«Нюрнберг» в Ярославле: чего стоит справедливость
Ярославль, 29 сентября, 2016, 13:47 — ИА Регнум. Спектакль «Нюрнберг» Российского академического молодежного театра, показанный в Ярославле в рамках XVII Международного Волковского фестиваля, не оставил равнодушным ни одного зрителя. Тема преступлений фашизма и суда над его адептами, реализованная в постановке, удивительно органично перекликается с реалиями современности. Проблемы, поставленные в спектакле, обсудили журналист Вера Куликова и блоггер Ira Freeway.
Вера Куликова: Если честно, нам обеим было непросто начать этот разговор — спектакль произвел настолько сильное впечатление, что любые слова казались неполными, несовершенными… Сегодня мы будем говорить не столько о том, что происходило на сцене, сколько об актуальности поднятой режиссером темы — для всех нас.
Ira Freeway: Этот спектакль очень актуален, хотя он и поставлен по сценарию фильма 1961 года. Я хочу начать с того, что об этом говорит сам режиссёр спектакля Алексей Бородин:
«Фильм «Нюрнбергский процесс» я много-много лет назад видел. Когда мне показалось сегодня, что в жизни происходит приспосабливаемость людей, когда люди уступают в каких-то своих принципах — это самое опасное — история из фильма как раз с этой точки зрения мне вспомнилась, прямо ударила. Всегда очень важно, для режиссёра, и для артистов тоже, когда мы откликаемся на что-то, что происходит вокруг».
Вера Куликова: Проблемы, поднятые режиссером в спектакле, полностью перекликаются с событиями и мышлением современной эпохи. В центре внимания — уже поздние процессы над деятелями фашизма. Самые громкие уже прошли — лидеры третьего рейха осуждены и казнены. Теперь — очередь более мелких фигур. Но что значит статус, если руки по локоть в крови? Можно ли в этом случае «прикрыться» буквой закона? И можно ли пожертвовать исторической и — самое главное — человеческой справедливостью ради политики? Узнаваемые вопросы, не так ли? Словно мы говорим о событиях сегодняшнего дня.
Ira Freeway: В XX веке эти ужасы в концлагерях привели к глобальному вопросу о человеческой природе — на что способен обычный человек, выполняя приказ и находясь в роли «надсмотрщика». Это и эксперимент Милгрэма, и широко известный Стэнфордский тюремный эксперимент, который даже пришлось прекратить досрочно из-за того, как далеко зашли назначенные «тюремщиками» участники. Эти эксперименты привели к выводам, что большинство людей готовы не задумываясь причинять боль и забыть общепринятые нормы морали, подчиняясь авторитету. В данном случае в роли «авторитета» выступает закон, но суть не меняется. Поэтому история о том, что человек каждый раз должен задавать себе вопрос, что же он делает, как он принимает решение, соответствует ли оно его мировоззрению, неизбежно будет всплывать снова и снова.
Вера Куликова: Впрочем, нередко авторитет и приказ — лишь удобное прикрытие, что и демонстрирует нам разоблачение «подсудимых» героев. Но если отвлечься от темы фашизма, то и в реалиях социума действуют такие же психологические механизмы. Те, кто наделен властью — большой или маленькой — нередко перестают видеть вокруг себя людей. Для них люди — лишь средство достижения цели, в том числе богатства, еще большей власти. Поэтому, комментируя «продавливание» непопулярных решений чиновники, случается, подчеркивают, что мыслят «государственными категориями». Я не раз слышала подобные оправдания, и даже фразу про то, что гибель младенцев — это «маленькие огрехи». То есть, социальные катастрофы начинаются с того, что люди «теряют» человека в себе и в окружающих.
Ira Freeway: Конечно, страшно, когда важнейшие решения принимаются только для получения большей власти и богатства, но никто ведь не скажет об этом прямо. Поэтому остаётся только прислушиваться: когда от принесения конкретной пользы людям риторика сменяется на принесение жертв во имя абстрактных категорий. Ещё раз слово автору, Алексею Бородину, художественному руководителю РАМТ: «Я стараюсь, формируя репертуар, чтобы мы знали, зачем мы ставим ту или иную пьесу, почему мы её ставим, на что мы отвечаем сегодняшнему дню, сегодняшнему зрителю. Есть такие театры, которые как бы говорят: «вы смотрите, а мы что-то сделаем такое, что только мы знаем». Я за тот театр, который всё-таки имеет отношение к залу».
Вера Куликова: Потому, думаю, ярославский зритель испытал глубокую сопричастность происходящему на сцене. Он неоднократно становился свидетелем похожих событий, ситуаций, положений.
Ira Freeway: Да, режиссеру абсолютно удалось поймать этот «дух времени» — в поворотный момент речь одного из героев звучит так, словно бы он говорит это прямо сейчас, в наши дни. И когда цепочка конвоиров становится в ряд, отгораживая его от зрителей, заглушая его слова — это узнаваемый, знакомый символ.
Вера Куликова: И узнаваемые реалии современности. достаточно вспомнить уголовные дела мэра Ярославля и двух мэров Рыбинска — это прекрасная иллюстрация вечного противостояния личности и системы. Но в спектакле РАМТ причина этого противостояния — не слепой молох бюрократизма, а потребность в справедливости и в правосудии как институте восстановления истины и возмездия. И вот отсюда вытекает, на мой взгляд, ключевая проблема, обозначенная режиссером: жертва истиной в угоду политике и, как следствие, сделки с совестью.
Через испытание совестью проходят все без исключения герои, и сделанный ими выбор оказывается разным. Адвокат на обломках Германии пытается спасти остатки достоинства своей страны — и находит юридические обоснования преступлениям своего подзащитного. Военный генерал, помня ужасы Дахау, готов оправдать виновных в гибели тысяч людей ради влияния США в Восточной Европе. Прокурор-американец, горячо доказывавший вину нацистских судей, в последний момент «сходит с дистанции» — он лишь солдат своей страны. Но главный моральный выбор стоит перед судьей — от маленького человека из забытой Богом американской провинции зависят вопросы справедливости и политического влияния. Какое из этих решений будет правильным?
Ira Freeway: В спектакле есть прекрасная фраза, которой, кажется, нет в фильме — «А вдруг когда-нибудь и меня будут судить за то решение, которое я сейчас вынесу?». И эта фраза, да и весь спектакль, призывают быть внимательнее к своим решениям — хотела бы я, чтобы все судьи его посмотрели. Конечно, это касается не только судей, но с них действительно многое начинается, от их справедливости во многом зависит то, как ощущают себя граждане страны. Вероятно, именно поэтому изначально автор фильма и сейчас автор спектакля выбрали именно этот процесс — процесс над судьями.
Вера Куликова: Если говорить о главном герое — это суд над самим собой, испытание нравственности. И можно сказать, судья Хэйвуд проходит через все круги ада в поисках себя самого и своего вердикта. Вокруг него вертится целый мир — искалеченный, страшный, со своими правдами и ложью, со множеством мнений и соблазнов.
Ira Freeway: Здесь сценографическое решение спектакля принципиально отличается от фильма — условный «зал суда» располагается в помещении бара, где участники процесса едят, пьют, смотрят весёлые номера на сцене. Формально жанр спектакля «воспоминание без антракта», то есть это как бы не суд, а воспоминание о суде. Но мне кажется, что он не смотрится как «воспоминание», всё выглядит страшно реальным. «История повторяется дважды: первый раз как трагедия, второй — как фарс». Но эта карнавализация совсем не обесценивает тему. Наоборот, когда после фразы «Убивать не сложно — проблема в том, как избавляться от тел» сцена наполняется ярко одетыми людьми, танцами и музыкой — это выглядит жутко.
Вера Куликова: Интересный прием: в спектакле и трагедия, и фарс тесно переплетены. Жуткий фарс на костях миллионов погибших — это ли не ад? И сцены драматические чередуются с карнавальными.
Ira Freeway: Мы видим историю такой, какой она была: люди, которые сейчас говорят, что «ничего не знали», приятно проводили время и радовались, что «страна встала с колен», в то время как газовые камеры концлагеря вмещали 2000 человек, и за полчаса можно было убить десять тысяч.
Вера Куликова: Кстати, перед этим участники процесса посмотрели документальную хронику из лагеря смерти — и это произвело на большинство из них ужасное впечатление. И вот судья, еще не отошедший от шока, оказывается вовлечен в шумный хоровод с клоунским колпаком на голове. Ты видела его лицо? Он не мог двигаться, он не воспринимал этот шум. Я поймала себя на мысли, что вот так можно легко сойти с ума.
Ira Freeway: И это не единственное испытание для судьи. Не случайно на голове госпожи Бертхольд слишком долго остаётся пёстрый колпак, совершенно не идущий к её одежде и образу — он подчёркивает её статус «карнавальной королевы», цель которой — сманить героя с его пути. Но главное испытание — политическое давление: в спектакле есть весьма провокационный символ — танец голых судей, прикрывающихся папками с делами. Это тот случай, когда провокация уместна и точно соответствует изображаемому: судьи, идущие против справедливости ради политических интересов, именно таковы.
Вера Куликова: Вопрос персональной ответственности оказывается в спектакле дискредитирован. Судья выбирает справедливость — и приговаривает подсудимых к пожизненному заключению. Но это решение никто не поддерживает — и судье сообщают, что лет через 5 все осужденные окажутся на свободе. Вот так правосудие — нюрнбергское или какое-либо еще — оказывается все тем же фарсом, инструментом для решения проблем политических, экономических… И тем самым, человечество создает предпосылки для новых преступлений и войн. И потому последний аккорд постановки — это рев самолета и взрыв сброшенной бомбы.
Ira Freeway: Спектакль, конечно, бесподобный. Но тем, кто не попал на него на Волковском фестивале и не может поехать в Москву в РАМТ, советую посмотреть фильм «Нюрнбергский процесс», чтобы самим оценить актуальность темы.