Война отменила в Украине российскую культуру
В этом заключается главная причина украино-европейских "трудностей перевода". Париж и Киев, Стокгольм и Львов имеют очень разный опыт взаимодействия с российской культурой. Слова одинаковые – а контекст отличается. Поэтому то, что мы воспринимаем закономерным, для многих на Западе кажется чрезмерным. А то, что мы считываем как культурный коллаборационизм, вряд ли интерпретируется так же в дружественных столицах.
Читайте также Сценарии войны и проблема их прогнозирования
Главная задача русской культуры на территории империи – быть флагом. Названия городов, памятники на пьедесталах, топонимика улиц – все это призвано маркировать пространство. Имперская культура иерархическая, а потому работает табель о рангах: "центральные" фигуры имеют столичную "московско-питерскую" прописку, а "второстепенные" – какую-то еще.
2014 год запустил в Украине процесс ревизии – и мы стали свидетелями декоммунизации. 2022 год усилил остроту – и в стране набрала обороты культурная деколонизация. И нет, это не борьба с историей. Украина проходит тот же путь, который до нее проходили десятки бывших колоний в момент обретения суверенитета. Право присваивать имена – одно из проявлений власти.
Поэтому Москва так остро реагирует на появление в Украине новых названий. Поэтому так настойчиво отказывается называть украинские города – новыми именами. Ничего удивительного, что прошлой зимой российская армия воевала в "Артемовске", а ракеты в российских новостях прилетают в "Днепропетровск".
Украина увеличивает культурную дистанцию – заменяя топонимику и корректируя школьные программы. Занимается культурной эмансипацией – отправляя памятники в музеи и проводя ребрендинг армии. Воюет за идентичность – убирая имперские символы и переименовывая станции метро. Если Москва хотела затормозить этот процесс, ей надо было не начинать войну. Но когда ты забираешь у своей культуры политическую нейтральность, превращаешь ее в пакетный товар и продаешь в связке с лояльностью к империи и принятием российской версии истории – не стоит ждать, что это будут покупать в стране, на которую ты напал.
Впрочем, именно по этой же причине украинская оптика взгляда на российскую культуру не всегда будет совпадать с западной.
Ответственность за преступления
Когда речь идет о современных писателях и артистах, то их биографию допустимо измерять взглядами. Прижизненный культурный вклад легко переворачивается прижизненным людоедством. Тот, кто сегодня выступает адвокатом Владимира Путина и Кремля, предсказуемо лишается европейских гастролей и американских виз. Но когда речь идет о классиках – все гораздо сложнее.
В Украине есть большой соблазн объявить современную российскую политику прямой наследницей российской культуры. Провести прямую линию из "золотого века" русской литературы в Бучу. Из "серебряного века" – в Мариуполь. Мы имеем право на собственные эмоции, но, вероятнее всего, нам вряд ли удастся продать нашу позицию дружественным столицам. По той простой причине, что после Второй мировой войны в Европе не готовы покупать эссенциализм.
Послевоенный консенсус свелся к тому, что в преступлениях виноваты современники преступления. Поэтому Лени Рифеншталь несет ответственность за Третий Рейх, на период которого пришелся расцвет ее карьеры. А Рихард Вагнер, который умер за 50 лет до победы нацистов, – нет. Поэтому сегодня публичный просмотр фильмов Рифеншталь может расцениваться как политический жест. А прослушивание цикла опер "Кольцо Нибелунга" остается культурным перфомансом, а не политической прокламацией.
Украинская попытка закенселить российскую культуру на Западе рискует наткнуться на эту же логику. В ответ мы услышим, что классическая культура не равна актуальной политике. Что памятники полисемантичны – и потому беззащитны перед попытками режимов поставить их себе на службу. Что попытка возложить коллективную вину на давно умерших писателей и художников только по факту их гражданства не выдерживает критики. В конце концов, нам скажут, что культура российского человека – это культура, созданная не только россиянами.
Нам скажут, что в опыте взросления российского солдата опер Чайковского было меньше, чем альбомов "Битлз". Что читал он не так Толстого, как Дюма. Что выбирая между Эйзенштейном и Тарантино, вероятнее всего, отдавал предпочтение последнему. И это будет ключевым аргументом наших собеседников против попыток установить причинно-следственную связь между национальным культурным фундаментом и военными преступлениями.
Современная Россия – это гибрид. По своей природе это антиевропейское государство с европейской культурой. Эта культура унаследовала у Европы, подражала Европе и создавалась по европейским правилам и канонам.
В имперских колониях – включая Украину – российская культура должна была вытеснять и заменять. Имперский исторический нарратив – вместо украинского. Российские имена – вместо национального пантеона. Повсеместность российской культуры должна была маргинализировать локальные культуры – вытесняя их на периферию. Но при этом на Западе задача российской культуры сводилась не к замещению, а к дипломатии.
Российское государство долгое время использовало собственную культуру как дипломатический фасад. Она должна была провоцировать интерес и рождать заинтересованность. Подчеркивать цивилизационную общность и создавать переговорное поле. Европейская природа русской культуры отвлекала внимание от антиевропейского характера российского государства. А художникам и артистам выпадала роль торговых представителей по продаже "загадочной русской души". Где в четко выверенных пропорциях смешаны медведь и спутник, балалайка и балет, изба и конструктивизм.
Рекомендуем Франция уменьшает российское влияние на Кавказе
Почему Запад и Украина воспринимают российскую культуру по-разному
Гений и злодейство оказались вполне совместимыми в великодержавном нарративе. Репрессии 37-го – но Пятая симфония Шостаковича. Танки в Будапеште и разгром Пражской весны – но пять чемпионов мира по шахматам. Вторжение в Афганистан – но Бродский с Нобелевской речью. Каждый раз внешний наблюдатель мог позволить использовать культурный контекст в качестве универсального "взамен". "Взамен Нуриев и Плесецкая". "Взамен Шаляпин и Тарковский". "Взамен Дягилевские сезоны и русский авангард".
Можно определять преимущества как продолжение недостатков. А можно и наоборот: говорить, что недостатки – лишь продолжение преимуществ. Одновременное соседство в России политического варварства и официальной культуры позволяло многим на Западе игнорировать первое и сосредотачиваться на втором.
В отличие от Украины на Западе нет привычки видеть в российской культуре угрозу собственной идентичности. Вместо этого там склонны воспринимать многих российских классиков как давно глобализированных персонажей. Как имена, существующие в отрыве от национальной крови и почвы. Как наследие, принадлежащее всем и никому. Этот опыт может противоречить украинской оптике – но это не значит, что наши собеседники от него будут готовы отказаться.
На протяжении многих лет Запад, глядя на восток, смотрел сквозь Украину – сразу на Россию. Мы имеем право теперь требовать смены оптики. Нам можно говорить западным собеседникам об украинском культурном ландшафте – литературном, музыкальном, художественном. Обо всем том, что долгое время было terra incognita как для них, так и для нас самих. Обо всем, что не было видно в свете имперских софитов, которые высвечивали одну лишь российскую культуру. Обо всем, что было обречено существовать в тени – или в подполье.
Мы вряд ли достигнем цели, если будем призывать к кенселингу чужого культурного пласта. Подобный подход будет идти вопреки послевоенному западному консенсусу. Но мы имеем право требовать не подменять разговор о российских военных преступлениях дискуссией о Толстом и Чехове.
Мы не сможем продать идею бойкота российской культуры. Но мы должны настаивать на деколониальной оптике при взгляде на нее. Каждый ее культурный артефакт должен изучаться как памятник империи и пример ее официального дискурса – в частности о покоренных народах.
Мы не можем помешать Западу говорить о европейской природе русской культуры – но это не должно быть для них поводом игнорировать антиевропейский характер российского государства.
Право не судить о Чайковском по русскому солдату неотрывно связано с обязанностью не судить о России по Чайковскому.
В конце концов, Россию представляет не ее культура. Ее представляют Буча и Мариуполь.
Как бы на этой подмене не настаивала Москва.