Последний день Помпеи
Художник Фёдор Бруни, работавший в те годы над монументальным полотном «Медный змий», подробно описывал картину «Последний день Помпеи» в письме к скульптору Самуилу Гальбергу от 17 марта 1834 года. Отдавая должное своему конкуренту, он писал что новая картина Брюллова «очень красива, особенно для публики». Описывая эффекты извержения вулкана и землетрясения, а также фигуры бегущих в разные стороны людей, Бруни сообщал, что сцена, изображённая Брюлловым, «очень сложная и производит большое впечатление». Бруни также отмечал «ужасный эффект, полученный благодаря молнии, которая соблаговолила замереть в воздухе, чтобы осветить сцену, выполненную с художественной точки зрения достойной восхищения». В том же письме, отмечая недостаточное психологическое разнообразие действующих лиц полотна Брюллова, Бруни писал: «Я, может быть, немного придирчив, но я люблю видеть в картине глубокие чувства».
Последний день Помпеи
Американский искусствовед Джордж Хёрд Хэмилтон в монографии об искусстве и архитектуре России писал, что успех, который сопутствовал полотну «Последний день Помпеи», можно было объяснить тем, что в нём любой зритель мог найти что-нибудь на свой вкус. По словам Хэмилтона, картина Брюллова представляла собой мелодраматическую, в чём-то даже патологическую трактовку классической темы со множеством реалистических деталей, которые обращались к различным сторонам мышления; даже в наше время они продолжают поражать силой своего воздействия. Хэмилтон отмечал, что с художественной точки зрения живопись Брюллова была безукоризненной, следы влияния Рафаэля, Пуссена и Давида были искусно смешаны со сценическими эффектами Верне, а своей огненной яркостью красок полотно превзошло произведения поздних представителей Болонской школы.