Падение Севастополя. Неизбежность, которая стала очевидной
К концу лета 1855 г. положение осажденного Севастополя стало трагичным. Гарнизон крепости терял веру в конечный успех обороны, моральные и физические возможности находились на исходе. С другой стороны, возможности коалиции зримо росли с каждым днем. Всю надежду на перелом после отбитого штурма 6 июня осажденные связывали с успехом будущего большого наступления русской армии. В этот успех не верил князь М. Д. Горчаков.
Главнокомандующий не смог взять на себя ответственность и отказаться от наступления, в успех которого сам он по-прежнему не верил. Накануне сражения Горчаков писал Военному министру:
«Я иду против неприятеля, потому что если бы я этого не сделал, Севастополь все равно пал бы в скором времени. Неприятель действует медленно и осторожно; он собрал невероятное множество снарядов на своих батареях; его подступы стесняют нас более и более, и нет почти ни одного пункта в Севастополе, который не подвергался бы его выстрелам. Пули свищут на Николаевской площади. Нельзя заблуждаться пустыми надеждами; я иду навстречу неприятелю при самых плохих обстоятельствах. Его позиция весьма сильна: правый фланг его на Гасфортовой горе, которой скаты почти отвесны и тщательно укреплены, а левый — на Федюхиных высотах, за глубоким наполненным водою каналом, через который можно перейти не иначе как по мостам, набросанным под сильным огнем неприятельским. У меня 43 тысячи челов. пехоты, а у неприятеля, если он распорядится по надлежащему, 60 тысяч. Ежели — на что я, впрочем, мало надеюсь — мне послужит счастие, я постараюсь воспользоваться успехом. В противном случае придется положиться на волю Божию. Я отойду на высоты Мекензи и постараюсь очистить Севастополь с наименьшею потерею. Надеюсь, что мост на бухте поспеет в пору и что это облегчит мои действия. Не оставьте вспомнить свои обещания — оправдать меня. Если дела примут дурной оборот, я нисколько не виноват в этом. Я сделал все возможное. Но задача была слишком трудна с самого прибытия моего в Крым».
У реки были отвесные берега, а от моста через канал начинался подъём в сторону позиций союзников. «Сапун-гора, — отмечал ген. П. А. Вревский, — имеет очень крутые скаты, увенчанные укреплениями. Прежде, чем подступить к её скатам, необходимо овладеть Федюхиными высотами, на которых неприятель также успел возвести несколько батарей, наконец, другие укрепления возведены вплоть до самого берега Черной; по другую сторону этой реки находится нечто вроде канала или рва, проходимого только по мостам, которые еще надо построить». Все это, безусловно, объясняло нерешительность командующего, который решил ограничиться ударом по Федюхиным высотам, от успеха которого зависели дальнейшие действия. Накануне сражения он не скрывал своего скепсиса относительного результатов завтрашнего дня. Русская армия готовилась к наступлению на практически неприступные позиции для того, чтобы Горчаков мог сказать, что сделал все возможное для спасения Севастополя. Настроения Горчакова не могли настраивать армию на успех, а скверно подготовленный план еще менее способствовал победе. Для сражения на Черной речке было выделено 47 662 человека пехоты, 10 263 человек кавалерии, 224 пеших и 48 конных орудий.
Поскольку союзники в течение нескольких дней ожидали русской атаки, они, как это часто бывает, перестали верить в то, что она начнется. Ранним утром 4 (16) августа 1855 г. наши войска начали ее неожиданно для противника и имели ряд частных успехов, однако слабая координация действий отрядов, ввод в бой частей по отдельности и хорошо подготовленные позиции обороны привели к тому, что англичане и французы, используя преимущество обороны на хорошо подготовленных позициях, отбили русское наступление. Общие потери наших войск составили свыше 8 тыс. чел., союзников — свыше 1800 чел. При отступлении Горчаков находился с войсками, командуя ими под сильнейшим огнем. «На удачу я мало рассчитывал, — писал он 5 (17) августа императору, — но не думал понести столь большого урона». В реляции о сражении, написанной на следующий день, он фактически возложил вину за неудачу на своих погибших подчиненных. В письме к Паскевичу Горчаков был более выдержан: «Войска дрались геройски и невзирая на неудачу сохраняли прекрасный дух». Паскевич назвал эту операцию вечным позором нашей военной истории.
Император был крайне огорчен этой неудачей, но был по-прежнему решительно настроен. «Повторяю Вам, — писал он 11 (23) августа командующему, — что если суждено Севастополю пасть, то я буду считать эпоху эту только началом новой настоящей кампании…» В гарнизоне крепости ожидали от этого наступления слишком многого. Впечатление от поражения было чрезвычайно тяжелым. Судьба Севастополя действительно была решена. Еще в середине июня русские артиллеристы начали чувствовать и недостаток пороха и снарядов. На 467 орудий главной оборонительной линии имелось 100 000 выстрелов и 60 000 выстрелов для 1000 орудий прибрежных и вспомогательных батарей. При этом средний расчет выстрелов на одно орудие в день равнялся 60.
Транспортная система не справлялась с нуждами осажденной крепости. Кроме боеприпасов, необходимо было доставлять продовольствие и фураж. В 1855 г. в Крыму было сосредоточено около 300 тыс. чел. и 100 тыс. лошадей. В русском тылу на перевозках было задействовано 132 000 подвод, большая часть которых обслуживала грунтовый участок Каховка — Перекоп — Симферополь — Севастополь длиной около 290 км. В Каховку грузы сплавлялись по Днепру, далее они следовали гужевым транспортом. Здесь сосредотачивались основные проблемы, так как перегрузка слабозаселенной и бедной естественными источниками воды и фуража территории приводила к потерям волов и лошадей и низкой скорости передвижения транспортных колонн, иногда до 4 км в сутки. Обеспечить быстрое поступление большого количества грузов в Севастополь при таких условиях было невозможно.
Русский главнокомандующий уже не верил в возможность удержания города. Началась заблаговременная подготовка к эвакуации Южной стороны. Еще 23 июня (5 июля) был утвержден проект наплавного моста через бухту, поданный инженер-генерал-лейтенантом А. Е. Бухмейером. В тот же день был отдан приказ о закупке леса для строительства. 1200 бревен было закуплено в Херсонской области и доставлено в Севастополь. 2 (14) августа солдаты начали сооружать плоты шириной в 3 сажени (около 6,4 метра). 14 (26) августа было закончено сооружение наплавного моста через бухту. Состоявший из 86 плотов, он разводился пароходами и резко облегчил проблему перевозок. На следующий день по нему было открыто движение войск и грузов и огонь противника. Обстрел ничуть не повредил моста. За все время он получил только 27 попаданий ядрами, которые оказались почти безвредными.
Отбив наступление Горчакова, 5 (17) августа союзники начали новую, исключительно интенсивную, бомбардировку, продолжавшуюся до 8 (20) августа. Снабжение англичан и французов было организовано гораздо лучше. В первый день обстрела они выпустили около 17 500 выстрелов против 11 000 русских, во второй — 17 000 против 4500, в третий и четвертый англо-французские батареи сделали 12 000 и 10 000 выстрелов, русские артиллеристы вынуждены были экономить. Практически вся Южная сторона оказалась в зоне досягаемости вражеской артиллерии. Только Николаевская батарея на Южной стороне и Павловская — на Корабельной были безопасны от бомб и ядер. Всё остальное пространство было смертельно опасно. «Стоило любого сражения, — вспоминал участник обороны, — пройтись в эти дни по какой угодно улице Севастополя».
Потери гарнизона составляли от 600 до 1500 чел. в день, компенсировать их было некем. Союзники держали свою пехоту в тылу. Их потери в основном относились к артиллерии, с 17 до 20 августа они составили всего 711 человек. Вскоре бомбардировка возобновилась. Только за сутки 24 августа (5 сентября) союзники сделали по городу около 40 тыс. выстрелов, на которые наши артиллеристы смогли ответить только 20 000. В гарнизоне выбыло около 2 тыс. чел. В течение следующих двух дней противник делал более 50 000 выстрелов в сутки. За три дня гарнизон потерял 7561 защитника. Бомбы и ядра долетали до бухты. 24 августа (5 сентября) сгорел транспорт «Дунай» с грузом смолы и водки, 25 августа (6 сентября) — фрегат «Коварна». Бухта и город ярко освещались пламенем горящих кораблей. 26 августа (7 сентября) у Николаевской пристани взорвался баркас со 140 пудами пороха, второй баркас с таким же грузом только подходил к разгрузке. Он затонул от взрыва. Пороховые запасы гарнизона резко сократились.
Траншеи союзников были подведены на максимально близкое расстояние к русским оборонительным позициям, чтобы сделать возможной атаку одним броском. Французы находились в 40−50 метрах от Малахова кургана и 2-го бастиона, англичане — в 100 метрах от 3-го бастиона. Артиллерийский огонь буквально сносил брустверы русских укреплений, рвы перед ними были наполовину завалены, исправлять повреждения под огнем не удавалось. Стрельба была столь интенсивной, что при ясной безветренной погоде даже в городе невозможно было увидеть солнце. 27 августа (8 сентября), на 349-й день осады и после второго штурма, шестой бомбардировки и двенадцатой атаки французы под командованием ген. Мак-Магона овладели Малаховым курганом — ключевой позицией в системе русской обороны Севастополя. На всех остальных участках противник был отражен. Попытки выбить французов с Малахового кургана не увенчались успехом. Горчаков, лично прибывший к войскам на линию огня, убедился в бессмысленности дальнейших контратак и приказал отступать.
В день штурма защитники города потеряли 12 913 чел., французы — 7576 чел., англичане — 2451 чел. и итальянцы — 40 чел. Русские войска оставили Южную сторону, предварительно взорвав за собой укрепления. Большая часть орудий была предварительно заклепана, но по 1−2 пушки на каждом бастионе вели постоянный огонь, имитируя готовность к продолжению борьбы. Подготовка к эвакуации Южной стороны велась заранее, с падением Малахова оставалось разослать диспозиции командирам частей. Войска отходили по сигнальной ракете, в городе были построены баррикады, на которых отступление прикрывали самые надежные полки — Тобольский, Волынский, Минский, Азовский и Одесский. Вывод наших войск с оборонительных позиций, в условиях, когда от противника в ряде случаев их отделяло несколько десятков шагов, был чрезвычайно сложной организационной задачей, решенной командованием и войсками. Разумеется, бездействие противника помогло этому решению.
Даже когда отступление стало очевидным, Пелисье не двинул ни одного солдата. У французов попросту не было сил, чтобы организовать преследование, у англичан — тем более, остальные попросту не принимались в расчет. Кроме того, союзники опасались минных ловушек. Утром 28 августа (9 сентября) стояла мертвая тишина, было слышно, как горят здания и корабли. Днем начались взрывы. Покидавшие город русские войска по мере отступления взорвали 35 пороховых погребов. Поджигались сохранившиеся казенные и большие частные здания, но сильный ветер быстро разнес огонь по всему городу. К сожалению, была подожжена и Морская библиотека. В огне погибло свыше 12 тыс. томов хранения, журналы и газеты, хранилище морских карт. «Город загорался во многих местах, — вспоминал один из отступавших, — ночь была темна, но ярко освещалась заревом; сильный ветер раздувал огонь, выл и плескал волнами о берег. Скоро все слилось в одну массу пламени и дыма; треск и гром взрывов, свист огня и порыва ветра…»
Через бухту войска прошли по наплавному мосту с 19:00 27 августа (8 сентября) по 8:00 28 августа (9 сентября), отход прошел практически без потерь, но всю артиллерию, стоявшую на оборонительных позициях — 1147 стволов — пришлось оставить. У моста сходились отступавшие войска и уходившие жители города. «Было необыкновенно тесно, — вспоминал очевидец. — Вправо от моста, на мыске, и в разных пунктах сзади, столпилось множество возов, телег, полуфурков, всевозможных экипажей. Тут же стояла и артиллерия, обреченная на уничтожение…» Солдаты и матросы были настроены по-разному. Некоторые плакали и до конца надеялись, что все это — лишь военная хитрость и последует контратака на неприятеля. Кто-то был потрясен оставлением города, кто-то радовался тому, что жестоких боев больше не будет. Но паники не было. Без этого обеспечить организованный отход было бы невозможно. Мост через бухту был настолько загружен, что при движении людей погружался в воду, все подходы к нему были заполнены войсками. Движение продолжалось 6−7 часов подряд. На короткий промежуток времени движение остановилось — сильное течение бухты порвало мост. У моста дежурили моряки, быстро подводившие под его уходившие под воду участки бочки со смолой или страховавшие движение. Жертв и беспорядка не было. Несколько десятков полевых орудий вместе с зарядными ящиками были затоплены у моста, который не мог выдержать их веса. Впрочем, несколько полевых орудий все же удалось переправить через бухту на пароходе. Фуры и повозки сжигались. Выводились люди, были эвакуированы все раненые, за исключением около 500 особо тяжелых, которых пришлось оставить с 1 медиком и письменным обращением к союзникам. Оно не подействовало на цивилизованных европейцев — и многие раненые впоследствии умерли из-за недостатка еды, питья и ухода.
Кроме моста для эвакуации были задействованы пароходо-фрегаты — каждый за рейс брал по 1200—1300 чел. Одновременно они по мере возможности прикрывали огнем своей артиллерии подходы к берегу. При эвакуации войск присутствовали начальник гарнизона со штабом. За отходом наблюдал Горчаков, вместе со своим штабом он оставил город на катере после завершения отхода частей. Последним из высших начальников Севастополь покинул генерал А. П. Хрущов, после чего по его приказу мост был разведен. До последнего момента соблюдался полный порядок. Эвакуация была очевидно заметна для противника, но ей никто не мешал. Потери составили не более 100 чел., не считая оставленных раненых. На следующий день союзники передали их русским. У противника не осталось резервов для развития своего успеха, а стоявшие на позициях войска были настолько ослаблены потерями и утомлены, что могли только обороняться. Пелисье, зная о том, что на других участках атакующие были отбиты, готовился к отражению ночной атаки. Имея возможность видеть отход войск по мосту, генерал по-прежнему опасался русского контрнаступления.
«От взрывов колебалась и стонала земля, — вспоминал один из русских офицеров. — Над горящим городом стояло густое облако дыму и пыли. Кругом разносились то оглушающий треск, то глухой гул. Пламя пожара освещало длинный мост с торопливо движущейся толпой; артиллерию, метавшую свои орудия в бухту; последние суда Черноморского флота, погребавшие себя в любимых волнах». Пламя горевшего города было столь ярким, что у моста можно было читать письма. Было затоплено 6 линейных кораблей, 1 фрегат, 1 корвет и 5 бригов. 1 стоявший на стапеле пароход сожжен, остальные отведены к северному берегу бухты и затоплены у берега. Корабли уходили под воду с глухим гулом. Утром 28 августа (9 сентября) команды добровольцев взорвали укрепления берегового фронта Южной стороны. В следующий день командой с пароходо-фрегата «Владимир» был произведен взрыв Павловской батареи у входа в гавань. От трехэтажного сооружения остались обломки. Пожары в городе стали стихать только 30 августа (11 сентября), когда начался дождь. В ночь с 30 на 31 августа (с 11 на 12 сентября) «Владимир» был сожжен, предварительно с корабля были сняты орудия и боеприпасы.
1(13) сентября Тотлебен записал в дневнике: «Севастополю держаться более было невозможно. Оба неприятельские флота давали союзникам средство выставить громадную артиллерию, с которою наша не могла соперничать… Даже враги, и те удивляются нашему упорству и искусству. Воля Господня исполнилась, и мы сделали все, что мы обязаны исполнить в отношении к царю и отечеству. Никто не смеет требовать невозможного при превосходнейших, чем наши, средствах союзников». Горчаков докладывал императору: «Неприятелю оставил вместо города одни пылающие развалины. Правда, что вещественная потеря наша огромна. Но она во всяком случае была неизбежна; как вывести орудия и корабли? Я думаю, что она окупилась продолжительностью обороны Севастополя».
30 августа (11 сентября) 1855 г. Александр II подписал Высочайший приказ по русским армиям, в котором говорилось:
«Долговременная, едва ли не беспримерная в военных летописях, оборона Севастополя обратила на себя внимание не только России, но и всей Европы. Она с самого почти начала поставила его защитников наряду с героями, наиболее прославившими наше Отечество. В течение одиннадцати месяцев гарнизон севастопольский оспаривал у сильных неприятелей каждый шаг родной, окружавшей город, земли, и каждое из действий его было ознаменовано подвигами блистательнейшей храбрости. Четырехкратно возобновляемое жестокое бомбардирование, коего огонь был справедливо адским, колебало стены наших твердынь, но не могло потрясти и умалить постоянного усердия защитников их. С неодолимым мужеством, с самоотвержением, достойным воинов-христиан, они поражали врагов или гибли, не помышляя о сдаче. Но есть невозможное и для героев. 27-го сего месяца, после отбития шести отчаянных приступов, неприятель успел овладеть важным Корниловским бастионом, и главнокомандующий крымской армией, щадя драгоценную своих сподвижников кровь, которая в сем положении была бы уже без пользы проливаема, решился перейти на Северную сторону города, оставив осаждающему неприятелю одни окровавленные развалины. Скорбя душою о потере столь доблестных воинов, принесших жизнь свою в жертву Отечеству, и с благоговением покоряясь судьбам Всевышнего, коему не угодно было венчать их подвиги полным успехом, Я признаю святою для себя обязанностью изъявить и в сем случае от имени Моего и всей России живейшую признательность храброму гарнизону севастопольскому, за неутомимые труды его, за кровь, пролитую им в сей, почти целый год продолжавшейся, защите сооруженных им же в немногие дни укреплений. Ныне, войдя снова в ряды армий, сии испытанные герои, служа предметом общего уважения своих товарищей, явят, без сомнения, новые примеры тех же воинских доблестей. Вместе с ними и подобно им, все наши войска, с тою же беспредельной верой в Провидение, с той же пламенной любовью ко Мне и родному нашему краю, везде и всегда будут твердо встречать врагов, посягающих на святыни наши, на честь и целость Отечества, а имя Севастополя, столь многими страданиями купившего себе бессмертную славу, и имена защитников его пребудут вечно в памяти и сердцах всех русских, совокупно с именами героев, прославившихся на полях Полтавских и Бородинских».