Три сестры
Вместе с тем у пьесы нашлись и горячие защитники, в их числе — Леонид Андреев и Сергей Найдёнов, который, под впечатлением спектакля МХТ, писал Чехову в сентябре 1901 года: «После представления „Трёх сестёр“ захотелось жить, писать, работать — хотя пьеса была полна печали и тоски… Какое-то оптимистическое горе… какая-то утешительная тоска. И горечь и утешение». Н. Полянский после премьеры «Трёх сестёр» в рижском Русском театре в октябре того же года отметил: «Недоумение театралов и читающей публики по поводу произведений и пьес Чехова явление, уже давно замеченное критикой» — и нашёл этому явлению своё объяснение:
В то время как многим казалось, будто Чехов своим успехом всецело обязан искусству режиссёров и актёров Художественного театра, Леонид Андреев, напротив, считал постановки МХТ лучшими «критическими статьями» о пьесах Чехова. О том же в петербургском журнале «Театр и искусство» писал П. Ярцев: «Драма ослепляет богатством и тонкостью красок; на такой же высоте стоит и её исполнение труппою Художественного театра. Здесь большой художник слова растворился в работе равных ему сил. Получилось произведение искусства из тех, ради одних которых прекрасна жизнь. Знали ли „сёстры“, что существуют такие произведения?».
По мере того как «Три сестры» переходили в разряд классики, критика сменялась толкованиями, — но толковать пьесу предстояло в первую очередь режиссёрам.
Шарко, Зинаида Максимовна
«Три сестры», поставленные Товстоноговым на исходе «оттепели», в 1965 году, стали, по определению А. Смелянского, трагедией всеобщего паралича воли, неспособности к сопротивлению; Шарко играла в этом спектакле «капитана тонущего корабля» (как определил её роль режиссёр), лучше всех сознающего иллюзорность надежд на спасение, но и ответственного — в прочтении Товстоногова — за то, что спасение не состоялось. Критики отмечали, что героини Шарко нередко становились уязвимыми из-за собственной твёрдости и упорства, — что вполне соответствовало характеру самой актрисы; и в «Трёх сёстрах» она оставалась верна себе: её Ольгу, словно закованную в броню — с напряжённо выпрямленной спиной и непреклонно вскинутой головой, надламывали не столько обстоятельства, сколько собственная непреклонность, уровень и масштаб притязаний. «В споре из-за няньки, — писала Т. Марченко, — её Ольга и трагична, и смешна одновременно. Вот она решительно двинулась навстречу Наташе, кажется, вот-вот поставит на место эту зарвавшуюся особу, но… неожиданно свернула, прошла мимо, и язык её лепечет совсем не те, какие следовало бы, слова. Иначе она не может, пресечь чужую наглость ей мешает собственное воспитание, духовная деликатность, утончённость…». В этом жёстком и горьком спектакле роль Ольги требовала от Шарко уже не драматического темперамента и даже не способности раскрывать всю боль и всю тоску «за простенькими разговорами», как в «Пяти вечерах», — здесь режиссёр, по словам К. Л. Рудницкого, «по капельке цедил сценические секунды, прерывал разговоры долгими, содержательными паузами», и у Шарко в этой роли, свидетельствует Т. Марченко, самыми сильными оказались паузы.