Последний день Помпеи
Писатель Николай Гоголь в статье «Последний день Помпеи», написанной в августе 1834 года и опубликованной в январе 1835 года в сборнике «Арабески», называл картину одним из ярких явлений XIX века и «светлым воскресением живописи, пребывавшей долгое время в каком-то полулетаргическом состоянии», а самого́ Брюллова — «первым из живописцев, у которого пластика достигла верховного совершенства». Сравнивая Брюллова с его знаменитыми предшественниками, Гоголь писал: «Его фигуры, несмотря на ужас всеобщего события и своего положения, не вмещают в себе того дикого ужаса, наводящего содрогание, каким дышат суровые создания Микеля-Анжела. У него нет также того высокого преобладания небесно-непостижимых и тонких чувств, которыми весь исполнен Рафаэль. Его фигуры прекрасны при всём ужасе своего положения. Они заглушают его своею красотою». Именно в этом Гоголь видел высшее совершенство художника — в том, что в само́й катастрофе ему удалось показать всю красоту человека и «всё верховное изящество своей природы».
Последний день Помпеи
Упавшая с колесницы молодая женщина с ребёнком — самая центральная группа в окончательной версии полотна. В течение длительного времени Брюллов пытался найти устраивавший его вариант расположения этой группы в композиции. В ранних версиях художник изображал склонившегося над телом погибшей женщины вора-помпеянца, крадущего её драгоценности. Затем помпеянец был заменён девушкой, но в окончательном варианте осталось только изображение мёртвой матери с ребёнком. Сам художник так описывал эту группу в письме к своему брату Фёдору, написанном в марте 1828 года: «…в середине картины — упавшая женщина, лишённая чувств; младенец на груди её, не поддерживаемый более рукою матери, ухватившись за её одежду, спокойно смотрит на живую сцену смерти; сзади сей женщины лежит сломленное колесо от колесницы, с которой упала сия женщина». По некоторым данным, при написании лежащей женщины Брюллов использовал образ графини Юлии Самойловой.