Дядя Ваня (Чехов)/Действие третье

 Действие третье 

 Герр профессор изволил выразить желание, чтобы сегодня все мы собрались вот в этой гостиной к часу дня.  Без четверти час. Хочет о чем-то поведать миру.

 Вероятно, какое-нибудь дело.

 Никаких у него нет дел. Пишет чепуху, брюзжит и ревнует, больше ничего.

 Дядя!

 Ну, ну, виноват.  Полюбуйтесь: ходит и от лени шатается. Очень мило! Очень!

 Вы целый день жужжите, всё жужжите — как не надоест!  Я умираю от скуки, не знаю, что мне делать.

 Мало ли дела? Только бы захотела.

 Например?

 Хозяйством занимайся, учи, лечи. Мало ли? Вот когда тебя и папы здесь не было, мы с дядей Ваней сами ездили на базар мукой торговать.

 Не умею. Да и неинтересно. Это только в идейных романах учат и лечат мужиков, а как я, ни с того, ни с сего, возьму вдруг и пойду их лечить или учить?

 А вот я так не понимаю, как это не идти и не учить. Погоди и ты привыкнешь.  Не скучай, родная.  Ты скучаешь, не находишь себе места, а скука и праздность заразительны. Смотри: дядя Ваня ничего не делает и только ходит за тобою, как тень, я оставила свои дела и прибежала к тебе, чтобы поговорить. Обленилась, не могу! Доктор Михаил Львович прежде бывал у нас очень редко, раз в месяц, упросить его было трудно, а теперь он ездит сюда каждый день, бросил и свои леса и медицину. Ты колдунья, должно быть.

 Что томитесь?  Ну, дорогая моя, роскошь, будьте умницей! В ваших жилах течет русалочья кровь, будьте же русалкой! Дайте себе волю хоть раз в жизни, влюбитесь поскорее в какого-нибудь водяного по самые уши — и бултых с головой в омут, чтобы герр профессор и все мы только руками развели!

 Оставьте меня в покое! Как это жестоко! 

 Ну, ну, моя радость, простите… Извиняюсь.  Мир.

 У ангела не хватило бы терпения, согласитесь.

 В знак мира и согласия я принесу сейчас букет роз; еще утром для вас приготовил… Осенние розы — прелестные, грустные розы… 

 Осенние розы — прелестные, грустные розы…

 Вот уже и сентябрь. Как-то мы проживем здесь зиму!

Где доктор?

 В комнате у дяди Вани. Что-то пишет. Я рада, что дядя Ваня ушел, мне нужно поговорить с тобою.

 О чем?

 О чем? 

 Ну, полно, полно…  Полно.

 Я некрасива.

 У тебя прекрасные волосы.

 Нет!  Нет! Когда женщина некрасива, то ей говорят: «у вас прекрасные глаза, у вас прекрасные волосы»… Я его люблю уже шесть лет, люблю больше, чем свою мать; я каждую минуту слышу его, чувствую пожатие его руки; и я смотрю на дверь, жду, мне все кажется, что он сейчас войдет. И вот, ты видишь, я все прихожу к тебе, чтобы поговорить о нем. Теперь он бывает здесь каждый день, но не смотрит на меня, не видит… Это такое страдание! У меня нет никакой надежды, нет, нет!  О, боже, пошли мне силы… Я всю ночь молилась… Я часто подхожу к нему, сама заговариваю с ним, смотрю ему в глаза… У меня уже нет гордости, нет сил владеть собою… Не удержалась и вчера призналась дяде Ване, что люблю… И вся прислуга знает, что я его люблю. Все знают.

 А он?

 Нет. Он меня не замечает.

 Странный он человек… Знаешь что? Позволь, я поговорю с ним… Я осторожно, намеками…

Право, до каких же пор быть в неизвестности… Позволь!

И прекрасно. Любит или не любит — это не трудно узнать. Ты не смущайся, голубка, не беспокойся — я допрошу его осторожно, он и не заметит. Нам только узнать: да или нет?

Если нет, то пусть не бывает здесь. Так?

Легче, когда не видишь. Откладывать в долгий ящик не будем, допросим его теперь же. Он собирался показать мне какие-то чертежи… Поди скажи, что я желаю его видеть.

 Ты мне скажешь всю правду?

 Да, конечно. Мне кажется, что правда, какая бы она ни была, все-таки не так страшна, как неизвестность. Положись на меня, голубка.

 Да, да… Я скажу, что ты хочешь видеть его чертежи…  Нет, неизвестность лучше… Все-таки надежда…

 Что ты?

 Ничего. 

 Нет ничего хуже, когда знаешь чужую тайну и не можешь помочь.  Он не влюблен в нее — это ясно, но отчего бы ему не жениться на ней? Она не красива, но для деревенского доктора, в его годы, это была бы прекрасная жена. Умница, такая добрая, чистая… Нет, это не то, не то…

Я понимаю эту бедную девочку. Среди отчаянной скуки, когда вместо людей кругом бродят какие-то серые пятна, слышатся одни пошлости, когда только и знают, что едят, пьют, спят, иногда приезжает он, не похожий на других, красивый, интересный, увлекательный, точно среди потемок восходит месяц ясный… Поддаться обаянию такого человека, забыться… Кажется, я сама увлеклась немножко. Да, мне без него скучно, я вот улыбаюсь, когда думаю о нем… Этот дядя Ваня говорит, будто в моих жилах течет русалочья кровь. «Дайте себе волю хоть раз в жизни»… Что ж? Может быть, так и нужно… Улететь бы вольною птицей от всех вас, от ваших сонных физиономий, от разговоров, забыть, что все вы существуете на свете…. Но я труслива, застенчива… Меня замучит совесть… Вот он бывает здесь каждый день, я угадываю, зачем он здесь, и уже чувствую себя виноватою, готова пасть перед Соней на колени, извиняться, плакать…

 Добрый день!  Вы хотели видеть мою живопись?

 Вчера вы обещали показать мне свои работы… Вы свободны?

 О, конечно.  Вы где родились?

 В Петербурге.

 А получили образование?

 В консерватории.

 Для вас, пожалуй, это неинтересно.

 Почему? Я, правда, деревни не знаю, но я много читала.

 Здесь в доме есть мой собственный стол… В комнате у Ивана Петровича. Когда я утомлюсь совершенно, до полного отупения, то все бросаю и бегу сюда, и вот забавляюсь этой штукой час-другой… Иван Петрович и Софья Александровна щелкают на счетах, а я сижу подле них за своим столом и мажу — и мне тепло, покойно, и сверчок кричит. Но это удовольствие я позволяю себе не часто, раз в месяц…  Теперь смотрите сюда. Картина нашего уезда, каким он был 50 лет назад. Темно- и светло-зеленая краска означает леса; половина всей площади занята лесом. Где по зелени положена красная сетка, там водились лоси, козы… Я показываю тут и флору, и фауну. На этом озере жили лебеди, гуси, утки, и, как говорят старики, птицы всякой была сила, видимо-невидимо: носилась она тучей. Кроме сел и деревень, видите, там и сям разбросаны разные выселки, хуторочки, раскольничьи скиты, водяные мельницы… Рогатого скота и лошадей было много. По голубой краске видно. Например, в этой волости голубая краска легла густо; тут были целые табуны, и на каждый двор приходилось по три лошади.

Теперь посмотрим ниже. То, что было 25 лет назад. Тут уж под лесом только одна треть всей площади. Коз уже нет, но лоси есть. Зеленая и голубая краски уже бледнее. И так далее, и так далее. Переходим к третьей части: картина уезда в настоящем. Зеленая краска лежит кое-где, но не сплошь, а пятнами; исчезли и лоси, и лебеди, и глухари… От прежних выселков, хуторков, скитов, мельниц и следа нет. В общем, картина постепенного и несомненного вырождения, которому, по-видимому, остается еще каких-нибудь 10—15 лет, чтобы стать полным. Вы скажете, что тут культурные влияния, что старая жизнь естественно должна была уступить место новой. Да, я понимаю, если бы на месте этих истребленных лесов пролегли шоссе, железные дороги, если бы тут были заводы, фабрики, школы, — народ стал бы здоровее, богаче, умнее, но ведь тут ничего подобного! В уезде те же болота, комары, то же бездорожье, нищета, тиф, дифтерит, пожары… Тут мы имеем дело с вырождением вследствие непосильной борьбы за существование; это вырождение от косности, от невежества, от полнейшего отсутствия самосознания, когда озябший, голодный, больной человек, чтобы спасти остатки жизни, чтобы сберечь своих детей, инстинктивно, бессознательно хватается за все, чем только можно утолить голод, согреться, разрушает все, не думая о завтрашнем дне… Разрушено уже почти все, но взамен не создано еще ничего.  Я по лицу вижу, что это вам неинтересно.

 Но я в этом так мало понимаю…

 И понимать тут нечего, просто неинтересно.

 Откровенно говоря, мысли мои не тем заняты. Простите. Мне нужно сделать вам маленький допрос, и я смущена, не знаю, как начать.

 Допрос?

 Да, допрос, но… довольно невинный. Сядем!

Дело касается одной молодой особы. Мы будем говорить, как честные люди, как приятели, без обиняков. Поговорим и забудем, о чем была речь. Да?

 Да.

 Дело касается моей падчерицы Сони. Она вам нравится?

 Да, я ее уважаю.

 Она вам нравится, как женщина?

 Нет.

 Еще два-три слова — и конец. Вы ничего не замечали?

 Ничего.

 Вы не любите ее, по глазам вижу… Она страдает… Поймите это и… перестаньте бывать здесь.

 Время мое уже ушло… Да и некогда…  Когда мне? 

 Фу, какой неприятный разговор! Я так волнуюсь, точно протащила на себе тысячу пудов. Ну, слава богу, кончили. Забудем, будто не говорили вовсе, и… и уезжайте. Вы умный человек, поймете…

Я даже красная вся стала.

 Если бы вы сказали месяц-два назад, то я, пожалуй, еще подумал бы, но теперь…  А если она страдает, то, конечно… Только одного не понимаю: зачем вам понадобился этот допрос?  Вы — хитрая!

 Что это значит?

 Хитрая! Положим, Соня страдает, я охотно допускаю, но к чему этот ваш допрос?  Позвольте, не делайте удивленного лица, вы отлично знаете, зачем я бываю здесь каждый день… Зачем и ради кого бываю, это вы отлично знаете. Хищница милая, не смотрите на меня так, я старый воробей…

 Хищница? Ничего не понимаю.

 Красивый, пушистый хорек… Вам нужны жертвы! Вот я уже целый месяц ничего не делаю, бросил все, жадно ищу вас — и это вам ужасно нравится, ужасно… Ну, что ж? Я побежден, вы это знали и без допроса.  Покоряюсь. Нате, ешьте!

 Вы с ума сошли!

 Вы застенчивы…

 О, я лучше и выше, чем вы думаете! Клянусь вам! 

 Я сегодня уеду, бывать здесь не буду, но…  где мы будем видеться? Говорите скорее: где? Сюда могут войти, говорите скорее…  Какая чудная, роскошная… Один поцелуй… Мне поцеловать только ваши ароматные волосы…

 Клянусь вам…

 Зачем клясться? Не надо клясться. Не надо лишних слов… О, какая красивая! Какие руки! 

 Но довольно, наконец… уходите…  Вы забылись.

 Говорите же, говорите, где мы завтра увидимся?  Ты видишь, это неизбежно, нам надо видеться. 

 Пощадите… оставьте меня…  Нет! 

 Приезжай завтра в лесничество… часам к двум… Да? Да? Ты приедешь?

 Пустите!  Это ужасно.

 Ничего… Да… Ничего…

 Сегодня, многоуважаемый Иван Петрович, погода недурна. Утром было пасмурно, словно как бы на дождь, а теперь солнце. Говоря по совести, осень выдалась прекрасная… и озими ничего себе.  Вот только что: дни коротки стали… 

 Вы постараетесь, вы употребите все ваше влияние, чтобы я и муж уехали отсюда сегодня же! Слышите? Сегодня же!

 А? Ну, да… хорошо… Я, Hélène, все видел, все…

 Слышите? Я должна уехать отсюда сегодня же!

 Я сам, ваше превосходительство, что-то не совсем здоров. Вот уже два дня хвораю. Голова что-то того…

 Где же остальные? Не люблю я этого дома. Какой-то лабиринт. Двадцать шесть громадных комнат, разбредутся все, и никого никогда не найдешь.  Пригласите сюда Марью Васильевну и Елену Андреевну!

 Я здесь.

 Прошу, господа, садиться.

 Что он сказал?

 После.

 Ты дрожишь? Ты взволнована?  Я понимаю… Он сказал, что уже больше не будет бывать здесь… Да?

Скажи: да?

 С нездоровьем еще можно мириться, куда ни шло, но чего я не могу переварить, так это строя деревенской жизни. У меня такое чувство, как будто я с земли свалился на какую-то чужую планету. Садитесь, господа, прошу вас. Соня!

Соня!

Не слышит.  И ты, няня, садись.

Прошу, господа. Повесьте, так сказать, ваши уши на гвоздь внимания. 

 Я, быть может, не нужен? Могу уйти?

 Нет, ты здесь нужнее всех.

 Что вам от меня угодно?

 Вам… Что же ты сердишься?

Если я в чем виноват перед тобою, то извини, пожалуйста.

 Оставь этот тон. Приступим к делу… Что тебе нужно?

 Вот и maman. Я начинаю, господа.

Я пригласил вас, господа, чтобы объявить вам, что к нам едет ревизор. Впрочем, шутки в сторону. Дело серьезное. Я, господа, собрал вас, чтобы попросить у вас помощи и совета, и, зная всегдашнюю вашу любезность, надеюсь, что получу их. Человек я ученый, книжный и всегда был чужд практической жизни. Обойтись без указаний сведущих людей я не могу и прошу тебя, Иван Петрович, вот вас, Илья Ильич, вас, maman… Дело в том, что , то есть все мы под богом ходим; я стар, болен и потому нахожу своевременным регулировать свои имущественные отношения постольку, поскольку они касаются моей семьи. Жизнь моя уже кончена, о себе я не думаю, но у меня молодая жена, дочь-девушка.

Продолжать жить в деревне мне невозможно. Мы для деревни не созданы. Жить же в городе на те средства, какие мы получаем от этого имения, невозможно. Если продать, положим, лес, то это мера экстраординарная, которою нельзя пользоваться ежегодно. Нужно изыскать такие меры, которые гарантировали бы нам постоянную, более или менее определенную цифру дохода. Я придумал одну такую меру и имею честь предложить ее на ваше обсуждение. Минуя детали, изложу ее в общих чертах. Наше имение дает в среднем размере не более двух процентов. Я предлагаю продать его. Если вырученные деньги мы обратим в процентные бумаги, то будем получать от четырех до пяти процентов, и я думаю, что будет даже излишек в несколько тысяч, который нам позволит купить в Финляндии небольшую дачу.

 Постой… Мне кажется, что мне изменяет мой слух. Повтори, что ты сказал.

 Деньги обратить в процентные бумаги и на излишек, какой останется, купить дачу в Финляндии.

 Не Финляндия… Ты еще что-то другое сказал.

 Я предлагаю продать имение.

 Вот это самое. Ты продашь имение, превосходно, богатая идея… А куда прикажешь деваться мне со старухой-матерью и вот с Соней?

 Все это своевременно мы обсудим. Не сразу же.

 Постой. Очевидно, до сих пор у меня не было ни капли здравого смысла. До сих пор я имел глупость думать, что это имение принадлежит Соне. Мой покойный отец купил это имение в приданое для моей сестры. До сих пор я был наивен, понимал законы не по-турецки и думал, что имение от сестры перешло к Соне.

 Да, имение принадлежит Соне. Кто спорит? Без согласия Сони я не решусь продать его. К тому же я предполагаю сделать это для блага Сони.

 Это непостижимо, непостижимо! Или я с ума сошел, или… или…

 Жан, не противоречь Александру. Верь, он лучше нас знает, что хорошо и что дурно.

 Нет, дайте мне воды.  Говорите что хотите, что хотите!

 Я не понимаю, отчего ты волнуешься. Я не говорю, что мой проект идеален. Если все найдут его негодным, то я не буду настаивать.

 Я, ваше превосходительство, питаю к науке не только благоговение, но и родственные чувства. Брата моего Григория Ильича жены брат, может, изволите знать, Константин Трофимович Лакедемонов, был магистром…

 Постой, Вафля, мы о деле… Погоди, после…  Вот спроси ты у него. Это имение куплено у его дяди.

 Ах, зачем мне спрашивать? К чему?

 Это имение было куплено по тогдашнему времени за девяносто пять тысяч. Отец уплатил только семьдесят и осталось долгу двадцать пять тысяч. Теперь слушайте… Имение это не было бы куплено, если бы я не отказался от наследства в пользу сестры, которую горячо любил. Мало того, я десять лет работал, как вол, и выплатил весь долг…

 Я жалею, что начал этот разговор.

 Имение чисто от долгов и не расстроено только благодаря моим личным усилиям. И вот, когда я стал стар, меня хотят выгнать отсюда в шею!

 Я не понимаю, чего ты добиваешься!

 Двадцать пять лет я управлял этим имением, работал, высылал тебе деньги, как самый добросовестный приказчик, и за все время ты ни разу не поблагодарил меня. Все время — и в молодости, и теперь — я получал от тебя жалованья пятьсот рублей в год — нищенские деньги! — и ты ни разу не догадался прибавить мне хоть один рубль!

 Иван Петрович, почем же я знал? Я человек не практический и ничего не понимаю. Ты мог бы сам прибавить себе, сколько угодно.

 Зачем я не крал? Отчего вы все не презираете меня за то, что я не крал? Это было бы справедливо, и теперь я не был бы нищим!

 Жан!

 Ваня, дружочек, не надо, не надо… я дрожу… Зачем портить хорошие отношения?  Не надо.

 Двадцать пять лет я вот с этою матерью, как крот, сидел в четырех стенах… Все наши мысли и чувства принадлежали тебе одному. Днем мы говорили о тебе, о твоих работах, гордились тобою, с благоговением произносили твое имя; ночи мы губили на то, что читали журналы и книги, которые я теперь глубоко презираю!

 Не надо, Ваня, не надо… Не могу…

 Не понимаю, что тебе нужно?

 Ты для нас был существом высшего порядка, а твои статьи мы знали наизусть… Но теперь у меня открылись глаза! Я все вижу! Пишешь ты об искусстве, но ничего не понимаешь в искусстве! Все твои работы, которые я любил, не стоят гроша медного! Ты морочил нас!

 Господа! Да уймите же его, наконец! Я уйду!

 Иван Петрович, я требую, чтобы вы замолчали! Слышите?

 Не замолчу!  Постой, я не кончил! Ты погубил мою жизнь! Я не жил, не жил! По твоей милости я истребил, уничтожил лучшие годы своей жизни! Ты мой злейший враг!

 Я не могу… не могу… Я уйду… 

 Что ты хочешь от меня? И какое ты имеешь право говорить со мною таким тоном? Ничтожество! Если имение твое, то бери его, я не нуждаюсь в нем!

 Я сию же минуту уезжаю из этого ада!  Я не могу дольше выносить!

 Пропала жизнь! Я талантлив, умен, смел… Если бы я жил нормально, то из меня мог бы выйти Шопенгауэр, Достоевский… Я зарапортовался! Я с ума схожу… Матушка, я в отчаянии! Матушка!

 Слушайся Александра!

 Нянечка! Нянечка!

 Матушка! Что мне делать? Не нужно, не говорите! Я сам знаю, что мне делать!  Будешь ты меня помнить! 

 Господа, что же это такое, наконец? Уберите от меня этого сумасшедшего! Не могу я жить с ним под одною крышей! Живет тут , почти рядом со мною… Пусть перебирается в деревню, во флигель, или я переберусь отсюда, но оставаться с ним в одном доме я не могу…

 Мы сегодня уедем отсюда! Необходимо распорядиться сию же минуту.

 Ничтожнейший человек!

 Надо быть милосердным, папа! Я и дядя Ваня так несчастны!  Надо быть милосердным! Вспомни, когда ты был помоложе, дядя Ваня и бабушка по ночам переводили для тебя книги, переписывали твои бумаги… все ночи, все ночи! Я и дядя Ваня работали без отдыха, боялись потратить на себя копейку и всё посылали тебе… Мы не ели даром хлеба! Я говорю не то, не то я говорю, но ты должен понять нас, папа. Надо быть милосердным!

 Александр, ради бога, объяснись с ним… Умоляю.

 Хорошо, я объяснюсь с ним… Я ни в чем его не обвиняю, я не сержусь, но, согласитесь, поведение его по меньшей мере странно. Извольте, я пойду к нему. 

 Будь с ним помягче, успокой его… 

 Нянечка! Нянечка!

 Ничего, деточка. Погогочут гусаки — и перестанут… Погогочут — и перестанут…

 Нянечка!

 Дрожишь, словно в мороз! Ну, ну, сиротка, бог милостив. Липового чайку или малинки, оно и пройдет… Не горюй, сиротка…  Ишь расходились, гусаки, чтоб вам пусто!

У, чтоб тебя!

 Удержите его! Удержите! Он сошел с ума!

 Отдайте! Отдайте, вам говорят!

 Пустите, ! Пустите меня!  Где он? А, вот он! . Бац!

Не попал? Опять промах?!  А, черт, черт… черт бы побрал… 

 Увезите меня отсюда! Увезите, убейте, но… я не могу здесь оставаться, не могу!

 О, что я делаю! Что я делаю!

 Нянечка! Нянечка!

 Примечания 

Действие 3

en:Uncle Vanya/Act III