Et tu, Brute?
По-видимому, Цезарь не говорил «Et tu, Brute?» в точности. По разным современным ему источникам, он либо умер, не проронив ни звука, либо сказал по-гречески «И ты, дитя моё» () или по-латыни «И ты, Брут, сын мой!» (). Самый распространённый в наше время вариант этой фразы происходит из пьесы Уильяма Шекспира «Юлий Цезарь».
Дюрренматт, Фридрих
Чаще всего исследователи сравнивали Дюрренматта с Бертольтом Брехтом, но именно с тем, чтобы обнаружить ряд принципиальных отличий. С одной стороны, в пьесах Дюрренматта на каждом шагу в разнообразных формах присутствует тот приём, который Брехт назвал «эффектом очуждения»: это и нарочитые анахронизмы, и невероятные повороты сюжета, и даже прямые обращения к залу — гиперболизированное «остранение» стало стержнем его поэтики. Но используются этот приём нередко всего лишь для достижения комического эффекта. Если у Брехта актёр обращался к залу — обычно посредством зонгов, — чтобы раздвинуть временны́е и пространственные рамки сюжета или выразить своё отношение к происходящему на сцене, то у Дюрренматта, например, в пьесе «Писание гласит…» Карл V, обращаясь к зрителям, заявляет: «Я император Карл V. Вы, без сомнения, узнали меня по моей бороде, испанскому головному убору и белому воротничку. Театральный гримёр сделал меня удивительно похожим на портрет, написанный с меня Тицианом». Такие — не по назначению — использования открытий Брехта, собственно, и давали критикам повод упрекать Дюрренматта в несерьёзности. «Для Дюрренматта, — писал в середине 60-х годов И. Архипов, — слишком важен „игровой“, чисто зрелищный, восходящий к балагану момент в театре; он слишком любит его яркую, пёструю и живую плоть, полную крепких, порой грубоватых красок. То, что в классической трагедии было выражением глубоких жизненных противоречий, а у неоромантиков — печально-красивым символом напоённого неизбывной тоской агностицизма, то у Дюрренматта становится стихией безудержной театральной „игры“, бесконечным нанизыванием комических ситуаций, нарочито заостренных контрастов».