Дядя Ваня (Чехов)/Действие второе

 Действие второе 

 Кто здесь? Соня, ты?

 Это я.

 Ты, Леночка… Невыносимая боль!

 У тебя плед упал на пол.  Я, Александр, затворю окно.

 Нет, мне душно… Я сейчас задремал, и мне снилось, будто у меня левая нога чужая. Проснулся от мучительной боли. Нет, это не подагра, скорей ревматизм. Который теперь час?

 Двадцать минут первого.

 Утром поищи в библиотеке Батюшкова. Кажется, он есть у нас.

 А?

 Поищи утром Батюшкова. Помнится, он был у нас. Но отчего мне так тяжело дышать?

 Ты устал. Вторую ночь не спишь.

 Говорят, у Тургенева от подагры сделалась грудная жаба. Боюсь, как бы у меня не было. Проклятая, отвратительная старость. Черт бы ее побрал. Когда я постарел, я стал себе противен. Да и вам всем, должно быть, противно на меня смотреть.

 Ты говоришь о своей старости таким тоном, как будто все мы виноваты, что ты стар.

 Тебе же первой я противен.

Конечно, ты права. Я не глуп и понимаю. Ты молода, здорова, красива, жить хочешь, а я старик, почти труп. Что ж? Разве я не понимаю? И, конечно, глупо, что я до сих пор жив. Но погодите, скоро я освобожу вас всех. Недолго мне еще придется тянуть.

 Я изнемогаю… Бога ради молчи.

 Выходит так, что благодаря мне все изнемогли, скучают, губят свою молодость, один только я наслаждаюсь жизнью и доволен. Ну да, конечно!

 Замолчи! Ты меня замучил!

 Я всех замучил. Конечно.

 Невыносимо! Скажи, что ты хочешь от меня?

 Ничего.

 Ну, так замолчи. Я прошу.

 Странное дело, заговорит Иван Петрович или эта старая идиотка, Марья Васильевна, — и ничего, все слушают, но скажи я хоть одно слово, как все начинают чувствовать себя несчастными. Даже голос мой противен. Ну, допустим, я противен, я эгоист, я деспот, — но неужели я даже в старости не имею некоторого права на эгоизм? Неужели я не заслужил? Неужели же, я спрашиваю, я не имею права на покойную старость, на внимание к себе людей?

 Никто не оспаривает у тебя твоих прав.

Ветер поднялся, я закрою окно.  Сейчас будет дождь. Никто у тебя твоих прав не оспаривает.

 Всю жизнь работать для науки, привыкнуть к своему кабинету, к аудитории, к почтенным товарищам — и вдруг, ни с того, ни с сего, очутиться в этом склепе, каждый день видеть тут глупых людей, слушать ничтожные разговоры… Я хочу жить, я люблю успех, люблю известность, шум, а тут — как в ссылке. Каждую минуту тосковать о прошлом, следить за успехами других, бояться смерти… Не могу! Нет сил! А тут еще не хотят простить мне моей старости!

 Погоди, имей терпение: через пять-шесть лет и я буду стара.

 Папа, ты сам приказал послать за доктором Астровым, а когда он приехал, ты отказываешься принять его. Это неделикатно. Только напрасно побеспокоили человека…

 На что мне твой Астров? Он столько же понимает в медицине, как я в астрономии.

 Не выписывать же сюда для твоей подагры целый медицинский факультет.

 С этим юродивым я и разговаривать не стану.

 Это как угодно.  Мне все равно.

 Который теперь час?

 Первый.

 Душно… Соня, дай мне со стола капли!

 Сейчас. 

 Ах, да не эти! Ни о чем нельзя попросить!

 Пожалуйста, не капризничай. Может быть, это некоторым и нравится, но меня избавь, сделай милость! Я этого не люблю. И мне некогда, мне нужно завтра рано вставать, у меня сенокос.

 На дворе гроза собирается.

Вона как! Hélène и Соня, идите спать, я пришел вас сменить.

 Нет, нет! Не оставляйте меня с ним! Нет. Он меня заговорит!

 Но надо же дать им покой! Они уже другую ночь не спят.

 Пусть идут спать, но и ты уходи. Благодарю. Умоляю тебя. Во имя нашей прежней дружбы, не протестуй. После поговорим.

 Прежней нашей дружбы… Прежней…

 Замолчи, дядя Ваня.

 Дорогая моя, не оставляй меня с ним! Он меня заговорит.

 Это становится даже смешно.

 Ты бы ложилась, нянечка. Уже поздно.

 Самовар со стола не убран. Не очень-то ляжешь.

 Все не спят, изнемогают, один только я блаженствую.

 Что, батюшка? Больно? У меня у самой ноги гудут, так и гудут.  Это у вас давняя болезнь. Вера Петровна, покойница, Сонечкина мать, бывало, ночи не спит, убивается… Очень уж она вас любила…

Старые что малые, хочется, чтобы пожалел кто, а старых-то никому не жалко.  Пойдем, батюшка, в постель… Пойдем, светик… Я тебя липовым чаем напою, ножки твои согрею… Богу за тебя помолюсь…

 Пойдем, Марина.

 У самой-то у меня ноги так и гудут, так и гудут.  Вера Петровна, бывало, все убивается, все плачет… Ты, Сонюшка, тогда была еще мала, глупа… Иди, иди, батюшка…

 Я замучилась с ним. Едва на ногах стою.

 Вы с ним, а я с самим собою. Вот уже третью ночь не сплю.

 Неблагополучно в этом доме. Ваша мать ненавидит все, кроме своих брошюр и профессора; профессор раздражен, мне не верит, вас боится; Соня злится на отца, злится на меня и не говорит со мною вот уже две недели; вы ненавидите мужа и открыто презираете свою мать; я раздражена и сегодня раз двадцать принималась плакать… Неблагополучно в этом доме.

 Оставим философию!

 Вы, Иван Петрович, образованны и умны и, кажется, должны бы понимать, что мир погибает не от разбойников, не от пожаров, а от ненависти, вражды, от всех этих мелких дрязг… Ваше бы дело не ворчать, а мирить всех.

 Сначала помирите меня с самим собою! Дорогая моя… 

 Оставьте!  Уходите!

 Сейчас пройдет дождь, и все в природе освежится и легко вздохнет. Одного только меня не освежит гроза. Днем и ночью, точно домовой, душит меня мысль, что жизнь моя потеряна безвозвратно. Прошлого нет, оно глупо израсходовано на пустяки, а настоящее ужасно по своей нелепости. Вот вам моя жизнь и моя любовь: куда мне их девать, что мне с ними делать? Чувство мое гибнет даром, как луч солнца, попавший в яму, и сам я гибну.

 Когда вы мне говорите о своей любви, я как-то тупею и не знаю, что говорить. Простите, я ничего не могу сказать вам.  Спокойной ночи.

 И если бы вы знали, как я страдаю от мысли, что рядом со мною в этом же доме гибнет другая жизнь — ваша! Чего вы ждете? Какая проклятая философия мешает вам? Поймите же, поймите…

 Иван Петрович, вы пьяны!

 Может быть, может быть…

 Где доктор?

 Он там… у меня ночует. Может быть, может быть… Все может быть!

 И сегодня пили? К чему это?

 Все-таки на жизнь похоже… Не мешайте мне, Hélène!

 Раньше вы никогда не пили и никогда вы так много не говорили… Идите спать! Мне с вами скучно.

 Дорогая моя… чудная!

 Оставьте меня. Это, наконец, противно. 

 Ушла…

Десять лет тому назад я встречал ее у покойной сестры. Тогда ей было семнадцать, а мне тридцать семь лет. Отчего я тогда не влюбился в нее и не сделал ей предложения? Ведь это было так возможно! И была бы она теперь моею женой… Да… Теперь оба мы проснулись бы от грозы; она испугалась бы грома, а я держал бы ее в своих объятиях и шептал: «Не бойся, я здесь». О, чудные мысли, как хорошо, я даже смеюсь… но, боже мой, мысли путаются в голове… Зачем я стар? Зачем она меня не понимает? Ее риторика, ленивая мораль, вздорные, ленивые мысли о погибели мира — все это мне глубоко ненавистно.

О, как я обманут! Я обожал этого профессора, этого жалкого подагрика, я работал на него, как вол! Я и Соня выжимали из этого имения последние соки; мы, точно кулаки, торговали постным маслом, горохом, творогом, сами не доедали куска, чтобы из грошей и копеек собирать тысячи и посылать ему. Я гордился им и его наукой, я жил, я дышал им! Все, что он писал и изрекал, казалось мне гениальным… Боже, а теперь? Вот он в отставке, и теперь виден весь итог его жизни: после него не останется ни одной страницы труда, он совершенно неизвестен, он ничто! Мыльный пузырь! И я обманут… вижу — глупо обманут…

 Играй!

 Все спят-с!

 Играй!

 Ты один здесь? Дам нет?  «Ходи хата, ходи печь, хозяину негде лечь…» А меня гроза разбудила. Важный дождик. Который теперь час?

 А черт его знает.

 Мне как будто бы послышался голос Елены Андреевны.

 Сейчас она была здесь.

 Роскошная женщина.  Лекарства. Каких только тут нет рецептов! И харьковские, и московские, и тульские… Всем городам надоел своею подагрой. Он болен или притворяется?

 Болен.

 Что ты сегодня такой печальный? Профессора жаль, что ли?

 Оставь меня.

 А то, может быть, в профессоршу влюблен?

 Она мой друг.

 Уже?

 Что значит это «уже»?

 Женщина может быть другом мужчины лишь в такой последовательности: сначала приятель, потом любовница, а затем уж друг.

 Пошляческая философия.

 Как? Да… Надо сознаться, — становлюсь пошляком. Видишь, я и пьян. Обыкновенно, я напиваюсь так один раз в месяц. Когда бываю в таком состоянии, то становлюсь нахальным и наглым до крайности. Мне тогда всё нипочем! Я берусь за самые трудные операции и делаю их прекрасно; я рисую самые широкие планы будущего; в это время я уже не кажусь себе чудаком и верю, что приношу человечеству громадную пользу… громадную! И в это время у меня своя собственная философская система, и все вы, братцы, представляетесь мне такими букашками… микробами.  Вафля, играй!

 Дружочек, я рад бы для тебя всею душой, но пойми же — в доме спят!

 Играй!

Выпить бы надо. Пойдем, там, кажется, у нас еще коньяк остался. А как рассветет, ко мне поедем. Идёть? У меня есть фельдшер, который никогда не скажет «идет», а «идёть». Мошенник страшный. Так идёть?  Извините, я без галстука. 

 А ты, дядя Ваня, опять напился с доктором. Подружились ясные соколы. Ну, тот уж всегда такой, а ты-то с чего? В твои годы это совсем не к лицу.

 Годы тут ни при чем. Когда нет настоящей жизни, то живут миражами. Все-таки лучше, чем ничего.

 Сено у нас все скошено, идут каждый день дожди, все гниет, а ты занимаешься миражами. Ты совсем забросил хозяйство… Я работаю одна, совсем из сил выбилась…  Дядя, у тебя на глазах слезы!

 Какие слезы? Ничего нет… вздор… Ты сейчас взглянула на меня, как покойная твоя мать. Милая моя…  Сестра моя… милая сестра моя… Где она теперь? ! , !

 Что? Дядя, что знала?

 Тяжело, нехорошо… Ничего… После… Ничего… Я уйду… 

 Михаил Львович! Вы не спите? На минутку!

 Сейчас!  Что прикажете?

 Сами вы пейте, если это вам не противно, но, умоляю, не давайте пить дяде. Ему вредно.

 Хорошо. Мы не будем больше пить.

Я сейчас уеду к себе. Решено и подписано. Пока запрягут, будет уже рассвет.

 Дождь идет. Погодите до утра.

 Гроза идет мимо, только краем захватит. Поеду. И, пожалуйста, больше не приглашайте меня к вашему отцу. Я ему говорю — подагра, а он — ревматизм; я прошу лежать, он сидит. А сегодня так и вовсе не стал говорить со мною.

 Избалован.  Хотите закусить?

 Пожалуй, дайте.

 Я люблю по ночам закусывать. В буфете, кажется, что-то есть. Он в жизни, говорят, имел большой успех у женщин, и его дамы избаловали. Вот берите сыр.

 Я сегодня ничего не ел, только пил. У вашего отца тяжелый характер.  Можно?  Здесь никого нет, и можно говорить прямо. Знаете, мне кажется, что в вашем доме я не выжил бы одного месяца, задохнулся бы в этом воздухе… Ваш отец, который весь ушел в свою подагру и в книги, дядя Ваня со своею хандрой, ваша бабушка, наконец, ваша мачеха…

 Что мачеха?

 В человеке должно быть все прекрасно: и лицо, и одежда, и душа, и мысли. Она прекрасна, спора нет, но… ведь она только ест, спит, гуляет, чарует всех нас своею красотой — и больше ничего. У нее нет никаких обязанностей, на нее работают другие… Ведь так? А праздная жизнь не может быть чистою.

Впрочем, быть может, я отношусь слишком строго. Я не удовлетворен жизнью, как ваш дядя Ваня, и оба мы становимся брюзгами.

 А вы недовольны жизнью?

 Вообще жизнь люблю, но нашу жизнь, уездную, русскую, обывательскую, терпеть не могу и презираю ее всеми силами моей души. А что касается моей собственной, личной жизни, то, ей-богу, в ней нет решительно ничего хорошего. Знаете, когда идешь темною ночью по лесу, и если в это время вдали светит огонек, то не замечаешь ни утомления, ни потемок, ни колючих веток, которые бьют тебя по лицу… Я работаю, — вам это известно, — как никто в уезде, судьба бьет меня не переставая, порой страдаю я невыносимо, но у меня вдали нет огонька. Я для себя уже ничего не жду, не люблю людей… Давно уже никого не люблю.

 Никого?

 Никого. Некоторую нежность я чувствую только к вашей няньке — по старой памяти. Мужики однообразны очень, неразвиты, грязно живут, а с интеллигенцией трудно ладить. Она утомляет. Все они, наши добрые знакомые, мелко мыслят, мелко чувствуют и не видят дальше своего носа — просто-напросто глупы. А те, которые поумнее и покрупнее, истеричны, заедены анализом, рефлексом… Эти ноют, ненавистничают, болезненно клевещут, подходят к человеку боком, смотрят на него искоса и решают: «О, это психопат!» или: «Это фразер!» А когда не знают, какой ярлык прилепить к моему лбу, то говорят: «Это странный человек, странный!» Я люблю лес — это странно; я не ем мяса — это тоже странно. Непосредственного, чистого, свободного отношения к природе и к людям уже нет… Нет и нет! 

 Нет, прошу вас, умоляю, не пейте больше.

 Отчего?

 Это так не идет к вам! Вы изящны, у вас такой нежный голос… Даже больше, вы, как никто из всех, кого я знаю, — вы прекрасны. Зачем же вы хотите походить на обыкновенных людей, которые пьют и играют в карты? О, не делайте этого, умоляю вас! Вы говорите всегда, что люди не творят, а только разрушают то, что им дано свыше. Зачем же, зачем вы разрушаете самого себя? Не надо, не надо, умоляю, заклинаю вас.

 Не буду больше пить.

 Дайте мне слово.

 Честное слово.

 Благодарю!

 Баста! Я отрезвел. Видите, я уже совсем трезв и таким останусь до конца дней моих.  Итак, будем продолжать. Я говорю: мое время уже ушло, поздно мне… Постарел, заработался, испошлился, притупились все чувства, и, кажется, я уже не мог бы привязаться к человеку. Я никого не люблю и… уже не полюблю. Что меня еще захватывает, так это красота. Неравнодушен я к ней. Мне кажется, что если бы вот Елена Андреевна захотела, то могла бы вскружить мне голову в один день… Но ведь это не любовь, не привязанность… 

 Что с вами?

 Так… В Великом посту у меня больной умер под хлороформом.

 Об этом пора забыть.

Скажите мне, Михаил Львович… Если бы у меня была подруга, или младшая сестра, и если бы вы узнали, что она… ну, положим, любит вас, то как бы вы отнеслись к этому?

 Не знаю. Должно быть, никак. Я дал бы ей понять, что полюбить ее не могу… да и не тем моя голова занята. Как-никак, а если ехать, то уже пора. Прощайте, голубушка, а то мы так до утра не кончим.  Я пройду через гостиную, если позволите, а то боюсь, как бы ваш дядя меня не задержал. 

 Он ничего не сказал мне… Душа и сердце его все еще скрыты от меня, но отчего же я чувствую себя такою счастливою?  Я ему сказала: вы изящны, благородны, у вас такой нежный голос… Разве это вышло некстати? Голос его дрожит, ласкает… вот я чувствую его в воздухе. А когда я сказала ему про младшую сестру, он не понял…  О, как это ужасно, что я некрасива! Как ужасно! А я знаю, что я некрасива, знаю, знаю… В прошлое воскресенье, когда выходили из церкви, я слышала, как говорили про меня, и одна женщина сказала: «Она добрая, великодушная, но жаль, что она так некрасива»… Некрасива…

 Прошла гроза. Какой хороший воздух!

Где доктор?

 Ушел.

 Софи!

 Что?

 До каких пор вы будете дуться на меня? Друг другу мы не сделали никакого зла. Зачем же нам быть врагами? Полноте…

 Я сама хотела…  Довольно сердиться.

 И отлично.

 Папа лег?

 Нет, сидит в гостиной… Не говорим мы друг с другом по целым неделям и, бог знает, из-за чего…  Что это?

 Михаил Львович ужинал.

 И вино есть… Давайте выпьем брудершафт.

 Давайте.

 Из одной рюмочки…  Этак лучше. Ну, значит — ты?

 Ты.

Я давно уже хотела мириться, да все как-то совестно было… 

 Что же ты плачешь?

 Ничего, это я так.

 Ну, будет, будет…  Чудачка, и я заплакала…

Ты на меня сердита за то, что я будто вышла за твоего отца по расчету… Если веришь клятвам, то клянусь тебе — я выходила за него по любви. Я увлеклась им
как ученым и известным человеком. Любовь была не настоящая, искусственная, но ведь мне казалось тогда, что она настоящая. Я не виновата. А ты с самой нашей свадьбы не переставала казнить меня своими умными подозрительными глазами.

 Ну, мир, мир! Забудем.

 Не надо смотреть так — тебе это не идет. Надо всем верить, иначе жить нельзя.

 Скажи мне по совести, как друг… Ты счастлива?

 Нет.

 Я это знала. Еще один вопрос. Скажи откровенно — ты хотела бы, чтобы у тебя был молодой муж?

 Какая ты еще девочка. Конечно, хотела бы!  Ну, спроси еще что-нибудь, спроси…

 Тебе доктор нравится?

 Да, очень.

 У меня глупое лицо… да? Вот он ушел, а я все слышу его голос и шаги, а посмотрю на темное окно — там мне представляется его лицо. Дай мне высказаться… Но я не могу говорить так громко, мне стыдно. Пойдем ко мне в комнату, там поговорим. Я тебе кажусь глупою? Сознайся… Скажи мне про него что-нибудь…

 Что же?

 Он умный… Он все умеет, все может… Он и лечит, и сажает лес…

 Не в лесе и не в медицине дело… Милая моя, пойми, это талант! А ты знаешь, что значит талант? Смелость, свободная голова, широкий размах… Посадит деревцо и уже загадывает, что будет от этого через тысячу лет, уже мерещится ему счастье человечества. Такие люди редки, их нужно любить… Он пьет, бывает грубоват, — но что за беда? Талантливый человек в России не может быть чистеньким. Сама подумай, что за жизнь у этого доктора! Непролазная грязь на дорогах, морозы, метели, расстояния громадные, народ грубый, дикий, кругом нужда, болезни, а при такой обстановке тому, кто работает и борется изо дня в день, трудно сохранить себя к сорока годам чистеньким и трезвым…  Я от души тебе желаю, ты стоишь счастья…  А я нудная, эпизодическое лицо… И в музыке, и в доме мужа, во всех романах — везде, одним словом, я была только эпизодическим лицом. Собственно говоря, Соня, если вдуматься, то я очень, очень несчастна!  Нет мне счастья на этом свете. Нет! Что ты смеешься?

 Я так счастлива… счастлива!

 Мне хочется играть… Я сыграла бы теперь что-нибудь.

 Сыграй.  Я не могу спать… Сыграй!

 Сейчас. Твой отец не спит. Когда он болен, его раздражает музыка. Поди спроси. Если он ничего, то сыграю. Поди.

 Сейчас. 

 Давно уже я не играла. Буду играть и плакать, плакать, как дура.  Это ты стучишь, Ефим?

 Я!

 Не стучи, барин нездоров.

 Сейчас уйду!  Эй, вы, Жучка, Мальчик! Жучка!

 Нельзя!

 Примечания 

Действие 2

en:Uncle Vanya/Act II