Сахалин (Дорошевич)/Посвящение в каторжники
Всякий, конечно, слыхал об этом обычае «посвящения в арестанты», об этих жестоких истязаниях, которым умирающая от скуки и озлобленная тюрьма подвергает «новичков».

Для чего тюрьма творила над «новичками» эти истязания, при рассказе о которых волос встаёт дыбом? Отчасти, как я уже говорил, от скуки, отчасти по злобе на всё и на вся и из желания хоть на ком-нибудь выместить накипевшую злобу, от которой задыхается человек, а отчасти и из практических соображений, нужно было узнать человека, устоит ли он против жалобы начальству, даже если его подвергнут страшным истязаниям. Ведь надо же знать человека, пришедшего в «семью». Будет ли он всегда и во всём надёжным товарищем?

Я обошёл все сахалинские тюрьмы и могу с полной достоверностью сказать, что прежний страшный обычай «посвящения в каторжники», обычай пытать «новичков», отошёл в область преданий. Теперь этого нет. Тогда розга и кнут свистели повсюду, и это отражалось на нравах тюрьмы. Теперь нравы «мягчают».

«Молодая» каторга делает только удивлённые глаза, когда спрашиваешь: «А нет ли у вас таких-то и таких-то обычаев?» И только старики Дербинской каторжной богадельни, когда я им напоминал о прежних обычаях «посвящения», улыбались и кивали головами на эти рассказы, словно встретились с добрым старым знакомым.

— Было, было всё это! Верно.

И они охотно пускались в те пространные описания, в которые всегда пускается человек при воспоминаниях о пережитых бедствиях.

А «молодая» каторга и понять даже этих обычаев не может:

— Да кому же какая от этого польза?

«Польза», — вот альфа и омега всего миросозерцания теперешней каторги. И в этом нет ничего удивительного: преобладающий элемент каторги — убийцы с целью грабежа, то есть люди, совершавшие преступление ради «пользы». И нравам, обычаям и законам этих людей приходится подчиняться остальным: дисциплинарным, жертвам случая, семейных неурядиц и так далее.

«Польза», это — всё. Каторжанин, совершивший убийство на Сахалине, рассказывал мне о своём преступлении и упомянул о том, что по его преступлению забрали было и другого ни в чём неповинного поселенца:

— Но я его высвободил… Потому он не мог быть в моём деле полезен.

А если бы «мог быть полезен», он бы запутал ни в чём неповинного человека, и вся каторга бы его поняла:

— Должен же человек думать о своей «пользе». Всяк за себя.

Всё теперешнее «посвящение в каторжники» состоит в том, что тюрьма старается извлечь из новичка «пользу», то есть, пользуясь его неопытностью, обмошенничать его, елико возможно.

Для этого у каторги есть несколько игр, в которые только и можно играть, что с «новичками»: в платочек, в крестики, в кошелёк, в напёрсток, в тузы, в чёрное и красное.

В этом «посвящении» есть даже нечто симпатичное: тут наказывается страсть к лёгкой и верной наживе, желание объегорить своего же брата наверняка.

Вновь прибывшая на пароходе партия выдержала карантин, подверглась медицинскому освидетельствованию, разделена, безо всякой практической пользы и безо всякого применения этого деления, на «полносильных», «слабосильных» и «вовсе неспособных к труду», и явилась в тюрьму.

Ещё раньше, пока партия сидела свои три-четыре дня в карантине, тюрьма навела о ней кой-какие справки. У одного с новой партией пришёл брат, у другого — сообщник, у третьего — просто старый товарищ. Все эти лица, рискуя карцером и розгами, побывали в карантине и кое-что разузнали. Тюремные брадобреи, рискуя спиной, сбегали в карантин и поразнюхали, кому из вновь прибывших арестантов удалось протащить с собой деньги, кто разжился дорогой игрой в карты или писанием писем и прошений, у кого вообще водятся деньжонки. Тут всё разузнаётся: сколько господа пассажиры дали на Пасху певчим-арестантам, сколько удалось выпросить у посторонних «на палача». И когда новая партия приходит в тюрьму, тюрьма уже знает об её имущественном положении и на кого следует обратить внимание.

В тюрьме и так тесно, а тут прибавилось народу ещё. Приходится спать под нарами. Старосты продают новичкам лучшие места, конечно, стараясь содрать гораздо дороже того, что обыкновенно стоит «хорошее место» в тюрьме. Изголодавшиеся жиганы немножко «обрастают шерстью», продавая последнее, что у них осталось, — места на нарах, — и сами залезая под нары.

Новичок ещё не может прийти в себя, собраться с мыслями; он напуган, ошарашен новой обстановкой, не знает, как ступить, как держаться; он видит только одно, что здесь, куда ни сунься, всё деньги, что без денег пропадёшь, что деньги нужно наживать во что бы то ни стало. В это-то время его и подлавливают.

Новичок сидит на нарах и со страхом и с любопытством смотрит на людей, среди которых ему суждено прожить долгие, ух, какие долгие годы.

По тюрьме, с видом настоящего дяди сарая, ходит какой-то разиня-арестант. Из кармана бушлата торчит кончик платка, на котором завязан узелок, а в узелке, видно, завязана монета.

Другой арестант, успевший уже давеча закинуть ласковое слово новичку, тихонько сзади подкрадывается к дяде сараю, хитро подмигнув, развязывает узелок, вынимает двугривенный и завязывает копейку. Новичок, которому подмигнул ловкач, сочувственно улыбается: «Здо́рово, мол».

— Эй, дядя! — окрикивает «ловкач» дядю сарая. — Что у тебя фармазонская, что ли, копейка, что ты её в узелок завязал?

— Кака-така копейка? — простодушно спрашивает «дядя сарай».

— А така, что в платке завязана. Дура, чёрт! Чувырло братское! Завязал копейку да и ходит.

— Буде заливать-то! Заливала-дьявол! Не копейка, а двоегривенный!

Дядя сарай прячет высунувшийся угол платка в карман. Кругом собирается толпа.

— «Двоегривенный»! — передразнивает его «ловкач». — Да ты видал ли когда двоегривенные-то какие бывают: ясные-то, не липовые? Завязал копейку, ходит-задаётся: «Двоегривенный»!

— Ах ты, такой-сякой! — выходит из себя дядя сарай. — Ты что ж срамишь меня перед всеми господами арестантами? Хошь парей? На десять целковых, что двоегривенный?

— На десять?!

— То-то, на десять. Прикусил язык голый!

Толпа хохочет.

— Слышь ты, нет у меня десяти целковых. Ставь красненькую, мне потом целковый дашь! — шепчет «ловкач» новичку.

Новичок колеблется.

— Наверняка ведь! Сам видел.

— Ставь! — подуськивают в толпе.

А пока идут эти переговоры, дядю сарая якобы «отвлекают» разговорами, чтобы не заметил.

— Вот он за меня ставит! — объявляет «ловкач», указывая на новичка. — Выкладывай красный билет!

Оба «выкладывают» по десяти рублей.

— Давай платок! Ты и развязывай! — передают платок новичку.

Новичок развязывает узел и бледнеет: двугривенный!

— Так-то! А говоришь, дурашка, копейка! Не лезь в чужом кармане саргу считать.

— Да это мошенство! — вопит новичок, хватаясь за деньги.

Но у него вырывают десятирублёвку, а если не отдаёт, бьют:

— Проиграл, плати. Правило.

Только тут он узнаёт, что и прикинувшийся дядей сараем, и «ловкач», — всё это одна шайка жиганов и игроков.

«Фокус» объясняется просто: дядя сарай должен только успеть развязать в кармане узелок, вынуть копейку и завязать двугривенный. Перед прибытием новой партии к этой «ловкости и проворству рук» специально готовятся.

А в другом углу камеры разыгрывается, между тем, другая сцена.

— Ах ты, татарва некрещёная! Бабай про́клятый! — орёт перед несколькими новичками арестант на простофилю, у которого он только что незаметно срезал высунувшийся из-под рубахи крест.

— Какой же я бабай, — запальчиво орёт простофиля, — ежели я крещёный человек и у меня крест на шее есть?

— Нет у тебя креста на шее, у бабая!

— Как нет? Парей на пятишку.

— Ребята! — обращается арестант к новичкам. — Сложим пять целковых, утрём бабаю нос!

Все видели, как крест был срезан, а деньги в каторге ой-ой как нужны. Пять рублей немедленно составляются.

— Расстёгивай ворот.

Спорщик расстёгивает рубаху. На шее крест. Тут всё, конечно, состоит только в том, что на человеке было два креста.

Новички ошеломлены, требуют деньги назад: «Мошенство!» — но напарываются на кулаки всей тюрьмы:

— Плати, коль проиграл! Правило!

Не будем особенно долго останавливаться перед новичком, который с изумлением повторяет, глядя в свой кошелёк:

— Как же так? Было двадцать целковых, а стало десять. Значит, украли! Этак я жалиться буду!

— Попробуй! Свези тачку! Легаш поскудный!

С ним сыграли ту же штуку, какую  устраивают часто на улицах и Одессы и всех вообще больших городов.

Вдвоём с арестантом они нашли кошелёк и только что хотели приступить к дележу добычи, как перед ними словно из-под земли вырос владелец потерянного кошелька.

— Мой!

— А твой, так возьми!

— Стой! А куда же два серебряных целковика делись? Тут два серебряных целковика были!

— Никаких мы целковиков не видали.

— Ан, врёшь! Это что ж? Воровство? У своих тырить начали?

— Да хоть обыщи, дьявол! Чего лаешь!

Арестант выворачивает карманы и показывает кошелёк. То же по необходимости делает и новичок.

Владелец двух якобы пропавших рублей роется в его кошельке, двух целковиков, понятно, не находит и отдаёт кошелёк обратно.

— Знать, другой кто взял! Не взыщите! Вижу теперь, что вы люди честные!..

И уходит искать два пропавших целковых.

Только потом новичок, заглянув в кошелёк, увидит, что из него во время осмотра исчезло десять рублей.

Тут дело снова в «ловкости и проворстве» да в том, чтобы во время осмотра кто-нибудь сзади будто нечаянно толкнул новичка, заорал, вообще заставил его на секунду отвернуться.

Пойдём к группе, собравшейся около игрока. Тут идёт игра «в напёрсток». Два напёрстка, под одним есть шарик, под другим — нет. Игра идёт на маленькой скамеечке, во время обеда заменяющей стол, поставленной на нарах. Игрок с такой быстротой передвигает напёрстки, что нет возможности заметить, который из них тот, под которым шарик.

— Закручу! Замучу! — орёт игрок. — Ставьте, что ли!

— Ишь, чёрт, дьявол, лешман! Ни свет ни заря, спозаранку за игру принялся! — раздаётся сзади игрока в толпе.

— А тебе какое дело, треклятому? — отзывается игрок.

— А такое, что непорядок! Вот какое!..

— А ты что тут за  такой выискался? Тебя кто порядки уставлять звал? Ты что за шишка?

— А ты не лайся! Звездануть тебя в душу, чёрта…

— Молчи, пока арбуз не раскололи!

— Расколол один такой…

Вот-вот запустят руки за голенища, и пойдут в ход «жулики» — ножи. Лица озверели. Игрок забыл и об игре. Повернулся лицом к обидчику.

А в это время арестанты подглядывают, под каким напёрстком хлебный шарик.

— Ставь, ставь красненькую! — шепчут они денежному новичку, около места которого и затеялась игра. — Ставь! Чего его жалеть! Всех обыгрывает! Надо и его! Ставь наверняка ведь. Вот так, прячь деньги под карту…

— Да будет вам, дьяволы! — обращаются они к ссорящимся. — Ишь, волынку затёрли, дьяволы! А тебе что? Не ндравится, проходи, а огня из человека добывать нечего. Скипидаристый, право, человек!

Вступившегося в игру протестанта уводят. Игрок, ворча и доругиваясь, возвращается к игре:

— Ну, что тут?

— Всё сделано. Куш под картой.

Игрок берётся за напёрстки.

— Нет, уж это ты оставь! — протестует толпа. — Игра составлена. Как есть, так и будет! Вот на этот он поставил!

— Да вы, может, подсмотрели, дьяволы?

— Видать, что окромя жулья никого не видел в жисть. Станет кто подсматривать? Нет, уж правило! Игра составлена!

— Да, может, куш велик?!

— Под картой сколько есть! Нет, ты уж по правилам! А то «тёмную». Любишь, щучий сын, выигрывать! Умей и платить.

— Ну, ин, будь по-вашему! Ежели правило, я ни слова. Этот, что ли?

— Этот! — подтверждает новичок.

Игрок поднимает напёрсток, под напёрстком пусто, и тянет куш из-под карты.

Дело снова в ловкости рук, в умении быстро и незаметно, пока новичок волнуется во время спора, передвинуть напёрстки один на место другого.

Тузы и «чёрное и красное», это — почти одно и то же. Выбирают по желанию: тузы или другие карты.

Лежат крапом вверх три туза: два чёрные и один красный. Игрок их перекладывает с такой изумительной быстротой, что нет возможности уследить, куда ляжет красный.

Но во время игры его отвлекут какой-нибудь ссорой или прибегут сказать что-нибудь. Игрок отвернётся, а в это время какой-нибудь арестант подсмотрит, где красный, и сделает на крапе карандашом метку.

— Ставь на этого, — шепнут новичку.

Игрок кончит ссору или разговор, возьмётся снова за игру, начнёт перекладывать карты с места на место.

— Готово!

Новичок ставит на меченного туза часто всё, что у него есть, желая сразу вдвое разбогатеть. Ему дадут самому вскрыть туза, он вскроет: чёрный!

Дело в вольте, который делает во время метки игрок. Он подменяет меченного красного туза точно так же отмеченным, заранее приготовленным чёрным.

Так шулера обыгрывают тех, кто не прочь бы выиграть наверняка.

И вот к вечеру новички, проигравшиеся в прах, обманутые, часто избитые за нежелание платить, ложатся на нары, думая:

— Ну, народ!

А сосед утешает:

— Зато ты теперь настоящий арестант. Форменный, как есть. Все ту же школу проходили. Порядок.

Они обобраны и тем посвящены в каторжане. Каторга не любит собственности и собственников. Их деньги пошли гулять по тюрьме: сегодня — к одному, завтра — к другому…

Некоторые из вновь посвящённых с тоской и ужасом думают о предстоящих днях голодовок и всяческих лишений.

Другие чувствуют злобу в душе и засыпают с мечтою, как они и сами будут точно так же обирать новичков.

Примечания