Сахалин (Дорошевич)/Плебей
Если Пазульский — аристократ каторги, то Антонов, по прозвищу Балдоха, презреннейший из её плебеев.

Вся кандальная относится к нему с обидным пренебрежением.

И не то, чтобы он сделал что-нибудь, с точки зрения каторги предосудительное, а так, просто:

— Что это за человек! Ни Богу свеча ни чёрту кочерга! Одно слово — Балдоха!

Специальность Балдохи было — душить.

Он передушил на своём веку…

— Постой! Сколько? — спрашивает сам себя Балдоха, загибает корявые пальцы и всегда сбивается в счёте.

— Душ одиннадцать!

И никогда не видал денег больше десяти рублей.

Антонову-Балдохе пятьдесят четыре года, на вид под сорок, по уму немного.

Фигура у него удивительно нескладная, лицо корявое и вид нелепый.

Он родился в Москве, на Хитровке. Ни отца ни матери не знал. Вырос в ночлежном доме.

Высшая радость жизни для него — портерная.

— А что, Балдоха, здорово бы теперь тебе в Москву?

— На Грачёвку бы! В портерную! — улыбается во всё лицо Балдоха. — Ах, город хороший! Сколько там портерных!

Когда он хочет рассказать что-нибудь необыкновенно величественное из своей прошлой жизни, он говорит:

— И спросил я себе, братцы вы мои, пива полдюжины!

Говорит он на своём особом языке: смеси Хитровки, каторги, языка нищих и языка арестантов.

Человек для него — «пассажир». Он не просит, а «по пассажиру стреляет». Не душит, а «баки заколачивает». Маленький воровский ломик у него — «гитара». Часы или «луковица», или «подсолнух», глядя по тому, серебряные или золотые.

— Звездануть пассажира гитарой по становой жиле да подсолнух слямзить. Куда как хорошо!

— Дозвольте вас, ваше высокое благородие, подстрелить! — говорит он, прося гривенник.

Он, случалось, «брал» и «подсолнухи» и бриллианты, но он всю жизнь свою проходил в опорках: «взяв» хорошую вещь, шёл к покупщику краденого, и ему давали за вещь, стоящую сотни рублей:

— Рупь, много два!

Он сейчас же пропивал, и на утро просыпался опять голодный, холодный, раздетый.

Он не то, чтобы был пьяницей. Но он не привык к тому, чтобы у него была какая-нибудь собственность, и когда товарищи «для работы» справляли ему чуйку синего сукна, сапоги с набором, картуз, он сейчас же, по окончании «дела», сбывал это и возвращался в «первобытное состояние».

Московские старожилы помнят ещё знаменитую, свирепствовавшую когда-то в Замоскворечье шайку «замоскворецких баши-бузуков», как их прозвали.

Шайка держала москвичей в страхе и трепете. С прохожих по вечерам, в глухих переулках, срывали шапки, отрывали воротники у шуб, стаскивали часы. Обыкновенно прохожего в глухой местности настигал лихач, с лихача соскакивали двое, грабили прохожего, вскакивали в сани, лихач ударял по лошади, и поминай, как звали.

Кроме этих наглых, открытых грабежей, беспрестанно случались убийства.

Душили богатых, одиноких людей, исключительно старообрядцев.

— Почему староверов? — спросил я у Балдохи, героя всех этих похождений.

— Столоверов-то? Потому «подводчик»-портерщик — столовер был. Он своих всех и знал.

В шайке этих «баши-бузуков» Балдоха был специалистом-душителем.

По большей части он нанимался сдельно: задушит, — платье справит и десять рублей.

— Почему же это так? Ремесло это твоё, что ли?

— Известно, рукомесло.

— Что же ты учился ему, что ли?

— Известно, учился. Без науки ничего нельзя.

— Где же ты учился?

— А по портерным. Сидит какой выпивший около стенки. Сейчас его за машинку и об стену головой.

— Насмерть?

— Зачем насмерть! Я не вовсю. А так только, чтобы пассажира взять, чтобы и не пикнул. Не успел, то есть.

— А другие-то, что же, без тебя этого сделать не умели, что ли?

— Умели. Да с другими страшно. А со мной ничего. Говорю: пикнуть не успеет. Вы, может, слышали, в Орле такое дело было, бриллиантщика обобрали и мастера задушили. Моё было дело. Меня в Орёл нарочно возили. На всякий случай был взят. Думали днём сделать дело с «преступлением», а вышло вечером. Забрались это в магазин они, а я за дверью стою, за задней, караулю. Только идёт вдруг мастер. Он при магазине жил. И ведь как! Перегородка, а за перегородкой другая квартира, а там белошвейки сидят, песни играют. Всё от слова до слова слышно. Дохнёт, — услышат. Тут нужна рука! Отпер это он дверь, отворил только, я его за машинку взял и наземь положил. Хоть бы дохнул! Я его на пол сложил, а за перегородкой песни играют. Так ничего и не слыхали!

Говоря о своём «умении», Балдоха удивительно воодушевляется, и однажды, показывая мне, как это надо проделывать, как-то моментально подставил мне сзади ногу, одной рукой обхватил за талию, а другую поднёс к горлу.

Я не успел, действительно, мигнуть, как очутился, совершенно беспомощный, у него в руках.

Балдоха побледнел, как полотно, весь затрясся, поставил меня на ноги и отскочил.

— Ваше высокоблагородие!.. Простите!.. Ей Богу, я вас не хотел… Так, в разговоре…

Он хотел броситься в ноги. Мне долго пришлось его успокаивать.

Он положительно «любит своё дело». Да, впрочем, это ведь единственное дело, которое он и знает. Единственный его ресурс. Когда его уже очень изведёт каторга, — у него есть только одно средство обороняться:

— Возьму за машинку, однова не дохнешь.

Кроме этого «своего дела», Балдоха знает ещё грамоту. Он выучился в исправительном приюте.

— Она-то меня и сгубила!

«Баши-бузуки» были открыты, благодаря Балдохе.

С товарищем он явился к одному старому одинокому старообрядцу-леснику будто бы покупать дрова.

Среди разговора Балдоха задушил старика, обыскали труп, переломали всё в квартире, — ничего не нашли.

На следующий день, читая в портерной газету, он прочёл и про это убийство:

— «Деньги, что-то около тридцати тысяч, были спрятаны за голенищами у покойного и остались нетронуты».

Балдоха расхохотался.

— Чего хохочешь? — спросил портерщик.

— Да как же! Столовера какие-то вчерась в Сокольниках убили, везде денег шарили, а деньги-то за голенищем у его были!

«Убийство в Сокольниках» наделало страшного шума в Москве. Полиция была поставлена на ноги. От портерщика узнали про подозрительный смех Балдохи, забрали его, уличили.

— Но неужели ты так спокойно ходил на такие дела?

— А то ещё как же? Так-то, известно, оно нескладно. Так я всегда перед «делом» стакан водки пил. Для полировки крови.

Как сносит он каторгу?

Как-то я спросил его что-то про тюрьму.

— Тюрьма? Ничаво тюрьма! Чисто ночлежный на Хитровке.