Г. Г. Солодовников (Дорошевич)
Так пел лет 20 тому назад в роли Ламбертуччио, в московском «Эрмитаже», у Лентовского, весёлый и остроумный Родон.

«Боккачио» из-за этого шёл чуть не каждый день.

Москва валом валила в театр:

— Гаврилу Гаврилова под орех разделывают!

— Щепки летят! Одно слово!

Все были в восторге.

И когда Родон кончал, публика аплодировала, стучала палками, орала:

— Браво!.. Бис!.. Бис!..

Куплет про «папашу» повторялся три-четыре раза.

Г. Г. Солодовников тогда только что прогремел на всю Россию всех возмутившим делом с г-жой Куколевской.

Он прожил с г-жой Куколевской много лет, имел от неё кучу детей, — затем её бросил.

Г-жа Куколевская предъявила иск, требуя на содержание детей.

Солодовников отстаивал законное право бросать женщину, с которой жил, необыкновенно мелочно и гадко.

Он представил на суд все счета, по которым платил за неё, перечень подарков, которые ей дарил, и доказывал, что она ему и так дорого стоила.

Его адвокатом был знаменитый Лохвицкий. Человек большого ума, таланта и цинизма.

В своей речи он спрашивал:

— Раз г-жа Куколевская жила в незаконном сожительстве, — какие же у неё доказательства, что дети от Солодовникова?

Эта речь, этот процесс легли несмываемым пятном на знаменитого адвоката.

А за Г. Г. Солодовниковым, с лёгкой руки В. И. Родона, так на всю жизнь и утвердилась кличка «папаши».

Это было одно из тех тяжких преступлений против истинной общественной нравственности, которые никогда не забываются.

Этого человека, за гробом которого ехали пустые кареты, знала вся Москва, и вся Москва терпеть не могла.

Когда заходила речь о «папаше», наперерыв рассказывали только анекдоты.

И анекдоты, — один другого обиднее и хуже.

Купеческая Москва любит восхищаться делячеством и способна приходить в восторг от очень уж ловкого фортеля, даже если от него и не совсем хорошо пахнет:

— Всё-таки молодчина!

По купечеству многое прощается.

Г. Г. Содовников был ловкий делец, но даже и это в нём не вызывало ни у кого восторга.

Уж слишком много лукавства было в его делячестве.

— Знаете, как «папаша» пассаж-то свой знаменитый выстроил? История! Заходит это Гаврил Гаврилыч в контору к Волкова сыновьям. А там разговор. Так, известно, языки чешут. «Так и так, думаем дом насупротив, на уголку купить. Да в цене маленько не сходимся. Мы даём 250 тысяч, а владелец хочет 275. В этом и разговор». Хорошо-с. Проходит неделя. Волкова сыновья решают дом за 275 тысяч купить. Едут к владельцу. «Ваше счастье. Получайте!» — «Извините, — говорит, — не могу. Дом уж продан!» — «Как продан? Кому продан?» — «Гаврил Гаврилыч Солодовников за 275 тысяч приехали и купили.» — «Когда купил?» — «Ровно неделю тому назад!» Это он прямо из конторы!

— Ух! Лукав!

— Нет-с, как он пассаж свой в ход пустил! Вот штука! Построил пассаж, — помещения прямо за грош сдаёт. «Мне больших денег не надо. Был бы маленький доходец». Торговцы и накинулись. Магазины устроили, — великолепие. Публика стеной валит. А Гаврил Гаврилыч по пассажику разгуливает и замечает: к кому сколько публики. А как пришёл срок контрактам, он и говорит: «Ну-с, публику к месту приучили, — очень вам признателен. Теперь по этому случаю, — вы, вместо 2 тысяч, будете платить шесть. А вы вместо трёх и все десять». Попались, голубчики, в ловушку. Он их и облупливает. Стонут!

— Он уж охулки на руку не положит!

— Шкуру с кого хошь спустит!

И вдруг, — на изумленье всей Москве, — Г. Г. Солодовников был произведён в действительные статские советники за пожертвования на добрые дела.

— Ну, дожили до генералов! Солодовников — ваше превосходительство!

— Хе-хе-с! Стало быть, время такое пришло! Солодовников — «генерал от доброго сердца!»

— Гаврил Гаврилыч «генерал от щедрости»!

И Москву утешало одно:

— С большой ему неприятностью это генеральство пришлось!

В Москве строили клиники.

Купцы и купчихи охотно жертвовали сотни тысяч.

— На клинику по нервным болезням? Ах, я с удовольствием на нервные болезни!

— Хирургическая? И на хирургическую дадим.

Но на клинику по венерическим болезням не соглашался дать никто.

— Клиника по венерическим болезням имени такого-то, — или особенно такой-то!

Ужасно приятно звучит! Купцы ни за что:

— Вся Москва зубы проскалит!

В Москве это всегда звучало страшной угрозой.

— Проходу не дадут. «Ты чего ж это так особливо венерическим-то сочувствуешь?»

Никто не хотел жертвовать на «неприличную» клинику:

— Срам!

Гаврила Гаврилыч в то время усиленно домогался генеральства.

Ему и предложили:

— Вот вам случай сделать доброе дело!

Делать нечего! Пошёл Солодовников на дело, от которого отворачивались все.

Москва «проскалила зубы» и принялась рассказывать анекдоты про «его превосходительство»

— Хлебом его не корми, только «превосходительством» назови!

Заключая контракт с нанимателем магазина, он читал договор, бормоча про себя:

— Тысяча восемьсот такого-то года, такого-то месяца, числа, мы, нижеподписавшиеся, купец такой-то, с одной стороны, и…

Тут он поднимал голос и отчеканивал громко, ясно, отчётливо:

— …действительный статский советник Гавриил Гавриилович Солодовников, — с другой…

Дальше опять он бормотал как пономарь:

— …В следующем: Первое: я купец такой-то… Второе: я купец такой-то… Третье… Четвёртое: я…

Он снова поднимал голос и читал громко и с расстановкой:

— Действительный статский советник Гавриил Гавриилович Солодовников…

Он был смешон, жалок и противен Москве, — этот выкрашенный в ярко-чёрную краску старик, ездивший на паре тощих, худых одров.

Москва ненавидела его, и он боялся людей: никогда не ходил по улице пешком.

Про его скупость, про бедность, в которой он жил, рассказывали чудеса, жалкие и забавные.

Это был Плюшкин, — старик, сидевший в грязном халате, в убогой комнате, среди старой, драной мебели, из которой торчали пружины.

А денежное могущество, настоящее могущество, благодаря которому он держал людей в железном кулаке, окружало Плюшкина мрачным, почти трагическим ореолом.

От него веяло уже не Плюшкиным а скупым рыцарем.

Вот вам современный скупой рыцарь.

На него работают не какая-то там вдова и ночной разбойник с большой дороги.

Его состояние не в глупых круглых дублонах, которые блестят, не светят и не греют в подвалах, в верных сундуках. Его состояние в «вечно живых» акциях.

— Акция-с! Я на сундуке сижу-с, а подо мной там акция живёт — и безмолвно работает-с! Живёт-с, шельмочка! Как картофель в погребе прорастает-с! Мёртвая, кажется-с, вчетверо сложена, лежит, притаилась, словно змея-с, что в клубок свернулась и замерла. А в ней жизнь переливается. Живая-с! Даже жутко… Тронуть их-с, а там где-то люди запищали. Пуповина этакая, человеческая. Оторвёшь, и истекут кровью-с!.. А ведь с виду-то? Так бумажка… Лежит, а на ней купон растёт. И невидимо зреет-с! Наливается. Как клопик-с! Налился, созрел, — сейчас его ножничками чик-с. А в это время другой шельмец купон уж наливаться начал! В другой купон жизнь перешла. Как гидра-с! Хе-хе! Ей одну башку срежешь, а у неё другая вырастает! И этак без конца-с! Там люди бьются, работают, в огне пекутся, на стуже стынут, мыслями широкими задаются, вверх лезут, срываются и падают и вдребезги расшибаются. И всё на меня-с работает! Всё! Работайте, миленькие! Контракт на вас имею. На всё, что вы сработаете, контракт имею. Акция!

Современный скупой рыцарь со своим «портфелем верным» похож на хозяина кукольного театра. Он держит в своих руках пучок ниток, на которых висят марионетки. Дёрнет, — и заплясали, как он хочет.

Вот вам современная «сцена в подвале».

Представьте себе такую фантастическую картину.

В убогой, грязной комнате, на продранных стульях, вокруг большого стола сидят десять бедно одетых барышень и, полуголодные, перебирают миллионы.

На столе — кипы «живых» бумаг.

Тишина, только щёлкают, щёлкают без умолку ножницы. И мимо рук этих голодных сыплются, сыплются, сыплются деньги.

Старик в грязном засаленном халате сидит и зорко смотрит за миллионами и за нищими.

Солодовников мог думать в эти минуты:

— Я царствую! Какая волшебная радуга! Жёлтые, красные, голубые купоны. Вот этот — ярославский! Директор там хлопочет! Я знаю, в замыслах широк он. Зарвался, кажется? Да ничего! Он извернётся! Связи есть! И мне купон мой оправдает. Работай, брат, работай! Как угорь в камнях вьётся, вейся! Работа вся твоя, мечты и связи, — всё-всё купоном станет! А вот купон казанский! Рязанским прежде был! Я помню, как правленье избирали, — ко мне пришли: «Нельзя ли на прокат нам акций. Для выборов»! Я знаю судьбу людей, — каких людей! Орлов! — держу в своих руках. Тряхнуть мне стоит, — посыплются! Да мне-то что! «Возьмите!» Десятков несколько тысченок за прокат мне принесли! Пусть воздухом бумажки верные подышат. «Возьмите на денёк». Я царствую! Какая радуга волшебная кругом! И скольких человеческих хлопот, трудов, усилий, жизней, — купон! — ты легковесный представитель!

И вот после долгих лет могущества и боязни богатства и лишений, мелкого честолюбия и наживательства, пришла смерть.

Среди запаха лекарств в комнате повеяло запахом разрытой могилы.

Его превосходительство, накрашенный старик, послал за нотариусом.

Настала минута большой общественной опасности.

Человек, у которого 48 миллионов, представляет собою уже общественную опасность.

Это нечто в роде порохового погреба среди жилых домов.

И когда умирает такой человек, это — всё равно, что в пороховом погребе поставили без подсвечника горящую свечку.

Сейчас огарок догорит, и какая катастрофа произойдёт!

48 миллионов. Какую массу тьмы можно распространить, какую массу света! Сколько счастья можно разлить на тысячи людей, — или, оставив всё одному-двум, — поставить людям одну-две новые кровесосные банки.

Момент был торжественный и в общественном смысле страшный.

Смерть стояла около и дышала могилой в лицо.

…Любезному сыну моему — 300 тысяч. Другому… ну, этому будет и ста… Брату… С ним я в ссоре… Брату ничего… Имущество ликвидировать. Продать всё, да не сразу! А так лет в десять, в пятнадцать. А то продешевишь. На биржу нельзя выбрасывать такую уйму акций. Упадут…

Это говорил его превосходительство Гаврила Гаврилыч, которого знала вся Москва, делец, который уже умирал.

А теперь заговорила бессмертная душа, которая не умирает даже тогда, когда человек живёт и, казалось бы, совсем погряз в мелочах жизни.

— 36 моих миллионов разделить на три равные части и отдать на нужды народа.

То говорил Гаврила Гаврилович, которого знали все, и в его распоряжениях слышались последние отзвуки его делячества, его симпатий, антипатий, всей его жизни, — теперь, за 5 дней до смерти, заговорил другой человек, которого не знал никто.

Новый человек!

Заговорил в первый раз.

Из ветхого, умирающего брюзги-Плюшкина выглянул живой человек и радостно и с любовью улыбнулся людям.

Словно дивную скрипку вынули из старого безобразного футляра. И прозвучала на ней чудная мелодия.

50 лет он прожил вдали от людей и за 5 дней до смерти сделался всем родной и близкий. Он почувствовал родными, близкими и дорогими всех, а не только окружающих.

— Люблю вас! — на прощанье сказал он людям.

И в этой любви родилась высокая справедливость: он отдавал другим всё, что заработано другими.

Всю жизнь деньги владели им, и за 5 дней до смерти он овладел деньгами. Кумир превратился в инструмент. И, как художник-творец, он ударил по этому инструменту и извлёк из него мощный, необыкновенной красоты аккорд.

Как это странно.

Какая-то оперетка, кончившаяся звуками Бетховена!

А ведь этот «новый» человек, которого никто не знал, жил всегда в этом старом, ветхом человеке, которого знали все.

Доказательство — духовное завещание.

12 миллионов — на устройство женских гимназий по образцу существующей в г. Орлове, Вятской губ.

Гимназия гор. Орлова — совершенно особая гимназия. Она выстроена крестьянами и существует для крестьянских девушек.

Там нет ни форменных «коричневых кашемировых» платьев ни «обязательных» чёрных передников. Нет классных дам, следящих за манерами.

Туда из окрестных сёл крестьяне свозят в телегах и на розвальнях своих дочерей. Ученицы являются в гимназию в зипунах. Сидят в классе в посконных платьях. Кормятся крестьянской едой, которую привезли из дома.

Часть из них пойдут на высшие курсы и крестьянками, знающими деревенский быт, вернутся помогать и служить деревне. Часть — пойдут в сельские учительницы и будут учить своих. Большинство просто образованными девушками вернутся домой, повыйдут замуж, внесут свет в тёмную крестьянскую жизнь, вырастят будущее, уже просвещённое, не такое, как теперь, поколение.

Об этой гимназии писали в газетах. Солодовников, следовательно, читал, интересовался, думал, пришёл к убеждению, что народу надо привить настоящее, серьёзное просвещение, а не одно только «начальное».

Ведь миллионов, и так скопленных миллионов на ветер не бросают. Значит, он думал, много думал, — и не об одних только купонах.

12 миллионов передать в ведение земств для устройства профессиональных школ.

Именно, — в ведение земств.

Следовательно, он сравнивал деятельность земств с деятельностью других ведомств, следил за нею, интересовался, принимал к сердцу, — жил жизнью настоящего гражданина.

Если деятельность земств возбуждала в нём такое доверие, если крестьянская гимназия в городе Орлове радовала его, как новое откровение, — если одни факты общественной жизни его привлекали его к себе, значит, другие факты его огорчали, печалили, заставляли страдать в душе.

Он волновался же, значит, гражданскими интересами, жил гражданской жизнью.

Но жил в душе, глубоко затаившись и молча.

Все думали, что он ходит по пассажу, думая:

«Как бы накинуть ещё на нанимателя тысченку?»

А он думал ещё:

«Как бы на эти деньги улучшить положение их несчастных приказчиков».

И вероятно, много и долго думал и взвешивал этот человек, знавший цену деньгам, прежде чем пришёл к решению:

— 12 миллионов — на постройку дешёвых квартир для бедных, чтоб стоимость квадратной сажени не превышала трёх рублей в год. Преимущество же в найме этих квартир дать бывшим приказчикам Солодовниковского пассажа.

Так под маской глубокого равнодушия ко всему, что не деньги, глубокой безучастности ко всему, что не «я», жил, таился, думал об общественных делах, молча радовался, молча печалился человек, гражданин.

Как видно из этого много и долго обдумывавшегося завещания, он был совсем не тем, чем казался.

И потому Г. Г. Солодовников мне кажется удивительно типичным русским явлением.

Он — как капля, взятая из моря. Она — той же воды, что и всё море.

Что такое современный русский человек?

Не определяется ли он так:

— Совсем не то, что кажется.

Вы полагаете, он думает то, что он говорит? Чувствует так, как он поступает?

Как часто вы попадаете впросак: и тогда, когда зовёте другого «ваше превосходительство», думая, что этим совсем его ублаготворили, — и тогда, когда другой, согнувшись, как туго натянутый лук, пускает в ваше сердце льстивое:

— Ваше превосходительство!

Что в действительности думает современный русский человек? Никогда вам не узнать этого ни по его словам ни по его поступкам.

Покойный Солодовников пожертвовал что-то на мраморную лестницу для московской консерватории.

Пожертвование на консерваторию — пожертвование «на виду».

Директор московской консерватории, взысканный богами, его превосходительство г. Сафонов, известен в музыке тем, что он умеет извлекать удивительные аккорды из московских купцов.

— Лестницу для нового здания консерватории надо? Сейчас аккорд на купцах, — и пожалуйте — лестница! Орган нужен? Лёгкая фуга на миллионерах, — и орган!

— Ваше превосходительство, Гаврила Гаврилович! Для консерватории-с! Пожертвование для консерватории на виду-с! Поощрение возможно-с!

— На консерваторию-с? Извольте, ваше превосходительство, на консерваторию-с!

И, вероятно, взысканный богами его превосходительство, г. Сафонов, думал в это время, что взял Гаврила Гавриловича целиком. Быть может, даже в душе умилялся или удивлялся:

— Чего русскому человеку нужно?! Ничего русскому человеку не нужно! Как-нибудь попасть «на вид», — и больше ему ничего не надо!

И смотрел, вероятно, на его превосходительство Гаврилу Гавриловича свысока.

А Гаврила Гаврилыч, может быть, в это время думал:

«Нет, вот 12 миллиончиков на женские гимназии для крестьянок махнут. Вот это дело. Чтобы просвещенье-то в корень самый, да настоящее, народу привить! Вот это будет дело!»

И, быть может, тоже свысока смотрел в эту минуту на его превосходительство г. Сафонова, говорившего о мраморной лестнице для московской консерватории.

— Что же за загадка русский человек?

Один раскольник как-то говорил мне:

— Так-с избёночка небольшая, дрянненькая-с. На бок её покосило. Мохом заросла. И в окна не разглядишь, что в ей деется. Потому стёкла ветром повыбиты и, взаместо стекла, оконницы пузырём затянуты. А внутре живой человек сидит. Сидит и носа не показывает. Потому на дворе сиверко. Он и сидит себе, притаился. А жив! А есть живой человек!

Да простит мне тень Г. Г. Солодовникова, что, рисуя портрет, я не утаил тёмных красок.

Но в этом контрасте света и теней и весь интерес всего странного явления.

Среди старых легенд встречаются такие рассказы. Жил-жил, человек, полный слабостей, грешником. С волками жил, по-волчьи выл, — и ещё, как сильный и могучий, громче других выл. А в конце концов вдруг сразу, как богатырь, стряхнул с себя старого, слабого грешника и праведником унёсся в небеса.

Так и Г. Г. Солодовников.

Великим грешником в глазах общественного мнения жил он много-много лет.

И великим общественным праведником унёсся с земли в вечность.

М. В. Лентовский рассказывал давно, что, смеясь, он часто говорил Г. Г. Солодовникову:

— Ну, куда ты свои миллионы, старик, денешь? Делать с ними что будешь?

— А вот умру, — Москва узнает, кто такой был Гаврила ГавриловичІ — отвечал Солодовников.

Как умеет, однако, русский человек терпеливо и долго таить в себе живого человека…

Проза Власа Михайловича Дорошевича
Русская проза
Рассказы