Три сестры
В том же письме Горькому, от 16 октября, Чехов признался: «Ужасно трудно было писать „Трёх сестёр“. Ведь три героини, каждая должна быть на свой образец, и все три — генеральские дочки». Ещё раньше, в сентябре, он писал сестре: «Всё кажется, что писать не для чего, и то, что написал вчера, не нравится сегодня». 23 октября 1900 года Чехов вернулся из Ялты в Москву с пьесой, которую сам считал ещё далеко не завершённой, и 29-го «Три сестры» были прочитаны в Художественном театре. Однако первое прочтение пьесы привело труппу МХТ в замешательство: «Это же не пьеса, это только схема…» По свидетельству К. С. Станиславского, Чехов после первой читки ушёл из театра «не только расстроенным и огорчённым, но и сердитым, каким он редко бывал».
Пройдёт немного времени, и Станиславский назовёт «Три сестры» «самой удачной» из его пьес; в течение трёх недель Чехов дорабатывал пьесу, лишь в 20-х числах ноября театр смог приступить к репетициям.
Шарко, Зинаида Максимовна
«Три сестры», поставленные Товстоноговым на исходе «оттепели», в 1965 году, стали, по определению А. Смелянского, трагедией всеобщего паралича воли, неспособности к сопротивлению; Шарко играла в этом спектакле «капитана тонущего корабля» (как определил её роль режиссёр), лучше всех сознающего иллюзорность надежд на спасение, но и ответственного — в прочтении Товстоногова — за то, что спасение не состоялось. Критики отмечали, что героини Шарко нередко становились уязвимыми из-за собственной твёрдости и упорства, — что вполне соответствовало характеру самой актрисы; и в «Трёх сёстрах» она оставалась верна себе: её Ольгу, словно закованную в броню — с напряжённо выпрямленной спиной и непреклонно вскинутой головой, надламывали не столько обстоятельства, сколько собственная непреклонность, уровень и масштаб притязаний. «В споре из-за няньки, — писала Т. Марченко, — её Ольга и трагична, и смешна одновременно. Вот она решительно двинулась навстречу Наташе, кажется, вот-вот поставит на место эту зарвавшуюся особу, но… неожиданно свернула, прошла мимо, и язык её лепечет совсем не те, какие следовало бы, слова. Иначе она не может, пресечь чужую наглость ей мешает собственное воспитание, духовная деликатность, утончённость…». В этом жёстком и горьком спектакле роль Ольги требовала от Шарко уже не драматического темперамента и даже не способности раскрывать всю боль и всю тоску «за простенькими разговорами», как в «Пяти вечерах», — здесь режиссёр, по словам К. Л. Рудницкого, «по капельке цедил сценические секунды, прерывал разговоры долгими, содержательными паузами», и у Шарко в этой роли, свидетельствует Т. Марченко, самыми сильными оказались паузы.