О Вересаеве (Дорошевич)
Доктор Приклонский кончил свой доклад против Вересаева, — и председатель объявил:

— Желающие возражать — благоволят записаться.

Немедленно записалось 16 врачей.

— Объявляю перерыв на 10 минут.

Вероятно, для того, чтобы доктор Приклонский мог проститься с близкими.

Перерыв кончился, г. Приклонский поднялся на подмостки и покорно сел за стол, покрытый сукном цвета крови, — около него за зловещим пюпитром, в декадентском стиле, стал первый возражатель.

— Вам будет так удобно? — спросил его председатель с любезной улыбкой великого инквизитора.

— Покорнейше благодарю! Мне будет так очень удобно! — сказал первый возражатель, со вкусом смотря на доктора Приклонского.

Аудитория затаила дыхание.

И началось.

Мне вспомнилась сцена из «Тараса Бульбы».

На помосте сидел г. Приклонский и около него стоял оппонент.

А перед помостом чернело море голов. И молодой шляхтич в толпе объяснял сидевшей рядом с ним хорошенькой панянке:

— Вот видите, дорогая Юзя, тот, который сидит, это и есть преступник. А тот, что стоит около за декадентским столом, будет его казнить.

— Что же он сделал такое? — кокетливо спрашивала хорошенькая Юзя.

— А сделал он, душенька Юзя, то, что обругал Вересаева. И за это его будут казнить. По переменкам казнить будут, красавица Юзя. Один устанет, другой казнить начнёт. Сначала ему отрубят руки, и он будет очень кричать. Потом ему отрубят ноги, и тогда он тоже будет очень кричать. А, наконец, и совсем отрубят голову. Тогда уж он больше кричать не будет!

И море голов волновалось в ожидании интересного зрелища.

На помост один за другим всходили врачи пожилые, юноши, люди с именами, неизвестные, приезжие, здешние — и рубили доктору Приклонскому руки и ноги.

И при каждом удачном и сильном ударе публика разражалась громом аплодисментов.

Поощряя:

— Ещё его! !

Какой-то молодой человек так разгорячился, что вскочил и протестовал:

— Зачем доктор Приклонский возражает каждому оппоненту в отдельности? Пусть слушает не возражая!

Но доктор Приклонский, который очень кричал, когда ему отрубали руку или ногу, заявил, что он хочет кричать после каждого удара.

И пока шла эта бесконечная экзекуция, мне казалось, что у доктора Приклонского вот-вот вырвется тяжкий вздох и пронесётся с помоста над затихнувшей толпой:

— Батько Гиппократ, слышишь ли ты меня?

Из толпы раздастся голос старого, убелённого сединами практикующего врача, который ответит за Гиппократа:

— Слышу, мой сынку, слышу!

И вздрогнет толпа.

А казнь продолжалась.

Когда доктору Приклонскому отрубили руки и ноги, поднялся г. Ермилов, журналист, с явным намерением «и совсем отрубить голову».

Он размахнулся:

— Вы? Вы критик? Вы доктор? Вы… вы… вы фельетонист!

Простонародье ругается «химиками».

Журналист г. Ермилов ругается «фельетонистом».

По мнению г. Ермилова, вероятно, это должно убивать насмерть.

Но удар попал плохо.

Доктор Приклонский поднялся с полуотрубленной головой и крикнул г. Ермилову:

— Сами вы фельетонист!

А в глазах его читалось:

— Прописал бы я тебе чего-нибудь как следует! Да «карманная книжка для врачей», где таксирована дозировка, не дозволяет!

Два российских интеллигента заспорили о материях важных.

Дошли до ража.

А мимо проходила кошка.

— У-у, проклятущая! — сказал один, потому что был взволнован, и запалил в неё камнем.

— В бок! И в кошку-то попасть не умеешь как следует!

И запалил сам:

— В ногу!

На том спор и кончился.

Высокие вопросы остались неразрешёнными, а ни в чём неповинная кошка оказалась с переломленной ногой.

Этим часто кончаются русские споры о возвышенных предметах.

Изругавши фельетонистами, спорящие разошлись.

Доктор Приклонский с полуотрубленной головой.

Г. Ермилов с недоумевающим видом:

— Думал другому усечь голову, — самому усекли!

Казнь кончилась.

Я сидел во время неё в уголке, и одна фраза не шла у меня из головы.

Первая фраза, с которой обращается к Фаусту Мефистофель:

— К чему весь шум?

На свете всегда были Вагнеры и всегда были Фаусты.

Спокойные и безмятежные Вагнеры и вечные мученики Фаусты.

Вагнеры, довольные собой, своей наукой и судьбой. И беспокойные Фаусты, вечно недовольные, вечно стремящиеся, вечно мучащиеся, вечно живущие между надеждой и отчаянием.

И Мефистофель, дух сомненья, «частицы силы той, которая, стремясь ко злу, творит одно добро», — этот демон с глазами, впалыми и пронизывающими, с исстрадавшимся лицом, с отравленной и отравляющей улыбкой на тонких губах, — является только Фаусту.

У Вагнера Мефистофель удавился бы с тоски.

У Вагнера Мефистофелю делать нечего.

Вагнер говорит:

— Я знаю, что на свете есть болезни. Но на свете есть и «Обиходная рецептура». Всё устроено премудро. Есть страдание, но есть и книги. Я верю в салициловый натр. А другая моя вера — хинин. Когда я приезжаю к больному и вижу симптомы лихорадочного состояния, я даю ему хинина или салицилового натра.

И если Мефистофель посмеет что-нибудь сказать, — Вагнер вынет «карманную книжку для врачей», где в этих случаях показан салициловый натр.

— А достаточно ли ты знаешь? — шепчет Мефистофель

Фауст ищет ответа в собственном сердце, Вагнер в кармане.

Фауст в ужасе хватается за голову:

— Я видел только пятнадцать больных! Это называется учиться?!

Вагнер спокойно развёртывает диплом:

— Вот. Как же не имею права лечить,? Посещал клиники исправно, соответственно указаниям профессора. Есть экзамены. Есть государственная комиссия. Если уж государственная комиссия сказала: «можешь лечить!» — как же я не имею права лечить?

И рот сомнению заклеивается казённой печатью. Чтоб не шептало.

У Фауста есть Маргарита.

Это та девочка, о которой рассказывает Вересаев.

Она задыхалась в дифтерите, он сделал ей операцию, — освободил дыхание, и девочка, улыбаясь, прошептала ему счастливым детским голоском:

— Спасибо!

Он не мог заснуть.

Он всё видел перед собой ребёнка, и ему звучал милый детский голосок:

— Спасибо!

Этот чистый, как Гретхен, образ греет его душу.

Но неудачные операции…

Сомнения тысячами набегают на его душу.

И Мефистофель, пользуясь минутой, шепчет:

— А не кажется ли тебе, что медицина идёт по трупам? И учится на живых и страдающих людях?

И меркнет греющий душу своей улыбкой милый образ девочки, которая спасена от задушения. Бледностью покрывается её лицо. Ужас и слёзы в светившихся радостью глазах.

— А сколько детей погибло, — шепчет с ужасом её голос, — прежде чем выучились на них делать операции, в которой меня спасли?

И Фауст в ужасе, отчаянии.

— Да! Да! Это шествие по трупам!

Тогда как Вагнер спокойно сказал бы маленькой девочке:

— То, что ты говоришь, моё дитя, очень глупо. И без операции те дети всё равно бы померли. Почему же не сделать операции?

— Давай, Фауст, пересчитаем твои ошибки! — говорит Мефистофель в бессонную ночь.

И пред Фаустом появляется страшный призрак.

Призрак профессора Коломнина, который приговорил себя к смерти, потому что его ошибка стоила жизни другому человеку.

Фауст в ужасе ночью бежит к Вагнеру:

— Проснитесь! Проснитесь! Неужели вы можете спать всегда спокойно? Мне мерещатся страшные призраки! Я видел Коломнина!

— А! Помню этот неприятный анекдот! Врач не пережил больного. Он поступил неправильно. Ему следовало написать о случае в журнале. Конечно, в специальном!

— Вагнер! Вагнер! Я схожу с ума от ужаса! Вагнер, ведь я верю в нашу науку! В её будущее! Но будущее! Будущее! А сейчас, при теперешнем состоянии науки, не приносим ли массу вреда там, куда нас призывают на помощь? Какое право…

— Читайте же чаще ваш диплом, доктор Фауст. Это помогает. Напишите, пожалуй, о ваших кошмарах в медицинском журнале, — будет интересная статья. А главное, кладите ночью под подушку «карманную книжку для врачей». Это отгоняет бесов сомнения. Ну, примите, пожалуй, , чтоб окончательно быть правым перед фармакопеей!

Фаусты спят плохо. Вагнеры спят всегда отлично, потому что у них есть диплом на право спать спокойно.

И они знают, что лучшее средство против Мефистофеля — бромистый калий.

Но в эти мучительные ночи, в которые не спят Фаусты, — и двигается человечество вперёд и вперёд по пути умственного и нравственного совершенствования.

В эти бессонные ночи, полные сомнений, и завоёвано всё-всё: успехи правды, знания, морали.

Мир движется ночью, бессонною ночью, полный грёз о будущем, кошмаров настоящего.

И, право, ужасно жаль этих бедных Вагнеров, которых казнят, когда они жалуются, что Фаусты мешают спать своим бредом.

Казнят безжалостно, казнят ужасно.

Говорят: Вересаев подвергся нападкам. Неправда!

Нападкам, общественной казни подвергаются те, кто нападает на Вересаева.

По 16 человек выходят один за другим и казнят, казнят такого человека без конца.

А общество требует:

— Ещё! Ещё! Ещё!

За что?

Где справедливость?

Вы казните Вагнера за то, что он не Фауст?

Эта казнь милого, аккуратного, добросовестного Вагнера только за то, что он не Фауст, производила бы совсем тяжкое впечатление, если бы не её гомерические размеры.

На одного Вагнера 16 Фаустов.

16 Фаустов, которые говорят, что, прочитав эти «Записки доктора Фауста», они узнали того же Мефистофеля, который приходил и к ним.

Остаётся благодарить Небо, что так много Фауста в душе русского врача, и так слабо откликается в ней голос Вагнера.

Проза Власа Михайловича Дорошевича
Русская проза
Рассказы