Дмитрий Юрьевич Шемяка
Николай Карамзин полагал, что Дмитрий Юрьевич был «нрава жестокого». По словам Н. М. Карамзина, после возвращения Василия II из плена «добрые подданные веселились, как в день светлого праздника, и спешили издалека видеть Государя», а после перехода власти в Москве к Дмитрию Юрьевичу «ужас господствовал в Великом Княжении»; «Москвитяне» «усердно молили Небо избавить их от Властителя недостойного». По мнению Николая Карамзина, Дмитрий Юрьевич, находясь последние годы в Великом Новгороде, «в непримиримой злобе своей искал новых способов мести: смерть его казалась нужною для государственной безопасности». Упоминая об отравлении Дмитрия Шемяки, Н. М. Карамзин писал, что «виновник дела, столь противного Вере и законам нравственности, остался неизвестным». Сергей Соловьёв считал, что «доведённые до отчаяния, озлобленные неудачею, Юрьевичи повинуются одному инстинкту самосохранения и не разбирают средств для достижения цели». С. М. Соловьёв, следуя за Н. М. Карамзиным, утверждал, что Дмитрий Юрьевич «должен был уступать требованиям своей дружины и своих московских приверженцев; граждане, к нему не расположенные или по крайней мере равнодушные, не могли найти против них защиты на суде Шемякине, и этот суд пословицею перешёл в потомство с значением суда несправедливого». Николай Борисов считает, что «отстаивая свою „правду“, Юрий Звенигородский и его сыновья втянули Северо-Восточную Русь в длительную усобицу, последствия которой оказались ужасными», при этом, по мнению Н. С. Борисова, Юрий Дмитриевич и его сыновья были «мятежниками». По словам историка, «мятежный Галичанин был далеко не рыцарь без страха и упрёка», список «Шемякиных злодеяний мог бы быть очень длинным», и «если верить в геенну огненную», то он и Василий Тёмный «имели шанс ещё раз встретиться там».
Хомякова, Екатерина Михайловна
Алексей Степанович был подавлен внезапной смертью супруги. Вместе с ним была поражена общим горем его мать Мария Алексеевна, несмотря на то что все последние годы Хомякова-старшая упрекала сына в недостатке сыновней любви, что, по мнению В. И. Хитрово, происходило от материнской ревности: «Ей хотелось бы, чтобы он, кроме её, никого не любил». На похоронах Алексей Степанович нёс гроб до могилы с родными и знакомыми сам. А. П. Елагина сообщила о смерти Е. М. Хомяковой В. А. Жуковскому:
Я приехала в Москву тотчас почти после похорон Хомяковой, с которой мы были дружны. Нельзя видеть без благоговения скорбь Алексея Сте — так скорбеть может только Христианин, но дай Бог вынести ему и не упасть. — Он огорчён глубоко, изменился весь, похудел страшно и пожелтел, но молится бодро и работает из всех сил. Когда не в силах писать вновь, то перечитывает написанное или пишет масляными красками портрет покойной. Все церковные службы, утреннюю, час обедни слушает каждый день, занимается и детьми, но они ещё так малы! Прыгали около гроба матери, радовались, что она так нарядна, и рассказывают, что она летает с Богом и около него.
Спустя ещё долгое время после утраты он не мог прийти в себя и заняться домашним хозяйством, которое оставалось всё это время в запустении. В письме А. Д. Блудовой в 1855 году он писал, что сидит «сиднем в своём уголке» более трёх лет.