Сахалин (Дорошевич)/Преступники и суд
Вот область! — волос дыбом встанет.

— Боже, и это граждане, которые незнанием законов отговариваться не могут?!

Даже наиболее опытные из них, бывалые, которым уж, казалось бы, надо это знать, и те плохо понимают, что делается на суде.

Я просил их передать мне содержание речи прокурора, — кажется, должны бы вслушиваться?! — и, Боже, что за чепуху они мне мололи.

Один, например, уверял меня, будто прокурор, указывая на окровавленные «вещественные доказательства», требовал, чтобы и с ним, преступником, поступили также, то есть убили и разрезали труп на части.

Большинство «выдающихся» преступников преувеличивают значение своего преступления и ждут смертного приговора.

— Да ведь по закону не полагается!

— А я почём знал!

А, кажется, не мешало бы осведомиться, идя на такое дело.

Неизвестность, ожидание, одиночное предварительное заключение, всё это разбивает им нервы, вызывает нечто вроде бреда преследования.

Все они жалуются на «несправедливость».

Преступник окружён врагами: следователь его ненавидит и старается упечь, прокурор питает против него злобу, свидетели подкуплены или подучены полицией, судьи обязательно пристрастны.

Многие рассказывали мне, что их хотели «заморить» ещё до суда.

— Дозвольте вам доложить, меня задушить хотели!

— Как так?

— Посадили в одиночку, чтобы никто не видал. Никого не допущали. Пищу давали самую что ни на есть худшую, вонь, — нарочно около «таких мест» посадили. Думали, задохнусь.

Предания об «отжитом времени», о «доформенных» порядках крепко въелись в память нашего народа.

Только этим и можно объяснить такие чудовищно нелепые рассказы:

— Хозяйку-то следователь спервоначала забрал, да она обещалась ему три года в кухарках задаром прослужить, без жалованья. Он её и выпустил. Потом уже начальство обратило внимание, опять посадили.

Привычка к «системе формальных доказательств»  пустила глубокие корни в народное сознание, извратила его представления о правосудии.

— Не по правоте меня засудили! Зря! — часто говорит вам преступник.

— Да ведь ты, говоришь, убил?

— Убить-то убил, да никто не видал. Свидетелей не было, как же они могли доказать? Не по закону!

Эта привычка к так долго практиковавшейся «системе формальных доказательств» заставляет запираться на суде, судиться «не в сознании», — многих таких, чья участь, при чистосердечном сознании, была бы, конечно, куда легче.

Помню, в Дуэ, старик отцеубийца рассказывал мне свою историю.

Сердце надрывалось его слушать. Что за ужасную семейную драму, что за каторгу душевную пришлось пережить, прежде чем он, старик, отец семейства, пошёл убивать своего отца.

Ему не дали даже снисхождения.

Неужели могло найтись двенадцать присяжных, которых не тронул бы этот искренний, чистосердечный рассказ, эта тяжёлая повесть?

— Да я не в сознании судился!

— Да почему же ты прямо, откровенно, не сказал всё. Ведь жена, сын, невестка, соседи были на суде, могли бы подтвердить твои слова?

— Да так! Думали — свидетелей при убийстве не было. Так ничего и не будет!

Особенно тяжёлое впечатление производят крестьяне, «деревенские, русские люди».

У этих не сразу дознаешься, как его судили даже: с присяжными или без присяжных.

— Да против тебя-то в суде сидели 12 человек?

— Насупротив?

— Вот, вот, насупротив: двенадцать вот так, а два сбоку. Всех четырнадцать.

— Да кто же их считал? Справа, вот этак, много народу сидело. Чистый народ. Барышни… Стой, стой! — вспоминает он. — Верно! и насупротив сидели, ещё всё входили да выходили сразу. Придут, выйдут, опять придут. Эти, что ли?

— Вот, вот, они самые! Да ведь это и были твои настоящие судьи?

— Скажи, пожалуйста! А я думал, так, купцы какие. Антиресуются.

Большинство не может даже ответить на вопрос: был ли у него защитник?

— Да защитник, адвокат-то у тебя был? — спрашиваю у мужичонка, жалующегося, что его осудили «безвинно».

— Абвакат? Нетути. Хотели взять мои-то в трактире одного, да дорого спросил. Не по карману!

— Стой, да ведь тебе был назначен защитник. Задаром, понимаешь — задаром? И настоящий адвокат, а не трактирный!

— Этого я не могу знать.

— Да перед тобой, перед решёткой-то, за которой ты на суде был, сидел кто-нибудь?

— Так точно, сидел. Красивый такой господин. Из себя видный. Мундер на ем расстёгнут. Ходит нараспашку. С отвагой.

Очевидно, судебный пристав.

— Ну, а рядом с ним? В городском платье в чёрном, ещё значок у него такой беленький, серебряный, вот здесь?

Мужичонка делает обрадованное лицо — вспоминает:

— Кучерявенький такой? Небольшого роста?

— Ну, уж там не знаю, какого он роста. Говорил ведь он что-нибудь, кучерявенький-то?

— Кучерявенький-то? Дай припомнить. Балакал. Сейчас, как прокурат кончил, и он встал. Пронзительно очень говорил прокурат, твёрдо. Просил всё, чтобы меня на весь век, под землю, — «в корни» его, говорит.

— Ну, хорошо, это прокурат. А «кучерявенький-то» что же?

— Тоже говорил что-то. Только я не слушал, признаться. Не к чему мне.

— Да ведь это и был твой защитник, твой адвокат!

— Скажи! А я думал, он из господ. Из судейских!

— Да перед этим-то, перед судом, в тюрьме он у тебя был?

— Кто? Кучерявый?

— Кучерявый!

— Кучерявого не было. Ай был? Ай не был? Был! — наконец вспоминает он. — Верно! Был одново. Спрашивал, есть ли у меня свидетели? Какие же у меня свидетели могут быть? Мы люди бедные. Нам свидетелей нанять не на что!

Есть ли что-нибудь беспомощнее?

Надо правду сказать, что господам защитникам не мешало бы повнимательнее относиться к своим клиентам «по назначению».

Многие так до суда не знают в лицо своего защитника…

Примечания