Ларс Айдингер: Художник может оскорбить Актер, сыгравший русского императора, – о несимпатичных героях, несыгранном «Идиоте» и о невозможности анализировать Россию Ларс Айдингер, ведущий актер берлинского Schaubuehne, режиссер и композитор, приехал в Москву – представить на открытии Московского еврейского кинофестиваля фильм Криса Крауса «Вчерашний расцвет» и поучаствовать в пресс-конференции, посвященной окончанию работы над фильмом Алексея Учителя «Матильда», где немецкий артист сыграл Николая Второго. – Впервые в Москве вы побывали в 2014 году, на фестивале Net, тогда Schaubuehne играл «Тартюфа». И коллеги писали о том, что в Москве этот спектакль звучит даже актуальнее, чем в Берлине. А сегодня кажется, что в чем-то спектакль был пророческим. Вы чувствуете, как изменился тут климат? Как вам сегодняшняя Москва? Фестиваль NET закончил гастрольную программу гротескным "Тартюфом" Михаэля Тальхаймера Гастрольная программа фестиваля NET закончилась показом «Тартюфа» Михаэля Тальхаймера. В Москве спектакль театра «Шаубюне» выглядит даже актуальнее, чем в Берлине – Да. Но я бы не решился все-таки выносить на этот счет какое-то суждение. Даже тот факт, что для Николая Второго оказалось слишком сложным править такой страной, говорит о том, как все непросто. Я немец и поэтому не имею возможности анализировать эту страну, для меня это сложно. Но мне кажется, что такие пьесы, как «Тартюф», можно использовать для того, чтобы понимать определенные системы и их механизм работы. В «Тартюфе» система – это семья, в которой царит коррупция. И кто-то вливается в эту систему и сталкивает общество с правдой. В текст того спектакля мы очень осознанно включили цитаты из Ветхого Завета. Потому что в Ветхом Завете Бог – это не Спаситель, не Иисус. Ветхозаветный Бог – Бог карающий. Он может уничтожить человечество абсолютно иррационально – не для того, чтобы чего-то достичь, а чтобы наказать. И если Россия, точнее, журналисты России увидели в этом свое общество... наверное, это говорит о многом. – Когда вы готовились к роли Николая Второго, вы думали о том, что его кровь была совсем немного русской и гораздо больше – немецкой? – Да, я думал об этом. Кстати, при дворе ведь было очень много людей, говоривших на других языках. Французский – язык, который был тогда современным. Николай был очень образован, прекрасно говорил на английском, например. Но в фильме мы этого не показываем. Мне было бы проще говорить на немецком, французском, английском. А вот с русским языком у меня нет никаких отношений. Я вырос в Западном Берлине и не учил русский в школе, в отличие от Луизы Вольфрам, которая сыграла императрицу. Она из ГДР. Я уже ответил на вопрос или еще нет? – В немецком театре сильна брехтовская традиция. Как вы находили общий язык с российскими партнерами, чувствовали ли разницу в способах владения профессией? – У меня не было ощущения, что есть какая-то существенная разница. На то, как мы играем, на нашу манеру игры очень сильное влияние оказала русская театральная школа. Во время обучения в театральном институте мы интенсивно изучаем русскую литературу, русскую драму. Но у меня есть ощущение, что немцы очень передовые во всем, что касается театра. Они чувствуют, что произойдет в будущем, у них такое видение, такое ощущение театра. В Великобритании, Франции и, наверное, России есть ощущение замкнутости в театральной традиции, в почитании автора и почитании истории искусств вообще и истории театра в частности. Но мне было очень приятно работать с русскими коллегами. Они мне очень помогали. Я учил с ними тексты. У меня было много съемочных дней с Григорием Добрыгиным, с Ингеборгой Дапкунайте. Она, правда, не совсем из России (улыбается). Но все равно – российская актриса. И было ощущение, что мы взаимно рады встречаться и иметь дело друг с другом. – Вы сыграли много знаковых героев – Тартюфа, Гамлета, Ричарда III, но никого – из русской драматургии. А хотели бы? Если да, то кого? – «Идиота» Достоевского. Наверное. – В России Мышкина часто представляют чуть ли не святым. – Мне это и было бы интересно. Хотя я видел однажды «Идиота» Франка Касторфа в Volksbuehne, и это было лучшее, что я видел в театре. Но там он был не святым, кстати. – В одном из интервью вы сначала признавались в любви к Годару, а потом говорили, что вам в том числе и поэтому было интересно поработать с Алексеем Учителем. – Мне кажется, можно почувствовать, что в своей эстетике Учитель ориентируется на таких крупных режиссеров, как Годар или Феллини. Сейчас очень редко люди решаются делать большое кино и верят в силу изображения в кино. В Германии есть очень много авторского кино, его темы актуальны и важны, но с эстетической точки зрения их необязательно показывать в кино. В изобразительном языке Алексея и Юрия (режиссера Учителя и оператора Клименко. – «Ведомости») есть определенная патетика, можно даже сказать, пафос, которые я разделяю. Вообще, мне кажется, что этот пафос, если он у тебя есть, делает тебя уязвимым. Ведь всегда есть опасность, что люди будут над ним смеяться. Универсал Ларс Айдингер 18 лет играет в берлинском Schaubuehne, которым руководит Томас Остермайер. Среди ролей Айдингера – Гамлет, Стэнли Ковальски, Анджело в «Мере за меру». Как режиссер Айдингер поставил «Разбойников» Фридриха Шиллера, «Ромео и Джульетту» Шекспира. Он написал музыку к некоторым спектаклям Остермайера. Выступает как диджей в берлинских клубах. – О пафосе и патетике. Ваш герой из «Вчерашнего расцвета» мало похож на героев фильмов о холокосте, да и вообще на героев в традиционном понимании. Их все-таки обычно стараются делать симпатичными. Как вы искали этот образ? – Нужно знать, что история, которая рассказывается в фильме, тесно связана с биографией режиссера Криса Крауса. Так что во многом я ориентировался на его личность. Но все равно своих персонажей я стараюсь находить сам. Нам было важно показать Тото мизантропичным холерическим импотентным мужчиной. И этот образ мне нужно было создавать самому. И да, вы абсолютно правы в том, что поставить такого персонажа в центр фильма – необычно. Ведь главный персонаж – это тот, с кем себя может идентифицировать публика. Очень сложно признаваться самому себе в том, что у тебя есть что-то общее с таким персонажем. Для меня это тоже было сложно. – И последний вопрос. Обсуждали ли вы с коллегами в Германии дискуссию, связанную с оскорблением чувств верующих еще не вышедшей в прокат «Матильдой»? На ваш взгляд, вообще художник может кого-то в принципе оскорбить? – Художник, конечно, может кого-то оскорбить. Конечно. Например, в Германии часто бывают сложные взаимоотношения с темой Второй мировой войны и фашизма. Мне кажется, что, если ты показываешь поверхностную пародию на Гитлера, ты оскорбляешь и жертвы холокоста. Нужно очень аккуратно с этим обращаться, потому что, будучи артистом, художником, ты не хочешь оскорблять людей. Ты хочешь их соблазнить, сделать так, чтобы они ощутили идентификацию с персонажем. Искусство – это зеркало, в котором ты себя должен узнать. Но если я провоцирую зрителя, он не смотрит больше в зеркало, он смотрит на картину. Что касается истории с «Матильдой», то, если честно, я не очень много разговаривал с моими коллегами об этом. В Германии люди не особенно знают об этом конфликте. Это люди из России писали мне: «Ты знаешь, что в России происходит, что о тебе говорят?!» Конечно, люди в Германии, которые меня знают, мои коллеги никак не смогут понять, почему меня упрекают в том, что я – порноактер. В Германии у меня скорее репутация человека, который занимается артхаусным кино, а не снимается в ТВ-фильмах и блокбастерах. И уж, конечно, не в порнографии. Этот упрек основывается на моей роли в фильме Питера Гринуэя («Гольциус и Пеликанья компания», 2012 г. – «Ведомости»), где я снимаюсь голым. Но если следовать этой логике, то выходит, что Гринуэй – порнорежиссер. А этого не сможет сказать никто, кто знаком с историей кино и историей искусства. Ранее по теме: Медведев осадил критиков «Матильды», не назвав самого фильма