Красавица (картина Кустодиева)
В «Красавице» Кустодиев обратился к редкому для русского искусства жанру обнажённой натуры — роскошная сомлевшая ото сна купчиха, привстав со своего пышного ложа средь пены белых пуховых подушек и кружев, появляется из-под атласного одеяла как Афродита из перламутровой раковины. В красавице нет никакого резкого декадентского излома, несмотря на неестественно согнутую в локте руку, которой она опирается на перину; наоборот, в несколько неуклюжей позе красавицы, слегка откинувшейся назад, в сочетании с крохотными ступнями, которыми она ступает на мягкий пуфик, можно увидеть странную грацию и неповторимую прелесть целомудренной чистоты. Изобильная красота эдакой купеческой, русской «Венеры Урбинской» Тициана — алые губки-вишенки, румяные щёки, персиковый подбородок, бирюзовые глаза, золотисто-пшеничные волосы, лебединая шея, пышный стан и округлые плечи, холёное и гладкое тело — как «кровь с молоком». В народных представлениях это и есть женская красота, она сродни пуховым розовым подушкам и расшитому кружевами одеялу в чехле зефирного цвета, округлостью форм и складками так похожему на свою хозяйку.
Купчиха за чаем
Широкая во всех смыслах этого слова купчиха предаётся упоению чаепития, за довольно гедонистической атмосферой которого скрыта реальная жизнь этой чувственной и полной загадочности женщины, довольно эротичной и соблазнительной, но вместе с тем и наделённой улыбкой Моны Лизы. Возможно, зримой целью её чувственных мечтаний является молодой человек, пытающийся за забором обуздать белую лошадь. Можно сказать, что «Купчиха за чаем» является вдохновенной поэмой о русской красоте, прощальным памятником старой России, замечательным и характерным образом, своего рода апофеозом воспоминаний о сочных пышных красавицах, о приближающихся лазоревых вечерах, о монументально торжественных чаепитиях, о неторопливой, будто неизбывной и безмятежной жизни с её размеренным укладом, сытым и бездумным существованием. Мечтая и тоскуя о яркой красоте и полнокровном обилии в 1918 году при разрухе, голоде и холоде, Кустодиев, однако, не лишил картину лёгкой иронии и беззлобной усмешки, которой наполнена вся русская классическая литература от Гоголя до Лескова и которая характерна для многих дореволюционных полотен художника, когда люди ещё и представить не могли себе мысли о том, как достать полагающуюся пайку хлеба, но скучали от тоскливого и однообразного купеческого существования.