Овальный портрет (По; Бальмонт)/ДО
ОВАЛЬНЫЙ ПОРТРЕТЪ.

Лихорадка моя была упорна и продолжительна. Всѣ средства, какія только можно было достать въ этой дикой мѣстности близь Аппенинъ, были исчерпаны, но безъ какихъ-либо результатовъ. Мой слуга и единственный мой сотоварищъ въ уединенномъ замкѣ былъ слишкомъ взволнованъ и слишкомъ неискусенъ, чтобы рѣшиться пустить мнѣ кровь, которой, правда, я уже слишкомъ достаточно потерялъ въ схваткѣ съ бандитами. Я не могъ также съ спокойнымъ сердцемъ отпустить его поискать гдѣ-нибудь помощи. Наконецъ, неожиданно я вспомнилъ о маленькомъ сверткѣ опіума, который лежалъ вмѣстѣ съ табакомъ въ деревянномъ ящичкѣ: въ Константинополѣ я пріобрѣлъ привычку курить табакъ вмѣстѣ съ такой лѣкарственной примѣсью. Педро подалъ мнѣ ящичекъ. Порывшись, я нашелъ желанное наркотическое средство. Но когда дѣло дошло до необходимости отдѣлить должную часть, мной овладѣло раздумье. При куреніи было почти безразлично, какое количество употреблялось. Обыкновенно я наполнялъ трубку до половины опіумомъ и табакомъ, и перемѣшивалъ то и другое — половина на половину. Иногда, выкуривъ всю эту смѣсь, я не испытывалъ никакого особеннаго дѣйствія; иногда же, еле выкуривъ двѣ трети, я замѣчалъ симптомы мозгового разстройства, которые бывали даже угрожающими и предостерегали меня, дабы я воздержался. Правда, эффектъ, производимый опіумомъ, при легкомъ измѣненіи въ количествѣ, совершенно былъ чуждъ какой-либо опасности. Тутъ, однако, дѣло обстояло совершенно иначе. Никогда раньше я не принималъ опіума внутрь. У меня бывали случаи, когда мнѣ приходилось принимать лауданумъ и морфій, и относительно этихъ наркотиковъ я не имѣлъ бы основаній колебаться. Но опіумъ въ чистомъ видѣ былъ мнѣ неизвѣстенъ. Педро зналъ объ этомъ не больше меня, и такимъ образомъ, находясь въ подобныхъ критическихъ обстоятельствахъ, я пребывалъ въ полной нерѣшительности. Тѣмъ не менѣе я не былъ особенно огорченъ этимъ и, разсудивъ, рѣшилъ принимать опіумъ постепенно. Первая доза должна быть очень ограниченной. Если она окажется недѣйствительной, размышлялъ я, можно будетъ ее повторить; и такъ можно будетъ продолжать, пока лихорадка не утихнетъ, или пока ко мнѣ не придетъ благодѣтельный сонъ, не посѣщавшій меня почти уже цѣлую недѣлю. Сонъ былъ необходимостью, чувства мои находились въ состояніи какого-то опьяненія. Именно это смутное состояніе души, это тупое опьяненіе, несомнѣнно, помѣшало мнѣ замѣтить безсвязность моихъ мыслей, которая была такъ велика, что я сталъ разсуждать о большихъ и малыхъ дозахъ, не имѣя предварительно какого-либо опредѣленнаго масштаба для сравненія. Въ ту минуту я совершенно не представлялъ себѣ, что доза опіума, казавшаяся мнѣ необычайно малой, на самомъ дѣлѣ могла быть необычайно большой. Напротивъ, я хорошо помню, что съ самой невозмутимой самоувѣренностью я опредѣлилъ количество, необходимое для пріема, по его отношенію къ цѣлому куску, находившемуся въ моемъ распоряженіи. Порція, которую я, наконецъ, проглотилъ, и проглотилъ безстрашно, была несомнѣнно весьма малой частью всего количества, находившагося въ моихъ рукахъ.

Замокъ, куда мой слуга рѣшился скорѣе проникнуть силой, нежели допустить, чтобы я, измученный и раненый, провелъ всю ночь на открытомъ воздухѣ, былъ однимъ изъ тѣхъ мрачныхъ и величественныхъ зданій-громадъ, которыя такъ давно хмурятся среди Аппенинъ, не только въ фантазіи Мистрисъ Радклиффъ, но и въ дѣйствительности. По всей видимости онъ былъ покинутъ на время и совсѣмъ еще недавно. Мы устроились въ одной изъ самыхъ небольшихъ и наименѣе роскошно обставленныхъ комнатъ. Она находилась въ уединенной башенкѣ. Обстановка въ ней была богатая, но износившаяся и старинная. Стѣны были покрыты обивкой и увѣшаны разнаго рода военными доспѣхами, а также цѣлымъ множествомъ очень стильныхъ современныхъ картинъ въ богатыхъ золотыхъ рамахъ съ арабесками. Они висѣли не только на главныхъ частяхъ стѣны, но и въ многочисленныхъ уголкахъ, которыя странная архитектура зданія дѣлала необходимыми — и я сталъ смотрѣть на эти картины съ чувствомъ глубокаго интереса, быть-можетъ обусловленнаго моимъ начинавшимся бредомъ; такъ я приказалъ Педро закрыть тяжелыя ставни — ибо была уже ночь — зажечь свѣчи въ высокомъ канделябрѣ, стоявшемъ у кровати близь подушекъ, и совершенно отдернуть черныя бархатныя занавѣси съ бахромой, окутывавшія самую постель. Я рѣшилъ, что если ужь мнѣ не уснуть, такъ я, по крайней мѣрѣ, буду поочередно смотрѣть на эти картины, и читать маленькій томикъ, который лежалъ на подушкѣ и содержалъ въ себѣ критическое ихъ описаніе.

Долго, долго я читалъ — и глядѣлъ на созданія искусства съ преклоненіемъ, съ благоговѣніемъ. Быстро убѣгали чудесныя мгновенья, и подкрался глубокій часъ полночи. Положеніе канделябра показалось мнѣ неудобнымъ, и, съ трудомъ протянувши руку, я избѣжалъ нежелательной для меня необходимости будить моего слугу, и самъ переставилъ его такимъ образомъ, чтобы снопъ лучей полнѣе падалъ на книгу.

Но движеніе мое произвело эффектъ совершенно неожиданный. Лучи многочисленныхъ свѣчей (ибо ихъ дѣйствительно было много) упали теперь въ нишу, которая была до этого окутана глубокой тѣнью, падавшей отъ одного изъ столбовъ кровати. Я увидалъ такимъ образомъ при самомъ яркомъ освѣщеніи картину, которой раньше совершенно не замѣчалъ. Это былъ портретъ молодой дѣвушки, только что развившейся до полной женственности. Я стремительно взглянулъ на картину — и закрылъ глаза. Почему я такъ сдѣлалъ, это въ первую минуту было непонятно мнѣ самому. Но пока рѣсницы мои оставались закрытыми, я сталъ лихорадочно думать, почему я закрылъ ихъ. Это было инстинктивнымъ движеніемъ, съ цѣлью выиграть время — удостовѣриться, что зрѣніе не обмануло меня — успокоить и подчинить свою фантазію болѣе трезвому и точному наблюденію. Черезъ нѣсколько мгновеній я опять устремилъ на картину пристальный взглядъ.

Теперь не было ни малѣйшаго сомнѣнія, что я вижу ясно и правильно; ибо первая яркая вспышка свѣчей, озарившая это полотно, повидимому, разсѣяла то дремотное оцѣпенѣніе, которое завладело всѣми моими чувствами, и сразу вернула меня къ реальной жизни.

Какъ я уже сказалъ, это былъ портретъ молодой дѣвушки. Только голова и плечи — въ стилѣ виньетки, говоря языкомъ техническимъ; многіе штрихи напоминали манеру Сёлли въ его излюбленныхъ головкахъ. Руки, грудь, и даже концы лучезарныхъ волосъ, незамѣтно сливались съ неопредѣленной глубокой тѣнью, составлявшей задній фонъ всей картины. Рама была овальная, роскошно позолоченная и филигранная, въ Мавританскомъ вкусѣ. Разсматривая картину какъ созданіе искусства, я находилъ, что ничего не могло быть прекраснѣе ея. Но не самымъ исполненіемъ и не безсмертной красотой лица я былъ пораженъ такъ внезапно и такъ сильно. Конечно я никакъ не могъ думать, что фантазія моя, вызванная изъ состоянія полудремоты, была слишкомъ живо настроена, и что я принялъ портретъ за голову живого человѣка. Я сразу увидѣлъ, что особенности рисунка, его виньеточный характеръ, и качества рамы, должны были съ перваго взгляда уничтожить подобную мысль — должны были предохранить меня даже отъ мгновенной иллюзіи. Упорно размышляя объ этомъ, я оставался, быть можетъ, цѣлый часъ, полусидя, полулежа, устремивъ на портретъ пристальный взглядъ. Наконецъ, насытившись скрытой тайной художественнаго эффекта, я откинулся на постель. Я понялъ, что очарованіе картины заключалось въ необычайной жизненности выраженія, которая, сперва поразивъ меня, потомъ смутила, покорила, и ужаснула. Съ чувствомъ глубокаго и почтительнаго страха я передвинулъ канделябръ на его прежнее мѣсто. Устранивъ такимъ образомъ отъ взоровъ причину моего глубокаго волненія, я съ нетерпѣніемъ отыскалъ томикъ, гдѣ обсуждались картины и описывалась исторія ихъ возникновенія. Открывъ его на страницѣ, гдѣ описывался овальный портретъ, я прочелъ смутный и причудливый разсказъ:

«Она была дѣвушкой самой рѣдкостной красоты, и была столько же прекрасна, сколько весела. И злополученъ былъ тотъ часъ, когда она увидала, и полюбила художника, и сдѣлалась его женой. Страстный, весь отдавшійся занятіямъ, и строгій, онъ уже почти имѣлъ невѣсту въ своемъ искусствѣ; она же была дѣвушкой самой рѣдкостной красоты, и была столько же прекрасна, сколько весела: вся — смѣхъ, вся — лучезарная улыбка, она была рѣзва и шаловлива, какъ молодая лань: она любила и лелѣяла все, къ чему ни прикасалась: ненавидѣла только Искусство, которое соперничало съ ней: пугалась только палитры и кисти и другихъ несносныхъ инструментовъ, отнимавшихъ у нея ея возлюбленнаго. Ужасной вѣстью было для этой женщины услышать, что художникъ хочетъ написать портретъ и самой новобрачной. Но она была смиренна и послушна, и безропотно сидѣла она цѣлыя недѣли въ высокой и темной комнатѣ, помѣщавщейся въ башнѣ, гдѣ свѣтъ, скользя, струился только сверху на полотно. Но онъ, художникъ, вложилъ весь свой геній въ работу, которая росла и создавалась, съ часу на часъ, со дня на день. И онъ былъ страстный, и причудливый, безумный человѣкъ, терявшійся душой въ своихъ мечтаніяхъ; и не хотѣлъ онъ видѣть, что блѣдный свѣтъ, струившійся такъ мрачно и угрюмо въ эту башню, снѣдалъ веселость и здоровье новобрачной, и всѣ видѣли, что она угасаетъ, только не онъ. А она все улыбалась и улыбалась, и не проронила ни слова жалобы, ибо видѣла, что художникъ (слава котораго была велика) находилъ пламенное и жгучее наслажденіе въ своей работѣ, и дни и ночи старался возсоздать на полотнѣ лицо той, которая его такъ любила, которая изо-дня въ день все болѣе томилась и блѣднѣла. И правда, тѣ, что видѣли портретъ, говорили тихимъ голосомъ о сходствѣ, какъ о могущественномъ чудѣ, и какъ о доказательствѣ не только творческой силы художника, но и его глубокой любви къ той, которую онъ возсоздавалъ такъ чудесно. Но, наконецъ, когда работа стала близиться къ концу, никто не находилъ болѣе доступа въ башню; потому что художникъ, съ самозабвеніемъ безумія отдавшійся работѣ, почти не отрывалъ своихъ глазъ отъ полотна, почти не глядѣлъ даже на лицо жены. И не хотѣлъ онъ видѣть, что краски, которыя онъ раскинулъ по полотну, были совлечены съ лица той, что сидѣла близь него. И когда минули долгія недѣли, и лишь немногое осталось довершить, одинъ штрихъ около рта, одну бле́стку на глазъ, душа этой женщины вновь вспыхнула, какъ угасающій свѣтильникъ, догорѣвшій до конца. И вотъ, положенъ штрихъ, и вотъ, положена блестка; и на мгновеніе художникъ остановился, охваченный восторгомъ, передъ работой, которую онъ создалъ самъ; но тотчасъ же, еще не отрывая глазъ, онъ задрожалъ и поблѣднѣлъ, и, полный ужаса, воскликнулъ громко: „Да вѣдь это сама Жизнь!“, онъ быстро обернулся, чтобы взглянуть на возлюбленную: — Она была мертва!»

Проза Эдгара Аллана По
Переводы, выполненные Константином Дмитриевичем Бальмонтом
Переводы 1901 года