Крокодил (Достоевский)/I


Сего тринадцатого января текущего шестьдесят пятого года, в половине
первого пополудни, Елена Ивановна, супруга Ивана Матвеича, образованного
друга моего, сослуживца и отчасти отдаленного родственника, пожелала
посмотреть крокодила, показываемого за известную плату в Пассаже. Имея уже в
кармане свой билет для выезда (не столько по болезни, сколько из
любознательности) за границу, а следственно, уже считаясь по службе в
отпуску и, стало быть, будучи совершенно в то утро свободен, Иван Матвеич не
только не воспрепятствовал непреодолимому желанию своей супруги, но даже сам
возгорелся любопытством. «Прекрасная идея, — сказал он вседовольно, -
осмотрим крокодила! Собираясь в Европу, не худо познакомиться еще на месте с
населяющими ее туземцами», — и с сими словами, приняв под ручку свою
супругу, тотчас же отправился с нею в Пассаж. Я же, по обыкновению моему,
увязался с ними рядом — в виде домашнего друга. Никогда еще я не видел Ивана
Матвеича в более приятном расположении духа, как в то памятное для меня
утро, — подлинно, что мы не знаем заранее судьбы своей! Войдя в Пассаж, он
немедленно стал восхищаться великолепием здания, а подойдя к магазину, в
котором показывалось вновь привезенное в столицу чудовище, сам пожелал
заплатить за меня четвертак крокодильщику, чего прежде с ним никогда не
случалось. Вступив в небольшую комнату, мы заметили, что в ней кроме
крокодила заключаются еще попугаи из иностранной породы какаду и, сверх
того, группа обезьян в особом шкафу в углублении. У самого же входа, у левой
стены, стоял большой жестяной ящик в виде как бы ванны, накрытый крепкою
железною сеткой, а на дне его было на вершок воды. В этой-то мелководной
луже сохранялся огромнейший крокодил, лежавший, как бревно, совершенно без
движения и, видимо, лишившийся всех своих способностей от нашего сырого и
негостеприимного для иностранцев климата. Сие чудовище ни в ком из нас
сначала не возбудило особого любопытства.

— Так это-то крокодил! — сказала Елена Ивановна голосом сожаления и
нараспев, — а я думала, что он… какойнибудь другой!

Вероятнее всего, она думала, что он бриллиантовый. Вышедший к нам
немец, хозяин, собственник крокодила, с чрезвычайно гордым видом смотрел на
нас.

— Он прав, — шепнул мне Иван Матвеич, — ибо сознает, что он один во
всей России показывает теперь крокодила.
     
Это совершенно вздорное замечание я тоже отношу к чрезмерно
благодушному настроению, овладевшему Иваном Матвеичем, в других случаях
весьма завистливым.
     
— Мне кажется, ваш крокодил не живой, — проговорила опять Елена
Ивановна, пикированная неподатливостью хозяина, и с грациозной улыбкой
обращаясь к нему, чтоб преклонить сего грубияна, — маневр, столь
свойственный женщинам.
     
— О нет, мадам, — отвечал тот ломаным русским языком и тотчас же,
приподняв до половины сетку ящика, стал палочкой тыкать крокодила в голову.
     
Тогда коварное чудовище, чтоб показать свои признаки жизни, слегка
пошевелило лапами и хвостом, приподняло рыло и испустило нечто подобное
продолжительному сопенью.
     
— Ну, не сердись, Карльхен! — ласкательно сказал немец, удовлетворенный
в своем самолюбии.
     
— Какой противный этот крокодил! Я даже испугалась, — еще кокетливее
пролепетала Елена Ивановна, — теперь он мне будет сниться во сне.
     
— Но он вас не укусит во сне, мадам, — галантерейно подхватил немец и
прежде всех засмеялся остроумию слов своих, но никто из нас не отвечал ему.
     
— Пойдемте, Семен Семеныч, — продолжала Елена Ивановна, обращаясь
исключительно ко мне, — посмотримте лучше обезьян. Я ужасно люблю обезьян;
из них такие душки… а крокодил ужасен.
     
— О, не бойся, друг мой, — прокричал нам вслед Иван Матвеич, приятно
храбрясь перед своею супругою. — Этот сонливый обитатель фараонова царства
ничего нам не сделает, — и остался у ящика. Мало того, взяв свою перчатку,
он начал щекотать ею нос крокодила, желая, как признался он после, заставить
его вновь сопеть. Хозяин же последовал за Еленой Ивановной, как за дамою, к
шкафу с обезьянами.
     
Таким образом, все шло прекрасно и ничего нельзя было предвидеть. Елена
Ивановна даже до резвости развлеклась обезьянами и, казалось, вся отдалась
им. Она вскрикивала от удовольствия, беспрерывно обращаясь ко мне, как будто
не желая и внимания обращать на хозяина, и хохотала от замечаемого ею
сходства сих мартышек с ее короткими знакомыми и друзьями. Развеселился и я,
ибо сходство было несомненное. Немецсобственник не знал, смеяться ему или
нет, и потому под конец совсем нахмурился. И вот в это-то самое мгновение
вдруг страшный, могу даже сказать, неестественный крик потряс комнату. Не
зная, что подумать, я сначала оледенел на месте; но, замечая, что кричит уже
и Елена Ивановна, быстро оборотился и — что же увидел я! Я увидел, — о боже!
— я увидел несчастного Ивана Матвеича в ужасных челюстях крокодиловых,
перехваченного ими поперек туловища, уже поднятого горизонтально на воздух и
отчаянно болтавшего в нем ногами. Затем миг — и его не стало. Но опишу в
подробности, потому что я все время стоял неподвижно и успел разглядеть весь
происходивший передо мной процесс с таким вниманием и любопытством, какого
даже и не запомню. «Ибо, — думал я в ту роковую минуту, — что, если б вместо
Ивана Матвеича случилось все это со мной, — какова была бы тогда мне
неприятность!» Но к делу. Крокодил начал с того, что, повернув бедного Ивана
Матвеича в своих ужасных челюстях к себе ногами, сперва проглотил самые
ноги; потом, отрыгнув немного Ивана Матвеича, старавшегося выскочить и
цеплявшегося руками за ящик, вновь втянул его в себя уже выше поясницы.
Потом, отрыгнув еще, глотнул еще и еще раз. Таким образом Иван Матвеич
видимо исчезал в глазах наших. Наконец, глотнув окончательно, крокодил
вобрал в себя всего моего образованного друга и на этот раз уже без остатка.
На поверхности крокодила можно было заметить, как проходил по его
внутренности Иван Матвеич со всеми своими формами. Я было уже готовился
закричать вновь, как вдруг судьба еще раз захотела вероломно подшутить над
нами: крокодил понатужился, вероятно давясь от огромности проглоченного им
предмета, снова раскрыл всю ужасную пасть свою, и из нее, в виде последней
отрыжки, вдруг на одну секунду выскочила голова Ивана Матвеича, с отчаянным
выражением в лице, причем очки его мгновенно свалились с его носу на дно
ящика. Казалось, эта отчаянная голова для того только и выскочила, чтоб еще
раз бросить последний взгляд на все предметы и мысленно проститься со всеми
светскими удовольствиями. Но она не успела в своем намерении: крокодил вновь
собрался с силами, глотнул — и вмиг она снова исчезла, в этот раз уже
навеки. Это появление и исчезновение еще живой человеческой головы было так
ужасно, но вместе с тем — от быстроты ли и неожиданности действия или
вследствие падения с носу очков — заключало в себе что-то до того смешное,
что я вдруг и совсем неожиданно фыркнул; но, спохватившись, что смеяться в
такую минуту мне в качестве домашнего друга неприлично, обратился тотчас же
к Елене Ивановне и с симпатическим видом сказал ей:
     
— Теперь капут нашему Ивану Матвеичу!
     
Не могу даже и подумать выразить, до какой степени было сильно волнение
Елены Ивановны в продолжение всего процесса. Сначала, после первого крика,
она как бы замерла на месте и смотрела на представлявшуюся ей кутерьму,
по-видимому, равнодушно, но с чрезвычайно выкатившимися глазами; потом вдруг
залилась раздирающим воплем, но я схватил ее за руки. В это мгновение и
хозяин, сначала тоже отупевший от ужаса, вдруг всплеснул руками и закричал,
глядя на небо:
     
— О мой крокодиль, о мейн аллерлибстер Карльхен! Муттер, муттер,
муттер!
     
На этот крик отворилась задняя дверь и показалась муттер, в чепце,
румяная, пожилая, но растрепанная, и с визгом бросилась к своему немцу.
     
Тут-то начался содом: Елена Ивановна выкрикивала, как исступленная,
одно только слово: «Вспороть! вспороть!» — и бросалась к хозяину и к муттер,
по-видимому, упрашивая их — вероятно, в самозабвении — кого-то и за что-то
вспороть. Хозяин же и муттер ни на кого из нас не обращали внимания: они оба
выли, как телята, около ящика.
     
— Он пропадиль, он сейчас будет лопаль, потому что он проглатиль ганц
чиновник! — кричал хозяин.
     
— Унзер Карльхен, унзер аллерлибстер Карльхен вирд штербен! — выла
хозяйка. 
     
— Мы сиротт и без клеб! — подхватывал хозяин.
     
— Вспороть, вспороть, вспороть! — заливалась Елена Ивановна, вцепившись
в сюртук немца.
     
— Он дразниль крокодиль, — зачем ваш муж дразниль крокодиль! — кричал,
отбиваясь, немец, — вы заплатит, если Карльхен вирд лопаль, — дас вар мейн
зон, дас вар мейн айнцигер зон!
     
Признаюсь, я был в страшном негодовании, видя такой эгоизм заезжего
немца и сухость сердца в его растрепанной муттер; и не менее беспрерывно
повторяемые крики Елены Ивановны: «Вспороть, вспороть!» — еще более
возбуждали мое беспокойство и увлекли наконец все мое внимание, так что я
даже испугался… Скажу заранее — странные сии восклицания были поняты мною
совершенно превратно: мне показалось, что Елена Ивановна потеряла на
мгновение рассудок, но тем не менее, желая отмстить за погибель любезного ей
Ивана Матвеича, предлагала, в виде следуемого ей удовлетворения, наказать
крокодила розгами. А между тем она разумела совсем другое. Не без смущения
озираясь на дверь, начал я упрашивать Елену Ивановну успокоиться и, главное,
не употреблять щекотливого слова «вспороть». Ибо такое ретроградное желание
здесь, в самом сердце Пассажа и образованного общества, в двух шагах от той
самой залы, где, может быть, в эту самую минуту господин Лавров читал
публичную лекцию, — не только было невозможно, но даже немыслимо и с минуты
на минуту могло привлечь на нас свистки образованности и карикатуры г-на
Степанова. К ужасу моему, я немедленно оказался прав в пугливых подозрениях
моих: вдруг раздвинулась занавесь, отделявшая крокодильную от входной
каморки, в которой собирали четвертаки, и на пороге показалась фигура с
усами, с бородой и с фуражкой в руках, весьма сильно нагибавшаяся верхнею
частью тела вперед и весьма предусмотрительно старавшаяся держать свои ноги
за порогом крокодильной, чтоб сохранить за собой право не заплатить за вход.
     
— Такое ретроградное желание, сударыня, — сказал незнакомец, стараясь
не перевалиться как-нибудь к нам и устоять за порогом, — не делает чести
вашему развитию и обусловливается недостатком фосфору в ваших мозгах. Вы
немедленно будете освистаны в хронике прогресса и в сатирических листках
наших…
     
Но он не докончил: опомнившийся хозяин, с ужасом увидев человека,
говорящего в крокодильной и ничего за это не заплатившего, с яростию
бросился на прогрессивного незнакомца и обоими кулаками вытолкал его в шею.
На минуту оба скрылись из глаз наших за занавесью, и тут только я наконец
догадался, что вся кутерьма вышла из ничего; Елена Ивановна оказалась
совершенно невинною: она отнюдь и не думала, как уже заметил я выше,
подвергать крокодила ретроградному и унизительному наказанию розгами, а
просто-запросто пожелала, чтоб ему только вспороли ножом брюхо и таким
образом освободили из его внутренности Ивана Матвеича.
     
— Как! ви хатит, чтоб мой крокодиль пропадиль! — завопил вбежавший
опять хозяин, — нетт, пускай ваш муж сперва пропадиль, а потом крокодиль!..
Мейн фатер показаль крокодиль, мейн гросфатер показаль крокодиль, мейн зон
будет показать крокодиль, и я будет показать крокодиль! Все будут показать
крокодиль! Я ганц Европа известен, а ви неизвестен ганц Европа и мне платит
штраф.
     
— Я, я! — подхватила злобная немка, — ми вас не пускайт, штраф, когда
Карльхен лопаль!
     
— Да и бесполезно вспарывать, — спокойно прибавил я, желая отвлечь
Елену Ивановну поскорее домой, — ибо наш милый Иван Матвеич, по всей
вероятности, парит теперь где-нибудь в эмпиреях.
     
— Друг мой, — раздался в эту минуту совершенно неожиданно голос Ивана
Матвеича, изумивший нас до крайности, — друг мой, мое мнение — действовать
прямо через контору надзирателя, ибо немец без помощи полиции не поймет
истины.
     
Эти слова, высказанные твердо, с весом и выражавшие присутствие духа
необыкновенное, сначала до того изумили нас, что мы все отказались было
верить ушам нашим. Но, разумеется, тотчас же подбежали к крокодильному ящику
и столько же с благоговением, сколько и с недоверчивостью слушали
несчастного узника. Голос его был заглушенный, тоненький и даже крикливый,
как будто выходивший из значительного от нас отдаления. Похоже было на то,
когда какой-либо шутник, уходя в другую комнату и закрыв рот обыкновенной
спальной подушкой, начинает кричать, желая представить оставшейся в другой
комнате публике, как перекликаются два мужика в пустыне или будучи разделены
между собою глубоким оврагом, — что я имел удовольствие слышать однажды у
моих знакомых на святках.
     
— Иван Матвеич, друг мой, итак, ты жив! — лепетала Елена Ивановна.
     
— Жив и здоров, — отвечал Иван Матвеич, — и благодаря всевышнего
проглочен без всякого повреждения. Беспокоюсь же единственно о том, как
взглянет на сей эпизод начальство; ибо, получив билет за границу, угодил в
крокодила, что даже и неостроумно…
     
— Но, друг мой, не заботься об остроумии; прежде всего надобно тебя
отсюда как-нибудь выковырять, — прервала Елена Ивановна.
     
— Ковыряйт! — вскричал хозяин, — я не дам ковыряйт крокодиль. Теперь
публикум будет ошень больше ходиль, а я буду фуфциг копеек просиль, и
Карльхен перестанет лопаль.
     
— Гот зей данк! — подхватила хозяйка.
     
— Они правы, — спокойно заметил Иван Матвеич, — экономический принцип
прежде всего.
    
— Друг мой, — закричал я, — сейчас же лечу по начальству и буду
жаловаться, ибо предчувствую, что нам одним этой каши не сварить.
     
— И я то же думаю, — заметил Иван Матвеич, — но без экономического
вознаграждения трудно в наш век торгового кризиса даром вспороть брюхо
крокодилово, а между тем представляется неизбежный вопрос: что возьмет
хозяин за своего крокодила? а с ним и другой: кто заплатит? ибо ты знаешь, я
средств не имею…
     
— Разве в счет жалованья, — робко заметил я, но хозяин тотчас же меня
прервал:
     
— Я не продавайт крокодиль, я три тысячи продавайт крокодиль, я четыре
тысячи продавайт крокодиль! Теперь публикум будет много ходиль. Я пять тысяч
продавайт крокодиль!
     
Одним словом, он куражился нестерпимо; корыстолюбие и гнусная алчность
радостно сияли в глазах его.
     
— Еду! — закричал я в негодовании.
     
— И я! и я тоже! я поеду к самому Андрею Осипычу, я смягчу его моими
слезами, — заныла Елена Ивановна.
     
— Не делай этого, друг мой, — поспешно прервал ее Иван Матвеич, ибо
давно уже ревновал свою супругу к Андрею Осипычу и знал, что она рада
съездить поплакать перед образованным человеком, потому что слезы к ней
очень шли. — Да и тебе, мой друг, не советую, — продолжал он, обращаясь ко
мне, — нечего ехать прямо с бухты-барахты; еще что из этого выйдет. А
заезжай-ка ты лучше сегодня, так, в виде частного посещения, к Тимофею
Семенычу. Человек он старомодный и недалекий, но солидный и, главное, -
прямой. Поклонись ему от меня и опиши обстоятельства дела. Так как я должен
ему за последний ералаш семь рублей, то передай их ему при этом удобном
случае: это смягчит сурового старика. Во всяком случае, его совет может
послужить для нас руководством. А теперь уведи пока Елену Ивановну…
Успокойся, друг мой, — продолжал он ей, — я устал от всех этих криков и
бабьих дрязг и желаю немного соснуть. Здесь же тепло и мягко, хотя я и не
успел еще осмотреться в этом неожиданном для меня убежище…
     
— Осмотреться! Разве тебе там светло? — вскрикнула обрадованная Елена
Ивановна.
     
— Меня окружает непробудная ночь, — отвечал бедный узник, — но я могу
щупать и, так сказать, осматриваться руками… Прощай же, будь спокойна и не
отказывай себе в развлечениях. До завтра! Ты же, Семен Семеныч, побывай ко
мне вечером, и так как ты рассеян и можешь забыть, то завяжи узелок…
     
Признаюсь, я и рад был уйти, потому что слишком устал, да отчасти и
наскучило. Взяв поспешно под ручку унылую, но похорошевшую от волнения Елену
Ивановну, я поскорее вывел ее из крокодильной.
     
— Вечером за вход опять четвертак! — крикнул нам вслед хозяин.
     
— О боже, как они жадны! — проговорила Елена Ивановна, глядясь в каждое
зеркало в простенках Пассажа и, видимо, сознавая, что она похорошела.
     
— Экономический принцип, — отвечал я с легким волнением и гордясь моею
дамою перед прохожими.
     
— Экономический принцип… — протянула она симпатическим голоском, — я
ничего не поняла, что говорил сейчас Иван Матвеич об этом противном
экономическом принципе.
     
— Я объясню вам, — отвечал я и немедленно начал рассказывать о
благодетельных результатах привлечения иностранных капиталов в наше
отечество, о чем прочел еще утром в «Петербургских известиях» и в «Волосе».
     
— Как это все странно! — прервала она, прослушав некоторое время, — да
перестаньте же, противный; какой вы вздор говорите… Скажите, я очень
красна?
     
— Вы прекрасны, а не красны! — заметил я, пользуясь случаем сказать
комплимент.
     
— Шалун! — пролепетала она самодовольно. — Бедный Иван Матвеич, -
прибавила она через минуту, кокетливо склонив на плечо головку, — мне,
право, его жаль, ах боже мой! — вдруг вскрикнула она, — скажите, как же он
будет сегодня там кушать и… и… как же он будет… если ему чего-нибудь
будет надобно?
     
— Вопрос непредвиденный, — отвечал я, тоже озадаченный. Мне, по правде,
это не приходило и в голову, до того женщины практичнее нас, мужчин, при
решении житейских задач!
     
— Бедняжка, как это он так втюрился… и никаких развлечений и темно…
как досадно, что у меня не осталось его фотографической карточки… Итак, я
теперь вроде вдовы, — прибавила она с обольстительной улыбкой, очевидно
интересуясь новым своим положением, — гм… все-таки мне его жаль!..
     
Одним словом, выражалась весьма понятная и естественная тоска молодой и
интересной жены о погибшем муже. Я привел ее наконец домой, успокоил и,
пообедав вместе с нею, после чашки ароматного кофе, отправился в шесть часов
к Тимофею Семенычу, рассчитывая, что в этот час все семейные люди
определенных занятий сидят или лежат по домам.
     
Написав сию первую главу слогом, приличным рассказанному событию, я
намерен далее употреблять слог хотя и не столь возвышенный, но зато более
натуральный, о чем и извещаю заранее читателя.

Сноски 

A01