_:n4ec2b9995ea244c6b8c8661d8d3d6a91xb0
<http://schema.org/articleBody>
"Недавно по совету писателя А.С. Онегова прочитал «Письма из деревни» землевладельца-народника А.Н. Энгельгардта (1832-1893). Я и раньше заглядывал в эту книгу, но обратил внимание в основном на политико-утопические фрагменты, которые мне не слишком понравились (о чем я в дальнейшем напишу отдельную заметку). А вот этнографическое и бытописательное содержание книги как-то прошло мимо. Но как раз этим-то она и ценна, а не мечтаниями о колхозах, которыми тогда переболела вся русская интеллигенция. Кстати, сын этого автора, Н.А. Энгельгардт, впоследствии был одним из руководителей такой интересной общественной организации, как «Русское собрание». «Письма из деревни» - это самая настоящая энциклопедия русской крестьянской жизни в пореформенной деревне 70-х и 80-х гг. XIX века. Если вы эту книгу не читали, то смело можете выбросить на помойку все свои нынешние представления об этой жизни. Там ярких моментов встречается не меньше, чем в отчете этнографов о каком-нибудь экзотическом племени в джунглях Амазонки. При этом автору не чужд юмор и самоирония: он не «отчет для Академии» пишет, а именно «дневник в вольном стиле». Сознавая, что большинству читателей сельскохозяйственная тема малоинтересна, хочу обратить внимание на «пикантные» фрагменты книги Энгельгардта, где рассказывается о взаимоотношениях полов, о семейной жизни крестьянства. Там и специфическая сельская евгеника, и сексуальная революция, и целый набор нерушимых прав, которыми обладала женщина в крестьянской семье. Оказывается, финансовые отношения мужа и жены в неграмотной деревне выстраивались и защищались на уровне современных брачных договоров. Работать на семью бесплатно баба была обязана только половину года: «Лето, с 15-го апреля по 15-е ноября, баба обязана работать на хозяина, и ей все равно, где работать: на своем поле или на панском. Конечно, у барина будет построже, нельзя отделывать землю кое-как, как у себя дома, потому что староста переделать заставит, но в сущности-то все равно. Нужно работать от зари до зари, что здесь, что там, а барин-то, может быть, если останется доволен работой, по стаканчику поднесет \"на засевки\"». «Я говорил, что баба летом обязана работать на двор, на хозяина, будет ли баба ему жена, сестра, невестка, как батрачка. К этой работе бабы большею частью, особенно в многосемейных домах, относятся, как батрачки: \"хозяйской работы-де не переделаешь\". Зиму баба работает на себя и главное ее занятие - прясть волну и лен ткать, сверх того, все, что баба зимою заработает на стороне, поступает в ее собственность . [Здесь и далее, везде выделено мной – С.К.] Мужчина ничего не дает бабе на покупку одежды, баба одевается на свой счет, мало того, баба должна одевать своего мужа и детей. Волна от овец поступает в распоряжение баб и делится между ними, точно так же делится между бабами и лен. Вот что получает баба на свою часть из двора, да и то только до тех пор, пока жив ее муж, если же муж умер и у бабы не осталось детей мужского пола, то она никакой, даже бабьей части, не получает, и к имуществу мужа не наследница. Волна и лен достаются бабе в сыром, неотделанном виде. Баба должна расчесать волну, вытрепать и вычесать лен, прясть и выткать полотно, сукно, материю для юбок. Баба должна одеть мужика, то есть приготовить ему рубашки и портки, должна одеть себя и детей, а все, что у нее останется - деньги, вырученные от продажи сческа, лишние полотна, наметки и пр., - составляет ее неотъемлемую собственность, на которую ни муж, ни хозяин, никто не имеет права . Точно такую же собственность бабы составляет все то, что она принесла с собою, выходя замуж, что собрала во время свадьбы, все те копейки, которые заработала, собирая ягоды и грибы летом и пр.». «В дворе нет денег для уплаты повинностей, нет хлеба, а у бабы есть и деньги, и холсты, и наряды, но все это - ее собственность, до которой хозяин не смеет дотронуться. Хозяин должен достать и денег, и хлеба, откуда хочет, а бабьего добра не смей трогать. Бабий сундук - это ее неприкосновенная собственность , подобно тому как и у нас имение жены есть ее собственность, и если хозяин, даже муж, возьмет что-нибудь из сундука, то это будет воровство, за которое накажет и суд. Еще муж, когда крайность, может взять у жены, особенно если они живут своим двором отдельно, но хозяин не муж - никогда; это произведет бунт на всю деревню, и все бабы подымутся, потому что никто так ревниво не охраняет своих прав, как бабы». «Так как труд бабы летом принадлежит хозяину, то, если хозяин на лето заставит бабу в батрачки, все следуемое ей жалованье поступает хозяину; но если баба заставится в батрачки на зиму, то жалованье поступает в ее пользу, и хозяин имеет в барышах только то, что баба не ест дома, однако волну, лен, следующие на ее часть, баба получает во всяком случае потому, что это есть плата за ее летний труд». Словом, деревенская баба отнюдь не была забитым и бесправным созданием. Эта «правовая база» позволяла женщине себя поставить. Автор детально останавливается на «всемогуществе» крестьянских баб и их негативном влиянии на мужское население. «Замечательно, что баба считает себя обязанною одевать мужа и мыть ему белье только до тех пор, пока он с нею живет. Раз муж изменил ей, сошелся с другою, первое, что баба делает, это отказывается одевать его: \"живешь с ней, пусть она тебя и одевает, а я себе найду\". Угроза эта обыкновенно действует очень сильно». «Таким образом, все, говорят, от баб, все дележки от баб, весь бунт от баб: бабы теперь в деревне сильны . Действительно, сколько и я мог заметить, у баб индивидуализм развит еще более, чем у мужиков, бабы еще эгоистичнее, еще менее способны к общему делу - если это дело не общая ругань против кого-либо, - менее гуманны, более бессердечны. Мужик, в особенности если он вне дома, вне влияния баб, еще может делать что-нибудь сообща; он не так считается в общей работе, менее эгоистичен, более способен радеть к общей пользе двора, артели, мира, жить сообща, а главное - мужик не дребезжит, не разводит звяк, не точит. Мужик надеется на свой ум, на свою силу, способность к работе. Баба не надеется ни на ум, ни на силу, ни на способность к работе, баба все упование свое кладет на свою красоту, на свою женственность, и если раз ей удалось испытать свою красоту - конец тогда». «Я положительно заметил, что те деревни, где властвуют бабы, где бабы взяли верх над мужчинами, живут беднее, хуже работают, не так хорошо ведут хозяйство, как те, где верх держат мужчины. В таких бабьих деревнях мужчины более идеалисты , менее кулаки и скорее подчиняются кулаку-однодеревенцу, который осилил, забрал в руки баб. Точно так же и в отдельных дворах, где бабы взяли верх над мужчинами, нет такого единодушия, такого порядка в хозяйстве, такой спорости в работе». «Впрочем, нужно заметить, что если в какой-нибудь деревне, в одном-двух дворах, бабы взяли верх, то это распространяется на все дворы в деревне. А если раз бабы в деревне держат верх, то и каждая вновь поступающая вследствие замужества в деревню сейчас же попадает в общий тон. Удивительный в этом отношении происходит подбор; где бабы держат верх, там, разумеется, бабы молодцы - редкая не пронесет осьмину ржи, - сильные, здоровые, отличные, в смысле уменья все сделать, работницы, отличные игрицы; где мужчины держат верх, там бабы поплоше, забитые, некрасивые, изморенные. Выходя замуж, девка смотрит, в какую деревню итти: молодица идет в первую деревню, поплоше - идет во вторую, потому что в первой бабы забьют. И бабы тоже смотрят, кто к ним идет, и пришедшую обрабатывают по-своему». «Большую способность мужчин к общему делу можно объяснить тем, что мужчины более свободны, более развиты, более видели свет, более жили в артелях, прониклись артельным духом, сделались, как выражаются мужики, артельными людьми, то есть людьми более гуманными, способными сдерживать свои эгоистические инстинкты, уступать другим, уступать общему духу, общим потребностям, общему благу. Но зато у баб гораздо более инициативы, чем у мужчин. Бабы скорее берутся за всякое новое дело, если только это дело им, бабам, лично выгодно. Бабы как-то более жадны к деньгам, мелочно жадны, без всякого расчета на будущее, лишь бы только сейчас заполучить побольше денег. Деньгами с бабами гораздо скорее все сделаешь, чем с мужчинами. Кулакам это на руку, и они всегда стремятся зануздать баб, и раз это сделано - двор или деревня в руках деревенского кулака, который тогда уже всем вертит и крутит». А далее идет уже полная «Лисистрата»: « Вот для начальства бабы в деревне язва. Мужчины гораздо более терпеливо переносят и деспотизм хозяина, и деспотизм деревенского мира, и деспотизм волостного, и затеи начальства: станового, урядника и т. п. А уж бабы - нет, если дело коснется их личных бабьих интересов. Попробовало как-то начальство описать за недоимки бабьи андараки, так бабы такой гвалт подняли, что страх, - к царице жаловаться, говорят, пойдем. И пошли бы. Начальство в этом случае, однако, осталось в барышах: бабы до тех пор точили мужчин, спали даже отдельно, пока те не раздобылись деньгами - работ разных летних понабрали - и не уплатили недоимок. Однако после того начальство бабьих андараков уже не трогало». Автор, видя в бабьем индивидуализме главное препятствие для внедрения милых его сердцу колхозов (сельхозартелей), не жалеет красок для описания крайней эгоистичности бабьего племени: « Баба всегда падка и жадна на деньги, она всегда дорожит деньгами, всегда стремится их заработать. Между мужиками еще встречаются такие, которые работают только тогда, когда нет хлеба, а есть хлеб, проводят время в праздности, слоняясь из угла в угол, между бабами - никогда. Баба подвижна, охотно идет на работу, если видит себе в том пользу, потому что у бабы нет конца желаниям , и, как бы ни был богат двор, как бы ни была богата баба, она не откажется от нескольких копеек, которые достаются на ее долю, когда дарят на свадьбе игрицам, величающим молодых и гостей. Баба всегда копит, уже маленькой девочкой она бегает за ягодами и грибами, если есть кому продать их, и копит вырученные деньги на наряды - на платки, крали. Вырастая, она копит на приданое, и деньги, и полотна, и наметки, и вышивания. Выйдя замуж, баба копит на одежду себе, детям, мужу. Под старость баба копит себе на случай смерти: на гроб, на покров, на помин души». «Так как бабы мнут лен каждая на себя с платою от пуда, то и вешать лен нужно у каждой бабы отдельно. Даже родные сестры, не говоря уже о женах братьев, мнут лен в раздел, каждая на себя, и не согласятся класть лен в одну кучу и вешать вместе, а заработную плату делить пополам, потому что сила и ловкость неровная, да и стараться так не будут и, работая вместе, наминать будут менее, чем работая каждая порознь. Только мать с дочерью иногда вешают вместе, но и это лишь тогда, когда мать работает на дочь и все деньги идут дочери». Следующий пример человеку, имеющему глаза, должен был, наверное, показать, что из навязывания колхозов русской деревне ничего хорошего не выйдет. Будут глядеть, как бы не переработать больше других, и равняться на самого ленивого. При малейшей возможности будут работать лично на себя, в ущерб колхозу. «Я знаю один крестьянский двор, состоящий из старика, старухи и пяти женатых братьев. Старик совсем плох, стар, слаб, недовидит, занимается по хозяйству только около дома, в общие распоряжения не входит. Хозяином считается один из братьев. Все братья, хотя и молодцы на работу, но люди не очень умные и бойкие, смиренные, рахманные, как говорят мужики; даже тупые, совершенно подчиненные своим женам. Бабы же, как на подбор, молодица к молодице, умные - разумеется, по-своему, по-бабьему, - здоровые, сильные, все отлично умеют работать и действительно работают отлично, когда работают не на двор, а на себя , например когда зимою мнут у меня лен и деньги получают в свою пользу. Хозяйство в этом дворе в полнейшем беспорядке; бабы хозяина и мужей не слушают, на работу выходят поздно, которая выйдет ранее, поджидает других, работают плохо, спустя рукава, гораздо хуже батрачек, каждая баба смотрит, чтобы не переработать, не сделать более, чем другая. Все внутренние бабьи, хозяйственные работы производятся в раздел. Так, вместо того, чтобы поставить одну из баб хозяйкой, которая готовила бы кушанье и пекла хлебы, все бабы бывают хозяйками по очереди и пекут хлеб понедельно - одну неделю одна, другую - другая. Все бабы ходят за водою и наблюдают, чтобы которой-нибудь не пришлось принести лишнее ведро воды, даже беременных и только что родивших, молодую, еще не вошедшую в силу девку, дочь старшего брата, заставляют приносить соответственное количество воды. Точно так же по очереди доят коров; каждая баба отдельно моет белье своего мужа и детей; каждая своему мужу дает отдельное полотенце вытереть руки перед обедом, каждая моет свою дольку стола, за которым обедают. Случилось, что в этом дворе были у трех баб одновременно грудные дети, которых нужно было подкармливать молочной кашей, между тем зимою во дворе была всегда одна рано отелившаяся корова, так что все молоко должно было итти на грудных детей. Казалось бы, чего проще хозяйке выдоить ежедневно корову и сварить общую молочную кашу для всех детей. Нет, ежедневно одна из баб-дитятниц, по очереди, доит корову, молоко разделяется на три равные части, и каждая баба отдельно варит кашу своему ребенку. Наконец, и этого показалось мало - должно быть, боялись, что доившая может утаивать молоко, - стали делать так: бабы доят коров по очереди, и та, которая доит, получает все молоко для своего ребенка, то есть сегодня одна невестка доит корову, получает все молоко себе, и потом три дня варит своему ребенку кашу на этом молоке, завтра другая невестка доит корову и получает все молоко себе, послезавтра третья... Даже в полевых работах бабы этого двора вечно считаются. Каждая жнет отдельную нивку, и если одна оставила высокое жнитво, то и все другие оставляют такое же. Словом, работают хуже, чем наемные батрачки. Бабы этого двора даже разные торговые операции делают независимо от двора: одна из баб, например, арендует у бедных крестьян несколько нивок земли, независимо от двора, на свои деньги, сеет ячмень и лен в свою пользу, другая выкармливает на свой счет борова и продает в свою пользу». Рассказывая о тлетворном влиянии баб на микроклимат деревни, автор мало помалу переходит к описанию деревенской «сексуальной революции». «У мужика есть известные правила, известные понятия о чести своей деревни, поэтому он многого не сделает, чтобы не уронить достоинства деревни. У бабы же на первом плане - деньги. За деньги баба продаст любую девку в деревне, сестру, даже и дочь, о самой же и говорить нечего. \"Это не мыло, не смылится\", \"это не лужа, останется и мужу\", рассуждает баба. А мужик, настоящий мужик, не развращенный подлаживанием барам, не состоящий под командой у бабы, ни за что не продаст. А проданная раз девка продаст, лучше сказать, подведет, даже даром, всех девок из деревни для того, чтобы всех поровнять. Охотники до деревенской клубнички очень хорошо это знают и всегда этим пользуются. Нравы деревенских баб и девок до невероятности просты: деньги, какой-нибудь платок, при известных обстоятельствах, лишь бы только никто не знал, лишь бы шито-крыто, делают все». Впрочем, как социалист, автор находит этому поведению твердое экономическое обоснование: «Да и сами посудите: поденщина на своих харчах от 15 до 20 копеек, за мятье пуда льна 30 копеек - лен мнут ночью и за ночь только лучшая баба наминает пуд, - за день молотьбы 20 копеек. Что же значит для наезжающего из Петербурга господина какая-нибудь пятерка, даже четвертной, даже сотенный билет в редких случаях. Посудите сами! Сотенный билет за то, что \"не смылится\", и 15 копеек - за поденщину. Поставленные в такие условия, многие ли чиновницы устоят? Что же касается настоящего чувства, любви, то и баба не только ни в чем не уступит чиновнице, но даже превзойдет ее. Я думаю, что тот, кто не знает, как может любить деревенская баба, готовая всем жертвовать для любимого человека, тот вообще не знает, как может любить женщина ». Что касается деревенской любви, то рекомендую зарисовку, достойную современных телесериалов. Прямо бери – и вставляй в сценарий: «- Сегодня, А. Н., суд в деревне был. - По какому случаю? - Василий вчера Еферову жену Хворосью избил чуть не до смерти. - За что? - Да за Петра. Мужики в деревне давно уже замечают, что Петр (Петр, крестьянин из чужой деревни, работает у нас на мельнице) за Хворосьей ходит. Хотели все подловить, да не удавалось, а сегодня поймали. ( Мужики смотрят за бабами своей деревни, чтобы не баловались с чужими ребятами; со своими однодеревенцами ничего - это дело мужа, а с чужими не смей. ) А все Иван. Заметил в обед, что Петра в кабаке нет и Хворосьи нет. Догадались, что, должно быть, у Мореича в избе - того дома нет, одна старуха. Нагрянули всем миром к Мореичу. Заперто. Постучали - старуха отперла, Хворосья у ней сидит, а больше никого. Однако Иван нашел. Из-под лавки Петра вытащил. Обсмеяли. - Что же муж, Ефер? - Ничего; Ефера Петр водкой поит. А вот Василий взбеленился. - Да Василью-то что? - Как что? Да ведь он давно с Хворосьей живет, а она теперь Петра подхватила. Под вечер Василий подкараулил Хворосью, как та по воду пошла, выскочил из-за угла с поленом, да и ну ее возить; уж он ее бил, бил, смертным боем бил. Если бы бабы не услыхали, до смерти убил бы. Замертво домой принесли, почернела даже вся. Теперь на печке лежит, повернуться не может. - Чем же кончилось? - Сегодня мир собирался к Еферу. Судили. Присудили, чтобы Василий Еферу десять рублей заплатил, работницу к Еферу поставил, пока Хворосья оправится, а миру за суд полведра водки. При мне и водку выпили». Особенно просты нравы у слоя деревенской бедноты, вынужденной батрачить: «Отношения между мужчинами и женщинами у крестьян доведены до величайшей простоты. Весною, когда соберутся батраки и батрачки, уже через две недели все отношения установились, и всем известно, кто кем занят. Обыкновенно раз установившиеся весною отношения прочно сохраняются до осени, когда все расходятся в разные стороны с тем, чтобы никогда, может быть, не встретиться. Женщина при этом пользуется полнейшей свободой, но должна прежде бросить того, с кем занята, и тогда уже она свободна тут же заняться с кем хочет. Ревности никакой. Но пока женщина занята с кем-нибудь, она неприкосновенна для других мужчин, и всякая попытка в этом отношении какого-нибудь мужчины будет наказана - товарищи его побьют. На занятую женщину мужчины вовсе и не смотрят, пока она не разошлась с тем, с кем была занята, и не стала свободна». Выше, при описании всевластия баб, промелькнула мысль о том, что «бабский совет» определяет, кого на ком в деревне женить. Следующий фрагмент открывает механизм этого действия: «С огородов и овинов несутся звуки веселых осенних свадебных песен; бабы уже решили, кто на ком должен жениться, и в песнях, по своему усмотрению, сочетают имена парней и девок, которым пора жениться нынешней осенью . ...Зеленая рутушка, желтый цвет, Что тебя, Сидорка, долго нет, Давно тебя Анисья к себе ждет... поют бабы. Бабы решили, что Сидор, молодой парень из соседней деревни, служащий у меня в качестве кучера, огородника, мясника - он режет телят и баранов - и вообще по особым поручениям, непременно должен в нынешнем году жениться, потому что, за выходом замуж сидоровой сестры, в его двор нужна работница. Бабы решили, что Сидор должен жениться на молодой девушке из той же деревни, Анисье, которой в нынешнем году тоже следует выходить замуж. Сидор, слушая песни, ничего, только ухмыляется, но одна из моих работниц, солдатка, которая находится с Сидором в интимных отношениях, не может скрыть своей досады. Бабы его замечают и с особенным наслаждением \"точат\" солдатку. ...Солдатка из себя выходит. Сказать бабам ничего нельзя, придраться не к чему, а бабы, понимая это, так и пробирают, так и пробирают: Анисья-то и молода, Анисья-то и хороша, Анисья-то Сидору под пару, толкуют бабы и опять заводят песню». Еще один фрагмент описывает своеобразную «деревенскую евгенику»: «Брать лен и мять его приходят не только бедные бабы, но и богатые, даже можно сказать, что богачки производят главную массу работы и забирают большую часть денег, выдаваемых за выборку и мятье. В богатых дворах бабы все сильные, рослые, здоровые, сытые, ловкие. Богач не женится на каком-нибудь заморыше , а если случайно попадет на плохую бабенку - ужаснее и положения нельзя себе представить, как положение такой плохой бабенки среди богатого двора, где множество здоровых невесток, - то заколотит, забьет, в гроб вгонит и тогда женится на другой. Сытые богачки наминают до 11/2 пуда льну, тогда как бабы бедняков, малорослые, тщедушные, слабосильные наминают в то же время по 30 фунтов. Понятно поэтому, что богачам невыгодно работать огульно с бедняками, но и в сдельных работах бедняки должны отступить на второй план, стушеваться». На первый взгляд, картинка вырисовывается социал-дарвинистская: бедняки и богачи в деревне это как бы две разных породы людей. Одни - сильные, отборные, качественные супермены, много работают и потому зажиточны. Другие – слабые, больные, малосильные деграданты, меньше работают и потому – бедны. На самом деле все гораздо проще. Автор не раз объясняет, что работоспособность крестьянина определяются исключительно питанием, «харчем». Дородность и малохольность телосложения, опять же, определялись не столько наследствнностью, сколько условиями питания в детстве – насколько часто и подолгу семья голодала. Крестьяне, которых автор называет «богатыми» - это не какие-то «кулаки», а просто те, у кого хватает хлеба до нового урожая, кто не голодает весной. «Баба из зажиточного двора, особенно теперь, осенью, за деньги работать на поденщину не пойдет, а \"из чести\", \"на помощь\", \"в толоку\", придет и будет работать отлично, вполне добросовестно, по-хозяйски, еще лучше, чем баба из бедного двора, потому что в зажиточном дворе у хорошего хозяина и бабы в порядке, умеют все сделать, да и силы больше имеют, потому что живут на хорошем харче». Автор часто подчеркивает, что богатство крестьянского двора определяется в основном двумя факторами: умное ведение хозяйства и количество рабочей силы в семье. Бедный двор, где подрастает много парней, гарантированно станет богатым. И наоборот, если многолюдный богатый двор разделится после смерти патриарха на отдельные семьи, то многие из них перейдут в состав бедняков. Во-первых, многолюдный двор позволяет более гибко распоряжаться рабочей силой. Например, один зимой остается на хозяйстве, а остальные уходят на заработки. А если мужик в семье один, то так не получится. Другая причина обеднения малых семей в том, что не все хорошие работники обладают хозяйственной сметкой для ведения самостоятельного хозяйства. В большой семье достаточно одного «эксперта», который думает за всех. Кстати, связка богатства и многодетности – это ведь тоже фактор крестьянской евгеники. Понятно, что если в семье родилось и выжило много детей, то это свидетельствует о «крепкой породе», о природном здоровье женщины. А там и богатство будет, и эти крепкие парни (как мы видели) выберут себе и девушек отборных. Русская деревня представляла собой мощный инструмент «улучшения породы» народонаселения и жестокого отсева физически слабых или недостаточно смышленых особей. Отсев происходил периодически, по весне, особенно после неурожайных лет, когда даже у справных крестьян бывали перебои с хлебом, а \"неуспевающим\" приходилось затягивать пояса, влезать в долги, просить милостыню, а после череды таких неудач - совсем покидать деревню и перебираться в город. Отсюда, от этой селекции - особое качество и жизнестойкость русского крестьянина и русского солдата, на которых стояла Российская Империя. P.S. Книгу легко можно скачать в инете, она представлена во многих библиотеках и в разных форматах. Например, здесь: http://book-read.ru/save.php?file=101879"
<https://kornev.livejournal.com/131798.html>