Дядя Ваня (Чехов)/Действие четвёртое

 Действие четвёртое 

 Вы скорее, Марина Тимофеевна, а то сейчас позовут прощаться. Уже приказали лошадей подавать.

 Немного осталось.

 В Харьков уезжают. Там жить будут.

 И лучше.

 Напужались… Елена Андреевна «одного часа, говорит, не желаю жить здесь… уедем да уедем… Поживем, говорит, в Харькове, оглядимся и тогда за вещами пришлем…» Налегке уезжают. Значит, Марина Тимофеевна, не судьба им жить тут. Не судьба… Фатальное предопределение.

 И лучше. Давеча подняли шум, пальбу — срам один!

 Да, сюжет, достойный кисти Айвазовского.

 Глаза бы мои не глядели.

Опять заживем, как было, по-старому. Утром в восьмом часу чай, в первом часу обед, вечером — ужинать садиться; все своим порядком, как у людей… по-христиански.  Давно уже я, грешница, лапши не ела.

 Да, давненько у нас лапши не готовили.

Давненько… Сегодня утром, Марина Тимофеевна, иду я деревней, а лавочник мне вслед: «Эй, ты, приживал!» И так мне горько стало!

 А ты без внимания, батюшка. Все мы у бога приживалы. Как ты, как Соня, как Иван Петрович — никто без дела не сидит, все трудимся! Все… Где Соня?

 В саду. С доктором все ходит, Ивана Петровича ищет. Боятся, как бы он на себя рук не наложил.

 А где его пистолет?

 Я в погребе спрятал!

 Грехи!

 Оставь меня.  Уйдите отсюда, оставьте меня одного хоть на один час! Я не терплю опеки.

 Сию минуту, Ваня. 

 Гусак: го-го-го! 

 Оставь меня!

 С большим удовольствием, мне давно уже нужно уехать отсюда, но, повторяю, я не уеду, пока ты не возвратишь того, что взял у меня.

 Я у тебя ничего не брал.

 Серьезно говорю — не задерживай. Мне давно уже пора ехать.

 Ничего я у тебя не брал.

 Да? Что ж, погожу еще немного, а потом, извини, придется употребить насилие. Свяжем тебя и обыщем. Говорю это совершенно серьезно.

 Как угодно.

Разыграть такого дурака: стрелять два раза и ни разу не попасть! Этого я себе никогда не прощу!

 Пришла охота стрелять, ну, и палил бы в лоб себе самому.

 Странно. Я покушался на убийство, а меня не арестовывают, не отдают под суд. Значит, считают меня сумасшедшим.  Я — сумасшедший, а не сумасшедшие те, которые под личиной профессора, ученого мага, прячут свою бездарность, тупость, свое вопиющее бессердечие. Не сумасшедшие те, которые выходят за стариков и потом у всех на глазах обманывают их. Я видел, видел, как ты обнимал ее!

 Да-с, обнимал-с, а тебе вот. 

 Нет, сумасшедшая земля, которая еще держит вас!

 Ну, и глупо.

 Что ж, я — сумасшедший, невменяем, я имею право говорить глупости.

 Стара штука. Ты не сумасшедший, а просто чудак. Шут гороховый. Прежде и я всякого чудака считал больным, ненормальным, а теперь я такого мнения, что нормальное состояние человека — это быть чудаком. Ты вполне нормален.

 Стыдно! Если бы ты знал, как мне стыдно! Это острое чувство стыда не может сравниться ни с какою болью.  Невыносимо!  Что мне делать? Что мне делать?

 Ничего.

 Дай мне чего-нибудь! О, боже мой… Мне сорок семь лет; если, положим, я проживу до шестидесяти, то мне остается еще тринадцать. Долго! Как я проживу эти тринадцать лет? Что буду делать, чем наполню их? О, понимаешь…  понимаешь, если бы можно было прожить остаток жизни как-нибудь по-новому. Проснуться бы в ясное, тихое утро и почувствовать, что жить ты начал снова, что все прошлое забыто, рассеялось, как дым.  Начать новую жизнь… Подскажи мне, как начать… с чего начать…

 Э, ну тебя! Какая еще там новая жизнь! Наше положение, твое и мое, безнадежно.

 Да?

 Я убежден в этом.

 Дай мне чего-нибудь…  Жжет здесь.

 Перестань!  Те, которые будут жить через сто, двести лет после нас и которые будут презирать нас за то, что мы прожили свои жизни так глупо и так безвкусно, — те, быть может, найдут средство, как быть счастливыми, а мы… У нас с тобою только одна надежда и есть. Надежда, что когда мы будем почивать в своих гробах, то нас посетят видения, быть может, даже приятные.  Да, брат. Во всем уезде было только два порядочных, интеллигентных человека: я да ты. Но в какие-нибудь десять лет жизнь обывательская, жизнь презренная затянула нас; она своими гнилыми испарениями отравила нашу кровь, и мы стали такими же пошляками, как все.  Но ты мне зубов не заговаривай, однако. Ты отдай то, что взял у меня.

 Я у тебя ничего не брал.

 Ты взял у меня из дорожной аптеки баночку с морфием.

Послушай, если тебе, во что бы то ни стало, хочется покончить с собою, то ступай в лес и застрелись там. Морфий же отдай, а то пойдут разговоры, догадки, подумают, что это я тебе дал… С меня же довольно и того, что мне придется вскрывать тебя… Ты думаешь, это интересно?

 Оставь меня.

 Софья Александровна, ваш дядя утащил из моей аптеки баночку с морфием и не отдает. Скажите ему, что это… не умно, наконец. Да и некогда мне. Мне пора ехать.

 Дядя Ваня, ты взял морфий?

 Он взял. Я в этом уверен.

 Отдай. Зачем ты нас пугаешь?  Отдай, дядя Ваня! Я, быть может, несчастна не меньше твоего, однако же не прихожу в отчаяние. Я терплю и буду терпеть, пока жизнь моя не окончится сама собою… Терпи и ты.

Отдай!  Дорогой, славный дядя, милый, отдай!  Ты добрый, ты пожалеешь нас и отдашь. Терпи, дядя! Терпи!

 На, возьми!  Но надо скорее работать, скорее делать что-нибудь, а то не могу… не могу…

 Да, да, работать. Как только проводим наших, сядем работать…  У нас все запущено.

 Теперь можно и в путь.

 Иван Петрович, вы здесь? Мы сейчас уезжаем. Идите к Александру, он хочет что-то сказать вам.

 Иди, дядя Ваня.  Пойдем. Папа и ты должны помириться. Это необходимо.

 Я уезжаю.  Прощайте.

 Уже?

 Лошади уже поданы.

 Прощайте.

 Сегодня вы обещали мне, что уедете отсюда.

 Я помню. Сейчас уеду.

Испугались?  Разве это так страшно?

 Да.

 А то остались бы! А? Завтра в лесничестве…

 Нет… Уже решено… И потому я гляжу на вас так храбро, что уже решен отъезд… Я об одном вас прошу: думайте обо мне лучше. Мне хочется, чтобы вы меня уважали.

 Э!  Останьтесь, прошу вас. Сознайтесь, делать вам на этом свете нечего, цели жизни у вас никакой, занять вам своего внимания нечем, и, рано или поздно, все равно поддадитесь чувству — это неизбежно. Так уж лучше это не в Харькове и не где-нибудь в Курске, а здесь, на лоне природы… Поэтично, по крайней мере, даже осень красива… Здесь есть лесничество, полуразрушенные усадьбы во вкусе Тургенева…

 Какой вы смешной… Я сердита на вас, но все же… буду вспоминать о вас с удовольствием. Вы интересный, оригинальный человек. Больше мы с вами уже никогда не увидимся, а потому — зачем скрывать? Я даже увлеклась вами немножко. Ну, давайте пожмем друг другу руки и разойдемся друзьями. Не поминайте лихом.

 Да, уезжайте…  Как будто бы вы и хороший, душевный человек, но как будто бы и что-то странное во всем вашем существе. Вот вы приехали сюда с мужем, и все, которые здесь работали, копошились, создавали что-то, должны были побросать свои дела и все лето заниматься только подагрой вашего мужа и вами. Оба — он и вы — заразили всех нас вашею праздностью. Я увлекся, целый месяц ничего не делал, а в это время люди болели, в лесах моих, лесных порослях, мужики пасли свой скот… Итак, куда бы ни ступили вы и ваш муж, всюду вы вносите разрушение… Я шучу, конечно, но все же… странно, и я убежден, что если бы вы остались, то опустошение произошло бы громадное. И я бы погиб, да и вам бы… не сдобровать. Ну, уезжайте. Finita la comedia!

 Этот карандаш я беру себе на память.

 Как-то странно… Были знакомы и вдруг почему-то… никогда уже больше не увидимся. Так и всё на свете… Пока здесь никого нет, пока дядя Ваня не вошел с букетом, позвольте мне… поцеловать вас… На прощанье… Да?  Ну, вот… и прекрасно.

 Желаю вам всего хорошего.  Куда ни шло, раз в жизни!  Надо уезжать.

 Уезжайте поскорее. Если лошади поданы, то отправляйтесь.

 Сюда идут, кажется.

 Finita!

 Кто старое помянет, тому глаз вон. После того, что случилось, в эти несколько часов я так много пережил и столько передумал, что, кажется, мог бы написать в назидание потомству целый трактат о том, как надо жить. Я охотно принимаю твои извинения и сам прошу извинить меня. Прощай! 

 Ты будешь аккуратно получать то же, что получал и раньше. Все будет по-старому.

 Maman…

 Александр, снимитесь опять и пришлите мне вашу фотографию. Вы знаете, как вы мне дороги.

 Прощайте, ваше превосходительство! Нас не забывайте!

 Прощай… Все прощайте!  Благодарю вас за приятное общество… Я уважаю ваш образ мыслей, ваши увлечения, порывы, но позвольте старику внести в мой прощальный привет только одно замечание: надо, господа, дело делать! Надо дело делать!  Всего хорошего! 

 Прощайте… Простите… Никогда больше не увидимся.

 Прощайте, голубчик. 

 Скажи там, Вафля, чтобы заодно кстати подавали и мне лошадей.

 Слушаю, дружочек. 

 Что же ты не идешь проводить?

 Пусть уезжают, а я… я не могу. Мне тяжело. Надо поскорей занять себя чем-нибудь… Работать, работать! 

 Уехали. Профессор рад, небось. Его теперь сюда и калачом не заманишь.

 Уехали. 

 Уехали.  Дай бог благополучно.  Ну, дядя Ваня, давай делать что-нибудь.

 Работать, работать…

 Давно, давно уже мы не сидели вместе за этим столом.  Чернил, кажется, нет…  А мне грустно, что они уехали.

 Уехали! 

 Напишем, дядя Ваня, прежде всего счета. У нас страшно запущено. Сегодня опять присылали за счетом. Пиши. Ты пиши один счет, я — другой…

 «Счет… господину…»

 Баиньки захотелось…

 Тишина. Перья скрипят, сверчок кричит. Тепло, уютно… Не хочется уезжать отсюда.

Вот подают лошадей… Остается, стало быть, проститься с вами, друзья мои, проститься со своим столом и — айда! 

 И чего засуетился? Сидел бы.

 Нельзя.

 «И старого долга осталось два семьдесят пять…»

 Михаил Львович, лошади поданы.

 Слышал.  Вот, возьми это. Гляди, чтобы не помять папку.

 Слушаю. 

 Ну-с… 

 Когда же мы увидимся?

 Не раньше лета, должно быть. Зимой едва ли… Само собою, если случится что, то дайте знать — приеду.  Спасибо за хлеб, за соль, за ласку… одним словом, за все.  Прощай, старая.

 Так и уедешь без чаю?

 Не хочу, нянька.

 Может, водочки выпьешь?

 Пожалуй…

 Моя пристяжная что-то захромала. Вчера еще заметил, когда Петрушка водил поить.

 Перековать надо.

 Придется в Рождественном заехать к кузнецу. Не миновать.  А, должно быть, в этой самой Африке теперь жарища — страшное дело!

 Да, вероятно.

 Кушай.

На здоровье, батюшка.  А ты бы хлебцем закусил.

 Нет, я и так… Затем, всего хорошего!  Не провожай меня, нянька. Не надо.

 «Второго февраля масла постного двадцать фунтов… Шестнадцатого февраля опять масла постного двадцать фунтов… Гречневой крупы…»

 Уехал.

 Уехал…

 Итого… пятнадцать… двадцать пять…

 Ох, грехи наши…

 Дитя мое, как мне тяжело! О, если б ты знала, как мне тяжело!

 Что же делать, надо жить!

Мы, дядя Ваня, будем жить. Проживем длинный-длинный ряд дней, долгих вечеров; будем терпеливо сносить испытания, какие пошлет нам судьба; будем трудиться для других и теперь, и в старости, не зная покоя, а когда наступит наш час, мы покорно умрем и там за гробом мы скажем, что мы страдали, что мы плакали, что нам было горько, и бог сжалится над нами, и мы с тобою, дядя, милый дядя, увидим жизнь светлую, прекрасную, изящную, мы обрадуемся и на теперешние наши несчастья оглянемся с умилением, с улыбкой — и отдохнем. Я верую, дядя, я верую горячо, страстно…  Мы отдохнем!

Мы отдохнем! Мы услышим ангелов, мы увидим все небо в алмазах, мы увидим, как все зло земное, все наши страдания потонут в милосердии, которое наполнит собою весь мир, и наша жизнь станет тихою, нежною, сладкою, как ласка. Я верую, верую…  Бедный, бедный дядя Ваня, ты плачешь…  Ты не знал в своей жизни радостей, но погоди, дядя Ваня, погоди… Мы отдохнем…  Мы отдохнем!

Мы отдохнем!

Действие 4

en:Uncle Vanya/Act IV