_:n662336099eca40ee9699da52277f649cxb0
<http://schema.org/articleBody>
"Статья про Будапешт и Петербург в журнале GEO. Будапешт похож на Петербург? Глядя с низкой Пештской стороны на высокий берег Буды с королевским дворцом, согласиться с этим трудно. Будапешт гордился званием &laquo;маленького Парижа&raquo;, Петербург примерял на себя маски северной Венеции, Амстердама или мало кем виденной Пальмиры. Черепичные крыши, дворики с галереями &ndash; Будапешт. Каналы и шпили &ndash; Петербург. Противоположности? Да, пока за прекрасными видами не обозначится вопрос, с которым оба города обращаются к миру, один по-русски, другой по-венгерски: &laquo;Что значит быть столицей?&raquo; Слово прозвучало &ndash; и тут же становится ясно, что давний спор Питера и Москвы имеет ту же природу, что и соперничество Будапешта и Вены во времена Габсбургов. И печаль, носящая в Питере имя русской тоски, а в Будапеште называющая себя венгерским пессимизмом, обнаруживает, наконец, точку опоры. Оба города во времена своего расцвета называли себя столицами великих империй. И в одночасье, в 1918 году, столицами империй быть перестали. Петр Великий и граф Сечени Города растут с разной скоростью. За плечами Будапешта &ndash; тысячелетие, но сам собой он стал в 1873 году, когда в один город объединились королевская Буда, патриархальная Обуда и торговый левобережный Пешт. В тот год Санкт-Петербургу как раз исполнилось сто семьдесят &ndash; что за возраст для города? Но почти все эти 170 лет город и считался, и служил столицей огромной Российской Империи. История Петербурга &ndash; не рост, а взлет: на редкость быстрый и непривычно четко организованный. Петербург удивлял иностранцев простором и обилием величественных зданий. Подданных России &ndash; тем, что появился на поверхности земли как будто бы сразу во всем величии и размахе. Он казался не столько местом для человеческого обитания, а воплощенной идеей Петра Великого, гениальным планом, начертанным сразу на земле, а не бумаге, линиями гранита, а не карандаша. Город был задуман одним человеком, реализован волей одного этого человека. И стал блистательной столицей великой империи. Будапешт о мировом величии не помышлял &ndash; по крайней мере, до середины XIX века. История у Венгрии выдалась неспокойная, и в роли столицы выступала не только Буда, но временами и Вышеград, и Эстергом, и Братислава. В 1867 году на свет появилась единственное в своем роде государственное образование &ndash; дуалистическая Австро-Венгерская империя. Ей полагался один император и две столицы. Первая, само собой, &ndash; Вена. Вторая &ndash; Буда, старая резиденция короля Матьяша? Что вы, господа, XIX век на дворе, время пара, юриспруденции и Прогресса. Миром теперь управляют не из королевских дворцов, пусть и стоящих на таком высоком берегу, как в Буде, а из банков, заводов и бирж. Центром торговли и промышленности был лежащий на другом берегу Пешт: в противоположность дворянской, католической, рыцарской Буде &ndash; буржуазный, реформатский, торговый город. И был человек, способный сделать существующим то, что другим казалось лишь возможным и желаемым. Причем сделать все от него зависящее тогда, когда и Австро-Венгрия,&nbsp;и столичный шик Будапешта, и сам единый город Будапешт были делами отдаленного будущего. Итак, по порядку. Граф Иштван Сечени, наследник одного из богатейших семейств Венгрии, вырос в убеждении, что долг настоящего дворянина состоит в служении своему народу. Так полагал еще его отец, основавший Венгерский национальный музей и национальную библиотеку. Сам граф Иштван &ndash; фигура крайне любопытная. В 1825 году он отдал на создание Академии наук годовой доход от своих владений. Его спросили, на что же он сам будет жить. Граф, говорят, ответил: &laquo;Да годик перебьюсь у кого-нибудь из друзей&hellip;&raquo; Во времена молодости Сечени перед Венгрией стоял выбор национального пути: строить ли собственное государство с риском быть раздавленными соседними монархиями-монстрами или пойти на компромисс с Австрией, чтобы сберечь силы для развития страны. Борцов, готовых отдать свои и чужие жизни за независимость, насчитывалось немало. Сечени же был из тех, кто предпочитал строить благополучие, а не воевать за него. Много ли мы знаем в истории людей, именем которых благодарные потомки назвали бы городские бани? Между тем, купальни Сечени &ndash; гордость Будапешта&hellip; В объединении Буды и Пешта роль Сечени &ndash; решающая. А началось все с беды. В Вене умер его отец, и Сечени, торопясь к семье, должен был перебраться из Пешта в Буду. Зима, полузамерзший Дунай. По льду не пройти, на лодке не переплыть. Несколько дней провел тогда Иштван Сечени у реки, разделявшей два города, а через десять лет нашел двух инженеров-однофамильцев Кларков, англичанина и шотландца. Они построили Цепной мост, знаменитый Лацхид, сделавший возможным формирование единого города &ndash; Будапешта. Общее руководство, как уже нетрудно догадаться, взял на себя тот же Иштван Сечени. Финансировали строительство венские и петшские банкиры; граф Сечени также внес собственные средства, и в 1849-м Цепной мост был открыт. Споры столиц Когда в 1873 году Европа узнала о появлении новой имперской столицы, столица российская пребывала на пике красоты и величия. Все главные сооружения уже построены. Вдоль рек и каналов возведены каменные набережные. Город производил незабываемое впечатление: &laquo;Золото куполов и шпилей сияло на самой богатой, самой изумительной диадеме, которую когда-либо мог нести город на своем челе... Что может сравниться в великолепии с этим золотым городом на серебряном горизонте, над которым вечер белеет рассветом?&raquo; Так написал Теофиль Готье, видавший уже и Париж, и Рим, и Лондон, но очарованный Петербургом. Однако как раз тогда, во второй половине XIX века, &laquo;дух времени&raquo; начинает заметно меняться. Столицу критикуют. В знаменитой формуле Карамзина, назвавшего Петербург &laquo;блистательной ошибкой&raquo; Петра I, ударение все чаще ставят на второе слово. Жалеют мужиков, умерших в болотах при строительстве города. Припоминают Петербургу его &laquo;умышленность&raquo;, его неестественность. И начинается: Петербург, де, голова, да Москва-то &ndash; сердце; Петербург и говорить по-русски не умеет; Москва женского рода, Петербург &ndash; мужского&hellip; Эйфория западничества кончилась &ndash; русские вспомнили о старой уютной столице, которая, оказывается, роднее и милее, чем холодный Питер. И началась не смолкающая до сего дня песня про две противостоящие столицы, про бордюр и поребрик, про подъезд и парадное. Как Петербург не мог жить без оглядки на Москву, так Будапешт не сводил глаз с Вены. Как ни крути, а она считалась главным городом двойной империи Габсбургов. В Вене, в Хофбурге, Франц-Иосиф жил, в Будапешт приезжал. Вена &ndash; признанный центр европейской культуры, и тут соперничать с ней дозволялась, но без надежды на успех. Вена лидировала и в сложном деле превращения феодального города в город буржуазный. Как раз тогда на Рингштрассе, на месте снесенных крепостных стен, возводилась череда зданий, выражающих никак не имперско-рыцарские, но, скорее, буржуазно-гуманитарые идеалы: Парламент, Ратуша, Университет. И, конечно, новые здания музеев и театров, без которых Вена &ndash; не Вена. Если москвичи-философы и петербуржцы-поэты, решая столичный вопрос, извели тонны бумаги, то венцы и будапештцы дискутировали на поле музыки и архитектуры. Вальсы Штрауса или оперетты Кальмана &ndash; что круче? Австрийцы строят с размахом, но фасады венских зданий кажутся сухими и плоскими по сравнению с пышной женственной пластикой фасадов Будапешта. Как говорили в Одессе, у нас такие прыщики мажут зеленкой. Немецкий дух упорядоченности и дисциплины в Вене виден в мерном ритме архитектурных деталей, в строгости расцветок. Будапешт отвечает безудержным разнообразием декора, позаимствованного у архитектуры восточной, ренессансной, египетской, французской &ndash; какой угодно. Он лежит всего-то на градус южнее Вены, но иногда кажется городом едва ли не средиземноморским &ndash; и не решить, хорошо это или плохо. Что безусловно хорошо &ndash; &laquo;человекосоразмерность&raquo; Будапешта. Венгры, не связанные с античностью ни кровно, ни организационно, пришедшие в Европу тогда, когда там некому было читать Аристотеля и Протагора, впитали &ndash; из воздуха? &ndash; идеи греческой философии о том, что человек есть мера всех вещей, и что добродетель не в крайностях, а в золотой середине. И город построили по мерке человека. Площади Будапешта соразмерны прогуливающейся семье или компании, но не военному параду с тяжелой техникой. Улицы не так узки, как в средневековых кварталах европейских городов. Но и не так широки, чтобы, как где-нибудь на Кутузовском, превращать переход с одной стороны на другую в разновидность экстремального туризма. Все в меру, все впору человеческому существу. Даже памятник Сталину здесь воздвигли не самый большой за пределами СССР &ndash; эта сомнительная честь выпала Праге. Золотой век надежности То, что называется сейчас &laquo;памятниками архитектуры Санкт-Петербурга&raquo;, построено по большей части во времена петровские, екатерининские и александровские. Затем наступила очередь городского благоустройства: прекрасные декорации готовы, дело за освещением и канализацией. Вторая половина XIX века в Петербурге &ndash; сплошная череда мероприятий по улучшению условий жизни горожан. На улицах появляются скамейки для отдыха пешеходов и почтовые ящики, отменяются шлагбаумы, прежде ограничивавшие передвижение частных лиц, начинают работать городской водопровод и первая в России станция &laquo;Скорой помощи&raquo;. Петербург славен летними белыми ночами, но теперь и в прочие сезоны город не погружается во тьму по вечерам. 1873 год: впервые опробовано электрическое освещение улиц. 1879-й: лампочки Яблочкова освещают новый Литейный мост. 1884-й: началось регулярное электрическое освещение Невского проспекта. 1887-й: Петербург становится первым европейским городом, полностью освещенным электричеством. Само &laquo;тело&raquo; города меняется. Все реже строятся особняки для вельмож, все чаще &ndash; доходные дома &laquo;под жильцов&raquo;. Северная Пальмира, вдохновлявшая поэтов на оды в честь &laquo;великолепных чертогов&raquo;, озабочена теперь вентиляцией дворов-колодцев и санитарным состоянием лестниц. Город дворцов и храмов становится городом жилых домов, магазинов, фабрик, больниц и вокзалов. Вот, к слову, что произошло в те годы с грандиозным зданием Адмиралтейства. Когда архитектор Захаров возводил его в начале столетия, он строил не просто верфь и морское министерство. Здание должно было служить символом могущества России &ndash; потому и строилось бок о бок с Зимним дворцом, потому и украшалось аллегорическими фигурами. Но к середине века Адмиралтейство утратило свою главную функцию. Уже курсировал между Петербургом и Кронштадтом первый русский пароход &laquo;Елизавета&raquo;. Время парусного флота подходило к концу. И в 1844 году верфь закрылась навсегда. Спущены морские флаги, сняты статуи, закопаны внутренние каналы&hellip; Опустевшее пространство застраивается заурядными доходными домами &ndash; и там, где прежде поднимали паруса корабли российского флота, теперь гуляют с детишками мирные обыватели. Буржуазный уют победил самодержавную величавость. Петербург развивался в одном ритме и в одном направлении с европейскими городами &ndash; в те же десятилетия шла перестройка французской столицы префектом Османом, и петербургские дома &laquo;под жильцов&raquo; почти ничем не отличались от immeubles de rapport Парижа и b&eacute;rh&aacute;z Будапешта . Вся Европа ощущала тогда, что жизнь стала другой: остались в прошлом кровопролитные войны и голод, люди перестали чувствовать себя &laquo;бездны на краю&raquo;, и наступил, как казалось, &laquo; золотой век надежности &raquo;. &laquo;Никогда Европа не бывала сильнее, богаче, прекраснее, никогда не верила она так глубоко в свое прекрасное будущее; никто, кроме двух-трех ветхих старцев, не оплакивал, как прежде, доброе старое время. Не только города, но и люди становились красивее и здоровее &ndash; благодаря спорту, лучшему питанию, сокращению рабочего дня и углубившейся связи с природой&raquo;. Так описал последние десятилетия XIX века Стефан Цвейг, а ему, современнику, можно верить. Надежда на прекрасное будущее царила всюду, но у жителей Будапешта имелся еще один повод украшать родной город. Весной 1838 года Дунай, разлившись сильнее обычного, уничтожил в Пеште большую часть зданий. А в 1896-м Венгрия собиралась праздновать Тысячелетие обретения родины &ndash; прихода венгров на придунайские земли. В этот промежуток между потопом и юбилеем и уложилась вся новая застройка Пешта: с двумя полукольцами бульваров на манер Парижа и Вены, с торжественным зданием Оперы, базиликой св. Иштвана, неоготическим зданием Парламента. В Будапеште появились новые вокзалы, мосты и возведенный из металлоконструкций крытый рынок &ndash; как в Петербурге. И уж совсем родственниками смотрятся доходные дома, украшенные кариатидами, гирляндами, львиными мордами и танцующими младенцами. Хроника благоустройства Будапешта выглядит калькой с того же процесса в Петербурге: с 1873 года на улицах появились электрические фонари, вскоре затем трамваи, заработал городской телефон. Но главное &ndash; к юбилею в городе открылась подземная железная дорога Főldalatti, Фельдалатти &ndash; первая в континентальной Европе, вторая после Лондона. На современный взгляд &ndash; не столько транспортная система, сколько очаровательный аттракцион. Можно сделать вдох на &laquo;Октогоне&raquo;, задержать дыхание и выдохнуть уже на &laquo;Улице Верешмарти&raquo; &ndash; так умилительно коротки расстояния между станциями. Кстати, к первой линии будапештской подземки не имеет отношения слово &laquo;метро&raquo;. До открытия парижского метрополитена, закрепившего за подземным транспортом это имя, оставалось еще четыре года, когда здешние дамы и господа, равно как и лавочники, рабочие и почтальоны, уже поехали под проспектом Андраши от Оперы до Городского парка. Точнее &ndash; до Площади Героев с монументом, строящимся в честь все того же тысячелетнего юбилея. Будапештцы, как, впрочем, и венцы, и питерцы, и москвичи, и парижане, намеревались жить долго и счастливо, строили удобные, теплые, красивые дома в расчете на столь же долгую, мирную и счастливую жизнь детей и внуков. Они искренне надеялись разрешить в скором времени остававшиеся пока проблемы и утвердить на земле мир и процветание&hellip; Надеялись до самого 1914 года. Гибель империй На Первой мировой войне Россия и Венгрия воевали по разные стороны фронта, но ее финал стал трагичен для обоих. Россия в 1917-м пережила социалистическую революцию, затем гражданскую войну. Венгрия по Трианонскому договору 1920-го потеряла две трети территории. Петербург утратил статус столицы России, когда в 1918 году правительство Ленина переехало в Москву. И, начиная с того же 1918 года, Будапешт стал столицей национального государства Венгрии, но навсегда расстался со статусом столицы имперской. &laquo;Столица&raquo; &ndash; не более, чем слово, и как питерцев, так и будапештцев куда больше волновали будничные заботы: дрова, продовольственные карточки, расселение и уплотнение, потом &ndash; письма с фронта Второй мировой (опять же с противоположных его сторон), потом восстановление разрушенного города. Ощущение утраты столичного статуса пришло позднее. Тогда и стало очевидно, что Петербург &ndash; &laquo;великий город с областной судьбой&raquo;, не civitas, а действующая модель в натуральную величину... Будапештское самоопределение звучало еще более трагикомично: Венгрия &ndash; &laquo;самый веселый барак в соцлагере&raquo;, а Будапешт, стало быть, его главная точка? Оба города живут в тоске о былом величии. Петербург вернул себе имя, но вынужден, скрепя сердце, согласиться со званием только лишь &laquo;культурной столицы&raquo;.&nbsp;Будапешт не хочет забыть о Трианонском договоре. Столичный вопрос обоих городов уже принадлежит истории и вряд ли получит новый ответ. Но и другие &laquo;вечные темы&raquo; обеих стран перекликаются, неожиданно находя отражение в водах другой реки. Так языковое одиночество Венгрии, не позволяющее миру по достоинству оценить ее литературу, не напоминает ли о религиозном одиночестве России? А муки русского выбора между Европой и Азией находят удивительно близкое соответствие в венгерской антитезе &laquo;Паннония&ndash;Хунния&raquo;. Двойственность столичного статуса Петербурга и Будапешта различна, но она есть, и накладывает на город на Неве и город на Дунае узнаваемый отпечаток, очевидный для внимательного наблюдателя. Как заметил филолог Омри Ронен, имевший опыт жизни и там, и там: &laquo;Я вижу много общего между Петербургом и Будапештом. Оба города невыразимо грустны&raquo;. В продолжение темы:"
<https://anna-bpguide.livejournal.com/248339.html>