Последний день Помпеи
Художник Фёдор Бруни, работавший в те годы над монументальным полотном «Медный змий», подробно описывал картину «Последний день Помпеи» в письме к скульптору Самуилу Гальбергу от 17 марта 1834 года. Отдавая должное своему конкуренту, он писал что новая картина Брюллова «очень красива, особенно для публики». Описывая эффекты извержения вулкана и землетрясения, а также фигуры бегущих в разные стороны людей, Бруни сообщал, что сцена, изображённая Брюлловым, «очень сложная и производит большое впечатление». Бруни также отмечал «ужасный эффект, полученный благодаря молнии, которая соблаговолила замереть в воздухе, чтобы осветить сцену, выполненную с художественной точки зрения достойной восхищения». В том же письме, отмечая недостаточное психологическое разнообразие действующих лиц полотна Брюллова, Бруни писал: «Я, может быть, немного придирчив, но я люблю видеть в картине глубокие чувства».
Последний день Помпеи
Художник и критик Александр Бенуа в книге «История русской живописи в XIX веке», первое издание которой вышло в свет в 1902 году, писал, что, по его мнению, картина «Последний день Помпеи» представляла собой «такой фейерверк, такой трескучий оперный финал, громадный, превосходно исполненный, с весьма красивыми, славно группированными статистами», который «должен был производить ошеломляющее действие». Вместе с тем Бенуа полагал, что и публика, и художники «заболели» от этой картины «самым бешеным энтузиазмом» потому, что она притягивает всех своим «эффектничанием» и «надутым, но выдержанным пафосом». В то же время Бенуа давал высокую оценку отдельным группам действующих лиц, изображённых на картине; в частности, он так писал про толпящихся на лестнице людей: «Великолепно скомпонована группа беглецов, устремляющихся в разрушающийся дом и в ужасе отступающих от него. Невозможно передать в словах ритм этих скомканных в один узел человеческих фигур, над которыми ясным  спокойствием светится лицо самого́ художника, устремившего свой пытливый взор к разгневанным небесам».