text:
Пролог
СТЕНЬКА РАЗИН У СИНБИРСКА
Проявить боярам рвенье
не с руки,
Бились шибко в этот день
Казаки
Из абыли прежний страх
до поры
И бросались в бой, в зубах топоры!
У Синбирска ватаман Стенька Разин
С Юшкой Барятинским бьётся князем
Рвётся ненависть чрез край
Тех, кто нищ!
За казаццкий встали рай двести тыщ!
Прёт с дубиной казачьё крик и визг!
Гонит Разин их мечом на Синбирск!
Эх, Сарынь на кичку! У Синбирска
Первый бой проигран Барятинским
Стенька Разин на коне
впереди.
Глядь: в голутвенной войне
победит!
Штурм Синбирского Кремля...
Чернь, на слом!
Поднялася вся земля
за добром.
Православье за себя крепко билось:
Набежало, но опять откатилось!
Чёрный барам мсти, народ,
не робей
В бой набольший вас ведёт
лиходей!
Шло хрестьянство, - вот напасть
крест творя,
Не за Разина молясь -
за царя!
Стенька падает с коня - бесполезно
Спор дубиною вести в век железный...
Жажду мученья венец
я в борьбе!
У Синбирска - и конец
голытьбе!
Уносили Стеньку в струг
прочь от стен!
Кто живым остался вдруг
вышел в плен!
Пепельный сентябрь[1] - море крови!..
Принцесса Анхальт-Цербстская во дрожи...
В записке черкано, что "занемог урод",
И как бы "сего дня вдруг не умрёт..."
Всю власть восхищенную ощущает кожей...
Муж мертв! Нет - жив! Ещё? Сегодня ж может...
Гонец?.. Второй нечистый лист берёт.
Да, так и есть! Окончил ОН живот!
"Был спор... Пьяны... Накинулись... О, боже!
Его не стало... Мы же - лишь разнять... Помилуй, матушка! Его уж не поднять..."
Начало Царствия... С грехом цареубийств[2]
Грядёт Екатеринин век бедой.
Она задумалась. Что грезится Второй? Пугать?... Пугач?.. В руке дрожащей - лист...
ОН входит в круг[3]. Сердца зажглися верой.
Великодушную простёр Заступник длань,
Чтоб двинуть воинство великое на брань,
Где каждый на себя возьмет без меры.
Взывают к небу мстительные Керы! -
"Зрим Царство Новое! Переступивши грань,
С гонителей возьмем мы смерти дань!.."
Рассвет встает кровавою химерой...
"Исполним, батюшка, мы всё! Да будет так!"
"Чернь, замордованная ждет! На-конь, казак!
Мне послужите, детушки, как встарь!
Печаловаясь вашей горькой доле,
Вам говорю; теперь ищите воли!
Отмщенье аз... Я - точно государь!"
Ренбург[4] в осаде. Штурм... Палят из пушек.
Казак ЕМУ; "Поберегись - убьют!"
"На госудàрей разве ядра льют?
В бой голутвà! Заводы взял Хлопуша...
Пожар уже наш Катька не потушит!
Пущай захваченных господ ведут...
К мужицкому царю на Божий Суд!
Пришёл День Гнева по господски души!.."
Сказал. Задумался. И омрачился взор...
Вновь площадь грезит ту. Взнесён топор...
Народ... снега... Свой голос слышит; "Грешен!
Помилуй, православный люд!.."[5] - Вздохнул...
Конец?.. Очнулся... Вмиг платком махнул;
"Пока ещё - наш день!.. Дворян всех - вешать!"
IV
Москва - Берда. Здесь царствует Пётр Третий!
Железным выи гнет врагам жезлом...
За жизни - жизнь! За зло он платит злом!
Он принял всё за вас... Вы - не в ответе!
Но Беловодье - сон... Попались в сети
Мужицкой истины с дубьем и топором!
И льётся кровь напополам с вином!
И Правды не сыскать на этом свете...
Мятеж как смерч... Захватывает дух!
Вперёд! Вперёд! За Волгу, в Питербурх!
Графья́ пред НИМ... "Читайте манихвест!
"Вас жаловаю волей и землею!
Казацко царство в Яике построю!
Наследник - Павл. На том целуйте крест!.."
Они вошли: "За волю хватит мститься!
Суворов близко. Третий Пётр бежит,
Весь край в огне. Резня. Казань горит.
Не полно ли невинной крови литься?
Пора прибегнуть к милости царицы!
Сдавай оружье! Плаха нам грозит..."
"Измену вашу вижу, - говорит. -
Вяжи, Иван... Лишь дай перекреститься..." -
Пред ним - граф Панин: "Кто же ты таков?"
"Я Емельян Иванов Пугачёв!" -
Граф - либерал. Но деспот - здесь! Шалишь!
Что Просвещенья век забыл в ударе:
"Как смел ты, вор, назваться государем?"
"Не ворон я, я - воронёнок лишь..."
Эпилог
ЕВАНГЕЛИЕ ОТ ПУГАЧЕВА
Не труба, а набат окрест! -
Чернь спешит на поповый двор!
В грудь попа бьет тяжёлый крест.
Ряса - рвань, а в руке - топор.
"Вот святое слово - "мятеж"!
для гонимого смерть - пустяк!
У кого уже нет надежд
На господских спляшет костях!
Православные, с нами Бог! Говорил Иисус: "Будь тверд! В мир принес я не мир, но меч!"
Выползайте из всех щелей
С топорами закончить срок
Кровопивцев и упырей!
В дом боярина рвется смерд
Терем местью голых зажечь!
Гласу Бога не прекословь!
Царь Пётр Третий пришёл - Пугач!
Царство Новое зри сквозь кровь,
"Аллилуйя" услышь сквозь плач!
Пусть по битым, кто канул в марь,
Не наставить в церквах свечей,
Лишь бы строил мужицкий царь
Царство равных - без богачей"
Так он кончил. И рвёт раб цепь!
И пошли они к топору!
Чтоб господскую смерить крепь,
И как все, лечь в Черном Яру!..
Не труба, а набат окрест!
Чернь спешит на церковный двор!
В грудь попа бьет тяжёлый крест.
Ряса - рвань, а в руке - топор.

domain: music


text:
Замок души моей
Мой дорогой поэт, мой нежный друг,
Мой феодал соседний и могучий...
В моем дворце, изваянном из камня,
есть комната прекраснейшая в замке: то
Дружбы комната, то комната моих друзей.
Цветами белыми украшена она, гирлянды бе -
лые цветов ползут по снежным мраморам...
И в эту комнату люблю я заходите по ве -
черам и там беседы нежные, неслышные,
незримые вести с друзьями. В семье мо -
их друзей душа усталой "Птицы" отды -
хает.
В беседе нежной слушаем опять твои
"поэзии" и упиваемся журчащей их мелодией...
О нежный мой поэт и младший брат лю -
бимый, - из родников души глубоких со -
кровенных, бегут стремительно и пенясь
журчащие ручьи твоей души чудесной...
Но не всегда я в комнате друзей моих бываю...
Eсть в замке зал огромный, необъ -
ятный с колоннами заоблачных высот, -
то зал моих надежд, моих побед гря -
дущих... В него я с трепетом вхожу и
перед книгою судеб коленопреклоненно:
О жабе форменной молюсь
О жабе форменной тоскую...
(He вразумительна молитва и ты, поэт, о
ней забудь.
Мои терзанья и томленья поймешь потом
когда-нибудь...)
И там всю ночь с открытыми глазами
и с напряженным слухом я остаюсь,
как лук натянутый, стрелу пустить готовый...
Я ухожу тогда, когда Господь сверкающий
взойдет на свой балкон лазурный.
Ho есть средь комнат замка моего
еще одна, - то комната моих терзаний и сом -
нений... В нее я, крадучись, как вор ти -
хонько пробираюсь... И грудь свою открыв
и крепко стиснув зубы, даю себя терзать
бескровным палачам...
О, мой поэт, мой брат любимый и дале -
кий, так не терзали коршуны того, кто был
Великим Вором, как нас, его детей, тер -
зают птицы злые.
Мы, - племя Ворово - мы воры сами и вот
нам суждено страданьями отца страдать и
кровью сердца своего кормить голодных
птиц.
IV
Из этой комнаты моих немых стра -
даний я прохожу подземным скрытым хо -
дом в светлицу чистую моей любви не -
бесной. Гвоздики белые и красные склоняют
предо мной свои головки нежно, дыханьем
нежным дышат и тайны поверяют
мне свои цветочные, понятные цветам.
Неслышными, невнятными словами беседую
я с ними... Потом целую все склоненные кo
мне головки и тихо ухожу.
Мне ласково кивает за цветами мой гли -
няный божок Ермошка кривоногий...
Бывают, впрочем, дни, когда, томимый
беспокойством, спускаюсь я в мои подвалы -
подземные. Там чудища мои - страшилища
живут, бесформенные, странные созданья.
Там зарождаются чудовищные звери и там
живут без радости и света.
Я слышу ржавый лязг, рычанье грозное и
громкий скрежет... И к ним вхожу.
И вот стихает все. Ласкаясь и теснясь
кo мне наперерыв они стремятся. И трутся
о мои колени и выражают ласку, как уме -
ют, и жадно, напряженно ждут, чья очередь
увидеть свет и камнем стать немым.
Вот "Шельма робкая"... За ней.
"Кикимора" немая.
Вот "Духи Зла"...
Вот, "Птицы вещие" и знающие то,
чего никто не знает...
Вот чудища с ножами страшными,
живущие в лесах дремучих...
Вот, "Стерегущие" на всех путях
запретных...
Вот из "Nocturn'a" кроткие создания с
душою нежной, с телом безобразным...
Вот с теплой бархатною кожей соблазна
чудища ласкаются кo мне...
И где-то каркает больной и "Старый
Ворон"...
Без меры, без числа, без имени, без
формы теснятся чудища и ждущими, прося -
щими глазами смотрят...
И нежно я ласкаю их рукой и лапы теп -
лые тихонько пожимаю и глажу спины их
шершавые... Потом я ухожу и увожу из
них того, кого подскажет сердце...
И снова лязг и скрежет и рычанье, и
дикий вой чудовищных зверей...
Так света ждут, томясь и изнывая, чу -
довища мои, чтобы потом когда-нибудь за -
стыть в немом оцепенении...
VI
О, брат любимый и далекий, мне хочет -
ся еще твоим вожатым быть. Иду я мы -
сленно с тобой по амфиладе комнат. Вот
комната, где сны кошмарные, сумбурные
гнездятся.
Тут ужасы внезапного "Безумия"
и тихий бред спокойного безумца
и страх безумный "У обрыва жизни".
Вот смерть с мечом разящим притаилась,
вот сердце, как часы, она остановила, a
там, как птица хищная сидит y изголовья
и жадно напряженно ждет...
Вот "Скрипка сумасшедшего" с обор -
ванной струной... Окаменевшие в безмолвии зву -
ки - души страдающей предсмертные рыданья.
Но мимо ужасов.
VII
Мы входим в пышный зал. To мой
приемный зал, где я беседую с моим на -
родом.
Какая смесь и возрастов и лиц.
Вот мой "Рыбак" вернулся с рыбной
ловли, приземистый и толстый, как кapacь.
Ko мне пришел похвастаться добычей, хва -
стунишка...
Вот дети-школьники... Вот дети-ротозеи,
что собираются лететь превыше облаков...
Преславные и милые бутузы...
Вот робко приплелись "две сплетницы" и
стали и улыбаются смущенно и ждут, что
я журить их буду. Но некогда сегодня мне...
Вот "Маленькая мама с куклой"...
- Вот "Карл Иванович" стоит и смот -
рит виновато: почтеннейший вчера немно -
жечко "того" и я ему грожу шутливо паль -
цем... A дальше,
"Птица Перелетная - старуха-странница"...
За ней,
"Два короля" тихонько на ухо друг другу
шепчут тайны... не государственные... нет...
А вот кухарка Лиза "С милым сердцу"...
За ними тётка деревенская "Из Чухломы"...
Тут бабушка с детьми из цирка,
там дедушка "Купите поросят"...
Всех нужно обойти, всех приласкать и
выслушать слова сердечного привета.
A там в тени под аркой колоннады,
где солнце светит тускло и неярко, мои пе -
чальные "Влюбленные" сидят.
На их любовь, прекрасную и нежную,
жизнь навалилась тяжестью безмерной, и
тянутся для них безрадостные дни без
солнца, без цветов, без радостного смеха...
Вот женщина у "Жизни в лапах", гото -
вая упасть в объятья смерти жадной.
Вчера она была с собакой y могилы и долго
грустная стояла y креста. Потом её душа,
как раненая птица,
У птиц ночных искала утешенья...
Вот "Каменщик" пришел усталый...
Все та же ненависть в его глазах сверка -
ет, как зарница в ночи перед грозой...
Жму ласково его мозолистую руку.
Вот юноша с лицом мечтательным и
грустным... Любимец мой - "Алеша Кара -
мазов". À вот другой, в скуфье монашеской
с отчаянием во взоре допрашивает Бога,
зачем он создал мир, во зле погрязший.
Его душа как нежная мимоза, его вопрос,
как острая стрела...
В толпе страдающей, усталой и голодной
его вчера я видел на скале. Их вел ста -
рик...
О юноша - цветок земли чудесный!..
Я в грустные, прекрасные глаза его гля -
жу, целую в лоб и отхожу к другим.
О, мой поэт, не затворяй ворота сердца,
как солнце источай на всех тепло и свет.
Нет в мире ценности ценнее человека,
его страдающей, тоскующей души, его улыб -
ки ласковой и грустной, его веселости, свер -
кающего смеха и нежной устремленности
его любви безбрежной...
В глазах народа моего прочел я эти
строки и вот они горят, как огненные
знаки.
А зал - огромный зал, все наполняется
народом.
И с каждым, нитями любви, я связываю
сердце и нежный взгляд его я уношу с
собой.
Потом пустеет зал...
В мой парк спускаюсь я...
Уже вечерняя прохлада дышит, звучней
фонтанов бьющая струя... Я по темнею -
щим аллеям парка иду к Ермошке-богу
отдохнуть.
Вот по дороге "Скорби истукан". В
укромной нише из листвы зеленой, где ме -
дленно течет журчащий ручеек, я вижу
женщину, роняющую слезы, припавшую к
груди бездушной Истукана Скорби. И я, как
виноватый, на цыпочках тихонько отхожу,
чтоб сладость грусти не спугнуть прихо -
дом, кощунственно души молитву не нару -
шить.
Уж золотом сверкающим зажглись края
небес... Уже зеркальность озера окрасилась
багрянцем... День яркий уходя прощается с
землею, касается земли пурпурным поцелу -
ем...
Спокойно, как Дитя, усни земля...
Вот в центре парка я. Сюда сбегаются
дорожки отовсюду. И вот на фоне синего
темнеющего неба я вижу огромное из темной
бронзы изваяние бога - Ермошки бога счастья.
Склоняюсь я y божьего престола и тихую
творю молитву.
За всех, кто спит теперь,
За всех, кто бодрствует,
За всех, кто странствует
На всех путях земных.
За всех родившихся сегодня утром,
За всех, кто ночью умрет сегодня,
За всех обиженных,
За обижающих,
За всех страдающих
За всех ликующих,
Прошу тебя, как жрец Верховный:
Дай людям нежную улыбку Радости...
И тихо я склоняюсь снова и вновь творю
молитву.
Пусть тот, кто с горем к тебе при -
ходит,
Ответный отклик в душе находит.
Пусть тот, кто сгорбившись о счастьи
просит,
Твою улыбку в душе уносит...
О бог пузатый и кривоногий
И глуповатый и простодушный,
В твоем корявом и жирном теле,
Живет прекрасная, как утро ясная,
Душа святая.
Настанет время, погаснет солнце,
Потухнут звезды, на черном небе,
Но светом вечным в пространстве
будет
Сиять улыбка души прекрасной,
Души прекрасной - Ермошки бога.
Так я молюсь... Потом, когда луна под -
нимется над парком, я в замок возвра -
щаюсь полный дум.
Так я живу, о мой поэт, так провожу
я время в замке на скале.