poetry: Закончил эту главку и как-то неловко, даже стыдно стало, ведь прилежные учителя нашей послевоенной семилетки все-таки давали и дали нам основательные знания, формировали характер, жизненную позицию и тот, мой, деревенский, менталитет. А я же так бессовестно обнажил их недостатки, умаляя достоинства. Более того, всячески выпячивал свою "личность", бестолково суетящуюся, пытающуюся соперничать с более успешными учениками, особу вечно чем-то недовольную, бесполезную и даже привередливую во многих житейских ситуациях. Одно меня оправдывает, что теперь уже давнюю правду девятого мая тысяча девятьсот сорок пятого года изобразил именно такой, какой она увиделась мне в нашем многострадальном селе Сторожевое - Первое, жители которого (итак не очень-то богатые) были под чистую разорены войной. Долго колебался, надо ли предоставлять мою версию тех несытых дней на суд читателей, но коллеги и единомышленники настояли-таки на своем. К моим вдохновителям и доброжелателям хочется причислить самого первого и самого внимательного читателя и критика Валерию Демарину, сопереживавшую вездесущему оборванцу, на удивление уцелевшему в то несовместимое с жизнью время ...
  Да, очень уж далек был тот День Победы, пропахший не только порохом, но и кровью, потом, дымом, гарью и затянувшимся ожиданием. А еще запомнился он надолго непреходящим страхом, унижением, вонью чужих мундиров, ненавистным лошадиным ржанием вражеских солдат, обильными трофеями и мусором войны, всякими разными штуковинами, очень даже опасными как для взрослых, так и особенно для любопытных детей. И так сейчас обидно слышать, когда спросят: помню ли я конкретно тот, первый день Победы и многие другие, за ним последующие Ещё как помню! И никогда, никогда не забуду. На то и дана человеку не только долговременная, но и емкая память. Это когда одни и те же события повторяются, проговариваются не один десяток лет, накапливаются, нарастают в голове, что бы когда нужно заявить о себе. Потому и помню всё до мельчайших подробностей, штрихов и штришочков, больших и малых картинок, которые могут показаться современному читателю одноцветными, а то и вовсе скучными, навязчивыми. Ну, уж извините, пожалуйста, без этих подробностей целостной панорамы даже одного исторического дня у меня никак не получится. Хотите узнать, каков он был для меня Хотите... тогда запаситесь сверхдостаточным терпением. Только, подчеркиваю, обойдется мой рассказ о Дне Победы без радужных салютов и всенародного ликования. Тут очень кстати напомнить известные всем слова из оптимистической и в то же время трагической песни-марша: тот день был со слезами на глазах, с приглушенной радостью и горькой-прегорькой печалью. Начну с того, что к той незабываемой дате мне набежало без малого восемь взрослых лет! Рост - один метр тридцать сантиметров, вес - неизвестен из-за отсутствия даже примитивного аппарата для взвешивания... Возраст, согласитесь, даже очень солидный. А по тогдашним меркам, точнее, по меркам той, военной, поры - это солидная надёжа и опора матерям и бабушкам. Потому как взрослых мужиков в домах, чуть ли не во всех, раз-два и обчелся. Если были, то немощные старики или изуродованные войной калеки. Однако эта ремарка не обо мне. Никакой надёжи или крепкой опоры в собственной семье из меня не выходило по той прозаической причине, что всё или почти всё по дому за меня выполняли старшие братья Василий и Алексей. А я же числился у взрослых запасным, помощником на отдаленную перспективу, вроде пресловутого пятого колеса. Родители меня, тщедушное и болезненное создание, берегли и жалели, ничего серьезного по хозяйству делать не поручали. Лишь бы их квелый Толинка не простужался, но ежедневно ходил бы в школу, не пропускал уроков и радовал хорошими отметками бабушку с мамой, да ещё любопытных соседей со всего ...Тюнинова порядчика (переулка, аж из пяти дворов!). По этой или по другим причинам и так не слишком усердный и сознательный сыночек и внучек, воспринявший как должное чрезмерную опеку взрослых, скоро привык ни чем серьезным не обременять себя. Так в училище (по бабушкиной терминологии) бывал гостем и не очень частым. Тут уж, скажем так, нечто наследственное перешло от старших братьев. Особенно от Лёшечки. Это они, всё они, по очереди подавали дурной пример мне, младшенькому братцу. Так за Василием, юношей не очень-то дисциплинированным, несколько раньше пристально следила уж больно строгая и довольно старая (моё личное суждение!), всегда в черном-пречерном облачении учительница Полина Тимофеевна. В том, что эта училка была уж дюже суровой, я был непоколебимо убеждён. Она, нисколечко не таясь и не стыдясь(!), как заправский мужик... курила цигарки (на всё наше в то время все же многолюдное село их, завзятых курильщиц, было только двое: Полина Тимофеевна и Антонина Петровна, жена приезжего директора школы. А сейчас сколько курящих учительниц Как и куда шаганул прогресс, однако!). Так же, как мужик, Полина Тимофеевна сплёвывала лишнюю слюну на глазах малолетних копировальщиков. Как говорилось мною раньше, средний братец Алеша также подвергался постоянному контролю хотя и не курящей, но уж слишком усердной Татьяны Гавриловны, жены сельского ветеринара Ивана Кареева. Она с завидным постоянством обивала пороги нашего чересчур скромного жилища, пытаясь наставить на путь разумный очень даже хозяйственного нашего мужичка. Доходилась до тех пор, пока неусердный ученичок, не дотянув до шестого класса, подался в город Воронеж. Так, скажите, чем же я должен быть хуже или лучше моих милых братцев Их "примерное" поведение так воодушевляло меня, что иногда аж стал превосходить их по некоторым поведенческим показателям, совершая более оригинальные и дерзкие поступки. Еще бы, уж слишком рано для первоклашки Толинки надо было портить отношения со своей заботливой-таки классной наставницей Анастасией Егоровной, учительницей из местных. Впрочем, она больше, чем я, так "анализировал" тогда сложившиеся взаимоотношения, виновата. Надо же было ей додуматься: на каждом уроке учительница только и делала, что вовсю нахваливала моего вечного соперника - Толика Курьянова. Ну, известная всей школе личность! Он у неё и круглым отличником превозносился до самых небес! И своей безупречной собранностью всему классу пример подавал! А на деле выходило как(): чтобы одолеть меня в уличной потасовке, он всегда призывал на помощь Васю, меньшего брата. А это, согласитесь, совсем не по-честному выходило. Не спорю, в чем-то Анастасия Егоровна, это я тогда тоже так подумывал, была права. Но не во всем же! На уроках по русскому языку, "Родной литературе" мы шли с этим выскочкой вровень. Мои эмоциональные устные пересказы текстов, декламирование стихов ребята слушали джаже с большим вниманием, чем его тусклые отчеты. Только в проклятой и занудной арифметике Маркизет меня превосходил и намного. Не любила меня арифметика, и я отвечал ей такой же взаимностью. Слава Богу, наличествовал и вертелся в нашем классе (и не единственный) паренек, который хоть на какое-то время отвлекал внимание Анастасии Егоровны от столь важной классной персоны. Это был Павлик по прозвищу Чубук, а по фамилии Иноземцев. Для учеников он был и оставался пожизненно Чубуком. Только учителя называли его по фамилии, неизвестно откуда взявшейся в нашем селе. Даже при богатой фантазии трудно вам будет представить плутоватую физиономию этого непутевого мальчугана. Возьмусь помочь вам. На удлиненной лисьей мордочке - два огромных круглых глаза, сдвинутых неоправданно близко к переносице, чуть ниже - также два длинных искривленных, начавших желтеть (от пробных пока затяжек самосадом) передних зуба, раза в полтора больше, чем у меня. Об этой удивительной рожице школьные юмористы заявляли, что она уж слишком простовата и даже топорна. Выделялся он еще неуемным баловством, неуемной энергией, постоянной непоседливостью. Ко всему прочему у Чубука - неистребимое желание пощупать и потрогать, разобрать, переконструировать и снова собрать разные опасные штучки, занятие с которыми уже стоило Пашке половины правой ладони, опять-таки такой замысловатой конфигурации, которой не встретить ни у одного из отмеченных войной наших дотошных исследователей. Ладонь - без трех пальцев: среднего, безымянного и мизинца. Для наглядности, положите свою ладонь на стол и мысленно проведите линию по диагонали от основания указательного пальца к наружной косточке запястья. У него как раз и осталась именно такая клешня, как у большущего рака (позабавлялся любопытный наш товарищ взрывателем от гранаты). Сидел за первой партой, у всегда горячей печки, этот энергичный непоседа и постоянный возмутитель строгой тишины, которую так обожали и оберегали наши учителя. Как только интерес к его изувеченной руке-клешне заметно поубавился, особенно со стороны досужих девчонок, Чубук придумал настоящий цирковой номер, опять же навеянный военным временем. Его он готов был показывать и повторять каждый божий день. Как только Анастасия Егоровна отворачивалась к доске и начинала слышно так царапать мелом очередную длинную и умную фразу по шершавой поверхности доски, этот дьяволенок, не в пример учительнице, бесшумно разворачивался лицом к классу, давно ожидавшему оригинального действа. Расставив как можно шире ноги, левой рукой он расстегивал единственную пуговицу на ширинке, затем ею же поднимал повыше чернильницу и начинал замедленно изображать, что сливает в штаны чернила, при этом размешивая истово так нечто из натуральной сажи в тряпичных складках своей искалеченной клешней. Под гипнозом немигающих бесстыжих глаз Чубука мы зажимали рты и, так и не засмеявшись, прятались под парты. Недоумевающая Анастасия Егоровна поворачивалась теперь уже в нашу сторону, но видела опустевшие парты и вмиг преобразившуюся невозмутимую и безгрешную рожицу Чубука, невинными глазами взирающего на разгневанную классную. Поразительное спокойствие маленького наглеца еще больше взвинчивало нас, доводя до истерических слез. В отличие от Анастасии Егоровны, Чубук пытался преподнести нам первые уроки смехотерапии, однако из его оздоровительной затеи ничего не получалось. У всех у нас еще кружилась голова не от излишнего ума, а от недоедания. Постоянно, ежеминутно и ежесекундно хотелось есть, но отнюдь не смеяться. Потому лицедейства Чубука поубавились, к большому удовольствию учителей, а вскоре и совсем прекратились. Сидел я в то время за второй партой, как раз за спиной Иноземцева, отчетливо видел его выходки, но, как и все, не смеялся, хотя все-таки пытался, так что лицо мое от безуспешной попытки, видимо, преображалось до карикатурной неузнаваемости. По этой или по другой какой причине, мне неведомой, Чубук часто обзывал меня "Тюня косомордый". От других ребят подобного прозвища в свой адрес не слышал, потому на соседа-красавца не обижался, да и кличка эта, не подкрепленная иными-другими озорниками, скоро забылась. Рядом со мной Анастасия Егоровна усадила Маньку Киселиху (не спутайте ее с Нюркой Пирожихой, о которой расскажу вам как-нибудь попозже). Так вот, соседка моя, в общем-то девочка неглупая, как огня боялась сглазу. Ребята, зная о ее взрослой слабости, на уроках шепотом, а на переменках во весь голос начинали что-нибудь расхваливать из ее имущества: "Маруся, какая же на тебе кофта хорошая, сколько же у тебя их!" Ответ Киселихи был молниеносным и точь-в-точь всегда одинаковым: "Посчитайте себе губы и зубы". Свои зубы и губы считать никто не собирался, зато следующий балагур начинал удивляться ее четверкам и пятеркам в тетрадке. Так повторялось почти что ежедневно, до тех пор, пока Манька не перестала реагировать на шуточки ровесниц и ровесников. Меня, соседа своего, она вроде и не замечала, на фокусы Чубука старалась не обращать внимания, очевидно, помня наказ (звучавший из уст всех наших матерей) авторитетной родительницы своей: "Учись, Маруся, человеком станешь!" И Маруся училась, стараясь нахватать как можно больше пятерок и четверок. В правом углу класса, опять же, если смотреть от доски, за последней партой восседал Илюха Шишай. Сразу скажу, что он еще более чем Чубук, был изуродован. Его левый глаз, там, где зрачок, затянулся беловатой непрозрачной пленкой-бельмом. Ну а происхождение этого дефекта более трагическое и печальное. В эвакуации, в одном из тыловых хуторов то ли в Болдыревке, то ли в хуторе Веселый, он легко сблизился с местными мальчишками. Их и было-то с десяток. Ежедневно, от нечего делать, направлялись они дружной командой на пустырь расстреливать пустые немецкие консервные банки из рогаток. Дали пару раз пострелять Илюше, откровенно удивились, что этот эвакуированный оборванец почти никогда не мазал. Даже похвалили за меткую стрельбу, но своих рогаток больше не давали, как ни клянчил он стрелялки у ребят. А чтобы чужак не приставал, те мальчики посоветовали ему стащить противогаз у немца, захватившего хату его хозяйки. Они - де подобное уже совершали раньше и ничего страшного до сих пор не случилось: "Унеси у фрица противогаз, - повторяли хуторские ребята, - будет тебе резина, и с нами лишним добром поделишься, деревяшку готовую мы тебе бесплатно подарим". Соблазн - велик, он заглушал строгие увещевания мамы: не брать ничего чужого, ни в коем случае в хату к немцу не заходить!!! Но целый день быть сторонним наблюдателем, когда ребята с таким азартом занимались снайперским делом, забывая притом просить у матерей или бабушек вареных картох или "хоть корочку хлебца", совсем непосильное для мальчишки испытание. Наконец-таки Илюша, выкинув из головы материнские и прочие наставления, решился. Как только чужой солдат и хозяйка с его мамой покинули подворье, он, зайдя в хату, ловко открыл давно примеченный футляр для противогаза, извлек из него вонючее изделие, собственность германской армии, и минутно оказался на пустыре среди поджидавших любителей острых приключений. Вскоре от военного имущества остались стекла и другие лишние детали. Отличная немецкая резина была тут же раскроена на длинные полоски. Две из них ребята приспособили на новенькую деревяшку, остальные полосочки вручили авторам воровской оригинальной идеи. Несколько упоительных мальчишеских стрельбищ Илюша прожил в эйфории беспрерывных удач и почти приблизился к таким показателям в стрельбе из новенькой рогатки, когда его стали бы называть не иначе, как "Ворошиловский стрелок". Этого, к великому сожалению, не случилось, а произошло то, что и должно было свершиться: досужий немец обнаружил пропажу. Он, конечно же, видел не один раз и не два чумазых маленьких русских свиней с их примитивными стрелялками, потому легко догадался, где искать пропавшее имущество. Рано утром этот верзила в фашистском мундире ворвался с жестким армейским ремнем в сарай, в котором теснились хозяйка со своими квартирантами, нашел рогатку и, схватив полусонного парнишку за шкирку, выволок во двор беднягу и начал хлестать ремнем, где попало, при этом осыпая вдобавок воришку словесной непонятной бранью. Удары ремня больше всего приходились по голове и лицу, оно, лицо перепуганного насмерть мальчика, вскоре превратилось в сплошное кровавое месиво. Немец с таким же неистовством набросился бы и на Матрену Николаевну, мать Илюши, но прибежавшие на шум сослуживцы кое-как уняли разбушевавшегося товарища. О чем они кричали между собой, нашим людям было не понять. Переводчика на тот случай рядом не оказалось. Когда во дворе более или менее улеглось, кровь на лице и на исхудавшем тельце мальчика, где можно, вытерли. Однако его левый глаз сильно распух и затянулся, почти рядом с ним бугрилась большая лиловая шишка. Чтобы не попадаться немцу на глаза, мать с сыном, от греха подальше, перекочевали в другой хутор. Долго выхаживали мальчика, но никакие примочки, отвары и домашние снадобья от местных знахарок не помогали. Глаз остался целым, но его затянуло белой пленкой, им Илюша, к несчастью своему, ничего не видел. Не уменьшалась, а, наоборот, увеличивалась с каждым годом шишка возле поврежденного глаз, которая в конце концов доросла почти до величины грецкого ореха, дав нашему Илюше прозвище "Шишай". Он стал тихим и задумчивым мальчиком, учиться совсем не желал, оставаясь почти в каждом классе на второй год. Что их роднило с Пашкой Чубуком, так это постоянное желание чем-нибудь удивлять и угощать кого-нибудь, причем совершенно бескорыстно. Как-то Шишай, пригласив к себе нашего Васю и Петьку Лазунька, сына дедушки Лазаря, накормил приятелей картофельными оладиками, приготовленными им по собственному рецепту на солидоле, вместо коровьего или растительного масла. С голодухи, не разобравшись толком, гости по-быстрому слопали все угощение, хотя отталкивающий запах во время трапезы на халяву их все-таки смущал. Как маялись потом хозяин экспериментального блюда и подвалившие дегустаторы оладиков, неловко рассказывать, но придется-таки. Им, всем троим, промывали желудки, их по нескольку раз рвало, просто выворачивало наизнанку, а уж из нужника, если те успевали до него добежать, они подолгу не вылезали. Слава Богу, пронесло в прямом и переносном смысле. Только вот бельмо у Илюши не рассасывалось и со временем стало похожим, как бы теперь сказали, на бельмо булгаковского Коровьева. Так и сидел Илюша за партой тихо и смирно, никого не трогая. На Чубуковы забавы взирал одним глазом, не осуждая того и, как все, никогда не улыбаясь и не ухмыляясь. А все, вроде бы, думал о чем-то своем, далеком от забав малолетних одноклассников. И еще, всего несколько слов о лобастом Иване Балахнине, иначе наш негерой Толинка совсем затеряется среди таких колоритных особ, отученных войной как от дисциплины, так и от любви к наукам. Этот Иван, как и многие ребята, именно мальчики, в школу ходил с тяжеловесным металлическим ящиком, в который мадьяры укладывали пулеметные ленты. По всей видимости, в романовских и отроженских садах не так давно находились вражеские склады с боеприпасами. У глиновских школьников подобных вместительных "портфелей" не было, да они им, по правде сказать, и не очень-то нужны были. Во-первых, больно неподъемные, а во-вторых, класть в эти гремытухи нечего. Это ведь ребята южных улиц села, кроме одной тетрадки, могли загрузить в железные коробки до десятка своих или краденых яблок. И хрумкать с удовольствием яблочками, а то и грушками на переменках или тайком на уроках, на зависть мальчикам и девочкам с Глиновки или Бугра, у которых ни яблонь, ни груш в садах не было. На учебу Балахнин дубоват был, зато посильнее всех одноклассников. Как что, так кулаки в ход пускал. Однако ни Илюшу, ни Чубука он не смел трогать. Улыбался (тут скорее подойдет местное словечко "лыбился") тоже беззвучно, обнажая редкие мышиные зубы. Сам "блоха" (подобная кличка Балахнина, как нетрудно догадаться, принадлежала почти всем многочисленным носителям этой фамилии в нашем селе) уже успел отметиться тем, что всю вторую четверть на странице школьной газеты "За учебу" провисела на него карикатура. На ней был изображен переросток с огромными кулачищами, которыми он хлобыстал крохотную девочку, свою же одноклассницу, Маруську Цуриху (об этом свидетельствовали подписи под рисунком). Карикатуры этой Иван нисколечко не стыдился, отнюдь, он даже гордился тем, что его рисовал взаправдашний художник Василий Каширин, которого также дразнили не иначе, как Васька-Карандаш. Анастасия Егоровна, в минуты редкого расположения духа, рассказывала нам, что этот Вася проиллюстрировал стихотворение А.С. Пушкина "Песнь о вещем Олеге" (откуда нам было знать, что художник-самоучка просто скопировал репродукции мастеров кисти из хрестоматии, которую мы и в глаза тогда не видели). Выполнил он свою работу на десяти листах белого ватмана и все цветными карандашами (вам и не представить, какой это был дефицит в наше время!). Директору Титареву Г.М. так понравились копии, что он распорядился украсить ими стены своего временного жилища. Директор, налюбовавшись на картины вместе со своим семейством, стал приглашать и коллег взглянуть на работы юного сторожевского дарования. В числе таких счастливчиков-посетителей филиала малой "Третьяковки", как вы уже догадались, оказалась и наша учительница. А ведь директор, это моя опять-таки запоздалая мысль, мог бы выставить эти шедевры в коридоре школы на всеобщее обозрение, чтобы с редкой в ту пору экспозицией познакомились школьники. Но начальству во все времена и при любых обстоятельствах было виднее, как поступать и что делать. Лично мне удалось-таки заглянуть в филиал прославившейся галереи после того, как грозный для меня Титарев покинул Сторожевое. Ну вот, я опять сильно и намного отвлекся от ведущей темы. Поверьте, все мои тогдашние ровесники и ровесницы, бесцеремонно расталкивая друг друга локтями, так и наровят все и сразу очутиться на страницах воспоминаний. Чаще всего не могу устоять перед таким напором и, простите ради Бога, уступаю им, несмотря ни на что, свою очередь... Все это и многое другое, о чем многого не расскажешь, случалось в школе. А дома Толинка, считавший домашние задания божьим наказанием и частенько игнорировавший их, был к тому времени уже избалованным своей семьей, падок и, представьте, весьма жадноват на чрезмерную незаслуженную похвалу. Без нее и дня прожить не мог. Опять повторюсь, что он готов был слушать и слышать, как тетка Машка, мама покойного приятеля и соседа Митроши, или тетка Наташка, родительница Белого и Кови, повторяли: "Нюра! (это моя мама). А Толинка-то твой - стоумовый!" И хотя мама была несколько иного мнения на мой счет, но и ей было лестно слышать подобное о собственном чаде. Потому-то самому башковитому и стоумовому сыночку как же не по нраву приходились хвалебные песнопения в честь постоянного конкурента Анатолия Курьянова со стороны Анастасии Егоровны. Я долго и мучительно искал подходящего случая во что бы то ни стало возвыситься над соперником хоть в чем-нибудь и как-нибудь. И, добиваясь желаемого, в конце концов, прославился, правда, не там, где отличаются соперничающие ученики. Сейчас расскажу об этом. Только картину, нет большое художественное полотно, может, даже панораму, вы представьте обязательно в цвете, с тенями, полутенями, с соответствующим задним планом. И двумя(!), исключительно двумя, действующими персонажами. Да нет, скорее с одним из главных героев этой трагикомической картины. Приготовились Тогда смотрите, как торопится неприметный такой мальчонка, гонимый малой нуждой, к отдаленному от школы плетеному тесному курятнику, именуемому коллективным нужником. В его левой половине, что условно обозначалась буквой "М", два очка, в которые трусоватый малыш страшно как боится сверзиться, оправданно боится, потому что эти дыры огромные, а полок нужника, извините, туалета тоже плетеный и к тому же осклизлый настолько, что ему трудно удержаться на нем. Дамское отделение - совершенно пустое, по причине тоже очень банальной: вся глина любознательнейшими сорванцами была начисто отодрана от плетня-перегородки. Наши представительницы иного пола посещали туалет только во время уроков и сразу по нескольку особ. Одни из них стояли на стреме, а другие справляли дело, не терпящее отлагательства. Но ни предусмотрительные девчонки, ни каких другие персонажи в отхожем месте в тот момент не присутствовали, а, следовательно, и на воображаемой картине их быть не могло. Потому Толинка, которому уж совсем-совсем приспичило, успел добежать до огромной снежной кучи, что живописно красовалась рядом с нужником, исписанной свежайшими автографами и несколько порыжевевшими. Скорей, скорей! Спешит Толинка, пристраиваясь возле расцвеченного снежного кучугура. Только-только жиденькая струйка из краника успела пробежаться и прочертить нечто замысловатое на не первой свежести стенке, как чья-то огромная тень накрыла и Толинку, и всю угловатую поверхность кучи, вдоль и поперек изъеденную глубокими подписями будущих знаменитостей. И не только застлала весь белый свет, но при этом чья-то холодная и жесткая рука резко выдернула его маленькое ушко из-под облезлого малахая, больно и сильно потянула вверх вместе с враз ужавшимся зайчишкой. Остатки безгрешной жидкости со страху полились и закапали совсем не туда, куда были нацелены. А грозный голос, противный голос Григория Митрофановича, отставника и директора семилетки, уже подавал грозную команду откуда-то с высокого далека: "А ну сгребай своё "приспятье", негодник! Да поживее у меня!" Поди, попробуй, не послушайся этого бывшего офицера, вечно откашливающегося обильной мокротой, которую он, как и Полина Тимофеевна, сплевывал на глазах не только школьников, но и учителей, в белую тряпку и ненадолго прятал её в карман поистаскавшейся армейской шинели. Вот и начал провинившийся "негодник" сгребать моментально окоченевшими ручонками то, чего не успел наделать и то, что наделали чуть раньше, на переменке, и значительно обильнее другие старшеклассники и малыши вместе с ними, которым, выходит, крупно повезло. Ручонки мои на крепком морозе застыли так, как никогда не замерзали. Кое- что уже подмерзшее в кучку все-таки нагреб. Только тогда директор разжал жёсткие клещи свои, и я пустился от него бечь. Забежал в коридор школы и подставил руки под тоненькую струйку из бочка с водой для питья, пока дотошная и скупая техничка Настя Гурова не прогнала. Воды обиженному и пристыженному мальчишке пожалела. Тут уж она была права, её, воду эту, в ведрах носить приходилось издалека. Вот такой нисколечко не смешной казус произошел почему-то со мной, а не с Маркизетом, и случай этот никак не украсил мою "безупречную" школьную биографию. Однако это, по сути, ординарное происшествие, к большому сожалению, задержалось где-то там, на уровне подсознания, на всю оставшуюся жизнь. И сном и духом своим не знал тогда ничегошеньки о теории Зигмунда Фрейда, но на практике, выходит, успел с ней столкнуться. Казалось бы, и не принародный стыд, но он настолько въелся в сознание того маленького человечка, что так и остался не выводимым родимым пятном. Помните меня, бегавшего смотреть паровоз в Давыдовку Я еще прятался тогда по этой самой деликатной причине от женщин-попутчиц за ореховый кустик. И теперь, иногда по-детски комплексуя, будто слышу грозный оклик и надрывный кашель, приглушенный временем; инстинктивно увертываюсь от пальцев, холодных и безжалостных, выворачивающих мое крохотное беззащитное ушко. Вот и пытайся усомниться в правоте доктора Фрейда! Плохое, особенно несправедливое, запоминается навсегда! Еще как запоминается! Очень стыдно было тогда кому-либо пожаловаться или при ком-то поплакаться. Разве что моей бабушке Марихе и то на ушко. Её слова-утешения тоже запомнились: "Попробывала б эта сволочь (директор, а то кто же еще!) поизмываться над большими ребятами...Они его самого заставили бы г...о выгребать голыми руками со дна нужника". Истинная правда из уст моей харизматичной бабули успокаивала, но ненадолго. Что, казалось бы, мне еще иного надо Но время, вынужденно повторюсь в который раз, так и не выветрило из памяти непедагогичный урок педагога, да еще облеченного властью. Так откуда, спрашивается, им, хорошим отношениям - как к очагу просвещения, так и к директору, моей первой учительнице, её любимчикам и вообще ко всем школьным работникам - взяться Вот почему тогда, в ту майскую среду победного 1945 года, вместо семилетки, очутился в гостях у другой бабушки, маминой мамы, обойдя школу не такой уж дальней дорогой... Чего не помню, так это того, обрадовалась ли моему нежданному пришествию бабушка Давыдова. Но для меня это и не столь важно было. Небось, не выдворила бы. Главное, а это действительно самое главное, моему внезапному приходу были рады-радехоньки еще больше, чем я, дурасливики, дошколята Женя с Аней. Тогда до самого условного обеда втроём мы так разбаловались, так распрыгались по полу и по снарядным ящикам - вместо голого стола и пустого сундука для одежды, что не продохнуть было от поднявшейся пыли в их такой же убогой землянке. Наша общая бабука (это Женино ласкательное обращение к бабушке) терпела-терпела щенячью визготню троих внуков с беготней и истошными воплями (исходившими больше всего от суматошной Анечки!), что в конце концов не выдержала. Под надуманным, но мне, школьнику, очень даже понятным предлогом, она, наконец, изрекла: "Унучек (это она так ко мне обратилась), а не пора ли тебе домой, родимый, ведь там, поди, изождались тебя!" Захотелось бабушке ответить что-то умное, наподобие того, что мы, бабушка, еще не отыгрались за время, проведенное в изгнании. Но ведь подумал так об этом гораздо позже, когда оказался дома. А тогда сдержался, не нагрубил, но и не сказал нужных слов. По той простой причине, что и эта, другая бабушка, меня ждала, жалела даже больше, чем Женю с Аней. Хоть я и мозолил ей глаза, но не так часто, как увалень Женька с капризной Аней. Жил-то на расстоянии, а потому и гостинчики она совала иногда мне тайком от поднадоевших домашних внуков. Как же "дальнего" унучика не приголубить И ведь брал от нее гостинчики, брал без зазрения совести то яичко, то яблочко, объедая сирот - Женю с Аней. Разомлевший, весь вспотевший и даже охрипший маленько, выскакиваю, так и не наигравшись, из душной землянки. Снова, как и утром, оказываюсь под нудно моросящим довольно прохладным дождичком. Совсем промокшая и склизкая огородная тропочка, вывиливаясь, бежит то между картофельными бороздками, то мимо будущих огуречных и помидорных лунок и грядок.
prose: Более того, я сделал все возможное, чтобы подчеркнуть свою "личность", которая является тщеславием, пытаясь конкурировать с более успешными студентами, особенно недовольными, бесполезными и даже заслуживающими доверия во многих жизненных ситуациях.