Крокодил (Достоевский)/III

И, однако ж, это был не сон, а настоящая, несомненная действительность.
Иначе - стал ли бы я и рассказывать! Но продолжаю...
     
В Пассаж я попал уже поздно, около девяти часов, и в крокодильную
принужден был войти с заднего хода, потому что немец запер магазин на этот
раз ранее обыкновенного. Он расхаживал по-домашнему в каком-то засаленном
старом сюртучишке, но сам еще втрое довольнее, чем давеча утром. Видно было,
что он уже ничего не боится и что "публикум много ходиль". Муттер вышла уже
потом, очевидно затем, чтобы следить за мной. Немец с муттер часто
перешептывались. Несмотря на то, что магазин был уже заперт, он все-таки
взял с меня четвертак. И что за ненужная аккуратность!
     
- Ви каждый раз будет платиль; публикум будут рубль платиль, а ви один
четвертак, ибо ви добры друк вашего добры друк, а я почитаю друк...
     
- Жив ли, жив ли образованный друг мой! - громко вскричал я, подходя к
крокодилу и надеясь, что слова мои еще издали достигнут Ивана Матвеича и
польстят его самолюбию.
     
- Жив и здоров, - отвечал он, как будто издали или как бы из-под
кровати, хотя я стоял подле него, - жив и здоров, но об этом после... Как
дела?
     
Как бы нарочно не расслышав вопроса, я было начал с участием и
поспешностию сам его расспрашивать: как он, что он и каково в крокодиле и
что такое вообще внутри крокодила? Это требовалось и дружеством и
обыкновенною вежливостию. Но он капризно и с досадой перебил меня.
     
- Как дела? - прокричал он, по обыкновению мною командуя, своим
визгливым голосом, чрезвычайно на этот раз отвратительным.
     
Я рассказал всю мою беседу с Тимофеем Семенычем до последней
подробности. Рассказывая, я старался выказать несколько обиженный тон.
     
- Старик прав, - решил Иван Матвеич так же резко, как и по всегдашнему
обыкновению своему в разговорах со мной. - Практических людей люблю и не
терплю сладких мямлей. Готов, однако, сознаться, что и твоя идея насчет
командировки не совершенно нелепа. Действительно, многое могу сообщить и в
научном, и в нравственном отношении. Но теперь это все принимает новый и
неожиданный вид и не стоит хлопотать из одного только жалованья. Слушай
внимательно. Ты сидишь?
     
- Нет, стою.
     
- Садись на что-нибудь, ну хоть на пол, и слушай внимательно.
     
Со злобою взял я стул и в сердцах, устанавливая, стукнул им об пол.
     
- Слушай, - начал он повелительно, - публики сегодня приходило целая
бездна. К вечеру не хватило места и для порядка явилась полиция. В восемь
часов, то есть ранее обыкновенного, хозяин нашел даже нужным запереть
магазин и прекратить представление, чтоб сосчитать привлеченные деньги и
удобнее приготовиться к завтраму. Знаю, что завтра соберется целая ярмарка.
Таким образом, надо полагать, что все образованнейшие люди столицы, дамы
высшего общества, иноземные посланники, юристы и прочие здесь перебывают.
Мало того: станут наезжать из многосторонних провинций нашей обширной и
любопытной империи. В результате - я у всех на виду, и хоть спрятанный, но
первенствую. Стану поучать праздную толпу. Наученный опытом, представлю из
себя пример величия и смирения перед судьбою! Буду, так сказать, кафедрой, с
которой начну поучать человечество. Даже одни естественнонаучные сведения,
которые могу сообщить об обитаемом мною чудовище, - драгоценны. И потому не
только не ропщу на давешний случай, но твердо надеюсь на блистательнейшую из
карьер.
     
- Не наскучило бы? - заметил я ядовито.
     
Всего более обозлило меня то, что он почти уже совсем перестал
употреблять личные местоимения - до того заважничал. Тем не менее все это
меня сбило с толку. "С чего, с чего эта легкомысленная башка куражится! -
скрежетал я шепотом про себя. - Тут надо плакать, а не куражиться".
     
- Нет! - отвечал он резко на мое замечание, - ибо весь проникнут
великими идеями, только теперь могу на досуге мечтать об улучшении судьбы
всего человечества. Из крокодила выйдет теперь правда и свет. Несомненно
изобрету новую собственную теорию новых экономических отношений и буду
гордиться ею - чего доселе не мог за недосугом по службе и в пошлых
развлечениях света. Опровергну все и буду новый Фурье. Кстати, отдал семь
рублей Тимофею Семенычу?
     
- Из своих, - ответил я, стараясь выразить голосом, что заплатил из
своих.
     
- Сочтемся, - ответил он высокомерно. - Прибавки оклада жду
всенепременно, ибо кому же и прибавлять, как не мне? Польза от меня теперь
бесконечная. Но к делу. Жена?
     
- Ты, вероятно, спрашиваешь о Елене Ивановне?
     
- Жена?! - закричал он даже с каким-то на этот раз визгом.
     
Нечего было делать! Смиренно, но опять-таки скрежеща зубами, рассказал
я, как оставил Елену Ивановну. Он даже и не дослушал.
     
- Имею на нее особые виды, - начал он нетерпеливо. - Если буду знаменит
здесь, то хочу, чтоб она была знаменита там. Ученые, поэты, философы,
заезжие минералоги, государственные мужи после утренней беседы со мной будут
посещать по вечерам ее салон. С будущей недели у нее должны начаться каждый
вечер салоны. Удвоенный оклад будет давать средства к приему, а так как
прием должен ограничиваться одним чаем и нанятыми лакеями, то и делу конец.
И здесь и там будут говорить обо мне. Давно жаждал случая, чтоб все говорили
обо мне, но не мог достигнуть, скованный малым значением и недостаточным
чином. Теперь же все это достигнуто каким-нибудь самым обыкновенным глотком
крокодила. Каждое слово мое будет выслушиваться, каждое изречение
обдумываться, передаваться, печататься. И я задам себя знать! Поймут
наконец, каким способностям дали исчезнуть в недрах чудовища. "Этот человек
мог быть иностранным министром и управлять королевством", - скажут одни. "И
этот человек не управлял иностранным королевством", - скажут другие. Ну чем,
ну чем я хуже какого-нибудь Гарнье-Пажесишки или как их там?.. Жена должна
составлять мне пандан - у меня ум, у нее красота и любезность. "Она
прекрасна, потому и жена его", - скажут одни. "Она прекрасна, потому что
жена его", - поправят другие. На всякий случай пусть Елена Ивановна завтра
же купит энциклопедический словарь, издававшийся под редакцией Андрея
Краевского, чтоб уметь говорить обо всех предметах. Чаще же всего пусть
читает premier-политик "С. -Петербургских известий", сверяя каждодневно с
"Волосом". Полагаю, что хозяин согласится иногда приносить и меня, вместе с
крокодилом, в блестящий салон жены моей. Я буду стоять в ящике среди
великолепной гостиной и буду сыпать остротами, которые подберу еще с утра.
Государственному мужу сообщу мои проекты; с поэтом буду говорить в рифму; с
дамами буду забавен и нравственно-мил, - так как вполне безопасен для их
супругов. Всем остальным буду служить примером покорности судьбе и воле
провидения. Жену сделаю блестящею литературною дамою; я ее выдвину вперед и
объясню ее публике; как жена моя, она должна быть полна величайших
достоинств, и если справедливо называют Андрея Александровича нашим русским
Альфредом де Мюссе, то еще справедливее будет, когда назовут ее нашей
русской Евгенией Тур.
     
Признаюсь, хотя вся эта дичь и походила несколько на всегдашнего Ивана
Матвеича, но мне все-таки пришло в голову, что он теперь в горячке и бредит.
Это был все тот же обыкновенный и ежедневный Иван Матвеич, но наблюдаемый в
стекло, в двадцать раз увеличивающее.
     
- Друг мой, - спросил я его, - надеешься ли ты на долговечность? И
вообще скажи: здоров ли ты? Как ты ешь, как ты спишь, как ты дышишь? Я друг
тебе, и согласись, что случай слишком сверхъестественный, а следовательно,
любопытство мое слишком естественно.
     
- Праздное любопытство и больше ничего, - отвечал он сентенциозно, - но
ты будешь удовлетворен. Спрашиваешь, как устроился я в недрах чудовища?
Во-первых, крокодил, к удивлению моему, оказался совершенно пустой.
Внутренность его состоит как бы из огромного пустого мешка, сделанного из
резинки, вроде тех резиновых изделий, которые распространены у нас в
Гороховой, в Морской и, если не ошибаюсь, на Вознесенском проспекте. Иначе,
сообрази, мог ли бы я в нем поместиться?
     
- Возможно ли? - вскричал я в понятном изумлении. - Неужели крокодил
совершенно пустой?
     
- Совершенно, - строго и внушительно подтвердил Иван Матвеич. - И, по
всей вероятности, он устроен так по законам самой природы. Крокодил обладает
только пастью, снабженною острыми зубами, и вдобавок к пасти - значительно
длинным хвостом - вот и все, по-настоящему. В середине же между сими двумя
его оконечностями находится пустое пространство, обнесенное чем-то вроде
каучука, вероятнее же всего действительно каучуком.
     
- А ребра, а желудок, а кишки, а печень, а сердце? - прервал я даже со
злобою.
     
- Н-ничего, совершенно ничего этого нет и, вероятно, никогда не бывало.
Все это - праздная фантазия легкомысленных путешественников. Подобно тому
как надувают геморроидальную подушку, так и я надуваю теперь собой
крокодила. Он растяжим до невероятности. Даже ты, в качестве домашнего
друга, мог бы поместиться со мной рядом, если б обладал великодушием, и даже
с тобой еще достало бы места. Я даже думаю в крайнем случае выписать сюда
Елену Ивановну. Впрочем, подобное пустопорожнее устройство крокодила
совершенно согласно с естественными науками. Ибо, положим например, тебе
дано устроить нового крокодила - тебе, естественно, представляется вопрос:
какое основное свойство крокодилово? Ответ ясен: глотать людей. Как же
достигнуть устройством крокодила, чтоб он глотал людей? Ответ еще яснее:
устроив его пустым. Давно уже решено физикой, что природа не терпит пустоты.
Подобно сему и внутренность крокодилова должна именно быть пустою, чтоб не
терпеть пустоты, а, следственно, беспрерывно глотать и наполняться всем, что
только есть под рукою. И вот единственная разумная причина, почему все
крокодилы глотают нашего брата. Не так в устройстве человеческом: чем
пустее, например, голова человеческая, тем менее она ощущает жажды
наполниться, и это единственное исключение из общего правила. Все это мне
теперь ясно, как день, все это я постиг собственным умом и опытом, находясь,
так сказать, в недрах природы, в ее реторте, прислушиваясь к биению пульса
ее. Даже этимология согласна со мною, ибо самое название крокодил означает
прожорливость. Крокодил, Crocodillo, - есть слово, очевидно, итальянское,
современное, может быть, древним фараонам египетским и, очевидно,
происходящее от французского корня: croquer, что означает съесть, скушать и
вообще употребить в пищу. Все это я намерен прочесть в виде первой лекции
публике, собравшейся в салоне Елены Ивановны, когда меня принесут туда в
ящике.
     
- Друг мой, не принять ли тебе теперь хоть слабительного! - вскричал я
невольно. "У него жар, жар, он в жару!" - повторял я про себя в ужасе.
     
- Вздор! - отвечал он презрительно, - и к тому же в теперешнем
положении моем это совсем неудобно. Впрочем, я отчасти знал, что ты
заговоришь о слабительном.
     
- Друг мой, а как... как же ты теперь употребляешь пищу? Обедал ты
сегодня или нет?
     
- Нет, но сыт и, вероятнее всего, теперь уже никогда не буду
употреблять пищи. И это тоже совершенно понятно: наполняя собою всю
внутренность крокодилову, я делаю его навсегда сытым. Теперь его можно не
кормить несколько лет. С другой стороны, - сытый мною, он естественно
сообщит и мне все жизненные соки из своего тела; это вроде того, как
некоторые утонченные кокетки обкладывают себя и все свои формы на ночь
сырыми котлетами и потом, приняв утреннюю ванну, становятся свежими,
упругими, сочными и обольстительными. Таким образом, питая собою крокодила,
я, обратно, получаю и от него питание; следовательно - мы взаимно кормим
друг друга. Но так как трудно, даже и крокодилу, переваривать такого
человека, как я, то уж, разумеется, он должен при этом ощущать некоторую
тяжесть в желудке, - которого, впрочем, у него нет, - и вот почему, чтоб не
доставить излишней боли чудовищу, я редко ворочаюсь с боку на бок; и хотя бы
и мог ворочаться, но не делаю сего из гуманности. Это единственный
недостаток теперешнего моего положения, и в аллегорическом смысле Тимофей
Семеныч справедлив, называя меня лежебокой. Но я докажу, что и лежа на боку,
- мало того, - что только лежа на боку и можно перевернуть судьбу
человечества. Все великие идеи и направления наших газет и журналов,
очевидно, произведены лежебоками; вот почему и называют их идеями
кабинетными, но наплевать, что так называют! Я изобрету теперь целую
социальную систему, и - ты не поверишь - как это легко! Стоит только
уединиться куда-нибудь подальше в угол или хоть попасть в крокодила, закрыть
глаза, и тотчас же изобретешь целый рай для всего человечества. Давеча, как
вы ушли, я тотчас же принялся изобретать и изобрел уже три системы, теперь
изготовляю четвертую. Правда, сначала надо все опровергнуть; но из крокодила
так легко опровергать; мало того, из крокодила как будто это виднее
становится... Впрочем, в моем положении существуют и еще недостатки, хотя и
мелкие: внутри крокодила несколько сыро и как будто покрыто слизью да, сверх
того, еще несколько пахнет резинкой, точь-вточь как от моих прошлогодних
калош. Вот и все, более нет никаких недостатков.
     
- Иван Матвеич, -прервал я, - все это чудеса, которым я едва могу
верить. И неужели, неужели ты всю жизнь не намерен обедать?
     
- О каком вздоре заботишься ты, беспечная, праздная голова! Я тебе о
великих идеях рассказываю, а ты... Знай же, что я сыт уже одними великими
идеями, озарившими ночь, меня окружившую. Впрочем, добродушный хозяин
чудовища, сговорившись с добрейшею муттер, решили давеча промеж себя, что
будут каждое утро просовывать в пасть крокодила изогнутую металлическую
трубочку, вроде дудочки, через которую я бы мог втягивать в себя кофе или
бульон с размоченным в нем белым хлебом. Дудочка уже заказана по соседству,
но полагаю, что это излишняя роскошь. Прожить же надеюсь по крайней мере
тысячу лет, если справедливо, что по стольку лет живут крокодилы, о чем,
благо напомнил, справься завтра же в какой-нибудь естественной истории и
сообщи мне, ибо я мог ошибиться, смешав крокодила с каким-нибудь другим
ископаемым. Одно только соображение несколько смущает меня: так как я одет в
сукно, а на ногах у меня сапоги, то крокодил, очевидно, меня не может
переварить. Сверх того, я живой и потому сопротивляюсь переварению меня всею
моею волею, ибо понятно, что не хочу обратиться в то, во что обращается
всякая пища, так как это было бы слишком для меня унизительно. Но боюсь
одного: в тысячелетний срок сукно сюртука моего, к несчастью русского
изделия, может истлеть, и тогда я, оставшись без одежды, несмотря на все мое
негодование, начну, пожалуй, и перевариваться; и хоть днем я этого ни за что
не допущу и не позволю, но по ночам, во сне, когда воля отлетает от
человека, меня может постичь самая унизительная участь какого-нибудь
картофеля, блинов или телятины. Такая идея приводит меня в бешенство. Уже по
одной этой причине надо бы изменить тариф и поощрять привоз сукон
английских, которые крепче, а следственно, и дольше будут сопротивляться
природе, в случае если попадешь в крокодила. При первом случае сообщу мысль
мою кому-либо из людей государственных, а вместе с тем и политическим
обозревателям наших ежедневных петербургских газет. Пусть прокричат.
Надеюсь, что не одно это они теперь от меня позаимствуют. Предвижу, что
каждое утро целая толпа их, вооруженная редакционными четвертаками, будет
тесниться кругом меня, чтоб уловить мои мысли насчет вчерашних телеграмм.
Короче - будущность представляется мне в самом розовом свете.
     
"Горячка, горячка!" - шептал я про себя.
     
- Друг мой, а свобода? - проговорил я, желая вполне узнать его мнение.
- Ведь ты, так сказать, в темнице, тогда как человек должен наслаждаться
свободою.
     
- Ты глуп, - отвечал он. - Люди дикие любят независимость, люди мудрые
любят порядок, а нет порядка...
     
- Иван Матвеич, пощади и помилуй!
     
- Молчи и слушай! - взвизгнул он в досаде, что я перебил его. - Никогда
не воспарял я духом так, как теперь. В моем тесном убежище одного боюсь -
литературной критики толстых журналов и свиста сатирических газет наших.
Боюсь, чтоб легкомысленные посетители, глупцы и завистники и вообще
нигилисты не подняли меня на смех. Но я приму меры. С нетерпением жду
завтрашних отзывов публики, а главное - мнения газет. О газетах сообщи
завтра же.
     
- Хорошо, завтра же принесу сюда целый ворох газет.
     
- Завтра еще рано ждать газетных отзывов, ибо объявления печатаются
только на четвертый день. Но отныне каждый вечер приходи через внутренний
ход со двора. Я намерен употреблять тебя как моего секретаря. Ты будешь мне
читать газеты и журналы, а я буду диктовать тебе мои мысли и давать
поручения. В особенности не забывай телеграмм. Каждый день чтоб были здесь
все европейские телеграммы. Но довольно; вероятно, ты теперь хочешь спать.
Ступай домой и не думай о том, что я сейчас говорил о критике: я не боюсь
ее, ибо сама она находится в критическом положении. Стоит только быть мудрым
и добродетельным, и непременно станешь на пьедестал. Если не Сократ, то
Диоген, или то и другое вместе, и вот будущая роль моя в человечестве.
     
Так легкомысленно и навязчиво (правда, - в горячке) торопился
высказаться передо мной Иван Матвеич, подобно тем слабохарактерным бабам,
про которых говорит пословица, что они не могут удержать секрета. Да и все
то, что сообщил он мне о крокодиле, показалось мне весьма подозрительным. Ну
как можно, чтоб крокодил был совершенно пустой? Бьюсь об заклад, что в этом
он прихвастнул из тщеславия и отчасти, чтоб меня унизить. Правда, он был
больной, а больному надо уважить; но, признаюсь откровенно, я всегда терпеть
не мог Ивана Матвеича. Всю жизнь, начиная с самого детства, я желал и не мог
избавиться от его опеки. Тысячу раз хотел было я с ним совсем расплеваться,
и каждый раз меня опять тянуло к нему, как будто я все еще надеялся ему
что-то доказать и за что-то отмстить. Странная вещь эта дружба! Положительно
могу сказать, что я на девять десятых был с ним дружен из злобы. На этот раз
мы простились, однако же, с чувством.
     
- Ваш друк ошень умна шеловек, - сказал мне вполголоса немец, собираясь
меня провожать; он все время прилежно слушал наш разговор.
     
- A propos, - сказал я, - чтоб не забыть, - сколько бы взяли вы за
вашего крокодила, на случай если б вздумали у вас его покупать?
     
Иван Матвеич, слышавший вопрос, с любопытством выжидал ответа. Видимо
было, что ему не хотелось, чтоб немец взял мало; по крайней мере он как-то
особенно крякнул при моем вопросе.
     
Сначала немец и слушать не хотел, даже рассердился.
     
- Никто не смейт покупат мой собственный крокодиль! - вскричал он
яростно и покраснел, как вареный рак. - Я не хатит продавайт крокодиль. Я
миллион талер не стану браль за крокодиль. Я сто тридцать талер сегодня с
публикум браль, я завтра десять тысяч талеp собраль, а потом сто тысяч талеp
каждый день собираль. Не хочу продаваль!
     
Иван Матвеич даже захихикал от удовольствия.
     
Скрепя сердце, хладнокровно и рассудительно, - ибо исполнял обязанность
истинного друга, - намекнул я сумасбродному немцу, что расчеты его не совсем
верны, что если он каждый день будет собирать по сту тысяч, то в четыре дня
у него перебывает весь Петербург и потом уже не с кого будет собирать, что в
животе и смерти волен бог, что крокодил может как-нибудь лопнуть, а Иван
Матвеич заболеть и помереть и проч., и проч.
     
Немец задумался.
     
- Я будет ему капли из аптеки даваль, - сказал он, надумавшись, - и ваш
друк не будет умираль.
     
- Капли каплями, - сказал я, - но возьмите и то, что может затеяться
судебный процесс. Супруга Ивана Матвеича может потребовать своего законного
супруга. Вы вот намерены богатеть, а намерены ли вы назначить хоть
какую-нибудь пенсию Елене Ивановне?
     
- Нет, не мереваль! - решительно и строго отвечал немец.
     
- Нетт, не мереваль! - подхватила, даже со злобою, муттер.
     
- Итак, не лучше ли вам взять что-нибудь теперь, разом, хоть и
умеренное, но верное и солидное, чем предаваться неизвестности? Долгом
считаю присовокупить, что спрашиваю вас не из одного только праздного
любопытства.
     
Немец взял муттер и удалился с нею для совещаний в угол, где стоял шкаф
с самой большой и безобразнейшей из всей коллекции обезьяной.
     
- Вот увидишь! - сказал мне Иван Матвеич.
     
Что до меня касается, я в эту минуту сгорал желанием, во-первых, -
избить больно немца, во-вторых, еще более избить муттер, а в-третьих, всех
больше и больнее избить Ивана Матвеича за безграничность его самолюбия. Но
все это ничего не значило в сравнении с ответом жадного немца.
     
Насоветовавшись с своей муттер, он потребовал за своего крокодила
пятьдесят тысяч рублей билетами последнего внутреннего займа с лотереею,
каменный дом в Гороховой и при нем собственную аптеку и, вдобавок, - чин
русского полковника.
     
- Видишь! - торжествуя, прокричал Иван Матвеич, - я говорил тебе! Кроме
последнего безумного желания производства в полковники, - он совершенно
прав, ибо вполне понимает теперешнюю ценность показываемого им чудовища.
Экономический принцип прежде всего!
     
- Помилуйте! - яростно закричал я немцу, - да за что же вам
полковника-то? Какой вы подвиг совершили, какую службу заслужили, какой
военной славы добились? Ну, не безумец ли вы после этого?
     
- Безумны! - вскричал немец обидевшись, - нет, я ошень умна шеловек, а
ви ошень глюп! Я заслужиль польковник, потому што показаль крокодиль, а в
нем живой гоф-рат сидиль, а русский не может показаль крокодиль, а в нем
живой гоф-рат сидиль! Я чрезвышайно умны шеловек и ошень хочу быль
польковник!
     
- Так прощай же, Иван Матвеич! - вскричал я, дрожа от бешенства, и
почти бегом выбежал из крокодильной. Я чувствовал, что еще минута, и я уже
не мог бы отвечать за себя. Неестественные надежды этих двух болванов были
невыносимы. Холодный воздух, освежив меня, несколько умерил мое негодование.
Наконец, энергически плюнув раз до пятнадцати в обе стороны, я взял
извозчика, приехал домой, разделся и бросился в постель. Всего досаднее было
то, что я попал к нему в секретари. Теперь умирай там от скуки каждый вечер,
исполняя обязанность истинного друга! Я готов был прибить себя за это и
действительно, уже потушив свечку и закрывшись одеялом, ударил себя
несколько раз кулаком по голове и по другим частям тела. Это несколько
облегчило меня, и я наконец заснул даже довольно крепко, потому что очень
устал. Всю ночь снились мне только одни обезьяны, но под самое утро
приснилась Елена Ивановна...

Сноски 

A03