Дневник писателя. 1876 год (Достоевский)/Декабрь/ГЛАВА ПЕРВАЯ V


. О самоубийстве и о высокомерии. 
 
Но надо кончить с г-ном Энпе. С ним случилось то, что бывает со многими из его "типа": для них что ясно и что слишком скоро они могут понять, то и глупо. Ясность они гораздо наклоннее презирать, чем хвалить. Другое дело что-нибудь с завитком и с туманом: "А, мы этого не понимаем, значит, тут глубина".

Он говорит, что "рассуждение" моего самоубийцы есть лишь "бред полусумасшедшего человека" и "давно известно". Я очень наклонен думать, что "рассуждение" это стало ему "известным" лишь по прочтении моей статьи. Что же касается до "бреда полусумасшедшего", то этот бред (известно ли это г-ну Энпе и всей их коллекции?) - этот бред, то есть вывод необходимости самоубийства, есть для многих, даже для слишком уже многих в Европе - как бы последнее слово науки. Я в кратких словах выразил это "последнее слово науки" ясно и популярно, но единственно чтоб его опровергнуть, - и не рассуждением, не логикой, ибо логикой оно неопровержимо (и я вызываю не только г-на Энпе, но и кого угодно опровергнуть логически этот "бред сумасшедшего"), - но верой, выводом необходимости веры в бессмертие души человеческой, выводом убеждения, что вера эта есть единственный источник живой жизни на земле - жизни, здоровья, здоровых идей и здоровых выводов и заключений...

А в заключение нечто совсем уж комическое. В том же октябрьском Љ я сообщил о самоубийстве дочери эмигранта: "Она намочила вату хлороформом, обвязала себе этим лицо и легла на кровать. Так и умерла. Пред смертью написала записку: "Предпринимаю длинное путешествие. Если самоубийство не удастся, то пусть соберутся все отпраздновать мое воскресенье из мертвых с бокалами клико. А если удастся, то я прошу только, чтоб схоронили меня, вполне убедясь, что я мертвая, потому что совсем неприятно проснуться в гробу под землею. Очень даже не шикарно выйдет"".

Г-н Энпе высокомерно рассердился на эту "пустенькую" самоубийцу и заключил, что поступок ее "никакого внимания не заслуживает". Рассердился и на меня за "мой наивный до крайности" вопрос о том, которая из двух самоубийц больше мучилась на земле? Но тут вышло нечто смешное. Он вдруг прибавил: "Смею думать, что человек, желающий приветствовать свое возвращение к жизни с бокалами шампанского в руках" (разумеется, в руках) "не много мучился в этой жизни - когда опять с таким торжеством вступает в нее, ничуть не изменяя ее условий - и даже не думая о них..."

Какая смешная мысль и какое смешное соображение! Тут, главное, соблазнило его шампанское: "Кто пьет шампанское, тот, стало быть, не может мучиться". Да ведь если б она так любила шампанское, то осталась бы жить, чтоб пить его, а ведь она написала про шампанское перед смертью, то есть перед серьезною смертью, слишком хорошо зная, что наверно умрет. Шансу очнуться опять она не могла очень верить, да и не представлял он ей ничего отрадного, потому что очнуться опять значило для нее, конечно, очнуться для нового самоубийства. Шампанское, стало быть, тут ни при чем, то есть вовсе не для того, чтоб пить его, - и неужели это разъяснять надо? Написала же она о шампанском из желания сделать, умирая, какой-нибудь выверт померзче и погрязнее. Потому-то и выбрала шампанское, что грязнее и мерзче этой картины пития его при своем "воскресении из мертвых" не нашла другой. Нужно же ей было написать это для того, чтоб оскорбить этой грязью всё, что она оставляла на земле, проклясть землю и земную жизнь свою, плюнуть на нее и заявить этот плевок к сведению тех близких ей, которых она покидала. Из-за чего же такая злоба в этой семнадцатилетней девочке? (NВ. Ей было семнадцать лет, а не двадцать, я ошибся в моей статье, и меня потом поправили знавшие это дело лучше.) И на кого злоба? Ее никто не обижал, она ни в чем не нуждалась, она умерла, по-видимому, тоже совсем без причины. Но именно эта-то записка, именно то, что она так интересовалась в такой час сделать такой грязный и злобный выверт (что очевидно), именно это и наводит на мысль, что жизнь ее была безмерно чище этого грязного выверта и что злоба, что безмерное озлобление этого выверта и свидетельствует, напротив, о страдальческом, мучительном настроении ее духа, о ее отчаянии в последнюю минуту жизни. Если б она умерла от какой-нибудь апатичной скуки, не зная зачем, то не сделала бы этого выверта. К такому состоянию духа надо относиться человеколюбивее. Страдание тут очевидное, и умерла она непременно от духовной тоски и много мучившись. Чем она успела так измучиться в 17 лет? Но в этом-то и страшный вопрос века. Я выразил предположение, что умерла она от тоски (слишком ранней тоски) и бесцельности жизни - лишь вследствие своего извращенного теорией воспитания в родительском доме, воспитания с ошибочным понятием о высшем смысле и целях жизни, с намеренным истреблением в душе ее всякой веры в ее бессмертие. Пусть это лишь мое предположение, но ведь не для того же, в самом деле, умерла она, чтоб оставить лишь после себя подлую записку - на удивление, как кажется и предполагает г-н Энпе? "Никто же плоть свою возненавиде". Истребление себя есть вещь серьезная, несмотря на какой бы там ни было шик, а эпидемическое истребление себя, возрастающее в интеллигентных классах, есть слишком серьезная вещь, стоящая неустанного наблюдения и изучения. Года полтора назад мне показывал один высокоталантливый и компетентный в нашем судебном ведомстве человек пачку собранных им писем и записок самоубийц, собственноручных, писанных ими перед самою смертию, то есть за пять минут до смерти. Помню две строчки одной пятнадцатилетней девочки, помню тоже каракули карандашом, писанные в ехавшей карете, в которой тут же и застрелился самоубийца, не доехав куда везли его. Я думаю, если б даже и г-н Энпе переглядел эту интереснейшую пачку, то и в его душе, может быть, совершился бы некоторый переворот и в спокойное сердце его проникло бы смятение. Но не знаю. Во всяком случае к этим фактам надо относиться человеколюбивее и отнюдь не так высокомерно. В фактах этих, может быть, мы и сами все виноваты, и никакой чугун не спасет нас потом от бедственных последствий нашего спокойствия и высокомерия, когда восполнятся сроки и придет время этих последствий.

Но довольно. Я не одному г-ну Энпе, а многим господам Энпе ответил. 

1876-12