Крокодил (Достоевский)/IV

Обезьяны, как догадываюсь, приснились потому, что заключались в шкафу у
крокодильщика, но Елена Ивановна составляла статью особенную.
     
Скажу заранее: я любил эту даму; но спешу - и спешу на курьеpских -
оговориться: я любил ее как отец, ни более, ни менее. Заключаю так потому,
что много pаз случалось со мною неудержимое желание поцеловать ее в головку
или в румяненькую щечку. И хотя я никогда не приводил сего в исполнение, но
каюсь - не отказался бы поцеловать ее даже и в губки. И не то что в губки, а
в зубки, которые так прелестно всегда выставлялись, точно ряд хорошеньких,
подобранных жемчужинок, когда она смеялась. Она же удивительно часто
смеялась. Иван Матвеич называл ее, в ласкательных случаях, своей "милой
нелепостью" - название в высшей степени справедливое и характеристичное. Это
была дама-конфетка и более ничего. Посему совершенно не понимаю, зачем
вздумалось теперь тому же самому Ивану Матвеичу воображать в своей супруге
нашу русскую Евгению Тур? Во всяком случае, мой сон, если не брать в расчет
обезьян, произвел на меня пpиятнейшее впечатление, и, перебирая в голове за
утренней чашкой чаю все происшествия вчерашнего дня, я решил немедленно
зайти к Елене Ивановне, по дороге на службу, что, впрочем, обязан был
сделать и в качестве домашнего друга.
     
В крошечной комнатке перед спальней, в так называемой у них маленькой
гостиной, хотя и большая гостиная была у них тоже маленькая, на маленьком
нарядном диванчике, за маленьким чайным столиком, в какой-то полувоздушной
утренней распашоночке сидела Елена Ивановна и из маленькой чашечки, в
которую макала крошечный сухарик, кушала кофе. Была она обольстительно
хороша, но показалась мне тоже и как будто задумчивою.
     
- Ах, это вы, шалун! - встретила она меня с рассеянной улыбкой, -
садитесь, ветреник, пейте кофе. Ну что вы вчера делали? Были в маскараде?
     
- А разве вы были? Я ведь не езжу... к тому же посещал вчера нашего
узника...
     
Я вздохнул и, принимая кофе, сделал благочестивую мину.
     
- Кого? Какого это узника? Ах, да! Бедняжка! Ну, что он - скучает? А
знаете... я хотела вас спросить... Я ведь могу теперь просить развода?
     
- Развода! - вскричал я в негодовании и чуть не пролил кофе. "Это
черномазенький!" - подумал я про себя с яростью.
     
Существовал некто черномазенький, с усиками, служивший по строительной
части, который слишком уж часто похаживал к ним и чрезвычайно умел смешить
Елену Ивановну. Признаюсь, я его ненавидел, и сомнения не было, что он уж
успел вчера видеться с Еленой Ивановной или в маскараде, или, пожалуй, и
здесь, и наговорил ей всякого вздору! 

- Да что ж, - заторопилась вдруг Елена Ивановна, точно подученная, -
что ж он там будет сидеть в крокодиле и, пожалуй, всю жизнь не придет, а я
здесь его дожидайся! Муж должен дома жить, а не в крокодиле...
     
- Но ведь это непредвиденный случай, - начал было я в весьма понятном
волнении.
     
- Ах, нет, не говорите, не хочу, не хочу! - закричала она, вдруг совсем
рассердившись. - Вы вечно мне напротив, такой негодный! С вами ничего не
сделаешь, ничего не посоветуете! Мне уж чужие говорят, что мне развод дадут,
потому что Иван Матвеич теперь уже не будет получать жалованья.
     
- Елена Ивановна! Вас ли я слышу? - закричал я патетически. - Какой
злодей мог вам это натолковать! Да и развод по такой неосновательной
причине, как жалование, совершенно невозможен. А бедный, бедный Иван Матвеич
к вам, так сказать, весь пылает любовью, даже и в недрах чудовища. Мало того
- тает от любви, как кусочек сахару. Еще вчера ввечеру, когда вы веселились
в маскараде, он упоминал, что в крайнем случае, может быть, решится выписать
вас в качестве законной супруги к себе, в недра, тем более что крокодил
оказывается весьма поместительным не только для двух, но даже и для трех
особ...
     
И тут я немедленно рассказал ей всю эту интересную часть моего
вчерашнего разговора с Иваном Матвеичем.
     
- Как, как! - вскричала она в удивлении. - Вы хотите, чтоб и я также
полезла туда, к Ивану Матвеичу? Вот выдумки! Да и как я полезу, так в шляпке
и в кринолине? Господи, какая глупость! Да и какую фигуру я буду делать,
когда буду туда лезть, а на меня еще кто-нибудь, пожалуй, будет смотреть...
Это смешно! И что я там буду кушать?.. и... и как я там буду, когда... ах
боже мой, что они выдумали!.. И какие там развлечения?.. Вы говорите, что
там гуммиластиком пахнет? И как же я буду, если мы там с ним поссоримся, -
все-таки рядом лежать? Фу, как это противно!
     
- Согласен, согласен со всеми этими доводами, милейшая Елена Ивановна,
- прервал я, стремясь высказаться с тем понятным увлечением, которое всегда
овладевает человеком, когда он чувствует, что правда на его стороне, - но вы
не оценили одного во всем этом; вы не оценили того, что он, стало быть, без
вас жить не может, коли зовет туда; значит, тут любовь, любовь страстная,
верная, стремящаяся... Вы любви не оценили, милая Елена Ивановна, любви!
     
- Не хочу, не хочу, и слышать ничего не хочу! - отмахивалась она своей
маленькой, хорошенькой ручкой, на которой блистали только что вымытые и
вычищенные щеткой розовые ноготки. - Противный! Вы доведете меня до слез.
Полезайте сами, если это вам приятно. Ведь вы друг, ну и ложитесь там с ним
рядом из дружбы, и спорьте всю жизнь о каких-нибудь скучных науках...
     
- Напрасно вы так смеетесь над сим предположением, - с важностью
остановил я легкомысленную женщину, - Иван Матвеич и без того меня звал
туда. Конечно, вас привлекает туда долг, меня же только одно великодушие;
но, рассказывая мне вчера о необыкновенной растяжимости крокодиловой, Иван
Матвеич сделал весьма ясный намек, что не только вам обоим, но даже и мне в
качестве домашнего друга можно бы поместиться с вами вместе, втроем,
особенно если б я захотел того, а потому...
     
- Как так, втроем? - вскричала Елена Ивановна, с удивлением смотря на
меня. - Так как же мы... так все трое и будем там вместе? Ха-ха-ха! Какие вы
оба глупые! Ха-ха-ха! Я вас непременно буду там все время щипать, негодный
вы эдакой, ха-ха-ха!
     
И она, откинувшись на спинку дивана, расхохоталась до слезинок. Все это
- и слезы, и смех - было до того обольстительно, что я не вытерпел и с
увлечением бросился целовать у ней ручки, чему она не противилась, хотя и
выдрала меня легонько, в знак пpимирения, за уши.
     
Затем мы оба развеселились, и я подробно рассказал ей все вчеpашние
планы Ивана Матвеича. Мысль о приемных вечерах и об открытом салоне ей очень
понравилась.
     
- Но только надо будет очень много новых платьев, - заметила она, - и
потому надо, чтоб Иван Матвеич присылал как можно скорее и как можно больше
жалованья... Только... только как же это, - прибавила она в раздумье, - как
же это его будут приносить ко мне в ящике? Это очень смешно. Я не хочу, чтоб
моего мужа носили в ящике. Мне будет очень стыдно пред гостями... Я не хочу,
нет, не хочу.
     
- Кстати, чтоб не забыть, был у вас вчера вечером Тимофей Семеныч?
     
- Ах, был; приехал утешать, и, вообразите, мы с ним все в свои козыри
играли. Он на конфеты, а коль я проиграю - он мне ручки целует. Такой
негодный и, вообразите, чуть было в маскарад со мной не поехал. Право!
     
- Увлечение! - заметил я, - да и кто не увлечется вами,
обольстительная!
     
- Ну уж вы, поехали с вашими комплиментами! Постойте, я вас ущипну на
дорогу. Я ужасно хорошо выучилась теперь щипаться. Ну что, каково! Да,
кстати, вы говорите, Иван Матвеич часто обо мне вчера говорил?
     
- Н-н-нет, не то чтобы очень... Признаюсь вам, он более думает теперь о
судьбах всего человечества и хочет...
     
- Ну и пусть его! Не договаривайте! Верно, скука ужасная. Я как-нибудь
его навещу. Завтра непременно поеду. Только не сегодня; голова болит, а к
тому же там будет так много публики... Скажут: это жена его, пристыдят...
Прощайте. Вечером вы ведь... там?
     
- У него, у него. Велел приезжать и газет привезти.
     
- Ну вот и славно. И ступайте к нему и читайте. А ко мне сегодня не
заезжайте. Я нездорова, а может, и в гости поеду. Ну прощайте, шалун.
     
"Это черномазенький у ней будет вечером", - подумал я про себя.
     
В канцелярии я, разумеется, не подал и виду, что меня пожирают такие
заботы и хлопоты. Но вскоре заметил я, что некоторые из прогрессивнейших
газет наших как-то особенно скоро переходили в это утро из рук в руки моих
сослуживцев и прочитывались с чрезвычайно серьезными выражениями лиц. Первая
попавшаяся уже была - "Листок", газетка без всякого особого направления, а
так только вообще гуманная, за что ее преимущественно у нас презирали, хотя
и прочитывали. Не без удивления прочел я в ней следующее:
    
"Вчера в нашей обширной и украшенной великолепными зданиями столице
распространились чрезвычайные слухи. Некто N., известный гастроном из
высшего общества, вероятно наскучив кухнею Бореля и -ского клуба, вошел в
здание Пассажа, в то место, где показывается огромный, только что
привезенный в столицу крокодил, и потребовал, чтоб ему изготовили его на
обед. Сторговавшись с хозяином, он тут же принялся пожирать его (то есть не
хозяина, весьма смирного и склонного к аккуратности немца, а его крокодила)
- еще живьем, отрезая сочные куски перочинным ножичком и глотая их с
чрезвычайною поспешностью. Мало-помалу весь крокодил исчез в его тучных
недрах, так что он собирался даже приняться за ихневмона, постоянного
спутника крокодилова, вероятно полагая, что и тот будет так же вкусен. Мы
вовсе не против сего нового продукта, давно уже известного иностранным
гастрономам. Мы даже предсказывали это наперед. Английские лорды и
путешественники ловят в Египте крокодилов целыми партиями и употребляют
хребет чудовища в виде бифштекса, с горчицей, луком и картофелем. Французы,
наехавшие с Лессепсом, предпочитают лапы, испеченные в горячей золе, что
делают, впрочем, в пику англичанам, которые над ними смеются. Вероятно, у
нас оценят то и другое. С своей стороны, мы рады новой отрасли
промышленности, которой по преимуществу недостает нашему сильному и
разнообразному отечеству. Вслед за сим первым крокодилом, исчезнувшим в
недрах петербуpгского гастpонома, веpоятно, не пpойдет и года, как навезут
их к нам сотнями. И почему бы не акклиматизировать крокодила у нас в России?
Если невская вода слишком холодна для сих интересных чужестранцев, то в
столице имеются пруды, а за городом речки и озера. Почему бы, например, не
развести крокодилов в Парголове или в Павловске, в Москве же в Пресненских
прудах и в Самотеке? Доставляя приятную и здоровую пищу нашим утонченным
гастрономам, они в то же время могли бы увеселять гуляющих на сих прудах дам
и поучать собою детей естественной истории. Из крокодиловой кожи можно бы
было приготовлять футляры, чемоданы, папиросочницы и бумажники, и, может
быть, не одна русская купеческая тысяча в засаленных кредитках,
преимущественно предпочитаемых купцами, улеглась бы в крокодиловой коже.
Надеемся еще не раз возвратиться к этому интересному пpедмету".
     
Я хоть и предчувствовал что-нибудь в этом роде, тем не менее
опрометчивость известия смутила меня. Не находя, с кем поделиться
впечатлениями, я обратился к сидевшему напротив меня Прохору Саввичу и
заметил, что тот уже давно следил за мною глазами, а в руках держал "Волос",
как бы готовясь мне передать его. Молча принял он от меня "Листок" и,
передавая мне "Волос", крепко отчеркнул ногтем статью, на которую, вероятно,
хотел обратить мое внимание. Этот Прохор Саввич был у нас престранный
человек: молчаливый старый холостяк, он ни с кем из нас не вступал ни в
какие сношения, почти ни с кем не говорил в канцелярии, всегда и обо всем
имел свое собственное мнение, но терпеть не мог кому-нибудь сообщать его.
Жил он одиноко. В квартире его почти никто из нас не был.
     
Вот что я прочел в показанном месте "Волоса":
     
"Всем известно, что мы прогрессивны и гуманны и хотим угоняться в этом
за Европой. Но, несмотря на все наши старания и на усилия нашей газеты, мы
еще далеко не "созрели", как о том свидетельствует возмутительный факт,
случившийся вчера в Пассаже и о котором мы заранее предсказывали. Приезжает
в столицу иностранец-собственник и привозит с собой крокодила, которого и
начинает показывать в Пассаже публике. Мы тотчас же поспешили приветствовать
новую отрасль полезной промышленности, которой вообще недостает нашему
сильному и разнообразному отечеству. Как вдруг вчера, в половине пятого
пополудни, в магазин иностранца-собственника является некто необычайной
толщины и в нетрезвом виде, платит за вход и тотчас же, безо всякого
предуведомления, лезет в пасть крокодила, который, разумеется, принужден был
проглотить его, хотя бы из чувства самосохранения, чтоб не подавиться.
Ввалившись во внутренность крокодила, незнакомец тот час же засыпает. Ни
крики иностранца-собственника, ни вопли его испуганного семейства, ни угрозы
обратиться к полиции не оказывают никакого впечатления. Из внутри крокодила
слышен лишь хохот и обещание расправиться розгами (sic}), а бедное
млекопитающее, принужденное проглотить такую массу, тщетно проливает слезы.
Незваный гость хуже татарина, но, несмотря на пословицу, нахальный
посетитель выходить не хочет. Не знаем, как и объяснить подобные варварские
факты, свидетельствующие о нашей незрелости и марающие нас в глазах
иностранцев. Размашистость русской натуры нашла себе достойное применение.
Спрашивается, чего хотелось непрошеному посетителю? Теплого и комфортного
помещения? Но в столице существует много прекрасных домов с дешевыми и
весьма комфортными квартирами, с проведенной невской водой и с освещенной
газом лестницей, при которой заводится нередко от хозяев швейцар. Обращаем
еще внимание наших читателей и на самое варварство обращения с домашними
животными: заезжему крокодилу, разумеется, трудно переварить подобную массу
разом, и теперь он лежит, раздутый горой, и в нестерпимых страданиях ожидает
смерти. В Европе давно уже преследуют судом обращающихся негуманно с
домашними животными. Но, несмотря на европейское освещение, на европейские
тротуары, на европейскую постройку домов, нам еще долго не отстать от
заветных наших предрассудков. Дома новы, но предрассудки стары - и даже и
дома-то не новы, по крайней мере лестницы. Мы уже не раз упоминали в нашей
газете, что на Петербургской стороне, в доме купца Лукьянова, забежные
ступеньки деревянной лестницы сгнили, провалились и давно уже представляют
опасность для находящейся у него в услужении солдатки Афимьи Скапидаровой,
принужденной часто всходить на лестницу с водою или с охапкою дров. Наконец
предсказания наши оправдались: вчера вечером, в половине девятого пополудни,
солдатка Афимья Скапидарова провалилась с суповой чашкой и сломала-таки себе
ногу. Не знаем, починит ли теперь Лукьянов свою лестницу; русский человек
задним умом крепок, но жертва русского авось уже свезена в больницу. Точно
так же не устанем мы утверждать, что дворники, счищающие на Выборгской с
деревянных тротуаров грязь, не должны пачкать ноги прохожих, а должны
складывать грязь в кучки, подобно тому как в Европе при очищении сапогов...
и т.д., и т.д."
     
- Что же это, - сказал я, смотря в некотором недоумении на Прохора
Саввича, - что же это такое?
     
- А что-с?
     
- Да помилуйте, чем бы об Иване Матвеиче пожалеть, жалеют о крокодиле.
     
- А что же-с? Зверя даже, млекопитающего, и того пожалели. Чем же не
Европа-с? Там тоже крокодилов очень жалеют. Хи-хи-хи!
     
Сказав это, чудак Прохор Саввич уткнулся в свои бумаги и уже не
промолвил более ни слова.
     
"Волос" и "Листок" я спрятал в карман да, кроме того, набрал для
вечернего развлечения Ивану Матвеичу старых "Известий" и "Волосов" сколько
мог найти, и хотя до вечера было еще далеко, но на этот раз я пораньше
улизнул из канцелярии, чтоб побывать в Пассаже и хоть издали посмотреть, что
там делается, подслушать разные мнения и направления. Предчувствовал я, что
там целая давка, и на всякий случай поплотнее завернул лицо в воротник
шинели, потому что мне было чего-то немного стыдно - до того мы не привыкли
к публичности. Но чувствую, что я не вправе передавать собственные,
прозаические мои ощущения ввиду такого замечательного и оригинального
события.

A04