Три сестры
И вновь, как это бывало и раньше, театр и драматург разошлись в определении жанровой природы пьесы. Как вспоминал Станиславский, Чехов «был уверен, что он написал весёлую комедию»; однако и артисты, и режиссёры приняли «Три сестры» как драму; в октябре 1900 года многие, слушая её, плакали — и не ожидавший слёз автор решил, по словам Станиславского, что пьеса «непонятна и провалилась». О том же свидетельствовал и второй руководитель МХТ: после первой читки Чехов «боролся со смущением и несколько раз повторял: я же водевиль писал». «В конце концов, — рассказывал Немирович-Данченко, — мы так и не поняли, почему он называет пьесу водевилем, когда „Три сестры“ и в рукописи называлась драмой».
Три сестры
Если первая постановка пьесы в МХТ позволила Л. Андрееву сказать: «Не верьте, что „Три сестры“ — пессимистическая вещь, родящая одно отчаяние да бесплодную тоску. Это светлая, хорошая пьеса», — то Ефремов заведомо не искал в «Трёх сёстрах» утешения. Оформивший спектакль Валерий Левенталь поставил дом Прозоровых на вращающийся круг, сменяющиеся времена года меняли его цвет и колорит: стены жилища окрашивались то белым, то багряным, то холодным синим цветом; в финале дом отъезжал в глубину и растворялся среди деревьев. «В спектакле, — писал А. Смелянский, — нет… очевидной перспективы, никакого огонёчка впереди. Вращение дома и сада замкнуто в круг, из которого никому не вырваться. Невозможно изменить „порядок действий“, но это не лишает нас ни мужества, ни понимания того, что жизнь есть короткий дар, который вот-вот отберут».