Последний день Помпеи
Писатель Николай Гоголь в статье «Последний день Помпеи», написанной в августе 1834 года и опубликованной в январе 1835 года в сборнике «Арабески», называл картину одним из ярких явлений XIX века и «светлым воскресением живописи, пребывавшей долгое время в каком-то полулетаргическом состоянии», а самого́ Брюллова — «первым из живописцев, у которого пластика достигла верховного совершенства». Сравнивая Брюллова с его знаменитыми предшественниками, Гоголь писал: «Его фигуры, несмотря на ужас всеобщего события и своего положения, не вмещают в себе того дикого ужаса, наводящего содрогание, каким дышат суровые создания Микеля-Анжела. У него нет также того высокого преобладания небесно-непостижимых и тонких чувств, которыми весь исполнен Рафаэль. Его фигуры прекрасны при всём ужасе своего положения. Они заглушают его своею красотою». Именно в этом Гоголь видел высшее совершенство художника — в том, что в само́й катастрофе ему удалось показать всю красоту человека и «всё верховное изящество своей природы».
Последний день Помпеи
В начале 1833 года в письме к Обществу поощрения художников Александр Иванов сообщал: «Брюлло оканчивает картину свою, удивляющую уже Рим, а следовательно и Европу». Тем не менее, по свидетельству жившего в Риме художника Якова Яненко, весной 1833 года работа Карла Брюллова над полотном «Последний день Помпеи» всё ещё продолжалась. В письме к Александру Брюллову от 13 апреля 1833 года Яненко сообщал, что его брат «творит чудеса», а его новая картина — чудо. По словам Яненко, Карл Брюллов «себя прославил между новейшими художниками», все «за счастье поставляют видеть картину в его студии, хотя ещё не совсем законченную». Только к осени 1833 года работа была завершена. Художник Михаил Железнов вспоминал, что, заканчивая работу над большим холстом, Брюллов остался недоволен своим произведением — «по его расчёту фигуры должны были выходить из холста, а в картине они не имели того рельефа, который он хотел им придать». После этого Брюллов в течение двух недель ходил в мастерскую, пытаясь понять, в чём заключалась неверность его расчёта. В своём рассказе Железнов приводил следующие слова Брюллова: «Наконец, мне показалось, что свет от молнии на мостовой был слишком слаб. Я осветил камни около ног воина, и воин выскочил из картины. Тогда я осветил всю мостовую и увидел, что картина моя была окончена».