Остров Феи (По; Бальмонт)/ДО
ОСТРОВЪ ФЕИ.

«La Musique», говоритъ Мармонтель въ своихъ «Contes Moraux», которые наши переводчики, какъ бы въ насмѣшку надъ ихъ духомъ, упорно именуютъ «нравоучительными разсказами»—«la musique est le seul des talents qui jouisse de lui même, tous les autres veulent des témoins». Онъ смѣшиваетъ здѣсь удовольствіе слушать нѣжные звуки съ способностью создавать ихъ. Совершенно такъ же, какъ и всякій другой талантъ, музыка можетъ доставлять полное наслажденіе лишь въ томъ случаѣ, если есть второе лицо, которое бы могло оцѣнить исполненіе; и совершенно наравнѣ съ другими талантами, она создаетъ эффекты, которыми можно вполнѣ наслаждаться въ одиночествѣ. Мысль, которую raconteur не сумѣлъ ясно выразить или которую онъ нарочно такъ выразилъ изъ національной любви къ остроумной игрѣ словъ, является вполнѣ основательной, именно, что высокая музыка можетъ быть нами оцѣнена наиболѣе полно лишь тогда, когда мы совершенно одни. Въ такой формѣ данное положеніе сразу можетъ быть принято тѣми, кто любитъ лиру ради ея самой и ради ея невещественныхъ качествъ. Но есть еще одно наслажденіе у падшихъ смертныхъ, и быть можетъ единственное, которое даже болѣе, чѣмъ музыка, связано съ сопутствующимъ чувствомъ уединенія. Я разумѣю блаженство, испытываемое при созерцаніи картинъ природы. Истинно, кто хочетъ видѣть полнымъ взглядомъ славу Господа на землѣ, тотъ долженъ созерцать ее въ уединеніи. Для меня, по крайней мѣрѣ, присутствіе не только человѣческой жизни, но и жизни во всякой иной формѣ, кромѣ зеленыхъ существъ, ростущихъ на землѣ и лишенныхъ голоса, является пятномъ на ландшафтѣ, чѣмъ-то враждебнымъ генію картины. Я люблю созерцать темныя долины, и сѣрые утесы, и источники водъ, что смѣются безмолвной улыбкой, и лѣса, что вздыхаютъ въ безпокойномъ снѣ, и надменныя горы, что, насторожившись, смотрятъ внизъ, — все это я люблю созерцать, я вижу во всемъ этомъ исполинскіе члены одного, полнаго духа и чувства, громаднаго цѣлаго — того цѣлаго, чья форма (сферическая) является наиболѣе совершенной и наиболѣе вмѣстительной изо всѣхъ; чей путь лежитъ среди дружескихъ планетъ; чья нѣжная прислужница — луна; чей властитель — солнце; чья жизнь — вѣчность; чья мысль — помыслъ божества; чья услада — знаніе; чьи судьбы потеряны въ безбрежности; чье представленіе о насъ подобно нашему представленію о микроскопическихъ животныхъ, опустошающихъ нашъ мозгъ; это — существо, которое мы логично считаемъ совершенно неодушевленнымъ и матеріальнымъ, почти тѣмъ же, чѣмъ микроскопическія животныя считаютъ насъ.

Наши телескопы и математическія изслѣдованія рѣшительно убѣждаютъ насъ, несмотря на ханжество невѣжественныхъ святошъ, что пространство, а потому и вмѣстимость, является соображеніемъ весьма важнымъ въ глазахъ Всемогущаго. Круги, по которымъ вращаются звѣзды, наиболѣе приспособлены къ движенію, безъ столкновенія, возможно наибольшаго числа тѣлъ. Формы этихъ тѣлъ какъ разъ таковы, чтобы въ предѣлахъ данной поверхности заключать возможно наибольшее количество матеріи; между тѣмъ какъ самыя поверхности расположены такимъ образомъ, чтобы помѣстить на себѣ населеніе бо́льшее, чѣмъ могли бы помѣстить тѣ же поверхности, расположенныя иначе. И пусть пространство безконечно, — въ этомъ обстоятельствѣ нѣтъ никакого возраженія противъ той мысли, что вмѣстимость является соображеніемъ весьма важнымъ предъ лицомъ Всемогущаго; ибо, чтобы наполнить безконечность пространства, нужна безконечность матеріи; и такъ какъ мы ясно видимъ, что надѣленіе матеріи жизненной силой представляетъ изъ себя начало,— насколько мы можемъ судить, руководящее начало въ дѣяніяхъ Бога, было бы нелогичнымъ предполагать, что это начало ограничивается предѣлами всего мелочнаго, гдѣ мы видимъ его слѣдъ ежедневно, и исключать его изъ предѣловъ всего грандіознаго. Такъ какъ мы находимъ одинъ кругъ въ другомъ, безъ конца, причемъ всѣ вращаются около одного отдаленнаго центра, который есть Божество, не можемъ ли мы аналогичнымъ образомъ предположить жизнь въ жизни, меньшую въ большей, и всѣ — въ лонѣ духа Господня? Словомъ, мы безумно заблуждаемся, тщеславно полагая, что человѣкъ, въ своихъ теперешнихъ или грядущихъ судьбахъ, является въ мірѣ моментомъ болѣе важнымъ, чѣмъ эта обширная «глыба юдоли», которую онъ обрабатываетъ и презираетъ, и за которой онъ не признаетъ души, руководясь тѣмъ поверхностнымъ соображеніемъ, что онъ не видитъ ея проявленій.

Подобныя мечты, посѣщавшія меня всегда во время моихъ скитаній среди горъ и лѣсовъ, на берегахъ рѣкъ и океана, придавали моимъ размышленіямъ особую окраску, которую будничный міръ не преминетъ назвать фантастической. Я много бродилъ среди такихъ картинъ природы, и заходилъ далеко, и часто блуждалъ въ одиночествѣ; и наслажденіе, которое я испытывалъ, проходя по туманнымъ глубокимъ долинамъ, или бросая взглядъ на отраженье неба въ спокойномъ зеркалѣ озеръ, усиливалось, углублялось при мысли, что я бродилъ одинъ. Что это за болтливый Французъ сказалъ, намекая на извѣстное произведеніе Циммермана: «la solitude est une belle chose; mais il faut quelqu’un pour vous dire que la solitude est une belle chose». Эпиграмма хоть куда; но упомянутой необходимости совсѣмъ не существуетъ.

Во время одного изъ такихъ странствій, въ далекой мѣстности, среди горъ, сплетавшихся съ горами, среди печальныхъ рѣкъ съ ихъ безконечными излучинами, среди меланхолическихъ и дремлющихъ болотъ, я случайно достигъ мѣста, гдѣ была небольшая рѣчка съ островомъ. Я пришелъ къ ней внезапно, во время многолиственнаго Іюня, и легъ на дернъ подъ вѣтвями какого-то ароматическаго невѣдомаго кустарника, чтобы, созерцая, отдаться дремотѣ. Я чувствовалъ, что именно такимъ образомъ я долженъ смотрѣть на эту картину, — такъ много въ ней было того, что мы называемъ видѣніемъ.

Отовсюду, кромѣ запада, гдѣ солнце склонялось къ закату, высились зеленѣющія стѣны лѣса. Небольшая рѣчка, дѣлавшая рѣзкій поворотъ въ своемъ теченіи и тотчасъ же терявшаяся изъ виду, казалось, не могла уйти изъ собственной тюрьмы, но поглощалась на востокѣ темной зеленью древесной листвы; въ то время какъ на противоположной сторонѣ (такъ представлялось мнѣ, когда я лежалъ и смотрѣлъ вверхъ) безшумно и безпрерывно струился въ долину пышный водопадъ багряныхъ и золотыхъ лучей, бѣжавшихъ изъ источниковъ вечерняго неба.

Почти въ срединѣ той узкой перспективы, которая представлялась моему дремлющему взору, былъ небольшой и круглый островокъ; украшенный роскошной зеленью, онъ покоился на рѣчномъ лонѣ.

 И берегъ въ глубь рѣки глядѣлъ,
 Съ своимъ сливаясь отраженьемъ,—
 Какъ будто въ воздухѣ висѣлъ.

Такъ была похожа на зеркало эта прозрачная вода, что почти невозможно было опредѣлить, гдѣ начиналось ея хрустальное царство на этомъ изумрудномъ склонѣ.

Мое положеніе позволяло мнѣ обнять однимъ взглядомъ оба конца острова, и восточный и западный, и я замѣтилъ своеобразное различіе въ ихъ внѣшнемъ видѣ. Западный край острова казался лучезарнымъ гаремомъ цвѣтущихъ красавицъ. Онъ блисталъ и вспыхивалъ подъ косвеннымъ взоромъ заката и улыбался своими нѣжными цвѣтами. Короткая и гибкая трава издавала легкій ароматъ и вся была усѣяна Златооками. Легкія деревья стояли прямо; стройныя, прекрасныя, полныя граціи, блистая глянцевитой и измѣнчивой корой, они смотрѣли весело и по своей формѣ и листвѣ отличались восточнымъ характеромъ. Во всемъ виднѣлась жизнерадостность, блаженство бытія, и хотя не было ни малѣйшаго вѣтерка, но все кругомъ какъ будто приводилось въ движеніе воздушнымъ перепархиваніемъ безчисленныхъ мотыльковъ, которые казались крылатыми тюльпанами.

Восточный край острова былъ объятъ глубокой тѣнью. Все было проникнуто мрачной, но прекрасной и полной умиротворенія печалью. Темныя деревья склонялись какъ бы подъ гнетомъ скорби — они представлялись согбенными торжественно-угрюмыми призраками и точно говорили о надгробной печали — о преждевременной смерти. Трава имѣла глубокую окраску кипариса, ея плакучіе листья томно поникли, и среди нихъ виднѣлись тамъ и сямъ незамѣтные и мелкіе бугорки, низкіе и продолговатые, которые, не будучи могилами, имѣли видъ могилъ, ибо вкругъ нихъ, цѣпляясь, росли стебли руты и розмарина. Тѣнь деревьевъ тяжело упадала на воду и, казалось, сама хоронила себя въ ней, напитывая мракомъ глубину. Мнѣ пришло на умъ, что каждая тѣнь, по мѣрѣ того, какъ солнце склонялось все ниже и ниже, отдѣлялась нехотя отъ ствола, дававшаго ей рожденье, и поглощалась рѣкой, и новыя тѣни мгновенно исходили отъ деревьевъ, на смѣну прежнихъ, скрывшихся въ могилу.

Эта мысль, разъ возникнувъ въ моей фантазіи, охватила ее всецѣло, и я отдался мечтамъ. «Если былъ гдѣ-нибудь зачарованный островъ», сказалъ я самому себѣ, «вотъ — онъ здѣсь. Это уголокъ, гдѣ встрѣчаются тѣ немногія нѣжныя Феи, которыя уцѣлѣли отъ гибели, постигшей ихъ расу. Не въ этихъ ли зеленыхъ могилахъ онѣ находятъ свое погребеніе? Не разстаются ли онѣ съ своей нѣжной жизнью такъ же, какъ люди? Или, напротивъ, не угасаютъ ли онѣ постепенно, отдавая Богу свою жизнь, исчерпывая мало-по-малу свое бытіе, какъ эти деревья отдаютъ свои тѣни одну за другою рѣчной глубинѣ? Не является ли жизнь Феи для смерти, ее поглощающей, тѣмъ же, чѣмъ умирающее дерево является для водъ рѣки, которыя оно поитъ своими тѣнями, заставляя ее все сильнѣй и сильнѣе чернѣть отъ поглощаемой добычи?»

Пока я такъ мечталъ съ полузакрытыми глазами, солнце быстро уходило на покой, и крутящіеся порывы водоворота стали виться вокругъ острова, принося на его грудь широкіе ослѣпительно-бѣлые хлопья, отдѣлявшіеся отъ коры сикоморъ, хлопья, которые своимъ многообразнымъ и разнороднымъ положеніемъ на водѣ давали живому воображенію возможность видѣть въ нихъ все, что ему хотѣлось; пока я такъ мечталъ, мнѣ показалось, что одна изъ тѣхъ самыхъ Фей, о которыхъ я думалъ, стала медленно двигаться отъ западнаго края острова, держа свой путь изъ царства свѣта въ тьму. Фея стояла выпрямившись на странно-хрупкомъ челнокѣ, который она приводила въ движеніе призрачнымъ подобіемъ весла. Въ то время, когда она находилась въ области гаснущихъ лучей, ея лицо сіяло радостью, но темная печаль искажала его, когда она вступала въ область тѣни. Она медленно скользила вдоль островка и, обогнувъ его, опять вошла въ предѣлы свѣта. «Кругъ, который только что свершила Фея», продолжалъ я мечтать, «есть годъ ея короткой жизни. Она пережила сейчасъ лѣто и зиму. Она годомъ ближе къ своей смерти: ибо я не могъ не видѣть, что, когда она вступила въ область тѣни, ея собственная тѣнь отдѣлилась отъ ея фигуры, и черныя воды, еще болѣе почернѣвъ, поглотили ее».

И снова показался челнокъ, и снова появилась Фея, но на лицѣ ея было больше заботы и нерѣшительности, и меньше свободной безпечности. Она опять изъ царства свѣта вступила въ тьму (которая съ минуты на минуту все чернѣла), и опять ея тѣнь, отдѣлившись, упала и слилась съ водой, напоенной мракомъ. И снова, и снова плыла она, огибая островъ (межь тѣмъ какъ солнце устремлялось на покой), и каждый разъ, при вступленіи въ область лучей, лицо ея становилось все печальнѣе, все блѣднѣе, неопредѣленнѣе, и каждый разъ отъ нея отдѣлялась все болѣе мрачная тѣнь, поглощаемая все болѣе чернѣвшей тьмою. И наконецъ, когда солнце исчезло совершенно, Фея, теперь не болѣе какъ блѣдный призракъ самой себя, исполненная безутѣшной скорби, вошла въ непроглядную тьму, и вышла ли она когда-нибудь оттуда, я не могу сказать, потому что все покрылось непроницаемымъ мракомъ, и я не видѣлъ больше ея волшебнаго лица.

Проза Эдгара Аллана По
Переводы, выполненные Константином Дмитриевичем Бальмонтом
Американская проза
Рассказы
Переводы 1901 года