Лаура (Петрарка)
Дживелегов считал, что Лаура была реальной личностью и, вдобавок, отношения между ними были не платоническими: «Лаура не понимала по-латыни, да и не было в обычае воспевать даму сердца на языке Цицерона. Подчиняясь тому же обычаю, Петрарка скрыл истинный характер своей любви, скрыл, что то была чувственная страсть, и вслед за провансальцами и флорентийскими лириками представил себя платоническим вздыхателем, который, как Данте у своей Беатриче, ищет только приветствия и ласкового взгляда. С точки зрения ученого, итальянские стихи были чем-то очень несерьёзным; Петрарка называл их безделками "(nugellae)" и считал их чем-то незаконченным и незрелым "(rerum vulgarium fragmenta)." Но эти безделки ему дороги: он их тщательно собирает, и рукопись, переписанную начисто, хранит почти так же заботливо, как и свои латинские произведения. И чутьё его не обмануло. Латинские произведения Петрарки уже стали забываться, когда — это было в конце XV века — начали усиленно подражать его сонетам и канцонам. Латинские произведения его теперь давно забыты, а сонеты и канцоны заучивают в школах наизусть». Учёный отмечает, что любовь к Лауре в итальянских произведениях приукрашена по старому рецепту трубадуров, а в латинских обнаруживается её настоящий характер.
Серенада для струнного оркестра (Чайковский)
Серенада для струнного оркестра до мажор, Op. 48 Петра Ильича Чайковского была написана композитором осенью 1880 года и посвящена композитору и виолончелисту Карлу Альбрехту. В том же году Чайковский сделал переложение своего нового сочинения для фортепиано в четыре руки. Первое исполнение произведения состоялось в Санкт-Петербурге 18 (30) октября 1881 года под управлением Эдуарда Направника. В Москве струнная серенада впервые была исполнена в 1882 году под управлением Макса Эрдмансдёрфера. В этом сочинении Чайковский обратился к жанру серенады, характерному для музыки XVIII века. По собственному признанию композитора образцом для его струнной серенада была музыка Вольфганга Амадея Моцарта. По выражению композитора и музыковеда Бориса Асафьева, по форме это произведение «стоит на полпути между сюитой и симфонией».