poetry: Вскоре она выводит меня прямёхонько к вновь возрожденному административному зданию (наспех слепленному из жиденьких бревен сторожевского нестроевого леса, глины и песка) - сельскому Совету. Тут уж обойдусь без сакраментальной фразы, используемой многими авторами: "Как щас помню!" Потому что в этом нет никакой надобности. Чего же мне не запомнить той унылой и будничной картины Как и ранним утром, снова увидел флаг над крылечком сельсовета. Для ясности уточню, что это было не огромное развевающееся полотнище, а всего лишь скромный кусок ситца, некогда бывшего ярко-красным, теперь же свисающего выгоревшей тряпкой с флагштока (обструганной ореховой палки). Еще бы мне не запомнить, как с хлипких временных ступенек крыльца спустились закутанные в лохмотья бабы, за ними - такие же неповоротливые два деда и тоже в преветхой одежонке - жертве проклятого голода и на одежду. Изо ртов обоих дряхлых кавалеров торчало по дымящейся самокрутке. И бабы и деды резко притормаживают и разом начинают громко рабалакивать, причем вразнобой и часто при этом махая руками. Прямо как на первом послевоенном общем сельском собрании развыступались граждане. По первоначальным их словам, исходившим от деда Тихона Шушерина, что был побойчее своих собеседников, вместе взятых, долетело до моих тогда ещё очень чутких слухалок: "Одолели-таки проклятого германца, чтоб ему, б...е, ни дна ни покрышки на веки вечные..." Были и другие неприличные словечки как от мужиков, так и на этот раз от несдержавшихся наших женщин. И куда как покрепче вступительной речи, исходившей от первого оратора, которые остерегусь-таки озвучивать. Да я уже и не слушал новость первостепенной важности, доставленную или Толиком Костаком - нашим почтовозом - из Старой Хворостани (или каким другим нарочным из самого райцентра - Давыдовки в связи с таким чрезвычайным событием). Телефона, а тем более радио, в не отстроенном селе пока не имелось да и не предвиделось даже на отдаленную перспективу. Тем знаменательным днем моя суеверная бабуля, а поздним вечером не менее мнительная мама, а за ними такие же предубежденные братья, как и большинство жителей Сторожевого, верящих особенно во время непредвиденных бедствий и в чох и в сон, также не подали вида, что рады моему заявлению. Последние даже поспешили заявить, что уже слышали о разгроме немецко-фашистских войск и капитуляции Германии. Но ничего вразумительного из-за все тех же устоявшихся предрассудков так и не добавили. В нашем селе все жители до единого, как и мои родные, боялись сглазу. Начнем, еще раньше заявляли братья, преждевременно хвастать, а папаньку-победителя, главу семейства, возьмут убьют или подстрелят чертовы финны. Такая осторожная радость, тем более на потом, была почти что в каждой семье, куда не успели прилететь ужасные похоронки. Сглазу, поспешной оценки, непроверенной весточки боялись, иногда не без основания.
  Большинство женщин, многие из которых уже считались к тому времени вдовами, встретили новость о победе горькими слезами. И как тогда ни пытался наш председатель строжиться и кипятиться, рассылая гонцов по всем куреням и землянкам, чтобы собрать наш освобожденный из неволи народ на торжественный митинг, но под нудно моросящим дождем не набралось и сотни самых послушных граждан. Василий Григорьевич вознамерился было произнести торжественную речь по такому случаю, но она, речь эта, наспех составленная, не получилась. Стоявшие перед сельским Советом бабы по одной, а потом и разом начали всхлипывать, а некоторые заголосили (разрыдались). Седоволосые деды были посдержаннее и покрепче на слезы. Хромые, слепые, безрукие гражданские и бывшие военные вовсе не заявились на Поляну. А дождик то моросил, то брал передышку. Словно сама матушка-природа или, тут я совсем запутался, мачеха что ли, как это часто бывает в подобных ситуациях, доплакивала скупые холодные слезы. Война, вдоволь поиздевавшись над сторожевским людом, откатилась в дальние, неизвестные нам страны. Да и чему, скажите, было радоваться Пройдет еще много дней, недель, месяцев, даже лет, а блуждающие по необъятной стране серые листки похоронок отыщут-таки своих адресатов, пребывающих в нервозном состоянии. В них, как это принято, стандартные телеграфные строчки: ваш муж погиб тогда-то и там-то или ваш сын пропал без вести...Тетя моей мамы, Прасковья Иванова, получила солдатский треугольник спустя месяц после девятого мая. Взяла в руки тот треугольничек полевой почты и обмерла, предчувствуя беду. Адрес-то на конверте был написан не рукой её сыночка Фили... Действительно, в письме фронтовые товарищи танкиста Филиппа Иванова сообщали матери, что младший лейтенант Иванов Ф. Е. погиб в полдень 9 мая на одной из оживленных улиц города Берлина. Их лейтенант всего лишь высунул голову из люка "тридцатьчетверки" и был сражен пулей немецкого снайпера. Правду говорят, что одиноким горе не бывает: еще до эвакуации, в начале 1942 года, на второй день вторжения оккупантов в Сторожевое, Егора Иванова, мужа маминой тети, немцы расстреляли прямо в полисаднике возле их дома за "связь" с партизанами. Так и осталась обезумевшая от горя жена и мать с умственно неполноценным юношей-ребенком Колей на руках, мальчиком с чистыми васильковыми глазками. Подобное случалось довольно часто. И наших одиноких жен и безутешных матерей не перечесть! А когда спохватились все-таки посчитать сторожевских горемык - оказалось, что уже и поздно. Так скажите, разве могли разделить многие мои ровесники, уже потерявшие своих отцов, радость долгожданной весточки о Дне Победы со мной или с другими нашими сверстниками, отцы и братья которых вот-вот должны были вернуться домой Естественно, не могли порадоваться в тот день мои двоюродные брат Женя и его сестра Аня. Их отец, дядя Федя, служивший в кавалерии, пропал без вести. Никогда не увидят своих отцов, положивших головы на полях сражений, мои товарищи и друзья: Яша Курьянов со своими братьями и сестрами, Вася Иванов и его сестра Маруся, Вася Курьянов и его сестра Евдокия, Толик Иванов и Аня, его сестра; Александр и Василий Воробьевы, Николай и Алексей Тюнины; Тюнины Илья и Наталья; Тюнины Алексей и Прасковья; Иван Образцов; Федя Хорсов; Толик Костак; Федя Романов; Аня Образцова; Таня и Дуся, дочери Никитичны; Иван Курьянов; Мария, дочь тетки Ганьки, Митя, сын тетки Савельевны, Петр Быковский, Иван и Николай Воробьевы... Это те и многие другие сироты, с некоторыми из них я враждовал по-детски и в то же время дружил. Они, названные мною мальчишки и девчонки, заметьте, были только с нашей не такой уж протяжённой улицы Глиновки (Набережной по-теперешнему).
prose: Вскоре она ведет меня прямо к вновь возрожденному административному зданию (наспех ослепленному бревнами сторожевого леса, когтями и песком) - к сельсовету.