Три сестры
И вновь, как это бывало и раньше, театр и драматург разошлись в определении жанровой природы пьесы. Как вспоминал Станиславский, Чехов «был уверен, что он написал весёлую комедию»; однако и артисты, и режиссёры приняли «Три сестры» как драму; в октябре 1900 года многие, слушая её, плакали — и не ожидавший слёз автор решил, по словам Станиславского, что пьеса «непонятна и провалилась». О том же свидетельствовал и второй руководитель МХТ: после первой читки Чехов «боролся со смущением и несколько раз повторял: я же водевиль писал». «В конце концов, — рассказывал Немирович-Данченко, — мы так и не поняли, почему он называет пьесу водевилем, когда „Три сестры“ и в рукописи называлась драмой».
Три сестры
Ударным в новых «Трёх сёстрах» был первый акт — акт возвращения к жизни, после смерти отца, и обретения надежды: в 1940 году многим казалось, что «большой террор» заканчивается, а уже начавшаяся Вторая мировая война казалась очень далёкой: «Культура психологического подтекста, — пишет В. Гаевский, — всегда отличавшая классический МХТ, здесь была дополнена тем, что можно назвать подтекстом историческим, без чего спектакль не мог бы существовать». При этом и открытый текст наполнялся драматичнейшим подтекстом — «еле слышной мольбой, еле ощутимым ужасом пережитого», и потому никого в зале не оставляли равнодушными споры Вершинина и Тузенбаха о будущем. Но «тоска по лучшей жизни» в этой постановке, в отличие от первой, была обращена не в будущее, а в прошлое.