Девушка Настя важнее миллионов: «Спасти Ленинград»?
К 75-летию полного снятия блокады Ленинграда петербургский режиссер, сценарист и продюсер Алексей Козлов приготовил отечественной публике весомый подарок «своими руками» — фильм с не менее весомым названием «Спасти Ленинград». Вот только пришедших 27 января в кинозалы почтить подвиг города-героя — среди них было немало пожилых людей — ждал очень странный сюрприз, потому что надпись на обертке совершенно не соответствовала содержимому.
Прежде всего, никакой Ленинград в фильме, основанном на трагической истории баржи № 752, никто не спасает. Его там, по сути, вообще нет. Парочка дежурных и абсолютно бездушных панорам просто призваны обозначить, что дело происходит не где-то в заграничной Европе. Точно так же в фильме нет СССР. На место и время, разумеется, указывают разнообразные детали — от знаков различия, советских и немецких, до одежды и причесок. Но убери все это, и будет непонятно толком, когда и где все происходит. Хотя нет, одна примета безошибочно для многих указывает на то, что речь идет о сталинском СССР: главная героиня Настя — дочь репрессированного «врага народа». Вокруг репрессий и так или иначе причастных к ним людей вертится непропорционально большая часть сюжета.
Других примет чего-то советского нет — вообще никаких. Как и духа Отечественной — народной и священной — войны. Никто из гражданских не говорит о борьбе с фашизмом и вообще не упоминает врага, так что накатывающаяся на город война больше похожа на безликое стихийное бедствие. Нет, хорошая девочка Настя, конечно, осуждает дезертирство, но такие же насти осуждали его всегда и везде — например по разные стороны фронта Первой мировой. Впрочем, и осуждение это какое-то вялое, не ужас и убийственное презрение, а что-то вроде «не подходи ко мне, я обиделась». Словно бы ее парень Костя совершил при ней какой-то совершенно обычный бытовой «косяк» — из робости не дал по морде пьяному хаму, например.
Эвакуирующиеся из города на барже люди — это совершенно среднестатистические, вневременные и безыдейные обыватели, просто толпа, почти стадо (как бы случайно упоминается, что раньше на барже 752 возили скот). Семейная пара с собачкой, беспомощная старушка, студентки музыкального училища с преподавательницей-наседкой, работник филармонии — вот, пожалуй, и все типажи, выделяющиеся из общей массы, да и те остаются почти без речей. Персонажи в фильме вообще практически не разговаривают ни о чем существенном, выходящем за пределы сиюминутных дел, — даже о любви. Человеческий голос звучит разве что в письмах профессора, отца Насти, да в воспоминаниях самой Насти, превратившейся в глубокую старуху.
От названия фильма до сюжета — все говорит о неприкрытом стремлении подражать громким образцам, перемигиваться с зарубежными предшественниками. Практически, это продукт на экспорт. Пишем «Спасти Ленинград», подразумеваем «Спасение рядового Райана», помещенное в обстановку «Дюнкерка». Только вот это даже близко не «Дюнкерк», по художественному уровню фильм не дотягивает даже до третьеразрядной катастрофы. Хотя попыток выйти на символический и даже философский уровень немало, но это именно попытки, точнее потуги, вызывающие чувство неловкости. Так, девушки, играющие на скрипках в переполненном трюме, выглядят не символом «муз, которые не молчали», а просто напыщенной нелепостью, а часы, которыми на протяжении всего фильма странным образом жонглируют, так и не вырастают до олицетворения времени и памяти — если, конечно, посыл был именно таким.
Что до «рядового Райана», то абсолютный приоритет личного над общественным составляет главный пафос «блокадной» ленты. Костя Горелов — то ли дезертир, то ли герой — всю картину спасает не Родину и даже не Ленинград, а свою девушку Настю и своего облеченного чинами отца — карьериста, лжеца и, в общем-то, преступника. Родина и государство вторгаются в жизнь персонажей исключительно как зловещие и губительные призраки. Причем — что у «наших», что у «фашистов». Карикатурно демонической фигурой в вечных шляпе и перчатках, этаким «агентом Смитом», предстает следователь из «органов», преследующий Настю и Костю, будто дурной сон. Другим персонажам он тоже не приносит ничего, кроме неудобств и несчастья. При этом так и неясно, чего ему, собственно, было надо и с чего с ним вдруг случилось некое — скорее всего, временное, — просветление. Государство заставляет мать Насти лгать и предавать близких, оно же калечит судьбу благороднейшего профессора. Флотский чин эксперимента ради посылает в море на верную гибель под завязку набитую людьми баржу. Ради «подарка» к генеральскому дню рождения гибнут два немецких летчика, сочувствие к которым Алексей Козлов изо всех сил пытается вызвать — ничего, что они обстреливали суденышко с мирными людьми, они же просто выполняли приказ! Зато посмотрите, как трогательно они дружили…
Все геройские или просто смелые (порой совершенно бессмысленно) поступки подавляющее большинство персонажей совершают исключительно ради «своих» — ради девушки, отца, сына, ученицы, погибшего ведомого, любимой собачки наконец. Понятие «ближнего», во имя которого стоит отдавать жизнь, становится предельно плоским и буквальным. Хотя есть и исключения. «Боевой старшина», любитель избивать подчиненных и отбирать у них личные вещи, просто делает свою работу — такой уж он стойкий оловянный солдатик, чтобы кидаться в огонь. При этом он предельно стереотипен и лишен всяческих национальных и культурных привязок, он мог бы быть англичанином, американцем и даже немцем. Бескорыстно самоотверженными, практически святыми в фильме предстают только интеллигенты — со слезами на глазах жертвующий драгоценным роялем толстячок из филармонии и отец Насти, добровольно остающийся на Невском пятачке. Но и эти образы плакатны, чуть ли не анекдотичны и опять же совершенно абстрактны.
Вообще понятие героизма Козлов трактует весьма странно — в полном отрыве от результата. Храбрость и попытки кого-то спасти регулярно оказываются у него тщетными или выходят боком. Вот солдатик храбро, но неумело атакует немецкого пулеметчика, тот едва не закалывает неумеху штыком, но на помощь приходит старшина. Солдатик горячо благодарит… и тут же падает, сраженный случайной пулей. Костя убивает немецкого летчика ровно в тот момент, как у того кончаются патроны в пулеметах, самолет падает, задевает баржу и окончательно топит ее. Солдаты на поле боя показаны просто пушечным мясом, беспомощными куклами, которые швыряет взрывная волна и рвет железо. В общем-то — правда войны, вернее часть этой правды, но, помещенная в фильм, она превращается в авторскую позицию. Героизм не имеет смысла, ты не можешь знать, к чему приведет твой поступок, но проявлять храбрость все равно нужно — просто самоуважения ради. Этот экзистенциалистский мотив мог бы быть чем-то свежим и новым… в то время, к которому адресует нам сюжет фильма. В наши дни это уже десятый, если не сотый перепев когда-то заявленного, рассказанного и показанного, а в фильме к памятной победной дате это и вовсе звучит почти оскорбительно. Ведь советские солдаты сражались не только ради того, чтобы не быть трусами и сохранить некую моральную чистоплотность, а ради победы над бесчеловечным врагом. И не только, чтобы защитить своих невест или матерей, — а и во имя вполне конкретных идеалов, выраженных Знаменем Победы, репликами которого к празднику украсили город.
Фильм «Спасти Ленинград» в очередной раз показывает неспособность современного отечественного кино справиться с темой Великой Отечественной. Раз за разом мы видим одно и то же: гипертрофию любовной линии и тому подобных приватных частностей, неизменную спекуляцию на репрессиях и образах демонических энкавэдэшников. Там же, где этого по случайности нет, все советское оказывается полностью вымарано: с фашистами, а то и просто с «немцами» сражаются или «русские», или просто хорошие люди. Страх прикоснуться к подлинной истории, неизбежно включающей в себя и идеологические вопросы, не может не приводить ко лжи о Великой Отечественной войне, которая, среди прочего, была противостоянием разных идеологий. Такая ложь под видом возвращения к правде, как и пропаганда святости частной жизни и ничтожности патриотизма, может в короткий срок вырастить поколение пораженцев с прилипшими к телу от страха рубашками. Ближе которых, как известно, для таких людей ничего нет.