Сахалин (Дорошевич)/Тюрьма ночью
Холодная, тёмная, безлунная ночь. Только звёзды мерцают.

По огромному тюремному двору там и сям бегают огоньки фонариков.

Не видно ни зги, но чувствуется присутствие, дыханье толпы.

Мы останавливаемся перед высоким чёрным силуэтом какого-то здания: это — часовня посредине двора.

— Шапки долой! — раздаётся команда. — К молитве готовьсь. Начинай.

— «Христос воскресе из мёртвых»… — раздаётся среди темноты.

Поют сотни невидимых людей.

Голоса слышатся в темноте справа, слева, около, где-то там, вдали!..

Словно вся эта тьма запела.

Этот гимн воскресения, песнь торжества победы над смертью, — при такой обстановке! Это производило потрясающее впечатление.

Невидимый хор пропел ещё несколько молитв, и началась поверка.

За поздним временем обычной переклички не было, просто считали людей.

Подняв фонарь в уровень лица, надзиратели проходили по рядам и пересчитывали арестантов.

Из темницы на момент выглядывали старые, молодые, мрачные, усталые, свирепые, отталкивающие и обыденные лица, — и сейчас же снова исчезали во тьме.

В конце каждого отделения фонарь освещал чисто одетого старосту.

— Семьдесят пять? — спрашивал надзиратель.

— Семьдесят пять! — отвечал староста.

Старший надзиратель подвёл итог и доложил смотрителю, что все люди в наличности.

— Ступай спать!

Толпа зашумела. Тьма кругом словно ожила. Послышался топот ног, разговор, вздохи, позёвывания.

Усталые за день каторжники торопливо расходились по камерам.

— Кто идёт? — окрикнул часовой у кандальной тюрьмы.

— Кто идёт? — уже отчаянно завопил он, когда мы подошли ближе.

— Господин смотритель! Что орёшь-то!..

Мы прошли под воротами.

Загремел огромный замок, клуб сырого, промозглого пара вырвался из отворяемой двери, — и мы вошли в один из «номеров» кандального отделения.

— Смирно! Встать!

Наше появление словно разбудило дремавшие кандалы.

Кандалы забренчали, залязгали, зазвенели, заговорили своим отвратительным говором.

Чувствовалось тяжело среди этого звона цепей, в полумраке кандальной тюрьмы. Я взглянул на стены. По ним тянулись какие-то широкие тени, полосы. Словно гигантский паук заткал всё какой-то огромной паутиной… Словно какие-то огромные летучие мыши прицепились и висели по стенам.

Это — ветви ели, развешанные по стенам для освежения воздуха.

Пахло сыростью, плесенью, испариной.

Кандальных перекликали по фамилиям.

Они проходили мимо нас, звеня кандалами, а по стене двигались уродливые, огромные тени.

В одном из отделений было двое тачечников. Оба — кавказцы, прикованные за побеги.

Один из них, высокий, крепкий мужчина, с открытым лицом, смелыми, вряд ли когда отражавшими страх глазами, — при перекличке, громыхая цепями, провёз свою тачку мимо нас.

Другой лежал в углу.

— А тот чего лежит?

Тачечник что-то проговорил слабым, прерывающимся голосом.

— Больна она! Очень шибко больна! Слаба стала! — объяснил татарин-переводчик.

Во время молитвы он поднялся и стоял, опираясь на свою тачку, охая, вздыхая, напоминая какой-то страдальческий призрак, при каждом движении звеневший цепями.

Вы не можете себе представить, какое впечатление производит человек, прикованный к тачке.

Вы смотрите на него прямо с удивлением.

— Да чего это он её всё возит?

И воочию видишь, и не верится в это наказание.

По окончании проверки кандальные пели молитвы.

Было странно слышать: в «номере» — 40—50 человек, а поёт слабенький хор из 7—8. Остальные всё кавказцы…

Меня удивляло, что в кандальном отделении не пели «Христос воскресе».

— Почему это? — спросил я у смотрителя.

— А забыли, вероятно!

Люди, забывшие даже про то, что теперь пасхальная неделя!..