Сахалин (Дорошевич)/Шкандыба
Вечному каторжнику Шкандыбе шестьдесят четыре года. Это рослый, крепкий, здоровый старик.

Шкандыба — сахалинская знаменитость. Его все знают.

Шкандыба отбыл двадцать четыре года «чистой каторги» и ни разу не притронулся ни к какой работе.

— Вот те и приговор к каторжным работам! — похохатывает он.

Его драли месяцами каждый день, чтобы заставить работать. Ни за что!

Сколько плетей, сколько розг получил этот человек!

Когда он, по моей просьбе, разделся, — нельзя было без содрогания смотреть на этот сплошной шрам. Всё тело его словно выжжено калёным железом.

— Я весь человек поротый! — говорит сам про себя Шкандыба. — Булавки, брат, в непоротое место не запустишь: везде порото. Вы извольте посмотреть, я суконочкой потру. Где потереть прикажете?

Потрёт суконкой там, где укажут, и на теле выступают крест-накрест полосы — следы розг.

— Человек клетчатый! Кожа с рисунком. Я кругом драный. С обеих сторон. Чисто вот пятачок фальшивый, что у нас для орлянки делают. С обеих сторон орёл. Как ни брось, всё орёл будет! И с одной стороны орёл и с другой — орёл. Так вот и я.

— Как же так с обеих сторон драный?

— А так-с. Господин смотритель на меня уж очень осерчал: зачем работать не хочу. «Так я ж тебя!» — говорит. Драл, драл, не по чем драть стало. «Перевернуть, — говорит, — его, подлеца, на лицевую сторону». Чудно! По животу секли, по грудям секли, по ногам. Такого даже и дранья-то никто не выдумывал. Уморушка! Шпанка, так та со смеху дохла, когда я этак-то на кобыле лежал. Необыкновенно!

— А работать всё-таки не пошёл?

— Нашли дурака!

Шкандыба по профессии мясник. В первый раз был приговорён на двенадцать лет за ограбление церкви и убийство. Затем бежал, попался, и, в конце-концов, «достукался до вечной каторги».

Сначала его отправили на Кару, на золотые прииски. Это были страшные времена. В «разрезе», где работали каторжане, всегда наготове стояла кобыла. При каждом разрезе был свой палач, дежуривший весь день.

Шкандыбу привели на работу. Он решительно отказался.

— Что это? Землю копать? Не стану!

— Как не станешь?

— А так. Земля меня не трогала, и я её трогать не буду.

Шкандыбе в первый день дали двадцать пять плетей.

Во второй — пятьдесят.

В третий — сто и чуть живого отнесли в лазарет.

Выздоровел, привели, — опять то же:

— Земля меня не трогала, и я её трогать не буду.

Опять принялись драть, — опять отправили в лазарет.

Наконец устали, — прямо-таки, устали, — биться со Шкандыбой и отправили его на Сахалин.

На Сахалине Шкандыба прямо заявил:

— Работать не буду. И не заставляйте лучше.

— Ну, так драть будем!

— С полным моим удовольствием. Ваше полное право. А работать вы меня заставить не можете.

Шкандыбу переводили из тюрьмы в тюрьму, от смотрителя к смотрителю, всякий раньше хвалился:

— Ну, у меня не то запоёт!

И всякий потом опускал руки.

Один из самых «ретивых» смотрителей К. рассказывал мне:

— Да вы понятия иметь не можете, что это за человек. Взялся я за него. Каждый день тридцать розг. Да ведь каких! Порция. Прихожу утром на раскомандировку. Кобыла стоит, палач, розги. Вместо «здравствуйте!» — первый вопрос: «Шкандыба, на работу идёшь?» — «Никак нет!» — «Драть!» Идёт и ложится. До чего ведь, подлец, дошёл. Только прихожу, ещё спросить не успею, а он уже к кобыле идёт и ложится. Плюнул!

Другой смотритель, тоже «ретивый», которому давали Шкандыбу на укрощение, говорил мне:

— Одно время думали, может, он какой особенный, к боли нечувствительный. Доктору давали исследовать. «Нет, — говорит, — ничего, чувствительный». Драть, значит, можно.

«Спектакли», которые ежедневно по утрам Шкандыба давал каторге, составляли развлечение для тюрьмы. Глядя на него, и другие «храбрились», «молодечествовали» и смелей ложились на кобылу.

Кроме того, каторга «дерзила»:

— Что вы, на самом деле, ко мне пристаёте с работой? Вы, вон, подите, Шкандыбу заставьте работать! Небось, не заставите!

Шкандыба давал «заразительный пример».

Его просили уж работать хоть «для прилика»:

— Шкандыба, чёрт, хоть метлу возьми, двор подмети! Вот и вся тебе работа!

— Не желаю. Чего я буду мести? Не я насорил, — не я и мести буду. Я что насорю, — сам за собой приберу.

— Ну, не мети, чёрт с тобой! Хоть метлу-то в руки возьми!

— Зачем мне её в руки брать? Она не маленькая. И одна в углу постоит. Ей не скучно: там другие мётлы есть.

— Раз, впрочем, топор в руки взял! — смеётся Шкандыба.

— Работать хотел?

— Нет, надзирателю голову отрубить надо было. Надзиратель такой был, Чижиков. Выслужиться хотел. «Я, — говорит, — его заставлю работать. Не беспокойтесь. Что его драть, — процедура длинная! Я его и так, и кулаком по морде». Раз меня в рыло, два меня в рыло. Походя бьёт. «Дух, — говорит, — я из тебя вышибу!» — «Смотри, — говорю, — чтоб тебе кто в рыло не заехал!» — «Я, — говорит, — не опасаюсь!» — «Ну, а я, — говорю, — опасаюсь!» Пошёл, взял топор, хлясть его по шее. Напрочь хотел башку отрубить, — вчистую. Тогда уж никто в рыло его не смажет.

— И что же, насмерть?

— Жалко, жив остался. Наискось махнул. А ещё мясником был, туши рубил. Раз — и готово. А тут не сумел этакого пустого дела сделать. Топор сорвался, стало быть!

За это Шкандыбу приковали к стене и приговорили к вечной каторге.

— Сижу у стены прикованный: «Что, мол, взяли, работаю?»

Замечательно. Всё делали с Шкандыбой. Только одного не пришло никому в голову: освидетельствовать состояние его умственных способностей.

А странностей у Шкандыбы, и помимо упорного нежелания работать, много.

То он начинает вдруг петь во всё горло. То разговаривает, разговаривает, — вскочит и убежит как полоумный.

— Юродствует!

— Сумасшедшим прикидывается, чтобы не драли!

— Нагличает: «Вот, мол, все работают, а я песни орать буду».

Так решало тюремное сахалинское начальство, а когда на Сахалине появились действительно гуманные врачи, готовые взять под свою защиту больного, борьба со Шкандыбой была уже кончена: на него «плюнули» и зачислили богадельщиком, чтобы хоть как-нибудь оформить его «неработание».

А, впрочем, Бог его знает, можно ли признать Шкандыбу сумасшедшим. Ненормального, странного в нём много, но сумасшедший ли он?

В одну из бесед я спросил Шкандыбу:

— Скажи на милость, чего ж ты отказывался от работы?

— А потому, что несправедливо. Справедливости нет, — вот и отказывался.

— Ну, как же несправедливо. Ведь ты сам говоришь: церковь ограбил, человека убил?

— Верно!

— Присудили тебя к каторге.

— Справедливо. Не грабь, не убивай.

— Ну, и работай!

— А работать не буду. Несправедливо.

— Да как же несправедливо?

— А так! Вон Ландсберг двух человек зарезал, а его заставляли работать? Нет, небось! Над нами же командиром был. Барин! Он инженер, или там, сипер какой-то, что ли, дороги строить умеет. Он не работает, он командует. А я работай! За что же, выходит, должен работать? За то, что человека убил? Нет! За то, что я дорог строить не умею. Так разве я в этом виноват? Виноват, что меня не учили? Нет, брат, каторга, так каторга, — для всех равна! А это нешто справедливость? Приведут арестантов: грамотный — в канцелярии сиди, писарем, своего же брата грабь. А неграмотный — в гору, уголь копай. За что ж он страдает? За то, что неграмотный! Нешто его в этом вина? Справедливо?

— Потому ты и не работал?

— Так точно!

— Ну, а если бы «справедливость» была и всех бы одинаково заставляли работать, ты бы работал?

— А почему ж бы и нет? Знамо, работал бы. Как же не работать? Главное — справедливость. Я потому и Чижикову голову снести хотел. За несправедливость! Бей, где положено. Драть, по закону положено, — дери! Меня каждый день драли, — я слова не сказал: справедливо. Потому — закон. А по морде бить в законе не показано, — и не смей. Ты незаконничаешь, и я незаконничать буду. Ты меня в рыло, — я тебя топором по шее. А что справедливо, — я разве прекословлю? Сделай твоё одолжение. Что хошь, только, чтоб справедливо!

Так и отбыл Шкандыба свои двадцать четыре года «чистой каторги», не подчиняясь тому, чего не считал справедливым.