Последний день Помпеи
В 1828 году Карл Брюллов завершил работу над копией фрески Рафаэля «Афинская школа», которая находилась в Ватиканском дворце. Опыт копирования многофигурного произведения оказался очень ценным для построения композиции картины «Последний день Помпеи». Кроме этого, значительное влияние на художника оказала другая ватиканская фреска — «», созданная Рафаэлем и его учениками. Искусствоведы полагают, что именно она дала Брюллову импульс для создания первых эскизов и поиска основных фигур будущего полотна. По словам самого́ Брюллова, которые цитировал в своих воспоминаниях скульптор Николай Рамазанов, «надо было пережевать 400 лет успехов живописи, дабы создать что-нибудь достойное нынешнего требовательного века». Там же Рамазанов приводил следующее высказывание Брюллова: «Для написания „Помпеи“ мне ещё мало было таланта, мне нужно было пристально вглядеться в великих мастеров». Именно для «совета» со старыми мастерами уже в процессе работы над картиной Брюллов ездил в Венецию и Болонью — в Венеции художник хотел ещё раз повидать творения Тициана и Тинторетто, а в Болонье он на некоторое время задержался, копируя «» Рафаэля.
Задержки, приводившие к отсрочке написания большого полотна, в конце концов привели к недовольству заказчика — князя Анатолия Демидова. В письме к Демидову от 4 сентября 1830 года Карл Брюллов писал, что ему передали сведения о намерении заказчика разорвать относящийся к картине «Последний день Помпеи» контракт в том случае, если работа над полотном ещё не начата. Художник сообщал Демидову, что по ряду непредвиденных обстоятельств он «не имел на холсте другого, кроме одних начертаний фигур; время приближалось к концу контракта, а окончание картины слишком было далеко от оного». Возможно, Брюллов несколько приуменьшал сделанную им работу, поскольку примерно в то же самое время он писал скульптору Самуилу Гальбергу, что «половина картины Помпеи для Демидова уже написана», добавляя, что «сия работа меня совершенно сделала так прилежным, как ты меня Самойлушка желал видеть». Как бы то ни было, в ответ на письмо Брюллова Демидов попросил его продолжить его работу над полотном, «назначив для окончания картины такой срок в новом контракте, какой Брюллов признает сам за лучший для себя». Художник Михаил Железнов со ссылкой на рассказы самого́ Брюллова писал, что «к концу 1830 г. в брюлловской Помпее все фигуры были только поставлены на места и пропачканы в два тона», причём «вся эта работа была закончена в две недели и так подействовала на организм Брюллова, что у него от упадка сил дрожали голова, руки и ноги». Николай Рамазанов тоже отмечал, что во время работы над «Помпеей» Брюллов «доходил до такого изнеможения сил, что нередко его выносили из мастерской».
Последний день Помпеи
Карл Брюллов так описывал эту часть композиции в письме к своему брату Фёдору: «…сзади сей группы [матери с дочерьми] виден теснящийся групп на лестнице, ведущей в Sepulcro Scauro, накрывая головы табуретками, вазами (спасаемые ими вещи все взяты мною из музея)». В толпе, находящейся на ступенях гробницы Скавра, происходит встречное движение. Те помпеяне, которые пытались спастись под крышей усыпальницы, пытаются выбраться обратно, испуганные видом того, как рушатся от ударов стихии здания на противоположной стороне улицы. Навстречу им движутся обезумевшие от страха люди, которые, наоборот, пытаются найти спасение внутри гробницы. На верхней площадке — там, где эти встречные потоки должны столкнуться друг с другом, — находится «плотная фигура согбенного корыстолюбца, подбирающего со ступеней золото». Даже в такой страшный час его главной целью является нажива, но его фигура — единственная во всей картине, которая олицетворяет собой низменность побуждений. В правой части группы на ступенях — там, где движение почти застопорилось, — художник и две молодые женщины по разным сторонам от него. Одна из них сжимает в руках сосуд, тревожно глядя в кровавые отсветы на небе, а другая, в развевающемся ярко-голубом плаще, отвела в сторону приподнятую вверх руку, которой она держала стоящий на голове кувшин.
По словам искусствоведа Галины Леонтьевой, людей на ступенях гробницы Скавра нельзя разделить, все они составляют одну общую группу с единым движением, но при этом «каждый в ней сам по себе». Вверх по ступеням поднимается атлетического сложения помпеянин, поднявший над головой тяжёлую скамью, с помощью которой он пытается защититься от летящих камней. Из дверного проёма наполовину высунулась фигура мужчины, который, по-видимому, одним из первых добежал до дверей, а затем в испуге двинулся в обратном направлении. И над ними — три прекрасных лица, две молодые женщины и художник. Женщина с кувшином на голове — единственная из действующих лиц полотна, которая смотрит прямо на зрителя. Её скорбный и проникновенный взгляд свидетельствует о том, что «ей вдруг до конца ясна стала её судьба, судьба города, всех людей вокруг, она опускает руки, сосуд падает». Художник же, смело подняв глаза, смотрит на небесный огонь: «…в роковую минуту он не оставил того, что для него всего дороже, — ящик с кистями и красками». Художник и молодая женщина с кувшином на голове относятся к наиболее поздним фигурам, введённым Брюлловым в композицию. Искусствовед Ольга Лясковская высказывала предположение, что моделью для девушки с кувшином могла послужить известная натурщица Виттория Кальдони, впоследствии ставшая женой художника Григория Лапченко. В то же время Галина Леонтьева полагает, что в образе девушки с кувшином видны черты Юлии Самойловой.