Три сестры
И вновь, как это бывало и раньше, театр и драматург разошлись в определении жанровой природы пьесы. Как вспоминал Станиславский, Чехов «был уверен, что он написал весёлую комедию»; однако и артисты, и режиссёры приняли «Три сестры» как драму; в октябре 1900 года многие, слушая её, плакали — и не ожидавший слёз автор решил, по словам Станиславского, что пьеса «непонятна и провалилась». О том же свидетельствовал и второй руководитель МХТ: после первой читки Чехов «боролся со смущением и несколько раз повторял: я же водевиль писал». «В конце концов, — рассказывал Немирович-Данченко, — мы так и не поняли, почему он называет пьесу водевилем, когда „Три сестры“ и в рукописи называлась драмой».
Три сестры
Как и в предыдущих спектаклях театра, перед зрителями вырастала незримая «четвёртая стена»: актёры могли непринуждённо садиться и спиной к публике. Оформивший спектакль В. А. Симов дал, как считалось, классическую формулу чеховского спектакля: в первом акте декорации и реквизит создавали атмосферу обжитого, уютного дома, где любой мог найти себе кров и пристанище и куда тянулись «на огонёк» люди, не нажившие своего тепла; со второго акта уют нарушался, люди спотыкались о разбросанные повсюду детские игрушки, пискливая гармоника и железный паяц, пишет критик, «насмешливо аккомпанировали мечтам Тузенбаха о счастье, о „здоровой, сильной буре“». В финале сёстры, вытесненные из своего дома, отрезанные от зрителей глухим забором, произносили свои последние монологи, прижавшись к фонарному столбу.