«Именно IT позволит рынку выйти из кризиса и паники» Основатель венчурного фонда Leta Capital Александр Чачава рассказывает, что ждет бизнес после пандемии До прихода в бизнес Александр Чачава поменял несколько профессий: работал официантом, коммивояжером, техническим переводчиком, пробовал себя в журналистике. В 2003 г. вместе с двумя партнерами он создал IT-компанию Leta, а позже занялся антивирусом Eset, получив эксклюзив на дистрибуцию в 11 странах. Активно, а порой даже агрессивно продвигая эти антивирусные продукты (в те годы Чачава был одним из самых последовательных оппонентов крупнейшего в России разработчика антивирусных программ – «Лаборатории Касперского»), молодой предприниматель стал известен на IT-рынке. В 2012 г. его предпочтения в бизнесе резко изменились – Чачава основал Leta Capital, в который вместе с партнерами вложил $15 млн (второй фонд, уже на $50 млн, появился в 2018 г.). Спустя восемь лет Leta стала вполне зрелой венчурной фирмой: счет инвестициям уже идет на миллионы долларов, под управлением находится около $75 млн. Много это или мало? Чачава считает, что для финансирования российских IT-стартапов вполне достаточно. Пандемия COVID-19 изменит венчурный бизнес, но не убьет его, уверен он. Происходящее дает инвесторам новые возможности – развитие новых технологий, в первую очередь связанных с дистанционной работой и учебой, ускорится в десятки раз, прогнозирует Чачава. – В вашей биографии сказано, что вы с партнерами начинали бизнес со стартовым капиталом $5000. Как известно, объяснить можно все, кроме первого миллиона. Откуда он у вас взялся? – В 2003 г. мы начали бизнес с продажи лицензионного софта Microsoft, 1С, «Лаборатории Касперского» и т. д. Как раз в 2003 г. наши правоохранительные органы с подачи Microsoft стали активно бороться с пиратством – ну и росла экономика. Уровень пиратства в 2003 г. был 98%, а в 2008 г. – 70%. То есть количество лицензионных пользователей выросло в 15 раз за пять лет, а в деньгах рынок вырос, наверное, раз в 50. Собственно, мы попали вот в этот восходящий поток. Если смотреть на динамику роста многих IT-компаний и реселлеров, он составлял сотни процентов в год. А у нас, возможно, и тысячи. Первый миллион долларов мы заработали, наверное, в 2006 г. То есть выручка в 2004 г. была уже более $1 млн, в 2005 г. стала $7–8 млн, а в 2006 г. уже хорошо за $20 млн. При этом никаких инвестиций не было, а спрос рос так, что мы едва успевали его удовлетворять. К 2011–2012 гг. выручка у нас была уже за $100 млн. Ну а потом началась другая эпоха. – Вы занимаетесь сейчас только венчурным бизнесом или у вас остались активы в IT? – Да, остались. Это компания «Исет софтвеа» – эксклюзивный дистрибутор антивирусных продуктов Eset в 11 странах. В России сейчас у него доля рынков по этому направлению – около 30%. Еще Leta Engineering – это сейчас уже сфокусированный системный интегратор, ведущий разработчик решений по роботизации клиентского обслуживания банков, телекома и т. д. Речь идет об электронных очередях, симкоматах, системах распознавания документов и взаимодействия с посетителями. Есть и другие активы – например, специализирующийся на информационной безопасности «Аванпост». В этих компаниях у меня контрольный пакет и выше. Я частично выкупил у партнеров, частично доинвестировал – по-разному сложилось. Но моя роль в этих компаниях минимальна, на уровне члена совета директоров. – Как вам пришло в голову вложить деньги в венчур? – Мы довольно тяжело пережили кризис 2008 г., два года восстанавливались, затем стали думать, что нужно сделать, чтобы это не повторилось. Тогда я впервые начал раздавать опционы менеджерам и делать из менеджеров предпринимателей. И в какой-то момент я увидел, что менеджеры, которые стали бизнесменами рядом со мной, работают гораздо эффективнее, чем я сам. В этот момент были заложены базовые ценности нашего фонда – ключевая из них в том, что мы дружелюбны для предпринимателей. Возможно, я не самый лучший предприниматель, но зато я знаю, что им нужно и как им помочь добиться мощных результатов. Как в фильме «Мимино»: «Если мне будет хорошо, я тебя так довезу, что и тебе будет хорошо!» Вот моя задача в том, чтобы предпринимателю в нашей экосистеме было хорошо. «Мы стараемся работать только с самыми прорывными фирмами» – Кто ваши партнеры по Leta Capital? – Крупнейший инвестор в обоих фондах – я; во втором 50-миллионном фонде где-то треть моих инвестиций. Я считаю, что это правильно, ведь мне отвечать перед другими инвесторами, и они хорошо реагируют на то, что мои деньги тоже там есть. Александр Чачава Родился в 1979 г. в Тбилиси. Окончил Московский государственный институт пищевых производств по специальности «автоматизированные системы обработки информации и управления». В 1999–2002 гг. работал журналистом, редактором в различных СМИ 2002 ведущий аналитик РБК 2003 сооснователь и директор по развитию Leta IT-company 2004 основатель и генеральный директор Eset Russia 2006 президент Leta Group 2012 основатель и управляющий партнер Leta Capital Например, во втором фонде есть у нас два инвестора – основатели компании Bright Box, мы еще из первого фонда в нее инвестировали. Она затем была успешно продана в Zurich Insurance Group, это крупнейшая швейцарская страховая компания. Основатели, заработав деньги не без моей помощи, инвестировали в следующий мой фонд и стали limited partners. Кроме них, там есть еще несколько предпринимателей. Я вхожу в крупнейшую международную сеть бизнес-лидеров YPO (Young Presidents Association), эта организация объединяет 26 000 предпринимателей в 180 странах. В ее формате я ежегодно организую международный саммит, посвященный инновациям из Восточной Европы. Так что у меня в фонде есть и европейские инвесторы, которые тоже верят в хорошие перспективы русскоязычных технологических предпринимателей и хотят на этом заработать. – Сколько сейчас у вас средств под управлением? – Где-то $75 млн на сегодняшний день. $15 млн – evergreen фонд, $50 млн – в Leta Capital I, еще где-то $10 млн – клубные инвестиции под сделки, шедшие от наших limited partners напрямую в проекты, но под нашим управлением. – $75 млн по меркам российского венчурного бизнеса – это много или мало? – Ну, по меркам российского венчурного рынка это нормально. Мы даже на американском рынке видим, что фонды ранних стадий – это $50–100 млн, и это считается нормальным. Для Европы же это идеальный размер, потому что на самом деле не такое большое число стартапов, которым нужно действительно много денег на ранней стадии. Конечно, в США поднимают фонды и на несколько миллиардов. Но вложить миллиард на ранней стадии в русскоязычных предпринимателей невозможно. Поэтому я считаю, что у нас в целом оптимальный фонд на сегодня. Думаю, что следующий фонд может быть больше, но ненамного. У небольших фондов гораздо выше вероятность показать венчурную доходность, особенно если умело распоряжаться деньгами и инвестировать только в лучших из лучших. – В 2018 г. вы открыли второй фонд на $50 млн – Leta Capital I. Зачем? – Во-первых, мы завершили инвестиции из первого фонда – цикл развития компаний и выходов. При этом наш пайплайн составляет примерно 2000 стартапов. Из них мы глубоко следим за 100–200 компаний и выбираем моменты, когда они начинают взлетать. Им в этот момент нужны резко деньги, и они знают, куда их нужно эффективно потратить. Мы можем делать 4–5 отличных сделок в год, средний чек – $2 млн. Вот, собственно, получился целевой таргет: нам нужен фонд на $50 млн, чтобы эффективно отработать следующие четыре года, обычный инвестиционный цикл венчурного фонда. – Можете привести примеры самых успешных выходов? – Bright Box я уже упоминал. С этой компанией я познакомился в начале ноября 2014 г., о сделке мы договаривались в ноябре, а платили в начале декабря. Собственно, в тот самый день, когда доллар вырос по отношению к рублю в 2 раза. Основатели Bright Box были уверены, что $1,5 млн не получат. Ну а мы деньги перевели. Те компании, которые привлекают инвестиции в кризис или перед началом кризиса, получают очень большой гандикап. Другим сложнее поднимать деньги, даже если они работают в очень привлекательной области. Фонды занимают выжидательную позицию, смотрят, что будет дальше, куда все пойдет, сколько это продлится. Bright Box специализируется на разработке и внедрении IT-решений в сфере Connected Car. В начале 2015 г. стало понятно, что ловить в этом плане в России нечего, надо продавать по всему миру. И на самом деле – спустя восемь месяцев они уже получили первого крупного клиента за рубежом, вскоре компания стала по-настоящему международной, перенеся штаб-квартиру в Швейцарию. Дальше буквально за два года ребята выскочили в лидеры рынка, у них был самый большой флот беспилотных машин под управлением, 300 000 автомобилей, выручка – более $10 млн. Соответственно, когда Zurich Insurance Group приняла новую стратегию и решила идти в сегмент smart-страхования, ей нужна была компания с большим количеством данных. В момент, когда они сделали предложение, на Bright Box было уже много претендентов, компания была на виду, но в итоге предложение Zurich Insurance оказалось самым интересным, они выкупили 100%. Еще одну компанию могу отметить – Unomy: это такая big data надстройка к CRM. Мы продали ее WeWork – и вообще, очень быстро сделали экзит. От инвестиций до экзита два года прошло. WeWork тогда активно росла, они не только бизнес-центры строили, но и создавали экосистему для своих резидентов. Ну а Unomy делала очень классную, удобную систему, дополняющую и обогащающую обычную CRM. Я лично был против сделки, потому что мне казалось, что эта компания завтра станет единорогом. Но основатель решил иначе, ему предложили возглавить в WeWork весь процесс создания экосистемы. В любом случае мы на этой сделке хорошо заработали. Во всех случаях мы стараемся работать только с самыми перспективными, прорывными фирмами, с по-хорошему упертыми основателями, готовыми мир перевернуть. Отмечу тут компании inDriver, Double Data, DevAR, Unigine. – Были неуспешные выходы, которые можно вспомнить? Были ситуации, когда вы ушли слишком рано? – Безусловно, в нашей истории есть и провалы, и ошибки – как и у каждого инвестфонда. Например, AppsFlyer – сейчас их оценка – $1,6 млрд. У нас с ними было подписано рамочное инвестиционное соглашение в том же 2014 году, и мы обо всем договорились. Но в самый последний момент пришел американский венчурный фонд, который дал в два раза более высокую оценку. Мы тогда имели возможность пойти в синдикат с фондом, сказать – возьмите и от нас денег. Но нам тогда показалось, что их оценка в $14 млн слишком высока, плюс немного огорчились – и не пошли в эту сделку. А в этом году компания привлекла $210 млн. Сейчас еще взлетает компания Miro. Два года назад с ними вели переговоры, но решили не инвестировать, подумали, что есть много инструментов, которые, по сути, почти то же самое. Думаю, что мы просто недоразобрались в продукте, плюс еще у меня была микроинвестиция много-много лет назад в сходную идею, которая провалилась. Может быть, это у меня такое наследственное осталось на подкорке. Leta Capital Венчурный фондПартнеры: Александр Чачава (управляющий партнер) и Сергей Топоров. Средства под управлением – $75 млн.Создан в 2012 г., специализируется на инвестициях в высокотехнологичные стартапы в области корпоративного SaaS, технологий машинного обучения и искусственного интеллекта, робототехники, VR/AR и проч. Другого плана пример – разработчик бестелесных «воздушных» дисплеев Displair, абсолютная инновация и вау-продукт. С ним – в 2012 г. – мы совершили все ошибки, которые может совершить венчурный фонд. Во-первых, мы полезли в индустрию, в которой на самом деле мало что понимали. Я до деталей, до винтиков разобрал Displair спустя два года после инвестиции вместе со специалистом и понял, откуда все эти детские болезни и почему так сложно довести продукт до серийного производства и сколько это должно стоить. А тогда мы полезли в проект со своими $2 млн, хотя нужно было минимум на два порядка больше. Всего компания $6 млн привлекла – не мы одни такие дураки оказались, много других уважаемых инвесторов тоже совершили эту ошибку. Тогда мы, имея лишь 2% от необходимой суммы, ввязались в авантюру, хотя поначалу все казалось очень классно: открытие года на крупнейшей в мире выставке электроники CES, более 100 интервью ведущим телеканалам и СМИ, от CNN до Playboy, более 5000 предзаказов по цене $20 000 за штуку. Но в итоге все посыпалось как карточный домик, потому что «железо» – это продукт, который надо изобрести, произвести, маркетировать, доставить и проч. Там очень много нюансов, и все они очень дорогие, требуют суперквалифицированного персонала, который есть всего в паре десятков компаний мира. Опытные израильские разработчики инноваций с десятками миллионов долларов инвестиций все равно идут под крыло крупных производителей, становясь IP Technology Partner, продавая им свою интеллектуальную собственность в обмен на роялти с продукта. Очень много новинок крупных брендов – это на самом деле такие истории, только они и возможны в сегодняшнем мире. А мы полезли с открытым забралом и голой задницей мир электроники покорять. Вообще говоря, если смотреть на статистику, – третий, четвертый фонд у инвестиционных фирм самые успешные. Потому что шишки свои уже набили, но глаза еще горят. Мы вот сейчас приближаемся к лучшей своей форме. – Не хотите ли вы расширить номенклатуру и круг инвестиций? Есть, к примеру, биотех, фудтех, агротех... – На самом деле пока нет. Потому что мы инвестируем только в те ниши, которые хорошо понимаем и чувствуем на кончиках пальцев. Но у меня есть два хобби, которые – я не исключаю – через какое-то время расширят номенклатуру инвестиций. Первое – это life science, а второе – экология. В широком понимании life science – это и биотехнологии, и фармацевтика, и биоинформатика – все то, что золотому миллиарду как раз нужно и интересно для улучшения качества и продолжительности жизни. И не только ему. Экология же это и про переработку отходов, и про сохранение природы, и про безотходные производства. Эти направления сейчас очень бурно развиваются. Я много езжу по стране и миру, мое детское увлечение экологией переросло в любовь к путешествиям, но при этом я по-прежнему экологией интересуюсь довольно профессионально. Известно, что сейчас мы тратим 2,5 ресурса Земли, т. е. потребляем каждый год в 2,5 раза больше ресурсов Земли, чем она восполняет, это грубая оценка, но она правдивая. Я думаю, что экотех и осознанность потребления неизбежно будут развиваться, иначе мы придем к реальному апокалипсису, через глобальное потепление и другие необратимые процессы. Потребность в решении этих задач очень серьезная и высокая. Соответственно, туда приходят новые технологии и большие деньги. И там есть, где применить предпринимательские навыки. Я вообще считаю, что до тех пор, пока спасением Земли занимаются государства, ничего хорошего не будет. Там тоже нужны эффективные предприниматели. Я считаю, что гораздо проще привести в порядок Землю, чем колонизировать Марс. Но это проекты не здесь и сейчас, а на десятки лет. Сейчас же мои все мысли – про инвестиции в IT-стартапы. – Вы недавно раскрыли некоторые финансовые показатели. А зачем? Ведь в России венчурные фонды обычно так не делают. – Причин несколько. Раскрытие показателей для американских фондов – достаточно обычная практика. Это неплохо работает, там венчурная индустрия достаточно открыта, и конкуренция между венчурными фондами устроена несколько иначе, чем в России. В США источник капитала для фондов – институциональные инвесторы и фэмили-офисы семейных династий. У нас же источника капитала два: государство – с ним мы не очень настроены работать – и капиталисты первого поколения, начавшие строить бизнес в 1990–2000 гг. Их плюсы – ум, хватка, энергетика, потому что они в основном сами эти деньги заработали и построили компании. Но проблема их в том, что бизнес их развивался в то время, когда репутация только формировалась и были большие проблемы с взаимным доверием. Что говорить, весь бизнес в стране работал несколько по другим правилам и в других условиях. Наши капиталисты не очень охотно отдают деньги в управление, они привыкли все контролировать. Я регулярно получаю приглашения возглавить венчурное направление того или иного фэмили-офиса крупного капиталиста. Даже те, кто готов отдавать капитал в фонд, просят себе право голоса в инвесткомитете, а то и право вето. Недавно мы вели переговоры с крупным институциональным фондом из Евросоюза, который инвестировал уже в 135 венчурных фондов. Так вот, когда они спросили, какие права в инвесткомитете будут у инвесторов, я подумал про себя: «Ну вот, и они туда же», но твердо ответил, что никаких. И к моему удивлению, они очень положительно на это отреагировали, на мой вопрос «почему?» объяснили, что они оценивают профессионализм команды. И если ей доверяют свои деньги, то уж точно не хотят, чтобы в принятие решения вмешивались неизвестные им и, возможно, непрофессиональные инвесторы. Мы абсолютно осознанно выбрали более сложный путь, но более профессиональный и потому эффективный. Сегодня Leta Capital строит серийную инвестиционную фирму, которая непременно должна быть открыта – мы хотим людям показать, что успешны; что мы возвращаем инвесторам больше денег, чем у них взяли; что мы даем хорошую доходность; ничего не скрываем, честно и эффективно работаем. А еще мы много общаемся с коллегами и обмениваемся опытом – это важно для нашего молодого венчурного рынка, который испытывает множество проблем. «Наступает эпоха русскоязычных технологических предпринимателей» – Как будут строиться отношения между фондами и IT-компаниями из-за обвала цен на нефть и пандемии COVID-19? – Я считаю, что в мире сейчас наступает эпоха русскоязычных технологических предпринимателей. Русскоязычные программисты всегда воспринимались как лучшие в мире, сейчас они избавились от своего основного недостатка – местоположения где-то на востоке. Потому что теперь все понимают, что удаленные команды – это нормально. Мы говорили раньше, что основная проблема русскоязычных предпринимателей – это развитие так называемых мягких навыков (softskills), среди них много интровертов. В текущих тяжелых условиях изоляции интроверты чувствуют себя лучше, чем экстраверты. Опять же я вижу, что в тяжелых условиях лучше себя чувствуют предприниматели, уже имеющие опыт преодоления кризисов. У нас и с этим проблем нет, у нас кризисы случаются заметно чаще, чем в США. В критической ситуации наши люди начинают активнее генерировать идеи, упорнее работать. Кост-эффективность сегодня новая реалия, в ближайшие несколько лет все будут экономить, а наши компании всегда были более кост-эффективны. Не от хорошей жизни, но вот это тоже теперь плюс. И наконец, исторически консервативную Европу просто вынудили пересесть в онлайн, потреблять инновации и внедрять технологии, а российским стартапам выходить в Европу всегда было проще и дешевле, чем в США. Мы там гораздо более конкурентоспособны, даже если ретроспективно посмотреть на крупные IT-компании русскоязычных предпринимателей прошлых лет, это хорошо видно. Сейчас в стартап-сообществе отношение к русскоязычным предпринимателям, которые фондируются частными деньгами, у которых не торчат уши каких-то там госфондов и т. д., – к ним отношение вполне нормальное. Инвесторы же видят, что выходцы из России, из стран бывшего Советского Союза строят многомиллиардные компании, и обычно они отличаются высочайшим качеством продукта, необычным подходом и сильной бизнес-моделью. Таким образом, компании, основанные русскоязычными предпринимателями, становятся гораздо более привлекательными и интересными для всех профессиональных инвесторов. – Известно, что почти всегда русские стартапы были недооценены. Что-то изменится теперь? – Они и остаются недооцененными. Это американские и китайские стартапы переоценены. Оценка обычно разгоняется ажиотажем, а вокруг русскоязычных предпринимателей и команд разработчиков из России такого ажиотажа нет, их ценность понимает небольшое количество профессиональных инвесторов. Я думаю, что несколько громких IPO или других событий ликвидности изменит ситуацию. Но пока ситуация такова, что более сильный с точки зрения исследований и разработок стартап, основанный русскоязычными предпринимателями, имеет существенно более низкую оценку, чем полностью американский. Да, когда у американского стартапа сотни миллионов долларов инвестиций, он, несмотря на свою невысокую эффективность, просто завалит деньгами рынок, задавит и т. д. Но теперь, когда все-таки будет меньше денег и суммы чеков упадут и на Западе, это как раз станет хорошей возможностью для русскоязычных стартапов. Плюс к тому, когда русскоязычный стартап перестает быть стартапом в маленьком московском или питерском офисе, а превращается уже в полноценную международную компанию, мультипликатор у него становится уже западным, а не российским. Соответственно, те, кто инвестирует на ранней стадии, получают дополнительный апсайд к своему капиталу, к росту акционерной стоимости. И в этом случае такие фонды, как наш, получают дополнительные преимущества и дополнительную доходность в результате этой самой недооценки стартапов на самом раннем этапе. – В связи со всем происходящим вы не допускаете, что центр венчурного финансирования сместится из США в Юго-Восточную Азию или куда-то еще? – Если мы смотрим на количество единорогов и на размеры капиталов, то я думаю, что мир уже не монополярен. США не собираются сдавать позиции. Хотя по количеству единорогов США и Китай уже сравнялись, мы видим появление большого количества единорогов в других странах Азии, в Европе. Я встречался недавно с управляющим партнером ведущего венчурного фонда Кремниевой долины здесь, в Москве, и он мне рассказывал, что они ищут проекты на стадии роста по всему миру: география не так важна, важен сам проект. Он говорил мне, что, если мы доводим хороший местный проект от ранней стадии до стадии быстрого роста, они с удовольствием будут инвестировать. Как таковых границ для IT-бизнеса нет, тренд смещается от Америки и Китая ко многим относительно небольшим кластерам, где много талантов. То есть мы в ближайшие 10–20 лет увидим, что венчурные проекты будут производить 20–30 супергородов. В Америке этими городами станут Бостон, Сан-Франциско, окрестности Кремниевой долины, очевидно, Нью-Йорк, еще 3–4 появятся. В Китае будет несколько, в Европе – с десяток. Я думаю, Москва, Санкт-Петербург, Киев, Минск будут в топе европейских кластеров. То есть границы сотрутся совсем, огромное значение будут иметь мегаполисы. И тогда речь уже пойдет о конкуренции Москвы с Берлином или Киева с Шэньчжэнем, Шанхаем или Санкт-Петербурга с каким-нибудь Остином или Детройтом. Что-то мне подсказывает, что у наших городов тут очень неплохие шансы. – Как вы думаете, в каких отраслях сейчас будут выстреливать российские стартапы? – Если говорить про IT – то это все, что связано с софтом. Сейчас любой IT-стартап – это, наверное, во многом уже софтверный стартап. И при этом разработка софта как раз тот устойчивый навык, который характеризует российских специалистов. Причем именно разработка умного софта. Если мы посмотрим на рынок аутсорсинга, то увидим, что низкоквалифицированный аутсорсинг идет в Индию, а высококвалифицированный – в Россию. Тут наши фундаментальные знания математики, физики, каких-то точных наук сильно помогают. Да, во многом это наследие Советского Союза, но по-прежнему в России каждый год появляются десятки тысяч математиков-программистов мирового уровня. И если вчера они в основном делали что-то по заказу других IT-компаний или работали в корпорациях, то сейчас всем этим людям интереснее создавать свои продукты. Появилась целая плеяда, как я уже говорил, предпринимателей, которые готовы возглавлять эти процессы. Если вчера они работали на кого-то, то сейчас уже создают компании для себя. Да, чаще всего по-прежнему не в российской юрисдикции, но по крайней мере для себя, причем работают в самых передовых направлениях машинного обучения, искусственного интеллекта, виртуальной и дополненной реальности. Я думаю, что эти компании крайне перспективны. – А что взлетит внутри этого софтверного сообщества? – Очень сложно классифицировать внутри, все смешалось – сейчас какой софтверный стартап ни возьми, там есть элементы нейросетей, искусственного интеллекта и проч. Но именно у наших компаний больше экспертизы в направлениях, которые находятся на гребне, а новый кризис как раз подсветил все болевые точки. Например, непродуктовый ритейл, у которого не было онлайн-доставки, выручку уронил до нуля, а у тех, кто озаботился этим направлением ранее, выручка упала «всего лишь» на 60%. Ясно, что эти, последние, выжить могут, а те, у кого на 100%, однозначно нет. Надо было инвестировать в технологии. С образованием то же самое. Сейчас все дети сидят по домам – пробил час образовательных онлайн-платформ. Они давно развиваются, но сейчас по понятным причинам настоящий бум. И либо они докажут, что эффективны и с их помощью можно всерьез учиться, либо, когда дети вернутся в школы, они нам скажут, что не хотят больше учиться онлайн. Еще есть виртуальная и дополненная реальность. Там много технических и бизнесовых вопросов, но мы уже отчетливо видим, что существуют достаточно большие рынки их корпоративного применения. И в нашем портфеле есть стартапы, которые зарабатывают реальные деньги именно в этой сфере. Да, время тотальной виртуальной реальности еще не наступило и, может быть, не скоро наступит, но все равно рынки, связанные с AR и VR, станут многомиллиардными, и наши стартапы займут здесь достойное место. «Эти три кризиса мы будем ощущать весь 2020 год» – Будет ли мир после пандемии прежним? Куда уйдут инвесторы? Что они вообще будут делать? – Ну, конечно, наш мир изменится, и быстро. После пандемии мир придет туда, куда он и шел, только за полгода-год, а не за 10–15 лет. В 2018–2019 гг. мы сделали ставку на онлайн-платформы обучения, на облачный софт, на средства удаленной работы, на технологии, которые помогают автоматизировать, роботизировать, упростить бизнес-процессы, повысить их эффективность. Сейчас, когда сотрудники сидят по домам, а им нужно как-то работать, когда дети дома, а им надо как-то учиться, выясняется, что без наших сервисов вообще не прожить. И если вчера они воспринимались как классные вспомогательные фичи и предназначались для каких-то не очень широких категорий людей, то сегодня они востребованы всеми. Мы ожидали, что это произойдет через 5–8 лет, но сегодня, в период кризиса и пандемии, вдруг обнаружилось, что люди и компании могут меняться необычайно быстро. /Личный архив / Ведомости На Tesla по Москве Александр Чачава – один из первых покупателей автомобиля Tesla в России. Он рассказал, чем ему приглянулся электромобиль и удобно ли на нем ездить в нашей стране: «Во-первых, мне нравятся новые технологии. Когда я был в Кремниевой долине много лет назад, прокатился на Tesla Roadster – это то самое авто, которое потом отправилось в космос. Это была моя первая поездка на электрической машине, и мне она очень понравилась. Электромобиль до того момента для меня был чем-то вроде гольфкара, а тут я понял, что это полноценный агрегат, очень быстрый и удобный. Потом, в 2013 г., когда я уже вернулся в Москву, отец мне сказал: «Ну, в Москве электромобилем пользоваться невозможно». И у меня сразу возникла идея доказать, что невозможное возможно. Розеток для зарядки не было, техобслуживания не было, поддержки не было, даже ввезти нормально ее нельзя было. Tesla ввозили через Белоруссию, потому что Россия новые несертифицированные машины ввозить запрещала. Легально к нам можно было ввезти только подержанную, а я хотел именно с фабрики, поэтому ее сертифицировали как новую в Белоруссии – и у меня, наверное, единственная Tesla в мире, где в ПТС написано, что это продукт Республики Беларусь. В принципе, мы даже в своем фонде стараемся инвестировать в стартапы, которые делают что-то, что весь рынок считает невозможным или не верным. Ведь если стартап делает все правильно, то, скорее всего, он будет плыть в общем потоке и не выделится, не выскочит, не станет венчурной историей. Видимо, привычки в бизнесе передаются и на привычки в быту, и иногда хочется доказать, что невозможное возможно, особенно в мире технологий и инноваций». Я общался с несколькими крупными компаниями, которые раньше считали, что им нужны годы для трансформации, а сегодня они все развернули инфраструктуру для удаленной работы на десятки тысяч сотрудников всего за неделю-две. И все это худо-бедно работает – пройдет месяц, и оно будет работать отлично, а еще через месяц они вообще не захотят этих сотрудников или половину из них возвращать в офис. Конечно же, это наложит очень серьезный отпечаток на инфраструктуру, которая нужна таким компаниям, на их бизнес-процессы, и проч., проч. Люди, принимающие решения, большинство уже в солидном возрасте, говорили, что онлайн не работает, что они не могут проводить совет директоров удаленно, что это не эффективно. Сейчас они вынуждены это делать, и все проходит замечательно. Десятки, сотни крупных компаний, которые не мыслили существования без бизнес-поездок, сейчас говорят, что точно сократят количество поездок минимум на 50%. И задача технологии, задача технологических компаний как раз сделать так, чтобы этот новый мир мог продолжать нормально функционировать. Болезни и безработица – это, конечно, плохо. С другой стороны, когда, как не в кризис, становиться лучше, анализировать, что ты делаешь не так, куда нужно развиваться. – Как будут влиять цены на нефть и обвал рубля на IT-индустрию? – Да, влияние будет. Кризис 2014–2015 гг. немножко был похож на то, что сейчас происходит: резко оборвались связи, началась безработица, упал спрос на товары, и рубль обесценился. Я думаю, что для экономики это, с одной стороны, крайне тяжело, но с другой – появился еще один шанс слезть с нефтяной иглы. Я с ужасом вспоминаю периоды, когда нефть стоила $120–140 за баррель. Мозг отключался напрочь, потому что нам казалось, что он уже и не нужен. Я уверен: чем нефть дешевле, тем стратегически российской экономике и российскому обществу должно быть лучше, потому что все будет зависеть не от ресурсов, не от госкорпораций, а от талантливых людей, которых у нас много. Если они поймут, что построить достойную жизнь – выполнимая задача, что они в состоянии это сделать, что они могут удаленно работать в любой точке мира, это даст им возможность быть независимыми и хорошо зарабатывать – не важно, какая сегодня цена за баррель. – Вы видите дно? Где оно, как оно выглядит? – Нет, я не знаю, сложно прогнозировать. Как говорят, мы сейчас в трех кризисах одновременно. С одной стороны, это пандемия, усугубленная паникой, с другой – кризис на сырьевых рынках, с третьей – институциональный и социальный кризис. Мы очень сильно изменили свой образ жизни, и на всех это влияет по-разному: кто-то потерял работу, кто-то просто изменил привычный уклад, кто-то паникует. Я думаю, эти три кризиса мы будем ощущать весь 2020 год. Думаю, в сентябре этот кризис догонит каждого из нас – нас ждет скачок безработицы, рецессия, падение спроса. В США экономика более гибкая, там легко сокращают персонал, поэтому уже сейчас там 10 млн безработных. А в России – по разным причинам – это несколько инерционный процесс, поэтому мы увидим большое число безработных только через несколько месяцев. Если говорить про дно такого хаоса, то, наверное, это III квартал. Возможно, я не самый лучший прогнозист, но мне кажется, что, когда этот снежный ком накопится, люди четко осознают, что болезнь – это не самое страшное. А действительно страшное – то, что мы оказались в непривычном новом мире. Расхлебывать все это с точки зрения экономики и проч., наверное, придется пару лет. При этом все же некоторые области будут хорошо развиваться и восстановятся быстро. И именно IT позволит рынку выйти из кризиса и паники, поможет найти людям новую работу. И в этом я вижу отличный исторический шанс, сегодня всем очевидна возросшая ценность хорошего образования, высокого уровня интеллекта, пассионарности. Я думаю, в течение нескольких лет мы увидим появление в России дополнительно несколько миллионов пассионариев, которые не ждут подачек от государства, а сами изменяют свою жизнь к лучшему, взаимодействуя со всем миром.