребовал молчания во время священной церемонии, т. е. откупорки божественного нектара.

Мало-помалу спокойствие водворилось. Я по просьбе Бонанфана принужден был поднять дубовую крышку, скрывавшую бутылки шато-марго. Взяв молоток, я выбил несколько гвоздей…

Вдруг крышка подскочила, приведенная в движение незаметной пружиной, и из ящика медленно поднялся несчастный Шутлеворти с искаженным, посинелым лицом и зияющею раною на груди. Мертвец, вперив свои стеклянные глаза в испуганного Бонанфана, тихо, но внятно произнес:

— Ты — мой убийца!!

Потом труп, точно удовольствовавшись своим обвинением, упал на стол из ящика, служившего ему своего рода гробом.

Невозможно описать сцену, последовавшую за внезапным появлением привидения Шутлеворти. Одни из гостей бросились к дверям, другие к окнам, третьи окаменели от понятного ужаса. Когда первая минута невыразимого страха прошла, все взоры обратились на Бонанфана.

Если я проживу еще сто лет, то все-таки не забуду смертной бледности, покрывшей его лицо, так еще недавно красное от вина и светящееся от радости. В течение одной или двух минут он оставался неподвижен, как мраморная статуя; его глаза ничего не видели и, казалось, были заняты созерцанием совершенного преступления. Наконец в достойном джентльмене проснулась совесть, и он, вскочив с кресла, глухо упал головою на лежавший на столе посинелый труп. Здесь отрывистым и едва внятным голосом признался он в ужасном убийстве, за которое Пеннифатер был осужден на смерть.

И вот в чем заключалась его исповедь:

Он следовал за Шутлеворти до соседнего болота, где выстрелил в лошадь. Воспользовавшись падением животного, он умертвил всадника и завладел его деньгами. Считая лошадь мертвою, убийца в течении некоторого времени с большим трудом тащил свою жертву через частый кустарник, окружавший болото. Наконец он положил труп несчастного старика на свою лошадь и довез его до одного местечка в глубине леса.

Окровавленный жилет, нож, портфель и пуля были подброшены им из желания отомстить Пеннифатеру. Он также положил в тюфяк молодого человека рубашку и платок, запачканные кровью.

К концу этого рассказа голос убийцы становился все слабее и слабее. Кончив свои признания, он хотел подняться, но зашатался и, протянув руки к холодному трупу, упал бездыханным на каменный пол комнаты.

Однако нет ничего проще средств, столь невероятных, столь фантастических средств, употребленных мною для того, чтобы исторгнуть от убийцы немедленное признание.

Притворное простосердечие Бонанфан внушило мне еще в первую минуту сильное к нему недоверие. Присутствуя при нанесении ему пощечины Пеннифатером, я был поражен дьявольским выражением, исказившим лицо старого Карла. Это не была молния, но скорее вызов и обещание отомстить при первом представившемся случае. Я был совершенно противоположного мнения с горожанами Ратлебурга, так как заметил, что все открытия, компрометировавшие Пеннифатера, прямо или косвенно шли от г. Бонанфан. Дело с пулей открыло мне глаза. Друзья Шутлеворти забыли, (но я это помнил), что свинец, ранивший животное, вошел с одной стороны, а вышел с другой. Итак, сделалось понятным, что открытие пули было не что иное, как ловко разыгранная комедия. Такой вывод убедил меня, что и другие доказательства приготовлены точно таким же образом. Кроме того, заметив, что Бонанфан по смерти своего друга сделался более великодушным и тратил много денег, я почувствовал рождающиеся подозрения, становившиеся со дня на день все сильнее и сильнее…

Вследствие всего этого я с своей стороны занялся деятельными розысками в надежде открыть тело несчастного Шутлеворти. Через несколько дней мои старания увенчались успехом: я нашел труп бедного старика в старом колодце, совершенно скрытом густым кустарником.

Случаю было угодно, чтобы я слышал разговор двух стариков в тот день, когда расчувствовавшийся Шутлеворти обещал своему другу ящик с шато-марго.

На этом-то я и основал свой план действия.

Достав длинный и твердый кусок китового уса, я положил его под спину трупа, который был после помещен в ящик, оставшийся от вина. В то время, как забивал гвоздями крышку, я должен был ее сильно удерживать и потому предвидел, что труп должен подняться, когда гвозди будут выбиты.

Наложив печати на ящике и закупорив его, я послал слугу к г. Бонанфан с мнимым письмом поставщиков Барнабе Шутлеворти. Что же касается до обвинительных слов, сказанных восставшим трупом, то их объяснить нетрудно: я обладаю способностью чревовещания. Угрызения совести поразили несчастного, и он пал мертвым.

Кажется, что мне не остается ничего более прибавить к рассказу. Пеннифатер был тотчас освобожден и, получив во владение состояние покойного дяди, переменил совершенно образ жизни, воспользовавшись уроками опытности.

Проза Эдгара Аллана По
Переводы 1874 года