Маска «Красная Немочь» (По; Живописное обозрение)


МАСКА «КРАСНАЯ НЕМОЧЬ» 

Красная немочь опустошала страну. Не бывало еще заразы, столь губительной и безобразной. Кровь была ее воплощением, ее печатью: заболевающий испытывал большое страдание, внезапную дурноту, кровь выступала у него из всех пор, и тело разлагалось. Ярко-красные пятна на всей коже, преимущественно на лице, были клеймом, лишавшим человека всякой помощи, всякого сочувствия со стороны ближних. И весь процесс недуга, от его начала и до конца, длился не более получаса.

Но принц Просперо был счастлив, — не мнителен и находчив. Когда его владения опустели на половину, он созвал около тысячи веселых и беззаботных друзей из числа своих придворных кавалеров и дам, и уединился с ними вполне в одном из своих укрепленных замков. Это было обширное и великолепное здание, построенное по затейливому, но величавому вкусу самого принца. Оно было окружено высокою и крепкою стеною с железными воротами, засовы которых были запаяны по переселении сюда двора. Это было сделано, чтобы предотвратить всякий побег из замка, а также всякую попытку ворваться в него извне. Принц озаботился снабдить это жилище всяким продовольствием. При таких предосторожностях, придворные могли не опасаться заразы, а внешний мир мог сам заботиться о себе. Раздумывать и печалиться было глупостью. Принц не забыл и всех средств к развлечению своих товарищей по убежищу: тут были шуты, импровизаторы, музыканты — были красавицы и вино. Здесь — все это и безопасность… там, снаружи, была «Красная немочь».

К концу пятого или шестого месяца своего заточения и в то время, когда моровая язва свирепствовала с особенной силою, принц Просперо вздумал потешить свой двор, устроив бал-маскарад с необыкновенным великолепием.

Вид этого маскарада быль обворожителен. Но надо описать прежде те залы, в которых он происходил. Их было семь, — истинно царские палаты! Но, во многих дворцах, подобные залы образуют длинную, прямую анфиладу; двери их, открытые так, что почти прилегают к стене своими половинками, позволяют видеть весь ряд таких покоев из конца в конец; здесь было иначе, вследствие пристрастия принца ко всему эксцентричному. Залы были расположены так неправильно, что видеть можно было немногим более одной из них зараз. Через каждые двадцать или тридцать ярдов был крутой поворот, служивший для нового эффекта. Справа и слева, посередине каждой стены, находилось по высокому и узкому готическому окну, выходившему в крытый коридор, который следовал за всеми поворотами комнат. В этих окнах были цветные стекла, окраска которых соответствовала преобладающему цвету в убранстве самого покоя. Так, крайняя зала на восточном конце была обита голубым, и стекла в ее окнах были ярко-голубого цвета. Обои во второй зале и ее украшения были пурпурного цвета; такими были и стекла. Третья зала была зеленая с зелеными окнами, четвертая оранжевая, пятая белая, шестая фиолетовая, — и во всех их окна были подходящего цвета. Седьмая зала была обита вся черным бархатом, который покрывал и потолок. Пол был затянут ковром того же цвета и из той же ткани. Но в одной этой зале оконные стекла не подходили к ее отделке: они были красные, — густо-кровяного цвета. Ламп или свечей не было ни в этой зале, ни в прочих, несмотря на все обилие других золоченых украшений, блиставших повсюду; все покои освещались посредством громадных треножников, стоявших в коридоре, за каждым окном, и пылавших ярким пламенем, как костры. Такое устройство производило странное и фантастичное впечатление. Но в западной зале, покрытой черным, яркий свет, проходя через кровавого цвета стекла, казался зловещим и окрашивал так ужасно лица входивших, что немногие из них решались заглядывать сюда еще раз.

Здесь же, в этой зале, у ее западной стены, стояли громадные часы из черного дерева. Маятник их постукивал глухо, с унылым однообразием; и каждый раз, когда минутная стрелка довершала свой часовой оборот, из медной груди часов вылетал громкий и чистый, густой и весьма музыкальный звук, но такой своеобразный и торжественный, что музыканты в оркестре мгновенно останавливались и обращались в слух, что заставляло и вальсирующих не доканчивать своего оборота; вслед затем наступало какое-то общее тревожное чувство, и самые беззаботные из присутствующих бледнели, самые хладнокровные впадали в смутное уныние. Но едва замирал последний звук боя, все усмехались, стыдили друг друга за ребяческий страх и давали себе обет не поддаваться более такой беспричинной тревоге; но протекали новые шестьдесят минуть (что составляет три тысячи шестьсот секунд в пролетающем времени), и обществом овладевало то же тяжелое чувство, те же уныние и боязнь.

Несмотря на все это, однако, бал удался на славу. Принц обладал весьма оригинальным вкусом; он быль тонким знатоком по части цветов и эффектов, презирал всякую шаблонную обстановку; затеи его отличались всегда неожиданностью и резкостью, ослепляли своим варварским блеском. Некоторые лица принимали его даже за помешанного, что оспаривалось его сторонниками, но надо было знать его очень коротко, чтобы, действительно, не видать безумия в его поступках.

Он сам придумал вышеописанное убранство комнат, затеяв этот большой бал, и сам наставлял всех относительно маскарадных костюмов. Много было тут странного, оригинального, поражавшего фантастичностью, блеском, остроумием, — вроде того, что было потом видно в «Гернани». Были фигуры, напоминавшие арабески, с причудливыми формами и придатками, были как бы извлеченные из грез сумасшедшего, были исполненные красоты или разгула, забавные и ужасные, было немало и внушавших некоторое отвращение. Все эти разнородные маски толпились в семи залах, точно рой сновидений, — сновидений, принимавших окраску от комнат, в которых они проходили, между тем как веселая музыка казалась отзвуком их шагов. Но раздавался бой часов, стоявших в черной, бархатной комнате, и все замирало; наступала полная тишина, среди которой проносился только один этот звук. Сновидения останавливались в оцепенении… Но, вот, последний удар и, вслед за ним, слышится уже полусдержанный, легкий смех. Музыка раздается снова, сновидения оживают и кружатся веселее прежнего, принимая свою окраску от комнат, ярко освещаемых пламенем треножников. Но ни одна маска не решается более проникать в самую западную из семи зал, потому что вечер проходит, и сквозь кровавые стекла льется еще более багровый свет; мрачная обивка стен навевает страх, и каждому, чья нога коснется черного, бархатного ковра, со стороны часов из черного дерева слышится глухой гул, более ощутимый для слуха, нежели весь веселый гомон, доносящийся из прочих зал.

А в прочих залах было тесно, и жизнь била там полным ключом. И веселье усиливалось, пока, наконец, часы не стали бить полночь. Музыка приостановилась, как и прежде; вальсеры замерли на месте, и уже испытанная всеми тревога снова охватила сердца. Но теперь ожидалось двенадцать ударов и потому, может быть, вследствие большей продолжительности боя, те, которые привыкли размышлять, призадумались теперь более. И потому тоже прежде, нежели прозвучал последний удар, многие успели заметить новую маску, которая не попадалась до тех пор на глаза никому. И когда весть об этом появлении разнеслась по залам, отовсюду поднялся ропот неудовольствия, осуждения, даже испуга, ужаса, отвращения…

Можно понять, что всякий обыкновенный костюм не мог бы произвести подобного впечатления среди толпы самых причудливых масок. По правде сказать, вольность костюмов доходила здесь до крайних пределов, но маска, о которой идет речь, «переиродила самого Ирода», позволив себе нечто, недопускаемое даже известным пренебрежением принца ко всякому декоруму. В душе каждого, самого беспутного человека, есть струны, до которых нельзя касаться безразлично. Даже для самых потерянных, глумящихся одинаково над жизнью и смертью, существуют вещи, над которыми глумиться нельзя. Все присутствующие почувствовали, по-видимому, что и костюм, и поведение новой маски были неостроумны и неприличны. Замаскированный был худощав, высок и завернут в саван; маска, закрывавшая ему лицо, до того хорошо подражала окоченелым чертам мертвеца, что разобрать подделку было трудно при самом точном исследовании. Все это можно было бы еще простить, если не одобрить, в виду общего безумного разгула, но замаскированный решился изобразить собою «Красную Немочь»: его одеяние было запятнано кровью, и на мертвом лице виднелся, местами, кровавый налет.

Когда принц Просперо увидел эту зловещую фигуру, расхаживавшую медленно и сурово среди толпы, как бы для поддержания своей роли, он содрогнулся от ужаса и отвращения, но скоро вспыхнул от гнева.

— Кто осмелился, — грозно спросил он придворных, стоявших возле него, — кто осмелился оскорблять нас такою кощунственной выходкой?.. Схватите его и сорвите с него маску… чтобы знать, кого мы повесим завтра у себя на валу!

Принц проговорил это, стоя в восточной, голубой зале, но его слова раздались по всем семи покоям, потому что он был человек сильный и мужественный, а музыка смолкла по мановению его руки. Его окружала толпа побледневших придворных. В первую минуту, они двинулись к пришлецу, находившемуся неподалеку, но он сам подошел решительно и величаво к самому говорившему. И тогда, по невольному чувству страха, внушенному незнакомцем всему обществу, никто не решился наложить на него руки, так что он прошел, нетронутый никем, очень близко от самого принца; потом, когда решительно все, как по одному инстинкту, стали очищать ему дорогу, отступая от середины покоя к стенам, он проследовал, все тем же мерным и величественным шагом, из голубой залы в пурпуровую, из пурпуровой в зеленую, потом в оранжевую, белую и даже фиолетовую, прежде чем кто-нибудь решился остановить его. Но тут уже принц Просперо, вне себя от бешенства и стыдясь за свою минутную трусость, кинулся вперед через все шесть зал… Никто не осмелился последовать за ним. Он обнажил свой меч и подбежал шага на три до незнакомца, но тот, вступив уже в черную залу, остановился внезапно, оборотясь прямо к принцу. Раздался пронзительный крик… меч выпал из рук Просперо и сам он, через мгновение, упал мертвым на черный, бархатный ковер. Тогда в яром порыве отчаяния, несколько человек бросились в черную комнату и схватили замаскированного, стоявшего неподвижно под тенью часов из черного дерева, но отпрянули с ужасом, не ощутив ничего осязаемого под могильным саваном и маскою, изображавшею мертвеца…

И все поняли, что налицо «Красная Немочь». Она подкралась, как тать в нощи. И один за другим стали падать участники веселья в залах, алевших теперь их собственной кровью, и умирали в отчаянии тут же, как заставала их смерть. И с последним вздохом последнего из недавно веселившихся здесь, замерли и часы из черного дерева, и над всем, что тут было, воцарились Тьма, Запустение и Красная Немочь.

_

Проза Эдгара Аллана По
Переводы с английского языка
Литература 1895 года
Переводы 1895 года