Андрей Золотарев: «У зрителя всегда есть ожидание хэппи-энда» Один из самых успешных кинодраматургов о том, как угодить аудитории, не изменяя самому себе На осень этого года намечена премьера фильма «Повелитель ветра» о Федоре Конюхове, на весну следующего – «Сто лет тому вперед» по Киру Булычеву. Оба проекта в топе зрительских ожиданий, сценарии к обоим написал драматург Андрей Золотарев (к фильму про Конюхова – в соавторстве с Олегом Маловичко). В бэкграунде Золотарева сценарии еще к десятку проектов, в том числе к дилогии «Лед», фильмам «Спутник», «Притяжение», «Вторжение», «Тренер». На прошлогоднем фестивале сериалов «Новый сезон» одним из хитов стал вышедший затем на видеосервисе «Иви» сериал «13-я клиническая», где Золотарев не только сценарист, но и продюсер. На завершившемся в конце июня в Иванове фестивале «Пилот» состоялась премьера еще одного его сериала – «Игра головой» – о человеке с необычными способностями (также будет показан на «Иви»). Сразу после премьеры «Игры» сценарист и продюсер рассказал «Ведомостям», чем руководствуется при работе над сценариями, почему бесполезно вычислять предпочтения публики и будет ли фильм «Сто лет тому вперед» римейком «Гостьи из будущего». «Шелдон Купер на серьезных щах» – Из первой серии «Игры головой», показанной на «Пилоте» в рамках конкурса, понятно, что герой Ильи Маланина – человек с расстройством аутичного спектра. При этом у него невероятно высокий IQ и он может провести в уме любые математические расчеты и, по сути, просчитать любую ситуацию. В сериале это выглядит как некая суперспособность. – Так и есть. – Вы хотели когда-нибудь обладать такой суперспособностью? – Да, но не ценой отсутствия эмпатии. Если бы мне предложили заплатить ту цену, которую за это заплатил наш герой, я бы отказался. – Есть ощущение, что вы фанат «Теории большого взрыва» и неким прототипом главного героя из «Игра головой» является Шелдон Купер. – В чем-то да. Просто Шелдон Купер – персонаж с очень большой комедийной подстройкой. А у нас такой Шелдон Купер на серьезных щах. Давайте представим обычного человека, но полностью уберем эмпатию, как бы выключим ее. И тогда все наши отношения с родственниками, с потомством, с родителями обретут только практические свойства. Мы защищаемся от смерти детьми, а человек с отсутствующей эмпатией может защищаться только от всемирной энтропии. Наш герой делает это честно, не ради собственного бессмертия, а ради человечества – чтобы сохранить свой уникальный геном. Другое дело, что, распыляя вот эту свою псевдоэмпатию на весь мир, мы не даем ничего никому. А дать мы можем только самым близким, это то, что в наших силах. И к этому герой приходит в итоге. На самом деле персонажей, которым герой «Игры головой» чем-то сродни, огромный диапазон – от Человека дождя до доктора Хауса. От Купера здесь только вот эта штука про потомство, но в «Теории большого взрыва» это задано как гэг, а здесь – как логическая цепочка. – В последнее время снимается много проектов в формате social impact (социально значимый контент). Для вас появление в качестве главного героя персонажа с определенным психическим расстройством – это еще и возможность рассказать о том, что существуют такие люди и с ними необходимо взаимодействовать вот таким образом? – Я далек от того, чтобы пытаться кого-то чему-то научить. Если в результате истории, в которой есть персонаж, отличающийся от нас, у кого-то появится возможность чуть интереснее, чуть плотнее с ними общаться, наверное, это круто! Но это не та задача, которую я себе ставлю. Парадокс именно этого персонажа в том, что до момента обретения эмпатии он не нуждается в ином к себе отношении. Его это вообще никак не волнует. Он никак не взаимодействует с внешним миром, взаимодействует только с собственной логикой. А история, к которой он приходит в результате восьми серий, как раз в том и заключается, что он начинает чувствовать внешний мир. Ему становится действительно важно, что происходит с людьми, которые относятся к нему как к близкому. Но это стремление от героя вовне, а не наоборот. – В сериале есть сцена, когда герой – а он преподаватель статистики – объясняет студентам нечто. Он объясняет какую-то существующую штуку или несет ахинею? – Существующую. Я обычно делаю так. Сначала пишу ахинею, которая ложится под то, что мне нужно. А потом я спрашиваю умных людей: «Ребята, а давайте подумаем, можно ли эту ахинею привести к тому, что будет звучать достаточно научно?» Если получаю ответ, что нет, так нельзя, то мы отказываемся от эпизода. То есть если бы консультанты не могли сделать это логичным и нормальным, мы бы поменяли сцену. – Как и в случае с «13-й клинической», «Игра головой» – проект вашей не так давно созданной продюсерской компании «Иней». Вы стали еще и продюсером, потому что это больше денег или больше контроля? – Это меньше денег. Я как сценарист зарабатывал бы больше, чем я как сценарист и продюсер. – То есть это контроль над процессом? – Это гамбургский счет. Я не очень люблю контроль, просто хотел бы делать то, что я делаю, так, как я хочу это сделать. «Ну, это как в кино» – Мы с вами знакомы, наверное, лет шесть-семь, и в момент нашего знакомства вы еще не были фултайм-сценаристом, а работали на НТВ. Когда драматургия стала вашей основной профессией? – Я на самом деле давно фултайм-сценарист. Просто иногда я совмещал НТВ с работой сценаристом, а потом стал делать наоборот. А в конце концов просто перестал совмещать. – Как бы то ни было, я вас воспринимала как молодого автора, который «Призраком» дал большие надежды и стал их оправдывать прямо на глазах, превратившись в одного из топовых сценаристов зрительского кино. И тут я узнаю, что, когда вам было 20, вы работали на сериале «Моя прекрасная няня». Как вы туда попали? – Была такая гильдия авторов, предвестник нынешних агентств, которая работала в том числе и с компанией Александра Акопова «Амедиа». И они пригласили меня просто попробовать написать что-то для «Прекрасной няни». Я написал. Это было прикольно, поскольку к тому моменту оригинальная американская «Прекрасная няня» закончилась, а наша продолжалась, потому что у нас это был суперхит. Их шоуранеры прилетели к нам, чтобы попытаться продолжить проект. Им понравилось то, что я предложил. И мы сделали оригинальные серии. «Новый сезон»: «Экспресс» доехал Фестиваль «Новый сезон» представил самые ожидаемые премьеры ведущих российских видеосервисов – Известно, что Александр Миндадзе год проработал секретарем в суде и потом довольно долго черпал оттуда сюжеты для их с Вадимом Абдрашитовым фильмов. У вас мощная биография: вы мало того, что учились на богословском факультете (в Новом гуманитарного университете Натальи Нестеровой), но еще и работали в службе спасения, потом на НТВ в программе «Криминал»... – Ну, там много всего было, да. Я почти все программы на НТВ прошел. – То есть вы существовали среди кладези сюжетов. Хоть что-то оттуда принесли? – Понимаете, есть такая проблема, что, когда человек работает в какой-то очень специфической сфере, она становится для него обыденностью. Это какая-то аберрация сознания. Но, наверное, я когда-нибудь соберусь с силами и про службу спасения что-то сделаю. – А вы записывали в процессе? – Да, что-то я вытаскивал. Но скорее не кейсы, а эмоции, ощущения. И криминал, и служба спасения – это сфера, в которой вы общаетесь с людьми, находящимися в крайней ситуации. И это самое яркое проявление личности – в самый переломный момент, самый сложный, который связан с внешней угрозой. Это бесконечно далеко от тонкого психологизма, но это многое дает. – А вот сами эти острые ситуации – бывало ли так, что они превосходили воображение сценаристов? Были ли такие сюжеты, жизненные, до которых не додумаешься? – Конечно, вагон. Но это невозможно интегрировать в кино. Просто потому, что, мне кажется, кино и жизнь принципиально различаются следующим образом. Когда мы замечаем что-то интересное в кино, мы говорим: «Это невероятно круто, это как в жизни». Но если мы в жизни видим что-то интересное, что нам кажется невероятным, мы говорим: «Ну, это как в кино». Нас в жизни привлекает совпадение. А в кино совпадения не работают, потому что это выбивает нас из драматургии. Если что-то в кино совпадает, если один и тот же персонаж пять раз встречает другого персонажа на улице, то мы скажем, что это неправда, это так не работает. А в жизни мы скажем, что вот класс, я пять раз одного и того же человека встретил, как в кино. То же самое происходит с острыми ситуациями. Когда мы сталкиваемся с какими-то чудовищными вещами или, наоборот, с чем-то очень хорошим, это невозможно впрямую переложить для кино ровно потому, что будет ощущение, будто мы натягиваем, переигрываем, наяриваем, – так не может быть. То есть это впрямую не работает, к сожалению. «Я делаю только то, что мне интересно» – После «Призрака», который вы, как и еще несколько сценариев, написали совместно с Олегом Маловичко, вы заключили некое соглашение с компанией «Водород» (фильмы «Спутник», «Вторжение» и «Притяжение», дилогия «Лед»). Пацанское? Или это был эксклюзив официальный? – Пацанское. – А что дает сценаристу такое соглашение? – В принципе, ничего не дает. Но это связано с одной особенностью моего характера: я не держу денег. Все деньги независимо от того, сколько я заработал, заканчиваются 10-го числа. Поэтому я так устроил свою жизнь, что деньги должны появляться ежемесячно. Мне было проще договориться об этом с «Водородом», и они меня поняли и пошли на эту сделку. – Вы просто получали зарплату, а не гонорар? – Фактически да. – Но с «Иви» у вас ведь тоже соглашение? – Там first look deal (заказчик первым может выбирать проекты исполнителя. – «Ведомости»), не эксклюзив. И оно касается сериалов, не полных метров. – Где бы и в каком формате вы ни работали, вы существуете на поле зрительского кино. А вот ощущение: это будет интересно зрителю, а это нет – возникает на уровне интуиции или вы пытаетесь, как ваш герой из проекта «Играй головой», все вычислить, просчитать? – Нет, не пытаюсь вычислить. Я вообще об этом не думаю. Я делаю только то, что мне интересно. То есть, даже когда «Водород» что-то предлагает, первый вопрос, который у меня возникает: а стал бы я это смотреть? Я работаю только на одного зрителя – на самого себя. Наверное, можно быть каким угодно социологом и рассказывать, что вот сейчас конкретно аудитории интересно кино про спорт. Но в конечном итоге такой срез выходит по одной единственной причине: только что вышел какой-то невероятный блокбастер, все посмотрели и сказали «вау!». Если все время идти за этой социологией, мы будем просто плестись за каким-то большим корабликом, всегда в фарватере. У меня есть ощущение, что попытки просчитать аудиторию – это контрпродуктивно для автора, потому что мы рискуем упустить классную новую идею, которая может привлечь зрителя. Все-таки когда в таймлайне стоит 10 боевиков, это значит, что любая комедия или драма, классно выпущенная, заинтересует какого-то нового клевого зрителя, который потащит за собой всех остальных. А любое продолжение тех же жанров, которые сейчас интересны, будет собирать все меньше зрителей. – Вы сказали, что делаете только то, что вам интересно. Отвлечемся на минутку от ваших проектов. Смотрите ли вы современное российское кино? – Смотрю. И, наверное, самое сильное впечатление за последнее время – это «Снегирь» Бориса Хлебникова. Это какое-то невероятное кино, которое меня очень затронуло. – У вас есть объяснение его неуспеха в прокате? – Сарафан. У зрителя всегда есть ожидание хоть какого-то хэппи-энда. Там же нет моральной арки у этих героев. Понимаете? Это история про национальную специфику, которая связана с тем, что мы одновременно можем быть редчайшими мудаками и невероятными героями. И мы можем в моменте убить, потом вдруг кого-то спасти, а потом самих себя же предать еще раз. – И вам кажется, что людям неинтересно про это? – Дело не в том, что неинтересно. Скорее всего, они испытали сложную гамму чувств. А сложная гамма чувств – это плохой сарафан. Хороший сарафан – это когда «я плакала после этого фильма» или «мне было очень смешно». А история, когда все так сложно, – плохой сарафан. «Мне кажется, все заслуживают прощения» – Своей первой историей, которую именно вы, а не продюсеры, предложили, разработали и осуществили, вы сами называете сериал «13-я клиническая». Проект сложный. Очевидно, с этой идеей вы долго жили. Уж не факультет ли богословия вас к ней подтолкнул? – Ну нет. Конечно, часть информации, которая там есть, она оттуда, но... – Кстати, почему вы выбрали такой факультет? – Мне эта тема очень была интересна. Я бы с удовольствием его и окончил, но возникла проблема с тем, что моим сокурсникам в большинстве своем было сильно за 35 лет. А я туда пришел в совсем юном возрасте, после школы. И там объясняли сначала как бы для всех, а потом отдельно для Андрюши, который не понял. Но чтобы понять, нужны были те знания, с которыми приходили старшие студенты. Это был очень взрослый, очень серьезный факультет, и я его не вытянул. Я оттуда ушел, и мне нужно было переводиться туда, где не требовалось дополнительных экзаменов, поэтому я перевелся на режиссерский. Что касается «13-й клинической», я просто в какой-то момент подумал, что было бы классно, если бы мистика легла на какую-то научную основу. Но даже не просто научную, а медицинскую. И что вот было бы клево, если бы мы могли разобрать темы, которые меня интересуют, с очень практических медицинских позиций, с научным подходом. Следующая мысль, которая мне пришла: да это уже сто раз делали. А потом начал копать, и выяснилось, что, как бы не сто, а всего, может быть, один или два раза. И в общем не с тем подходом, который я хочу. И как будто бы то, что я хочу, и не делали еще вовсе. – Я когда читала-смотрела, думала, сколько вы потратили на исследования и сбор материала? Года полтора, не меньше? – Ну нет, все-таки немного меньше. К тому же я делал это слоями. На первом этапе я просто проговаривал кейсы, искал под них материал. Потом была замечательная и талантливая хирург, с ней мы обсуждали уже техническую сторону каждой серии. А на съемочной площадке присутствовал еще один хирург, который рассказывал, как опять же технически правильно действовать актерам. – Это все касается медицины. А маги-консультанты были у вас? – Нет. Понимаете, то, о чем я рассказываю, подвергалось большой эволюции. Вообще представление о зле, об амбивалентности зла – оно активно эволюционировало с раннего средневековья до нашего времени. А потому любая выдуманная вещь все равно будет совпадать с каким-то каноном на каком-то этапе времени. Я же не цепляюсь ни за Талмуд, ни за какую-то другую литературу, ни за что. Я цепляюсь в целом за понятие зла, рассказывая про его амбивалентность. – Итак, в сериале «13-я клиническая» основные действующие лица: ведьма (Виктория Исакова), ее дочь – ведьма, которая пытается отринуть свою ведьминскую сущность (Паулина Андреева), большой жирный бес – главврач (Владимир Стеклов). Происхождение героя Данилы Козловского довольно мутное, видимо, про его бэкграунд больше поймем в следующем сезоне. При этом все они борются с нечистью и делают то, чего обычная медицина сделать не может. Получается, победить зло могут только тоже темные силы, но с каким-то другим целеполаганием? «13 клиническая»: нелеченье – тьма На «Иви» выходит фантастический сериал с Данилой Козловским про таинственную клинику, где врачи борются с нечистой силой – Мне кажется, все заслуживают прощения. История грехопадения первичного, вот этого ангельского падения, – она спорит с нынешней моралью. Ни в ветхозаветные времена, ни во времена Нового Завета не было никаких сложностей с тем, что существует зло априори – зло как зло, которое неизменно. Нынешняя мораль этому сопротивляется. Сейчас мы не можем утверждать, что зло – это зло однозначно. Мы всегда должны давать ему возможность для перехода, для арки. Если мы сейчас не даем злу возможности для арки, это говорит о том, что зло – это мы. Такова нынешняя мораль. И это то, о чем история «13-й клинической». Если не исправление, то попытка вернуться, пусть даже через зло. Зло, творя зло, пытается вернуться на сторону добра. В этом парадокс. – Что со вторым сезоном? – Пишется. Это приквел. История, которая будет происходить в 1976 г. – Но и сиквел мы тоже ждем, я надеюсь? – Сиквел мы ждем. Но и приквел тоже не обойдется без знакомых героев, из-за того что они имеют специфическую природу. «Работа в группе – это система пас-пас-гол» – К вопросу о темных, светлых силах. Вы с Маловичко сейчас написали сценарий «Повелитель ветра» о Федоре Конюхове, который, помимо того что один из самых известных в мире путешественников, еще и священнослужитель. Это создало проблему? – Нет. Проблемой было его целеполагание. Потому что история про человека, который стремится к бесконечному покорению вершин, – она контрдраматургична. Когда ты начинаешь спрашивать себя как зрителя, зачем он это делает, ответить на этот вопрос очень сложно. Он как священник может на этот вопрос ответить. И он как человек и спортсмен тоже может на этот вопрос ответить. А вот ответить как герой фильма – это самое сложное, что там есть. – Вы можете сейчас это сформулировать? – Только в течение двух часов. В этом и парадокс. Вот эта история про бесконечное преодоление себя, если бы ее можно было сформулировать в двух словах, про это не надо было бы снимать. – А Конюхов контролировал сценарий? Надо было согласовывать? – Этим занимались продюсеры (Федор Бондарчук, Михаил Врубель, Александр Андрющенко. – «Ведомости»). Насколько я знаю, он лояльно, с доверием к ним отнесся. Вообще, честно говоря, когда мы делаем что-то про реальных живых людей, есть огромный риск попасть на недовольных, потому что все всегда ждут житие. А жанр жития контрдраматургичен. Он просто никакого отношения не имеет к тому, что мы хотим видеть в кино. «Зритель активнее начал смотреть именно российские проекты» Основатель Art Pictures Studio – о стриминговых «островках свободы» и планке, которую задал отечественным релизам «Чебурашка» – Второй «Лед» вы писали уже не с Маловичко, а с Крыжовниковым. – Да, с Жорой и с продюсерской компанией. – И чья была идея убить героиню во втором кадре? Блистательная, на мой взгляд, при всей любви к Аглае Тарасовой. – Это произошло во время какого-то общего обсуждения. Я сейчас детально не вспомню, потому что, знаете, парадокс крутых идей заключается в том, что, как только в группе возникает крутая идея, каждый автор говорит: «Ну, это точно я. Ну, конечно, это я». Просто так память работает, так наша психика работает. Работа в группе – это не когда один игрок прорывается к воротам и он же забивает, это всегда система пас-пас-гол. Убить героиню в начале было необходимым условием. Просто потому, что в противном случае мы никуда бы не ушли от естественной и внятной структуры первого «Льда». Мы вынуждены были бы, как Дисней, по своим же канонам встать на рельсы и по ним же ехать, а нам просто не хотелось этого делать. Мы не хотели смотреть ту же самую историю. Мы хотели посмотреть другую историю со знакомыми героями. Да, к сожалению, пришлось с одним из героев распрощаться в процессе. – Жора Крыжовников сам великолепный сценарист. То есть, получается, два очень разных сценариста в одной сценарной комнате. При этом у него, видимо, больше полномочий, поскольку он режиссер. И человек он непростой. Конфликтов не было? – Я слышал о том, что Жора непростой человек, но для меня он максимально комфортен. Мы как-то сложились. Мы писали с ним вместе не как с Маловичко, когда слой – он, слой – я, а буквально вместе. Нет ни одной буквы ни во втором «Льду», ни в «Слове пацана» (новый режиссерский проект Жоры Крыжовникова, сейчас рабочее название сериала – «Короли асфальта». – «Ведомости»), которую я бы написал без его внимания. Он всегда буквально смотрит в монитор. Режиссер «Звоните Дикаприо!»: Это наичестнейшая работа из всех, что я делал Жора Крыжовников о своем новом сериале «Звоните Дикаприо!», зрительском и авторском кинематографе и о том, почему не хочет больше снимать комедии – Проект «Сто лет тому вперед» давно обсуждают, премьера назначена на будущую весну, фильм отсылает к «Гостье из будущего». Вы не боитесь этого вызова? Очевидно же будут говорить, что сняли говно по сравнению с любимой миллионами советской классикой. – Так будут говорить. Никаких сомнений у меня в этом нет. Мы идем туда с открытым забралом. Простите, я сейчас крамолу скажу страшную, но я очень любил в детстве этот сериал, а перед тем, как мы начали писать сценарий, два раза пересмотрел. Это просто очень плохо сделано. Простите, ради бога, извините! Я просто это разбирал и раскладывал на фазы. Вот что делает антагонист, что делает герой, чем руководствуется этот персонаж, чем тот. Это вообще все разваливается на куски. Просто на куски. Но нельзя человеку привести другую женщину и сказать, что она лучше, чем твоя первая любовь. Он может в это поверить головой, но сердце его не поверит. Точно так с Алисой. Нет возможности взять и кем-то заменить вот эти детские ощущения и детские переживания. Поэтому мы все-таки отталкиваемся от книги. И наша история – она не наступает на пятки советскому сериалу. Она с этим же персонажем, но рассказывает о другом. – Права покупались на книгу, а не на ремейк сериала? – На книгу, потому что это не ремейк сериала. – У вас там на этом проекте просто слет звезд. Вы писали под определенных актеров? То есть Юра Борисов, например, уже жил в вашем сценарии? – Да, но не сразу. Все-таки первые драфты делались без понимания того, кто это будет. А в дальнейшем, когда мы узнали, что будут именно эти артисты, тональность немножко поменялась. – Вы считаете, это нормально для сценариста – работать под артиста? – Ну, мне кажется, нормально все, что помогает работать. Потому что если мне проще писать под конкретного артиста, если я себе представляю этого артиста и понимаю, каким бы я хотел его видеть, почему я не должен этого делать? Или, допустим, не хотелось бы все время видеть артиста в одном и том же амплуа. И этот сдвиг можно обеспечить сценарно, еще до съемочной площадки. – Еще один проект, который меня интригует: сейчас он называется «Бал». Вы и ваша студия подключились к нему на новейшем этапе, а основная разработка – Данилы Козловского и его компании DK Entertainment. Я не читала ваш драфт, но читала предыдущие, и мне этот проект очень нравится: разных героев русской классики удалось соединить в некий единый сюжет, наполненный смыслами. Данила Валерьевич говорит, что вы все это вывели на новый крутой уровень. Но это же пусть не артхаусный, но вполне артовый проект. Вы сценарист зрительского кино. Что вас здесь привлекло? – Вот ровно то, о чем вы говорите, и привлекло. Мне это безумно интересно. Я люблю русскую классику. Мне нравится ее препарировать. Вообще крайне приятно потрошить классику. И потом запихивать обратно эту вату вместе со стекловатой как бы в этого мишку и зашивать. Мы ровно это и сделали. По форме это абсолютно классическая история. Но при этом внутри там есть совершенно современные смыслы и отношения. Вот как раз то, о чем мы говорили. Попытка рассмотреть абсолютно классическую русскую историю с точки зрения современной морали.