text:
Выставка торговца рыбой
На чуть покатой мраморной плите они спят грудами - вон те на смугловатой зелени, постеленной на мокрый камень, а эти в мелких кузовах плетеных, ставших темными от влаги. Покрыта серебристой чешуей, одна из рыбин снизу вверх горбато выгнулась, как рукоять меча в гербе, и серебро на ней мерцает в напряженном блеске. Покрыта серебристой чешуей, другая сверху, где прочие лежат наискосок, как серебро седое, с испода черненое в чекане, в страхе открывает рот, и кажется, что жаждет вырваться из груды. А стоит только раз увидеть этот зев, как обнаружится у той, что бьется суетливо, еще один, исторгший жалобу. (Поскольку рот, откуда звук исходит, пребывает в немоте, названье "жалобы" возможно здесь как символ...) И вот, пожалуй в результате размышленья, находим мы глаза. Они плоски, они лежат с боков, как будто скрыты под стекляшкой круглой, глаза, где мчались образы, омытые водой, покуда были зрячи. С тех пор они не изменились - в них такая же тупая безучастность: волне их взгляд известен. Такое ж снулое и плоское вращенье вхолостую, как у вагонных фонарей при свете дня. Но, противостоя волнению стихии плотной, они бросали верно и легко, рисунок за рисунком, намек и перемену на дно сознания, неведомого нам. Уверенно и молча неслись они, приняв однажды твердое решенье, запрятанное вглубь. Уверенно и молча каждый день они, бегущей тенью скрыты, боролись против струй, зажавших их в тиски. Но вот теперь они извлечены из долгих прядей созерцанья своего - лежащие плашмя, они иному миру недоступны. Покрытый черной влагою зрачок объят кольцом, похожим на дымчатое золото фольги. И страшно, словно при укусе резком, узреть непроницаемость тех глаз - и вдруг почудится, что ты стоишь перед сплошным металлом и камнями, увиденными как бы на столе. И все, что выгнуто, глядится как железо, и груда отливающих, как сталь, шилообразных рыб лежит безжизненно и грузно, как груда инструментов, а рядом с ними те, что отшлифованы и смотрятся как камни. Они лежат все тут же, один возле другого: округлые и гладкие агаты в коричневых, белесых и золотых прожилках, бело-румяный мрамор полосами, куски нефрита с огранкою овальной, частично обработанный топаз, горный хрусталь с шипами аметиста, опалы из медузы. Еще на них тончайший слой оставшейся воды, их отрезающий от тех лучей, которым они чужды, они как запертый ларец, который бесполезно было бы пытаться вскрыть.
Saltimbanques[1]
Между Люксембургским дворцом и Пантеоном снова расположился со своей семьей папаша Роллен. Расстелен тот же ковер, те же поношенные пальто, теплые зимние пальто свалены на стул, где еще так много места, что младший сын, внук старика, время от времени прохаживается по краешку сиденья. Мальчику это нужно, он, как говорится, новичок в стремительном прыжке, когда, выходя из высокого сальто, он приземляется, его ногам больно. Его крупное лицо вот-вот зальют слезы, но они застывают в кромке широко раскрытых глаз. Поэтому он осторожно держит свою голову, словно полную чашу. Он не расстроен, скорее наоборот, если чаша расплескалась бы, он даже не заметил бы этого. Это просто боль, которая плачет, а такое мальчику простительно. Со временем ему станет легче, и боль наконец исчезнет. Отец давным-давно позабыл про нее, и дед тоже вот уже шестьдесят лет не помнит, иначе он не стал бы таким знаменитым. Но взгляни-ка - папаша Роллен, знаменитость всех ярмарок, уже не "работает". Он не размахивает чудовищными гирями и не вымолвит ни словечка - а ведь был речистей всех. Он занят барабаном. В трогательном смирении стоит он с отсутствующим выражением на лице атлета, опутанном беспорядочной сетью морщин, из каждой морщины как бы выглядывает груз прошлых напряженных лет. Одетый по-городскому, с вязаным галстуком небесно-голубого цвета на мощной шее, в скромном пиджачке, он отстранился от всех в зените своей заслуженной славы, пребывая в роли, которая, так сказать, не блещет. Но тот, кто в молодости видел его однажды, тот, конечно же, знает, что в этих рукавах таятся знаменитые мышцы, легчайшая игра которых заставляла взлетать гири. Тот прекрасно помнит его мастерскую работу и, перебрасываясь парой слов со своим земляком, показывает на старика, а старик чувствует их взгляды, рассеянно-задумчивые и полные почтения. Она еще, конечно, при мне, эта сила, молодые люди, думает он; и уж коли ее больше нет в руках, значит, она ушла в корни; она где-нибудь еще здесь, это целая глыба. И для барабана ее хватает с лихвой. И он колотит. Однако барабанит чаще, чем надо. Зять свистит ему и машет рукой; старик не ждет награды для барабанной тирады. Испуганный, он прерывает дробь на середине, поводит могучими плечами в свое оправдание и не спеша переступает с ноги на ногу. Но вот уже нужно остановиться. Черт возьми. Папаша! Папаша Роллен! Он вновь забарабанил. Ему едва ли это понять. Он мог бы барабанить без конца, пусть не думают, что он выдохся. Но вот выступает его дочь: она находчива и напориста, работает без сучка и без задоринки и потешается над всеми. Она теперь взяла дело в свои руки. Это приятно. Зять, конечно, работает хорошо, ничего не скажешь, с огоньком, как положено. Но у нее это в крови, сразу видно. Такой надо родиться. Она готова. Музыка, кричит она. И барабан старика громыхает, будто тот играет на сорока барабанах. Папаша Роллен, эй, папаша Роллен, кричит кто-то из зрителей, пробравшийся только что вперед и признавший его. Но старик походя только кивнул головой. Барабанная музыка - дело чести, а честь он строго блюдет.
Заклятие грозы
ГРОЗА гроза
чего тебе надо у нас, где сплошная нужда, где судьба-лиходейка, где загадочны души?
что ты над этим домом, где мы уже не уверены в завтрашнем дне, где мы только беженцы, живущие в бегстве, вошедшем вместе с тобой? что ты над нами, усталыми, потерявшими дух в тревожных полях? чего тебе надо от дерев, живущих дольше, чем самый древний старец среди нас? Какое право у тебя на тех, кто их посадил? Зачем ты старца прерываешь в его воспоминанье неустанном? А мы, живые, восседаем равнодушно здесь и копим наши силы тяжким грузом в плечах и сидим без дела, покуда ты в деянье. И дети пробудились, они удивлены, и эта ярость в воздухе, которой мать не может объяснить им. Она прижмет их крошечные лица к своим коленям поочередно, но каждое лицо знает, что лучше уже не будет.
Гроза гроза, чего тебе надо здесь, где хватает всего, а ты капля, переполнившая чашу? Здесь жизнь и временами смерть. Здесь глыбы горя и крохи радости в каком-нибудь ларе. Всего у нас в избытке, могу тебя уверить, - разрухи тоже, пепла в очаге и также шелухи картофельной. И половиц скрипучих, и мрака под ступеньками, всего, что бренно. Пусть сильный к сильным примыкает, вечный Боже, минуя нас.
Гроза, гроза, ступай к Марии деве (о ней ты знаешь?), стань такою крепкой, как ты можешь, она тебя полюбит, ибо она крепче, чем ты. Она играть начнет с тобой и не заметит, что ты страшна, - ведь Пресвятая дева крепче. Она тебя на длань возьмет, как большущего шмеля, тебе позволив жалить, но это будет не страданье в длани девы, а благо в твоем жале...
Люди-сандвичи[2]
Застывшие на фоне послеполуденной зимней хмари в своем багряно-желтом превосходстве, они были видны мне в стенном крестце Пантеона - отставленные в сторону рекламные щиты людей-сандвичей с длинными и костлявыми, как у комаров, ногами. Сумрак вынудил меня поднять глаза на фасад церкви Сент Этьена, только там, на чудесном инструменте этого здания, серый цвет играл во всех потаенных тонах. На лестнице сидели нищенки, одна из них на самой нижней ступеньке, выше другая, с малышкой на руках, у входа в церковь повис на костылях дряхлый папертник. Я вошел, и первое, что мне бросилось в глаза, - стоявшие у рекламных щитов мужчины. Все разного роста, они вытянулись один за другим в заношенных светло-голубых пиджаках; пять-шесть патлатых грязных голов, словно извлеченных на белый свет из помоек приблудными псами и насаженных на изогнутую суконную консоль рыжих воротников уродливой униформы, протертой до дыр. Музыка набирала силу и взлетала ввысь под своды храма; за красивой замыкающей хоры каменной оградой все сверкало и переливалось от золота и свечей, в лучах лениво плавали тысячи мглистых пылинок. Священник торжественно правил требу в пространстве, раздвинутом архитектурой и удлиненном тенями, на щеках мальчиков из хора то и дело вспыхивал румянец, и тот, кто был утомлен совершавшимся действом, уносил свой взгляд мимо колонн и свода в сумрак, пронизанный светом, проникающим сквозь старый витраж. Ныне и присно царила сама себя возвышающая музыка: она проникала в эти сердца, чтобы возвысить их, согреть чувства, и возвращала к мыслям о себе... Зачем чувства? Что за мысли? Память о прошлом. Но что такое память о прошлом без будущего? Один из людей-сандвичей, огромного роста, выглядел не так уж скверно: характерная голова, как сказали бы прежде, нос, красиво продолжающий непрерывную линию ото лба, соразмерность губ с бородой и усами, как на римском бюсте. Можно спросить: судьба, способна ли ты напомнить себе, чем ты здесь, собственно, занята? Почему ты не сумела достичь большего? Стыдно, судьба, у тебя должны были бы быть средства к цели... Он чувствует, что его кто-то рассматривает, но я отвожу взгляд, ему меня не видно в общей массе, и он снова успокаивается, огромный, в униформе из засаленной голубизны. Боже правый, а тот, маленький, по-человечески жалкий, втянул голову в плечи. Что происходило в нем? Эти пять-шесть людей-сандвичей, призови их небеса к ответу, принесли на землю ложь, несмотря на церковную музыку и таинственный полумрак, царящий в рождественской атмосфере. Возвращаясь, я заметил снаружи еще несколько людей-сандвичей, стоявших у рекламных щитов, им явно не о чем было вспомнить. Но праведники, возжаждай они однажды испытать себя в этой толчее, не оказались бы участниками чудесного перевоплощения, войди они в храм? Как мне хотелось, чтобы эти шестеро стоявших у входа в церковь с помощью подобного опрощения стояли бы рядом с теми шестерыми под сводами храма; это была форма видения, зависевшая от способности средневековья вернуть миру гармонию.
Клетка льва
Она ходит и ходит из стороны в сторону, как часовой по краю крепостного вала, где больше ничего нет. И, как в часовом, в ней тоска по дому, в осколках памяти гнетущая тоска. Подобно тому как на морском дне должно быть зеркало, зеркало из каюты затонувшего корабля, зеркальные осколки, которые, конечно, в любом случае ничего не отражают: ни лиц пассажиров, ни их жестов, ни манеры поворачиваться перед зеркалом и как-то неуклюже выглядеть со спины; ни стены, ни угла, где отдыхалось; еще меньше могут отражать то, что освещено зыбким светом снаружи и сверху; ничего, никого. Но подобно тому, как в тех осколках, может быть, появляются двойники водорослей или осевшей тинистой жижи, или внезапный двойник рыбьей головы, или двойник самих водных струй, текучих, мутноватых, вновь скопляющихся струй, далекие, искаженные, неверные и тут же снова исчезающие двойники того, что однажды было, - так воспоминания, треснувшие осколки воспоминаний покоятся на темном дне ее крови.
Она ходит и ходит из стороны в сторону вокруг него - льва, который болен. Хворь не раздражает и не унижает его: она только делает его одиноким. Когда он так лежит, мягко выпуская когти без всякого умысла, запрокинув высокомерную морду с потрепанной гривой и потухшими глазами, он восстанавливает для себя в памяти собственную скорбь о том, как однажды (вечно преодолевая себя) переоценил свои силы.
И вот теперь дрожь проходит по его мышцам то тут, то там, и они наливаются с тугим напряжением, то тут, то там появляются вдали друг от друга крошечные зародыши злобы; желчная кровь толчками вырывается из сердца, и ее осторожный испытанный ток по жилам полнится внезапной решимостью, когда она поступает в мозг. Но он смирился с тем, что происходит, поскольку это еще не конец, и он больше ничего не просит и остается ко всему безучастен. Только вдали от него - маленькая кисточка хвоста, ее полукруглое движение выдает в нем неописуемое презрение. Это движение настолько значительно, что львица останавливается и наблюдает - тревожно, взволнованно, выжидающе.
Но затем она снова принимается ходить безотрадной и забавной поступью часового, вечно возвращающегося на следы свои. Она ходит и ходит и порой показывает рассеянную маску, круглую и грузную, разлинованную прутьями решетки.
Она ходит, как ходят часы, и на ее морде, как на циферблате, означен таинственно близкий час: час ужаса, когда кто-то умирает.


text:
ФЕНОЛОГИЯ
Весны хорошая примета -
размер трехстопный красть у Фета,
заимствовать слегка.
Как отогревшиеся скворушки,
на нежном солнце чистим перышки, -
и счастливы пока.
Бог ближе, чем можно подумать, читая священные книги.
Он слышится в щебете птиц за окном,
ощутим в удлинившейся утренней неге,
весне, легкомысленно ткущей свои интриги,
одуряющем запахе леса с февральским лицом,
и солнце, сошедшем с ума, отразившись на тающем снеге.
В разрывах серых облаков
смеется февральское солнце,
чувствующее себя хозяином небосклона.
Снег ежится, как собака при виде волков,
понимает: скоро придется
принимать форму ручейного звона.
Последние дни февраля
зима проживает не зря,
к ночи берет свое:
сыплет сухим снежком,
стучит ледяным посошком,
наводит холода флер.
Весна томительно и хмуро
еще лишь только предстоит,
как неминуемое расставание
барана со своею шкурой.
Снег в лесу хранит неприступный вид
на грани мокрого покаяния.
Судьбы недремлющей уроки
приносит тающий февраль,
пронзительный и безнадежный.
Конца зимы нас учат боги
не ждать, смотреть не вблизь, а вдаль
и счет летам вести прилежный.
Взгляд из Сибири
Утром солнце светит с востока,
шлет привет с Ангары и Амура,
дарит теплом Приморья;
днем - с Памира взирает строго,
играет тибетские партитуры
восточного Лукоморья;
а вечерами, лучась устало,
склоняется к западу за Уралом.
Март проявляет себя роскошными снегопадами,
светом, идущим сквозь низкие облака,
солнцем, окруженным пронзительной голубизной
неба, отрывающегося от земли, руладами
утренних птиц, проверяющих перышки на боках
под ксилофон капели божественно ранней весной.
Весна приносит с собой сумятицу
чувств, настроений, прыжков погоды
от Средиземного моря до Ледовитого океана.
Однако солнце видимо катится
к равноденствию в Овне, к началу года,
как его понимают астрологи и бараны.
Весной душа не озабочена прошедшим,
и будущее прозревает смутно
за контурами тающего снега
и домиками серыми скворешен,
и каждое подаренное утро
встречает, как пришедшее от века.
В марте зима неизбежно вернется,
сожмет ледяную руку на горле
робких надежд на тепло и солнце,
морозным ветром глаза наполнит,
ясными звездами улыбнется.
Мутное небо середины марта
свежим снегом смягчает твердыню наста.
Надежды солнечного февраля
не сбылись, вопреки обещаниям календаря.
Что с того, что день не намного короче ночи?
Душа пробуждения не пророчит.
День не может быть равным ночи.
Они несравнимы, особенно ранней весной,
когда жизнь обещает гораздо больше,
чем реально дает: надежду, любовь и прочие
свои атрибуты, которые этой порой
кажутся веселее, пышней и толще.
Зимой снежинки много толще,
сугробы больше, снег белее,
луна ночами серебрится;
а нынче март - весны настройщик,
зима болеет и хиреет,
на Север нехотя теснится.
Морозы, лютующие в середине марта
на фоне яркого солнца и снега
трудно воспринимать всерьез. Просто зима
беспокоится, чувствуя, что ее карта
больше не козырь, что конец ее века,
и, жестоко играя, красиво сводит с ума.
Со страхом жду весны. Подумать невозможно,
что все великолепие сугробов и снегов
поглотит неизвестный великан: ангины
ему не миновать. Как хорошо жить в прошлом
и ощущать, что к переменам не готов,
и жизни не менять вторую половину.
Солнце движется над горизонтом
дольше, чем это можно было представить
под Новый Год, и вечерние сумерки
приходят положенным вечером. За оконным
стеклом проступают деревья: береза, сосна и
ели, еще на снегу, но уже о весне задумавшись.
Стоит мороз, и середина марта
ему, как говорится, не указ.
Печальная судьба надежд на лето.
Лопата дворника скребет с азартом
под солнцем снег как бы в последний раз,
но жители по-зимнему одеты.
Сибирская природа любит зиму,
расстается с ней с видимой неохотой,
ночами купается в снеге и холоде
проводя таким образом половину
добрую года, ледовым оплотом
укрепляя озера, реки и бороды.
Солнечные лучи пронизывают сосновую рощу,
заставляя сиять коричневые стволы
и зеленые лапы над искрящимся снегом.
Света столько, что трудно представить больше;
взгляд растворяется в небе, пытаясь уплыть
за горизонт на север, к чукчам и печенегам.
... а весеннее равноденствие
обещает нам жизнь новую,
завершает зиму суровую,
сулит летнее благоденствие.
Солнце лучики да распахивает,
ветерок снежинки отряхивает;
улыбаются красные девицы:
на весну, похоже, надеются.
На исходе зимы даже страшно подумать об осени:
теперь человеку необходима весна.
Тепло ощущается как потребность души, а не тела.
Месяц в холодном небе как серп на покосе, и
только собачий лай мешает сказать: "Тишина".
Мысль почти родилась, замерзла и улетела.
В начале марта весна в Сибири
не слишком отличается от зимы. Четыре
времени года скорее тешат человеческий ум,
нежели его просвещают. Весенний костюм
надо, видимо, заслужить. А пока что снег
покрывает все то, о чем думает человек.
Предвкушаю таянье снегов,
жду весны отчаянной и нежной,
с теплым ветром, грозным ледоходом
и разливом рек. Из небывалых снов
светит солнце, греет безмятежно
обещает счастие народам.
Сегодня услышал журчанье ручья
и не поверил своим глазам:
небесной гармонии звук.
Неужели это весна? Моя
мечта обращается к облакам,
зеленую ждет листву.
Текущие по городку ручьи
уносят шубу канувшей зимы,
ландшафт преображают в одночасье.
Светила разноликие лучи
успешно отделяют свет от тьмы,
и к этому я словно бы причастен.
Слышать ночью шорохи дождя,
толстых капель звонкое паденье,
звук шагов по полноводным лужам.
Думать, что сказала, уходя
мне зима в последнем помраченье,
и гадать, кому еще ты нужен.
Снег выпадает из ясного неба,
поражает на миг своей белизной
и тает на удивление сразу,
как в голодном рту ломоть хлеба.
Что еще человеку нужно весной?
Солнца столько, что можно делать запасы.
Апрель, но зима не сдается:
морозит ночами лужи,
днем осыпает снегом,
недолговечным под солнцем,
но холод декабрьской стужи
помнится человеком.
В Сибири весна долго стоит на грани
своего наступления в мире; неестественно
много солнца и отраженного снегом света,
вселяющего надежду на выживание
после долгой зимы. Ели стоят не одетыми
снегом, но по колено в нем, и если б не это
да сильный мороз, то почти похоже на лето.
Конец апреля. Солнце уже в Тельце,
и зима, понимая, что смотрится анахронизмом
собирает свои приметы, уступая весне
место под солнцем. На ясном холодном лице
неба - белая тень облаков, и капризным
весенним ветром веет уже не во сне.
Из окна слышатся звонкие голоса
детворы, безразличной к закату, хотя бы
и бледно-пастельных тонов зефира.
Незаметно садится солнце, и нежная полоса
света сливается с небом, оставляя слабый
намек на возвращенье светила в пределы мира.
В апреле день настолько длиннее ночи,
что ее как-то жалко: приходит поздно,
под утро скрывается в одночасье,
как робкий любовник, потупив очи,
чувствуя приближенье мужа; звездна,
немного морозна, приносит счастье.
Весна-таки образумилась,
не спряталась, не обиделась,
с теплым ветром к нам прилетела.
Зима долго слезу лила,
в снегах тающих виделась,
уходить совсем не хотела.
Весна оказалась желанной, холодной и краткой.
Следом явилось лето, представ не просто сезоном
но, скорее, мировоззрением. Жаркое солнце
растопило остатки снега, сразив догадкой
о пребыванье мира в пределах своих законов,
подчиняться которым, несмотря ни на что, придется.
Оранжевое солнце за лесом
в светло-малиновом небе
склоняется к горизонту.
Смотрят за ним с интересом
зеленого цвета побеги:
пушистые, нежные, новые.
НА ГРАНИ ВЗРОСЛЕНИЯ
Заканчивая жизненный сюжет,
никак его не подвожу итоги,
о старости совсем не хлопочу.
Я не умнею с протяженьем лет,
красоток искушаю на восторги
и менее обычного ворчу.
Впечатления раннего детства
стерла добрая память моя,
и теперь разыскиваю я
средство для успешнозабывания
отрочества мутного наследства,
юности позорного кокетства,
зрелости умелого злодейства,
старости бессильного раскаянья.
То, что меня в юности волновало
было скоро свергнуто с пьедестала,
а свершенья мои взрослые разные
оборачивались глупыми проказами;
и теперь на четырех своих конечностях
я смещаюсь в направлении Вечности.
Старость подкрадывается, как вечер,
сумерки жизни перестают быть метафорой,
в книгах пленяешься содержанием,
и вдруг понимаешь, что Бог человечен,
не предавая тебя анафеме
и не настаивая на расставании.
Старение это время, когда начинаешь любить природу,
ценишь в женщинах красоту, а не общедоступность,
не стремишься называть своими именами вещи,
головою не прыгнешь вниз ни в любовь, ни в воду,
присматриваешься к известной даме с косой или в ступе,
и смотришь на жизнь, как на поместье его помещик.
В зрелости время катится биллиардным шаром,
изредка попадая в лузу Большой Удачи,
хотя природа кия еще не вполне ясна;
уже не осталось надежд получить кое-что задаром,
виден удел, которому ты предназначен,
и снится ночами Божественная Тишина.
Подкравшаяся усталость
закрывает надежд горизонты,
приклеивает к подушке
голову по утрам. Умчалась
в прошлое юность, и дама с болонкой
снится гуляющей на опушке.
На стадии полуготовности
переверни котлету:
убавь отчасти огонь;
воспоминания молодости
поверяй по брегету,
а лучше вовсе не тронь.
Мудрость является не ко времени,
а к тому, кто ее неустанно ищет,
забывая про все остальное. Так рыба
ходит по океану с видом рассеянным,
в поисках свойственной ей пищи
Божественный исполняя верлибр.
Кипенье ума заменяется поиском смысла.
Кровь пока что течет, но с шампанским ее не сравнишь,
и сверканье удач головы уже не воскружит.
Необъятная память, что туча с громами, повисла,
но сознанье бежит ее, словно проворная мышь
и рисует, и грезит, и чудо себе ворожит.
Сковывая в области движений,
старость прибавляет нам сомнений
в смысле и достоинстве жизни.
Облетает клен широколистный,
властелин прощается с отчизной,
цепь колодезная вниз виснет.
Человек умнеет, не замечая того.
Собственные ошибки скорее выходят боком.
Поводы для печали выглядят легковесно.
Чудо узрев, скажешь себе: "Ого!",
видишь места, где прорастаешь мохом,
но не стремишься ввысь по скале отвесной.
.. и по мере приближения старости
улетают от меня всякие разности;
вижу смыслы на месте радостей,
замечаю приход усталости,
умиляюсь природы шалостям,
и любовь уступаю жалости.
ВОСПОМИНАНИЯ
Волшебные звуки чарующих лет
пригрезились мне в одночасье -
то юности слышался дивный кларнет,
и праздником было ненастье,
и струны души не повисли,
и Смысл отступал перед Жизнью.
Девушки, которые волнуют,
в прошлое уходят постепенно,
в платьицах с немодною длиною,
танцы позабытые танцуют
и не ждут большую перемену,
щеголяя толстою косою.
Шестидесятые, наивные
семидесятые, обманутые,
восьмидесятые, отравленные, -
вы были ясною картиною
лжи, на весь мир распахнутой,
корыстью хорошо приправленной.
Мне "оттепель" шестидесятых
была как в горле ком, как вата.
Временщики на месте палачей
полслова правды вымолвить не смеют,
страна, простершаяся у мощей,
и манекены на трибуне мавзолея.
Трудно поверить, но прошлое скрывается навсегда.
Растворившийся кофе не выпадет вновь в осадок,
и стареющий донжуан не вспомнит свою невинность.
И так странно думать, что уж не скажет "да"
или "нет" общественный разум, и цвет помады
не подорвет устоев отечества половины.
Я вырос посреди обширной равнины,
в городе, олицетворявшем страх на карте
мира, но им не проникся. Равнодушие
и двуличие предлагали мне свои спины
напрокат, чтоб я ими прельстился в азарте,
и не сказать, чтобы съели, но изрядно меня покушали.
Я помню первомайские парады
и радость демонстрирующих толп
на главных улицах столицы. "Миру - мир"
был главный лозунг, и ему преградой
лишь империализм, угрозы полн,
да группа "Битлз", юности кумир.
Раскуривая фимиам
своим ушедшим дням,
их вряд ли ты поймешь:
давно ушедшая среда,
хотя и лишена стыда,
предпочитает ложь.
Освобождаясь из-под гнета
сюжетов юности стальных,
не обвиняю в них кого-то,
ничто не отвергаю в них.
Прошу у ангела удачи
Немного света и тепла,
Чтоб у детей моих иначе
жизнь от рождения текла.
Жизнь собственного тела
я чувствовал несмело
в дни юности моей:
заботиться о плоти
не очень было в моде
давно ушедших дней.
Но жизненные бури
я ощущал на шкуре,
и ею дорожил,
и знал, что мне в дорогу
дана она от Бога,
что мир благословил.
Подростковые мои сочинения
не вводили никого в восхищение,
отличались особостью мнения.
Невнимательные учители
в моем слоге не предвосхитили
Слова власти пленительной.
А оно пришло самозванное,
прямо в руки судьбою странною
персонально мне данное.
Просторы родины моей значительны,
позоры родины моей разительны,
но мы не слишком были впечатлительны.
И по просторам мы ее скитались,
и в злодеяниях смущенно признавались,
хотя путей раскаянья не знали.
Лишь от себя по строгому секрету мы
помянем поколенья неотпетые,
колымскими могилами одетые.
Отошло от меня мое прошлое,
и скучаю по нему лишь немножко я,
вспоминаю от случая к случаю.
Разошлись мы со стежкой-дорожкою
и гулявшими по ней ножками,
что любили меня и мучили.
Юность вспоминаю временами
с ее смутой, дерзостью и снами,
барышню с прекрасными очами,
панораму мира перед нами.
Но гудел на пристани корабль,
отправлялся в небо дирижабль,
уходил по рельсам паровоз,
уносился с ветром альбатрос.
Если бы фантазии хватило,
не назвал бы девушку я милой,
отпустил бы с ясными глазами
любоваться жизни островами.
Мой первый взгляд на женское лицо
завершило обручальное кольцо,
но скатилось оно с руки.
И тогда я решил до горных вершин
добираться совсем один,
против теченья реки.
И оттуда увидел мир под собой,
и понял, что был храним судьбой
и тогда, и сейчас, и впредь,
а тому, что мешало ее понять,
и дорогу мою обращало вспять,
песни уже не допеть.
Молчит мое поколение.
Видно, мучат его сомнения:
а не рано ли начинать нам?
Но проплыли по небу звезды
и не рано уже, а поздно
танцевать на судьбы канате.
Я жил в нескучную эпоху
и ей внимал,
и разделял тревоги,
и, как ишак в чертополохе,
я обонял
ее цветов характер строгий.
Я на свое взираю поколенье
с невольным чувством изумления:
и это все, что мы смогли, свершили,
и с полным правом движемся к могиле?
Неужто юности далекие мечты
на пробу вышли гимном пустоты?
Первое мая
Чахлые демонстрации собирают остатки
моего детства под реющим флагом
Великой Державы - миловал Бог,
оставшейся в прошлом. В сущности, краткий
для Истории миг, но пройденный дьявольским шагом,
и не вытащишь из кавычек обычное слово "срок".
САМОВЫРАЗИТЕЛЬНЫЕ СТИХИ
За то меня жизнь жучила,
что не хотел походить на чучело,
равно со всеми в строй.
На то душа меня мучила
и вьюк верблюжий навьючила,
чтобы встал перед ней - герой.
И судьба меня перекручивала,
и мотыгой своей окучивала,
из окопа бросала в бой.
И то, что из меня выросло,
не знаю, по чьему замыслу,
медной звенит трубой.
Мысленные взоры человека
обнимают разные предметы,
каждого по вкусу и влечению.
Булка привлекает хлебопека,
а меня - растаявшие лета,
где ищу я смысл или значение.
Размышления и сомнения
в ариаднину мысль сплелись,
и дорогою, мне не знакомой,
через вехи смертей и рождений
устремляясь усердно ввысь
бездонной пропасти близ,
я судьбою иду влекомый.
Человек выражает себя, наблюдая весеннее небо,
созерцая тона облаков, освещенных лучами
восходящего солнца над розовым снегом,
постигая Божественный замысел первоначальный.
Я не спешу себя представить миру.
раздеться и пройти по свету нагишом,
крича: вот я! вот я! - ликующим народам.
Неторопливо я настраиваю лиру,
довольствуюсь укромным шалашом
и наблюдаю Вседержителя природу.
За положенными мне пределами
мысль моя невозбранно скитается
презирая оковы граничные,
но из путешествия смелого
обязательно возвращается
на круги, для меня привычные.
Родному языку не чуждые гармонии
творю по мере сил и разумения,
ищу земли и неба понимания.
Неяркое пятно на общем фоне я,
владычествуют надо мной сомнения,
а отличает качество старания.
Языка усердная штудия -
мое основное занятие;
скребу по родным сусекам,
играю словами трудными,
чтобы читатель понятливый
делался человеком.
Вторая родина мне улыбнулась краше первой
(хоть жаловаться на судьбу мне не пристало),
во глубине лесов объяла покрывалом,
не обозримым по своим размерам;
и посреди тайги, под кронами сосновыми
я вьюги и пурги овладевал основами.
В прошлом не находится опоры.
Старый друг вперед не повезет.
Преступая юность, наступает зрелость.
Но
вечерами задвигаю шторы,
не стремлюсь в неведомый поход
и пою, что в молодости пелось.
Добрые мои учителя
обучали меня, в сущности, зря:
все, что я в жизни постиг,
приходило помимо них.
Злые же мои учителя
изводили меня тоже зазря:
все, чего я в жизни достиг,
пришло, несмотря на них.
И теперь, на своих двоих,
я не помню ни тех, ни других.
Подлежащее и сказуемое,
не подвластны уму моему они,
отзываются в теле трепетом;
и к наречию с деепричастием
ей же Богу, совсем не причастен я
грамматически детским лепетом.
Я пишу стихи по наитию
своему сообразно развитию,
озабочен своими мыслями,
чтобы были они не случайными,
чтобы ясно они прозвучали бы,
и мозги бы мои почистили.
Мои юношеские опыты
звучали совсем не шепотом -
скорее, орлиным клекотом.
Годы скромности мне прибавили:
неудачи слагали штабелем,
самомнению не потрафили.
И пою теперь тихим голосом,
не вершины ценю, а полости,
и спокойствие паче гордости.
Разговоры с собой молчаливо веду вечерами,
когда шум утихает дневной в одинокой моей голове,
и сияние Цели не столь утомляет глаза,
а контуры Смысла мешаются с ясными снами
где небо со снегом соперничает в синеве,
а в глазах у любимой светится бирюза.
Сбежали ручьи по проталинам,
наполнили озеро снежное
журчанием переливчатым.
Песня моя печальная,
дума моя безбрежная,
а судьба половинчата.
Данный от Бога мир не устроил меня.
Другой я построил сам, но не ужился в нем.
Куда мне идти теперь, где разыскать коня,
как напоить его, дышащего огнем?
Смысла во мне немного,
но где-то он окопался,
далеко, глубоко, - не знаю,
где, но зовет в дорогу,
грозит лежебоке пальцем,
сомнений пугает стаю.
В отрочестве читанные книжки
плохо объясняли мир мальчишке, -
скорее, его заменяли.
А теперь, совсем уже взрослому,
с книгами тоже не просто мне,
что на меня упали.
Что я только себе ни придумаю,
стараясь постичь судьбу мою,
и фантазии чту законами.
И висят, как костюм на плечиках,
мои мысли о человечности,
и примерки их ждать - эонами.
ЖИЗНЕННЫЕ СТИХИ
Дни и ночи сплетаются пальцами,
встречаясь утром и вечером
под серым покровом сумерек.
Человек по земле скитается,
песню поет беспечную,
о вечном совсем не думает.
Любовь крылами помахала,
роскошная, как опахало,
зажгла бенгальский свет;
а после праздника устала
держать шампанского бокалы,
допела свой сонет.
Ты приходишь, как цапля на длинных ногах,
улыбаясь щеками розовыми,
смотришь серьезно и преданно,
и душа моя восклицает: "Ах!",
говорить прекращает прозою
и как пес за тобою следует.
Дороги, расстилавшиеся передо мной,
оказывались обычно грунтовыми,
и я шел по ним босиком;
а рядом ехал некто на "кадиллаке"
с рецептами на всю жизнь готовыми,
и говорил: "Да ты не от мира сего,
и ляжешь костьми похуже собаки,
поедем лучше со мной". Но бензина в баке,
я знал, у него оставалось совсем ничего.
Хлебаю жизни соль упрямую
столовой ложкою сполна.
В ней чаще истина видна,
чем чаровница кучерявая.
Болезнь свалила с ног. Пинок судьбы,
благословенный и необходимый.
Единство тела и души мне явлено сполна.
Подражание Лао - цзы
Благородное вино - украшение Поднебесной.
Благородная мысль охранит от ошибок.
Благородный муж не смутится перед врагом.
Благородная истина отправляет в путь.
из цикла "Сотворение мира"
Пестики, тычиночки, пыльца,
развлекали, видимо, Творца, -
их творил Он в благодушном настроении,
а глубоководных осьминогов,
столь головоногих недотрогов -
весь в глубоких будучи сомнениях.
В сердце играет дешевый вальсок,
сентиментальный и нежный.
Снова из жизни ушел кусок,
сгинул во тьме бесснежной.
Что ж! Как умею, его хороню,
доброй землей засыпаю,
голову тихо долу клоню,
и лишнего не мечтаю.
Не знаю, есть ли в жизни смысл,
не ведаю о том печали,
разлуки с нею не боюсь.
Корабль огибает мыс,
не помышляя о причале,
куда от века я стремлюсь.
Оберег
Храни тебя твоя судьба
во всех делах и обстоятельствах
неукоснительно и бережно;
планида бы ни бросила куда,
пусть улыбнется по-приятельски,
пожалует и кормом, и скворечником.
Элегия
Под хмурым небом северного края
я Книгу Жизни нехотя листаю:
страницы ветхие, тисненый переплет.
И все, что я о будущем узнаю,
я очень скоро в прошлом потеряю,
где Колокол Веков давно меня зовет.
Вечерами мысль замирает,
душа ожидает отчета
смолкающего сознания,
освещая от края до края
подробности перелета
по этажам мироздания.
Если мужчина влюблен, он просто обязан
поражать воображение своей избранницы
великолепием своей персоны и планов
грядущего завоевания мира. Приказом
свыше танцует он любви священный танец, и
не замечает, как повторяет путь магелланов.
Весна уносит зимние тревоги.
Печаль растает с почерневшим снегом
и обнажит души взволнованную почву.
И вдруг окажется, что существуют ноги
с неодолимой склонностью к побегу,
а в Книге Жизни - недописанные строчки.
Тельцам принято поклоняться
и приносить их в жертву,
поочередно и одномоментно.
Они неуклюжи в танцах,
любители медленных шествий
и тают под комплименты.
Постепенно молкнущие звуки
дня, клонящегося к своему закату,
мое сердце умиротворяют.
Пусть немного он принес науки,
был покатый он или горбатый,
все о нем я к вечеру узнаю.
Романс
Мечты, лениво обращаясь
во глубине души моей,
собою мне напоминают
мелодии ушедших дней.
Порой смешны, порой красивы,
семьей аквариумных рыб
они колышутся, счастливо
бока чешуйками укрыв.
Их жизни жар не опаляет,
тревоги пламя не сожжет.
Неведом парус корабля им,
что в неизвестность уплывет.
Древнееврейский Моисей
на огненном Синае
завет от Бога получил;
а современный мне еврей,
скрижали почитая,
Субботу заслужил, -
хотя от образа тельца
он отошел не до конца.
Жизнь, наполненная ожиданием,
лишней радостью не пожалует,
развенчает очарование;
и Божественное мироздание
не надеждой держится малою,
а трудами Его непрестанными.
Твой голос делает с моей душой
то же, что рука - с телом:
проникает вовнутрь, законам всем вопреки,
и я замираю, становясь тобой,
взглядом смотрю несмелым,
погружаясь в воды Нирваны-реки.
Познавая мир
Длинноногость украшает антилопу,
длинношеесть - кроткого жирафа,
крутобедрость - самку бегемота;
сладостность - достоинство сиропа,
углубленность - свойство батискафа,
пылкая влюбленность - идиота.
Не смерть судьбе поставлена пределом,
а леность мысли, свойственная человеку,
убожество фантазии и склонность к ритуалам -
пустым, удушливым и смыслом оскуделым.
Не переехать Греке через реку,
пока сидит в ней рак - пусть самый малый.
Пленять внимание публики
общеизвестными мыслями
прибыльно и почетно.
Жуя свою дырку от бублика
(хотя далека от мистики),
она жаждет: "Еще, еще нам".
Русский человек афористичен,
склонен к сильным, емким выражениям
(в основном из круга туалетного),
к пышной речи вовсе не привычен,
тянет междометия в сомнениях
и не любит чересчур конкретного.
Песня
Человек интересен тем,
что откуда-то знает.
Человек легковесен тем,
чего вовсе не понимает;
поет песни, которые любит.
Человек приходит из детства,
которого не забывает,
где получает наследство,
сам того не желая,
и оно его жжет или студит.
Человек привлекает того,
кому он зачем-то нужен,
в тепле обретает смех,
шубу - на случай стужи,
и живет, не ведая смысла.
Человек уходит от нас,
когда наступает время,
бьет указанный час,
судьба подает стремя,
а смерть - свое коромысло.
В глубинах чистого листа,
в просторах белого холста
твоя таится суть.
Она, что заставляет сметь,
не даст до срока умереть,
и вовремя уснуть.
Счастье - совсем не в погоде, но где-то неподалеку.
Иначе зачем обсуждать ее неустанно,
тревожиться о непонятных циклонах,
давлении низком или высоком?
А можно чаинок на дне стакана
исследовать расположенья законы.
В ожидании чуда можно прожить целую жизнь,
а потом удивиться тому, что оно не случилось,
хотя, казалось бы, почему? Ведь так его ждали.
Но счастье - не шкура оленя: нельзя положить
на пол его как трофей у ног своей милой,
и даже на мушку его поймаешь едва ли.
Вечерами мысли движутся полого
с высей не пикируют отважно,
не стремятся к горним запределам.
День грядущий виден за порогом,
бык судьбы возделывает пашню
шагом осторожным и умелым.
Смысла в жизни моей немного,
одиноко мое бытие;
но прощенья прошу у Бога,
когда говорю: мое.
Когда Вселенная сходит с ума,
ясная голова достается только тебе,
а Божественная правота закрывается на учет,
в час, когда восходит луна,
становится виден исходный бес,
мир поворачивающий наоборот.
Выпавший за ночь снег неизбежно тает к обеду.
Крики мальчишек свидетельствуют о постоянстве
рода людского, повторяющегося в звуке
членораздельной речи. Мы тихо ведем беседу,
так же, как наши деды, волнуемся духом странствий,
кашу варим свою и умываем руки.
Девушка в ситцевом платье идет по дороге,
думает о расставанье с любимым,
заранее переживает разлуку,
не чувствуя теплого ветра, уносящего прочь тревоги,
приветственного шелестенья рябины,
волнения старого дуба, ей протянувшего руки.
Сюжет исчерпывает тему,
и накрывает с головой,
как крышка гроба.
И я не напишу поэмы
о нас, любимая, с тобой
пока мы - оба.
Разговор
Разводя слова водичкой междометий,
устной речи соблюдаем форму,
фокусничаем с падежами.
Составляем мненье о предмете,
сыплем разуму питательного корму,
делимся сомненьями и снами.
Молитва
Сохрани меня, Господи мой,
от пустых и бесплодных надежд,
от отчаянья злого и черного;
не оставь на дороге домой,
не даруй многоцветных одежд,
не реки языками учеными.
Сколь бы дитя не плакало,
счастья себе не выплачет,
сухую пеленку разве что.
Судьба говорит знаками,
но если тебе незачем -
не слушай ее, обманчивую.
СТИХИ О ПОЭЗИИ
Оставляемый в одиночестве,
принуждаемый к творчеству,
я сижу, молчалив и тих;
как причудливое растение,
шевелится во мне впечатление
и ложится строками в стих.
Грамматические правила
соблюдать меня заставила
не учительница русского языка,
а пришла ко мне тема вечная,
подарила свое колечко мне
и не сводит очей пока.
Скрытые таланты
скромно и галантно
тихо в подсознании сидят;
думают, доколе
ждать, что их откроют,
аккуратно выстроившись в ряд.
Бездарность ходит следом за талантом,
тяжеловесно, но неотвратимо,
с лампасами иль аксельбантом.
К ней главное - не повернуть лица.
суметь скользнуть неслышно мимо,
услышав тихий зов Творца.
Ноты неопознанных мелодий
плавают в сознании моем,
беспокоят дремлющий мой разум.
И душа, которой нет в природе,
смысла образует окоем,
завершает начатую фразу.
... а поэтическая техника
дана совсем не на потеху мне:
то моя муза забавляется,
и рифмы - как испуганные зайцы.
Даймону
Распространившийся на жизнь
во всех ее обличиях
и гранях колдовства,
ты на меня взираешь вниз
с ухмылкой неприличною
иного естества.
Поэт - язычник по призванию,
упорный, легкомысленный и ветреный,
любитель зрелищ и существ невиданных.
От прозы на достойном расстоянии,
он жизни и любви пленяется приметами
и сокрушает им же сотворенных идолов.
Выдрав перо у ангела,
его макаю в чернильницу,
гранит скрижалей царапаю.
Мне слава не машет флагами,
но любовь моя не противится,
и капель за окном накрапывает.
Слова по сути своей скромны,
а чванятся ими - люди.
Где милее вам осетры -
в море или на блюде?
Самое гордое слово - "я" -
очень демократичное:
вся человеческая семья
с детства к нему привычная!
Поэту свойственная благодать
слова споспешествует сочетать
под общим руководством смысла.
Ему совсем не требуется знать,
как ценит их читательская рать,
и частоту критического писка.
Стихи нужно писать для тех,
кто их любит, читает и понимает,
почему рифма стоит в самом конце
строки, а не в ее начале. Грех
стихосложения сладок, и строки во тьме сияют,
хотя доля поэта - в терновом стоять венце.
Мысль разворачивается в строку,
располагается на листе,
привлекает глаз запятыми и двоеточиями;
а поэт находится где-то сбоку,
сожалея о прекрасной мечте,
оказавшейся несколько худосочною.
Многоточие - знак для ленивых...
Точка - для прямолинейных.
Запятая - для вариаций,
восклицательный - для унылых!
Вопросительный - для сомнений?
А тире - чтобы было куда податься -
Вдохновенное стихотворение
пленяет поэта зрение,
его очарует слух:
короткое или длинное,
мыслью не уловимое,
как тополиный пух.
Идет за тяжким плугом пахарь,
целебны травы растирает знахарь,
поэт молчит под бременем метафор;
от снежных гор к морям река течет,
луна средь звезд свершает оборот,
и вдохновение приносит пышный плод.
Долгими и зимними,
средними весенними,
краткими летними вечерами
мыслями покинутый,
разумом растерянный
я сижу, стихи мои, с вами.
Песни вековечные,
чувства быстротечные
будоражат воображение,
и не знаю, во благо ли,
полетав над бумагою,
превращаются в Сочинение.
... а еще мне хочется пару строк
написать о горнем и высшем,
Вдохновителе и Созидателе,
о Том, Которого жизнь - урок,
улыбка - в вине прокисшем,
а радость - во взгляде сознательном.
ДЕТСКИЕ СТИХИ
Детям складные стихи
я пишу, стараясь.
Тонны всякой чепухи
про слонов и зайцев,
про шпинат и про морковь,
и про маму тоже,
и немножко про любовь
и денек погожий.
Из Владивостока веселая тетя
решила проехаться на бегемоте,
шакале, акуле и тигре разом -
ужасно склонялась она к проказам!
Проворный старик из Турищева
гордился своей бородищею:
ею пол подметал
и белье полоскал
плодотворный старик из Турищева
Расторопный старик из Донецка
свою старость встречал молодецки:
он однажды на спор
поплыл на Босфор,
и теперь говорит по-турецки.
У меня есть кот Мурлыка;
очень я к нему привыкла -
серому, пушистому.
Если я играю поздно,
смотрит глазом он серьезным:
спать пора ложиться, ну?
А с утра на подоконнике
наблюдает он, как школьники
в школу направляются.
Ох, не любит он учиться!
Пьет из блюдечка водицу,
лапкой утирается.
У меня есть братик Вовка,
но шагает он неловко,
часто спотыкается.
А потом опять встает
и немножечко идет,
но не ушибается.
Вот тетрадь для рисования,
в ней исполню я задание.
Нарисую загогулину -
бультерьершу тети Юлину.
Круглый маленький квадратик
наверху листа тетради -
это огурцов кадушка
или мамина подушка.
Справа - хилый человечек,
рядом - стадо трех овечек,
и зеленая трава
синим карандашиком,
и еще моя кровать -
чуточку упавшая.
Бабу Олю я люблю,
ей идею подарю:
я за бабу чищу зубы,
я ее надену шубу,
я в двенадцатом часу
пищу внуку принесу.
Приготовлю я еду,
на работу я пойду,
все, что надо, сделаю
очень даже смело я.
А за это баба Оля
за меня побудет в школе!
Из кубиков мы строим дом,
и в нем приют себе найдем:
отличное жилище,
вот только жаль, без пищи.
Очень жарким зимним утром
я отлично загорю,
а под вечер в теплой куртке
встречу летнюю зарю.
Вместо школы - в зоопарке
буду истину искать,
и от жизни все подарки
уложу с собой в кровать.
Созвездия
Луна по небесам плыла
и звезды наблюдала,
и мне рассказов, где была,
поведала немало.
"Стоит Телец, суров на вид,
а рядом с ним - Баран,
и у Тельца во лбу горит
звезда Альдебаран.
Недалеко - роскошный Лев;
потупив очи - Дева:
поет пленительный напев
созвездий королева.
Там Рыбы плещут в озерке,
где хочется уснуть,
Стрелец несется вдалеке
и ясен Млечный Путь".
Зоопарк
Я думаю, что дикобраз
отчасти даже симпатичен,
и чей-то радует он глаз,
хотя для многих непривычен.
Пускай в иголках вся спина
и длинный, острый нос,
Австралия - его страна,
он там исправно рос,
и стаи сумчатых волков
нисколько не робел,
и свой игольчатый покров
он вырастить сумел!
У гепарда с крокодилом
странный вышел разговор
на скале у реки.
- Зубы - истинная сила!
Прожую я на спор
хоть кого из реки! -
заявил крокодил.
- Счастье в мире - на просторе
и в проворстве длинных ног, -
говорил гепард;
- на равнинах и предгорьях
много вкусных антилоп, -
объяснял гепард.
Разные ноги - разные вкусы;
а кто-то салат обожает капустный!
Кто?
Спросил цыпленка бегемот:
- Скажи, на тонких ножках
клевать по зернышку пшено
рискованно немножко?
Схватить червя исподтишка
наверно, очень трудно,
нет у перьев тебя пока,
и крыльев нет покуда?
Ответил доблестный птенец:
- С твоею толстой шкурой
как раз плескаться на волне,
плыть наравне с акулой.
А я храню мою мечту:
петь утром на заборе,
и очень скоро подрасту,
и возмужаю вскоре!
Гепарду нужно много знаний,
без них не проживешь в саванне,
и как бы скоро ты не бегал,
не попадешь без них к обеду.
Говорит корова: "Му!
Я чего-то не пойму,
почему такое вымя
не приносит маме имя?!"
На утесе, на скале
одиноко в октябре.
Там одни морские свинки
мерят горные ботинки.
Вылез сом из омута,
шевелит усищами:
"Хорошо, мол, дома-то,
много всякой пищи!"
Ерш не очень-то пригож,
но знает где водиться:
рядом с ним все рыбы сплошь -
как императрицы!
С самого утра
маленького осетра
мучат большие сомнения:
так ли уж рыба-кит
на деле страшна на вид,
как от нее впечатление?
Гордый страус важно ходит
по Австралии.
Хорошо ему в природе -
но не далее.
Чудо-рыба камбала
очень плоская с утра;
да и к вечеру, признаться,
животу не состояться!
Длинный рыжий лисий хвост
меж ногами путался.
Тот не дотянется до звезд,
кому лисица - спутница.
Волку зубы - украшенье,
белые да острые,
а овечкам - устрашенье,
сереньким и пестреньким.
Полосатый грозный тигр
не любитель шумных игр.
Он живет в глухой тайге,
темной, уссурийской.
С ним на дружеской ноге
только его киска.
Змея - холоднокровная,
по линии - неровная,
характером сокрытая
и очень ядовитая.
У ежика лукавый нос
и острые иголки.
На них он яблоко унес
и скрылся втихомолку.
Дельфины плещутся в воде,
родной для них морской среде,
из живота рождаются
и молоком питаются
большой морской коровы,
для них на все готовой.
Мой знакомый бегемот
знает все наперечет:
сколько в море есть воды,
чем мурлыкают коты,
сколько искр в огне бенгальском,
сколько рек в стране китайской, -
только вот одна беда:
мне не скажет никогда!
Сказал бегемот корове:
- Мне бы твое здоровье!
Мне бы твое спокойствие,
и жил бы в свое удовольствие!
Ответила грустно корова:
- Это только на вид я здорова,
и для всех мое полное вымя
интереснее даже, чем имя!
У меня есть бегемот -
превосходный пешеход.
Ходит он крутыми тропами
и совсем не громко топает
Его обширные бока
всегда видны издалека
а толстенькие ножки
любой пройдут дорожкой.
Небылицы
Говорят, в лесу акула
ночью глазок не сомкнула:
с ней визжа играли в прятки
озорные акулятки.
Плыл по небу толстый кит,
одинешенек на вид;
грозной тучей притворялся,
но никто не испугался.
Опустившийся на дно
старый аист
смотрит вечером кино,
развлекаясь.
А болотные пиявки,
взявшись за руки,
хоровод ведут на травке,
что комарики.
Вышли рыбы из реки
пляжем прогуляться,
а лихие рыбаки
только удивляются.
Сушат утром рыбаки
сети на деревьях.
Рыбы смотрят из реки
и глазам не верят.
Говорит ворона: "Карр!
Я летала на базарр,
много не наторговала,
только перья растрепала".
Ходит щука на хвосте,
играет на гармонике;
склонна щука к полноте,
но за живот не троньте!
Говорят, что рыба-молот
холост, беден и немолод,
и себе, бедняга, в спальню
с горя ставит наковальню.
У запруды на реке
пять слоняток налегке
так резвились и плескались,
что немного заигрались...
Вышли утром рыбаки -
ни запруды, ни реки;
только малый ручеек
ласково журчит у ног.
Цыплята, поджавши лапы,
в небеса полетели,
а Петя с мамой и папой
молча на них глядели.
Петя учил уроки
за маму и папу вместе.
Клевали его за ноги
цыплята в горячем тесте.
Молодая стрекоза
верхом на мотоцикле
отпустила тормоза -
и крылышки поникли.
Как-то раз две черепахи
танцевали танго;
их морщины и мордахи
выглядели странно.
Две веселых черепахи
под грозу попали.
Но не умерли от страха -
взяли да сплясали.
Уплыл однажды бегемот
вглубь океанских вод,
и там теперь всегда живет,
хотя не кашалот.
В Африке, на речке Нил
обитает крокодил
по прозванию Нектар,
очень странный экземпляр:
Целый день он чистит зубы
беленьким песочком,
и по сердцу бы ему бы
чистить их и ночью!
Очень круглая луна
висит на небосклоне.
К звездам прыгнула она,
спасаясь от погони.
Семь волков бежит за ней,
четырнадцать оленей,
и огнедышащих коней
никак того не менее.
Загадки
Две зеленые букашки
ползали по промокашке:
их из баночки чернил
наш Петюша выловил.
Какого цвета были чернила?
Желтый-желтый попугай
оранжевого цвета
испугался невзначай
странного предмета.
Это серый был щенок
с острыми ушами,
мягкий с головы до ног,
с длинными когтями.
А кто это был на самом деле?

domain: music


text:
К читателю
Читатель держит в руках первый поэтический сборник автора - а оттого не будь строг!
Волнение и смущение автора по этому поводу не поддаются описанию - а потому читай внимательно и ищи более достоинства, нежели недостатки.
Стихи начинающего поэта хороши тем, что их можно смело выдавать за свои, используя в корыстных целях - выдавай и используй!
А если захочется поделиться с автором своими впечатлениями от прочитанного - пиши по электронной почте podvodny@glasnet.ru
С уважением и любовью
Высшее равновесие
В толще земли - вода.
В толще воды - огонь.
В толщине дерева - сила.
В толщине Будды - счастье.
Следующий Путем не сетует на повороты.
Знающий Истину находит смысл и в невежестве.
Стремящийся к Человечеству погружается в себя.
Исполненный благодати радует мир.
Великое благо адресовано недостойному.
Великое милосердие беспредметно.
Великое терпение подавляет.
Великая любовь делает иллюзорным мир.
Разрешая миру идти своим чередом,
не исключай из этого и себя.
Чувствуя волю своего народа,
не навязывай ее никому.
Находя истинные слова,
возвращай их обратно.
Истинную любовь не омрачишь.
Истинная забота неощутима.
Настоящая преданность не задушит.
Настоящая вера не нуждается в подкреплении.
Высшая мудрость - удел Высшего Разума.
Доблесть заботится о доспехах.
Воин надеется на победу.
Листва шелестит на ветру.
Перед Высшей Добродетелью бледнеют частные
достоинства.
Перед Великим Царем смущаются остальные вельможи.
В свете луны тускнеют яркие звезды.
Но ничто
мудрость без знания,
красавица без поклонников,
мир без красок и форм.
Великая доблесть жестока.
Великая слава унижает.
Великая смелость легковесна.
Великий позор радует душу.
Трудно человеку дотянуться до неба.
Трудно ремесленнику стать мастером.
Трудно понять душу торговца недвижимостью.
Но еще труднее от этого отказаться.
Великая тема неисчерпаема.
Великое море - без берегов.
Великая мудрость не имеет изъяна.
Великая страна не заботится о своем народе.
Истинный кулинар не озабочен продуктами.
Истинный торговец не нуждается в учебнике психологии.
Настоящий философ не ограничен темой.
Настоящий поэт и молчит стихами.
Истинное величие незаметно.
Истинная скромность подразумевается.
Истинное движение необратимо.
Истинная абстракция вдохновляет.
Высокая истина глубока.
Высокая трагедия чревата фарсом.
Великая река начинается из болота.
Великая пустыня порождает иллюзии.
Жаждущий не думает о еде.
Голодный душой не насытится.
Большая мечта однокрыла.
Большое смирение половинчато.
Великий свет ослепляет.
Великая тьма не отбрасывает тени.
Великий художник умеет забывать про цвета.
Великая стена не думает о своих кирпичах.
Великое счастье непостижимо.
Великая радость тускнеет.
Великое горе изживают потомки.
Великая печаль исчерпывает себя.
Высокая гора укрывается снежным беретом.
Великая река смывает небольшие грехи.
Великому океану снятся пески пустынь.
Большое болото прорастает морошкой и клюквой.
Уличный хулиган сильнее мудреца.
Ничтожные мелочи затмевают мир.
Целесообразное угнетает.
Разумное уводит с пути.
Великое море не стеснено берегами.
Великая гора не унижена снежной шапкой.
Истинная любовь не озабочена формой.
Стремящийся к Богу не думает о последствиях.
Великие цели стоят за горными цепями.
Настоящая мудрость прячется за словами.
Истинное призвание владеет человеком.
Глубокая истина неизбежно влечет к себе.
Большая вода обнажает горы.
Большой лес - пристанище диких зверей.
Великое счастье является лишь однажды.
Большая удача - всегда за чужой счет.
Философская лирика
Судьба
Человек идет по горной тропе,
не зная, что встретит за поворотом,
и если его хранит Бог,
то видит следующий поворот.
О вечности плохого не скажу.
Анахата
... и, трепыхаясь, сердце
откроется, и станет внятным мир,
неведомый доселе, и судьба
его созданий, странных для ума,
тебе покажется понятной и знакомой...
Пророки века своего
увы, не ведают того.
Телеология
Можно ехать на самолете,
лететь на поезде скором
плыть на авто в метели -
лишь было бы куда.
Русское дао
Подглядывая - не подслушивай,
подслушивая - не ощупывай,
похлебку судьбы покушивай,
а к прочему равнодушен будь.
Если к тебе зачем-то приходят в голову мысли,
их гони от себя скорее, покуда не привязались.
Они не твои, запомни, и думать их на досуге
не лучше, чем где-то краденое развешивать на веревке.
Тебя, вероятно, могут однажды за них уважить,
сказать: посмотрите, этот чего у себя имеет;
но только взгляни - увидишь, что ты за колючим забором
и выйти один наружу навряд ли уже сумеешь.
Проволоки эти стальные - привычки о разном думать,
шипы, что торчат в беспорядке - отдельные мысли,
сужденья;
и куда не посмотришь, свой мысленный взор не кинешь -
сразу новый кусок отменной ограды строишь.
Там, за забором, жизнь, живая, как говорится,
розы и рододендроны, а может, простая сныть;
ходят животные твари, секвойи растут, баобабы
синеют горы и реки, желтеют пески пустынь.
Но это возможно, так, а может, совсем неправда,
а пока что надежно видно то, что забора внутри:
вырезанные из серой бумаги различные изображенья
того, из чего составлен, как говорят, настоящий мир.
Целое зеркало отражает лишь половину Вселенной;
разбитое сердце порою способно
вместить в себя целый мир.
Медлительность - залог удач моих.
Не торопясь, чудовище морское
подъемлет веко и добычи ждет.
Стихи приходят в ночь на просветление.
Колеса творчества вращает дух сомнения.
В ярмо убожества роскошный бык впрягается,
и солнца круг к закату приближается.
Мои мысли не спеша плывут
по течению реки Времени,
и, пересекая материк Бытия,
впадают в океан Вечного Забвения.
Печальный образ мне тревожит душу,
лишь остаюсь с собой наедине:
о пустоте мирской стараний наших,
не равной мир создавшей Пустоте.
Отдай мне свой внешний мир - я его украшу.
Подари мне внутренний - и я его преображу.
А лишишься ты обоих - я всегда останусь с тобой!
Свет пробивается через личико, чисто умытое.
Извилистей жизненного пути только мышиный хвост.
Радость переполняет душу каждого, к ней открытого.
Ответ на большой вопрос обыкновенно прост.
Поцелуи красивой женщины
поражают воображение
не столько качеством исполнения,
но как Богом отмеченные.
Дао
Легко причинить зло.
Легко заплакать от горя.
Трудно удержаться на высоте.
Трудно остановиться вовремя.
...Здесь сходятся вместе
твое начало и твой конец,
здесь смысл твоих целей,
твоя изначальная мудрость,
истоки твоего бытия
и мира, обнятого тобой.
Есть проблемы, о которых лучше не знать.
Есть темы, которые лучше не поднимать.
Есть вопросы, которых лучше не задавать.
И если находится человек, который все это делает, -
то ему лучше не жить.
Я иду по дорогам судьбы, спотыкаясь на каждом ухабе.
А фортуны моей колесо позади, усмехаясь, катит.
Приходи ко мне с пустой корзиной - я ее наполню.
Приходи с мешком мусора - я его заберу.
Приходи ко мне надолго - я тебя не задержу.
Приходи на мгновение - и останешься навсегда.
Не возношу молитвы Богу,
от века лести не ищу;
я сам мощу себе дорогу
и скарб нехитрый свой тащу.
... здесь всегда ты найдешь свой приют,
и окажешься кстати и к месту,
и души нестерпимые тяготы
незаметно и тихо уйдут,
и горя обрыв отвесный
страховкой будет обтянутым.
Изменчивы блики Божественного присутствия на пышной кроне Дерева
Жизни.
Глубоко проникают его корни в толщу Непросветленного Бытия.
Много Колец Мудрости на его могучем стволе.
Природа творчества
Я не пишу на заданную тему,
в размер и в рифму влиться не спешу.
Я никогда не сочиню поэмы,
на страуса верхом не сяду эму,
и гору ни за что не сокрушу.
Стихи должны звучать, как перезвон
колоколов высокого собора,
и мысль их должна питать, и стон,
и смех, и тишь, и даль простора.
И лишь один поэт их может оценить,
да парка, ткущая нетленных судеб нить.
Четверостишие - не эпос:
мгновенье дня, штришок судьбы,
иль одинокий звук трубы,
которая ни с кем не спелась.
Поэт не должен писать для многих,
трепать эмоцию громогласно,
вещать истину спозаранку.
Он идет по своей дороге,
единой судьбе подвластный,
и свою сочиняет сказку.
... На чем-то держится строка,
звучит дыханием метели,
и птицы рифмы прилетели,
и сели на заснеженные ели,
и не ругаются пока.
Удел поэта строг:
немного кратких строк;
стоит за ними рок,
а перед ними - Бог.
Мною не написанные строчки
выстроились в очередь ко мне;
дышат осторожно в тишине,
делят многоточия на точки.
Я создаю свою традицию,
а та, что прежде - не годится мне;
пою умеренно, но твердо
любовь, глас Божий, дух природный.
Человеку, пишущему сочинение
на душу приходят сомнения,
так же идущие свыше,
как и то, что он пишет.
Роман
Словами можно сказать основное,
обозначить сюжета перипетии,
в конце отправить на смерть героя,
в начале встретить его в трактире.
Но что восстанет из книжных строк,
худая тень или Божественный восторг?
Стихи
Я собираю в сноп слова,
веревкой связываю строк;
прижатые, лежат, едва
дыша и смотрят за порог.
Побывав у меня в стихах,
слова идут дальше по свету,
но знают, что у них есть дом.
Выражаясь в словах,
мысль обретает форму
сутью ученых споров
будет кипеть в умах,
неизреченным своим началом
лишь поэта смущая.
Настоящее вдохновение
посещает поэта редко, ибо строптиво,
а в остальное время
он пишет стихи, как оно приходило.
Для того, чтобы обрести голос,
нужно сочинить свою песню,
и научиться петь ее животом,
всеми кишками по очереди.
Разнообразные приметы
Господь расположил по свету;
внимательные к ним поэты
благодарят Его за это.
Язык говорит устами поэта,
поэт внимает душе природы,
и видит и слышит судьбу планеты
в молчании своего народа.
Трудно сказать первое слово,
особенно если оно - основа
новой мысли, сюжета, воззренья,
необычного стихосложенья.
Я напишу стихотворение
каждому своему читателю,
который будет внимателен
и наделен терпением.
Я не люблю бессмысленных творений.
Мой скромный и трудолюбивый гений
особенную мысль всегда в душе лелеет,
и без того ко мне явиться не посмеет.
Стихи лучше читать глазами:
если прочтешь с выражением,
возможен сердечный приступ.
Отточия
За Пушкина стихов - не дописать.
Они собрались над его могилой
и охраняют малый уголок,
куда вторгаться смертным не дано.
Я не спешу к столу, но ритма мерный топот,
как резвой лошади, издалека ловлю,
и ржанье рифмы звонкой узнаю,
и строчки трепетной внимаю тихий шепот.
Ни слова лжи в стихах поэта - чудо.
Не так живет, и чувствует, и ждет
его герой, явившись ниоткуда,
но никуда, похоже, не уйдет.
Я посвящу стихотворение
каждому слову из словаря,
чтобы оно стало счастливым
и приходило со мной дружить.
Молодому поэту
Быть захочешь любимым в народе -
себя вовремя останови:
напиши о любви и природе,
умолчи о природе любви.
О мое вдохновение, что я без тебя?
Безногий страус, бесхвостый павлин,
фаршированный мозгами индюк.
В душе отражается музыка сфер,
оттесняя заботы дневные расхожие,
тревоги грядущие, беды ушедшие.
И летит, опрокидывая барьер
моя мысль, ни на что не похожая,
и мечты мои сумасшедшие.
Сокровенное не выразишь словами -
в лучшем случае, таится между строк.
Лес шумит своими деревами
и в начинке заключен пирог.
Очень трудно из личного впечатления
сделать факт национальной поэзии.
Но приходится.
Мне говорят, что надобно писать,
что век грядущий нам большие перемены
сулит, и что поэт им должен отвечать.
Ну что ж! Рассыплемся, восстанем вновь из тлена,
затем найдем слова и будем их склонять.
У каждого слова свои
привычки и пристрастия,
симпатии и антипатии,
и свой кусочек земли,
где оно живет и говорит: "Здравствуйте", -
тем, кто его напрасно не тратили.
Я люблю слова за их красоту,
элегантность, свежесть и неуклюжесть,
легкость и тяжеловесность,
умение передать мечту
самого сердца, непохожесть
одного на другое, уязвимость и нежность.
Традиционная культура
не по нутру моей натуре;
конечно, она на нее опирается,
но очень при этом ругается.
Я не пишу стихи, а просто размышляю
о жизни, расположенной вокруг,
а также на известном расстоянии,
ее уподобляю караваю,
а если подгорает вдруг,
то к Повару иду на покаяние.
Каждое стихотворение
пишу как последнее в жизни.
А вдруг не придет вдохновение,
язык оскудеет на рифмы?
Очень всегда тревожусь,
любой сочиняя опус.
Жизненная лирика
Как знак любви и изобилья
Господь нам даровал Всесильный
нечаянность случайных встреч,
когда без лести и усилья
архангел расправляет крылья,
чтобы от рока нас сберечь.
Ловлю падучую звезду,
стремлюсь из бездны в высоту;
в болоте обрету мечту
и с ней в пустыню побреду
Маленькое, крошечное чудо
может сотворить и человек,
улыбнувшись, например, от сердца,
не взирая, кто вы и откуда,
долог или короток ваш век
и куда намерены вы деться.
Сибирская аскеза
Лучше видеть сны, чем их толковать.
Лучше делать кровать, чем на ней спать.
Лучше видеть в кино кокосы, чем есть их в натуре,
заплести волосы в косы, распространяя их по фигуре.
Зима торжествует себя в январе
уверенной стужей, серьезными лицами
людей, проводивших ушедший год,
стершейся памятью о листве и траве,
вьюгой, опасностью простудиться,
необходимостью кушать алтайский мед.
Облака, что по небу плавают
Всевышнему служат забавою;
а под ними, совсем не похожие,
путешествуют люди прохожие.
Первого января мир ленив и рассеян,
человек удивленно смотрит в новую как бы эру,
не зная, что проживет, придумает и сумеет
вспомнить, забыть, открыть и поставить примером.
Счастье льется с неба толстыми волнами,
в которых мерцают звезды и родятся снежинки,
веет январской стужей щеками полными
и апельсин делит на половинки.
Философ
Я сижу на самой вершине
скалы Мирового Порядка.
Далеко внизу подо мною
шумит океан Бытия.
Но Вселенского Хаоса волны,
из него поднимаясь круто,
достают до моих колен.
Тяжесть жизни гнет вниз мою спину -
а Земля, опасаясь такого веса,
закругляется под моими ногами.
Поэт
Глядя на чистый лист, вижу его глубины.
Слушая свой язык, внемлю словам его.
Трогая мысли ткань, чувствую кожей трепет.
Времени чуя пыл, песни его пою.
Старый кот сидит на заборе, поводя хвостом.
Что ты скажешь ему по сути,
этим мерцающим голубым глазам?
Двое голых мальчишек
плещутся на мелководье голубой реки
далеко от глубокого омута,
где таится страшный усатый сом.
Мне жаль людей, которые не понимают стихов.
А может быть, их поэт еще не родился?
Тогда мне жаль их вдвойне.
Очнувшись от глубокого сна,
душа долго всматривалась в омут бытия
в поисках своего хозяина,
но не нашла его. Ау!
Как сделать, чтобы в жизни не было фальши?
Глядя в глаза голодному тигру, не притворяйся невкусным;
топча Землю, не думай, что ей это безразлично;
имея дело с людьми, помни об их Создателе.
Лошади, когда их убивают, - плачут.
Не нужно рекламы вегетарьянства -
просто сходите на бойню.
Поэт
Он пел своей возлюбленной песни;
а когда она уставала,
сочинял следующие.
Душу скребут сомнения,
как лопата дворника - зимнюю улицу.
А лед придется скалывать ломом.
Утром ко мне приходят друзья,
а вечером они не уходят.
И это - счастье.
Душа синицей за окном
щебечет о своем.
Узоры инея застили внешний мир.
Поняв Божественный намек, иду в себя.
Явленья солнца жду, лучей его.
Невежество
Теленок не знает о том, что он -
теленок. Не сосчитает количества ног,
не догадывается о наличии хвоста.
Я так привязан к жизни, к суете.
Мистерия воскресного обеда
милее горних сфер и благодати их.
Люблю весной журчание ручья,
ценю, когда приходит благодать,
и ангела, хранящего меня,
стараюсь чересчур не утомлять.
Сон
Голое тело, распростертое на кровати,
поклоняется богу соф и кушеток,
будучи идолом само по себе.
Пора и мне заняться чем-нибудь...
Пустому дню не ведомы сомненья;
подстрочник жизни - он не стал стихом;
привычными обетами влеком,
я проводил его без сожаленья.
Привычные размеры бытия
теснят философа, тем более меня.
Я причесываю свои мысли,
как конюх - породистую лошадь,
и так же они лягаются.
На свете нет обыкновенных слов.
Обыкновенными бывают люди,
души не знающие колдовства.
Наверное, во мне не умер повар.
Таинство завтрака, пышность обеда, величие ужина
восхищают, умиротворяют.
Вдохновение мчится на тройке.
- Но! - кричу я кореннику.
Пристяжные в полете сами.
Антропоморфизм
Легче долго внушать комару,
что жужжать по ночам неэтично,
чем окончательно проснуться
и прихлопнуть настырного гада.
Прошлое
Все дни как дни - унылой вереницей
бегут, чуть слышными шагами шелестя,
давно прочитанной истории страницы,
пылинки Вечности, Истории пустяк.
Там горе стерлось, и тревоги давней
знакомый холод затихает, не звучит;
там Время глухо затворило ставни
и на дорогах расставляет "кирпичи".
Поэт в возрасте
Пишу, как мне положено, стихи,
люблю прекрасный пол; красотки те же
меня волнуют, что и всех других
мужчин за сорок, и воображенье
рисует больше, чем могу свершить.
Психолог
сонет
Кому из нас по сути интересна
чужая жизнь? Волнения и стыд,
причудливая смесь сомнений и обид,
душевной хворости томительная песня?
Найдешь ли смысла тайный след
в хитросплетениях напастей,
которые все ближе и опасней,
и кроме смерти избавленья нет?
Ищи в душе мерцание надежды,
прополощи ветрами паруса,
и звезды россыпью в пустые небеса
отправь сиять рукой небрежной.
И, наставляя на искомый путь
чужую душу, о своей забудь.
Мораль - удел философов и Торы.
Добро для человека - обычно скарб,
а зло - эмоция в сердцах, которой
не придаешь значенья впопыхах.
Обида
Распростирающаяся
почти что на полмира
земля моя, страна моя
меня не докормила.
Снегом замело дорогу
слышен скрип лопат.
Атеист я перед Богом,
но не виноват.
Самовыражение
Хорошо, когда у человека глаза сияют,
светят сильно и ярко, мир освещая;
но еще лучше, когда сияют глаза,
обращенные на него, и него из-за.
Прощание актера с ролью
Прощай, моя хорошая, любимая, прощай,
ходила ты со мною, дружила невзначай;
тебе служил я верой и правдою служил,
послушно подчинялся и очень дорожил.
И ты теперь знакома народу моему,
пришлась ему по сердцу, а также по уму,
а я пойду по миру дорогою другой -
не сотворю кумира, забуду образ твой.
Человек идет по дороге
размазывая по щекам слезы,
и не видит своего счастья,
которое стоит на обочине,
скромно потупив глаза,
и очень чего-то ждет.
Вечером падаю от усталости,
но возношу благодарственную молитву,
что не дожил еще до старости,
что не просил у черта храбрости
и никогда не рвался в битву.
Стихи, посвященные женским шубам.
Опишу их достоинства стилем сугубым,
воспою их, обнимающих нежное тело,
как мне самому когда-то хотелось.
Сумрачный зимний день радует снегопадом.
Мир заносится белым и становится рядом,
близким и неизбежным. Так сердца приходит опыт
и тревоги души тебе аккуратно штопает.
Счастье не уходит, а поворачивается боком,
чтобы лучше был виден профиль
его самого, старающегося как лучше;
а человек ходит по комнате, глядит из окон,
греет остывший турецкий кофе
как бы ни для кого, а на всякий случай.
По звуку скрипучего снега
определима температура по Цельсию.
Истинный сибиряк узнается именно так.
Сугроб за окном будто не таял от века.
Разум молчит, словно меняет профессию;
от мудреца останется один чудак.
Я жизни говорю, что я устал,
все основное выполнил, остаток доживаю
и уваженья к старости смирившейся прошу.
Я не стремлюсь залезть на пьедестал,
пленительные чары только отмечаю,
а зубы хоть сожму, но вряд ли укушу.
Сердце гонит кровь по жилам
летом, не зимой.
Лечь в берлогу мне по силам
снежною порой.
Там под елкой суковатой
тихо до весны
буду, замыслом чреватый,
только видеть сны.
Природа вещей возвращает на круги своя.
Неразумный скиталец завершает свой путь у порога.
Осмысление жизни чревато поимкою Бога:
то, что было и есть, все поведает Он, не тая.
Окружающая меня среда
нравится мне иногда,
когда говорит мне "да",
и обнимает бережно.
А в зеркале мой портрет
всегда говорит мне "нет",
меняет количество лет
и смотрит очень насмешливо.
Не верю в сны. Но иногда под утро
привидится сюжет, которого невмочь
моей душе - забыть, рассудку - воплотить.
Кто к блядству непричастен, тот герой!
Любовь усаживается в кресло
смотрит невыразимыми глазами,
улыбается многозначительно;
ждет от меня песни
моими пленяясь снами,
их собирает рачительно.
Девочка-подросток втайне от всех красит себе лицо.
В спальню врывается оранжевый попугай.
Радостный младенец с громким чмоканьем сосет пустышку.
На родине пареной репы
тулуп - естественная одежда
зимой, а сапоги - летом,
колени в любой сезон выглядят непристойно,
поскольку напоминают о том, что между,
и никогда не кончится память о войнах.
... ты держала в руках своих красную розу,
наблюдала, как та засыхает без капли воды,
и не видела в этом особой беды,
и стихи моих взглядов легко принимала за прозу.
Странствия
Когда небо из черного становится серым,
и на востоке меркнут яркие звезды,
в душу человека приходит тревога,
и какой бы он ни был дотоле веры
отступать и молиться бывает поздно -
его призывает к себе Дорога.
Низшие формы сознания
привлекают мое внимание:
лампа с шеей вопросительным знаком,
листок бумаги, до букв лаком,
шарик, на нем рисующий кренделя,
но не в забаву, а читателя для.
Не верующим в Бога и судьбу
Всевышний оставляет все возможности
поверить в независимость свою.
И дует каждый во свою дуду,
и думает о личной осторожности,
и строит хату на краю.
Любовная лирика
Если у человека светятся глаза в темноте,
то это, наверное, просто кот, -
или совсем влюблен.
Вся мудрость царя Соломона
поцелуя не стоит возлюбленной,
прошедшей его воспитание.
Нас с тобою судьба разлучила,
ошиблась на пару столетий,
разделила океанским простором,
а потом нам плот сколотила
и на крае белого света
построила домик, в котором
жить-поживать разрешила.
Твоего дыхания невесомо облако
жизнь мою наполнило серебристой радугой;
не хожу, а плаваю, счастлив до безумия,
взор куда ни падает - всюду откровение.
Оказавшись на известном расстоянии,
рифмы делаются несколько скромнее,
выше ценят качество созвучия.
Мы сидим с тобою на диване, и
выразить словами не умеем
чувства обоюдные летучие.
Сочиню я песню длинную,
буду петь тебе нескончаемо
про любовь мою вековечную,
про судьбу мою серпантинную,
про чело мое опечаленно
и про жизнь мою быстротечную.
Чем больше я люблю, тем менее размер
моих стихов меня смущает, и наличье рифмы
не кажется совсем необходимым, и вниманье
все больше привлекают твои губы, глаза и волосы,
сначала в фас, а можно - в профиль.
... расстояние нас разделило,
заботы бренного мира.
Мечтаю тебя увидеть,
нежно тронуть ладонью,
окунуться в сияние глаз
никому не известного цвета.
По причине со тобой расставания
одинешенек сижу на диване я.
Все-то помыслы мои миленькой расцвечены.
Дуб качается стоит, бурей изувеченный.
Вьюга снега намела выше крыши.
Нас с тобой судьба свела тише мыши.
Как бы вроде бы она не при чем тут -
колданула и ушла, свесив челку.
Любовь к тебе - это наваждение,
когда тревоги исчезают неизвестно куда,
снег кажется Божественным покрывалом,
а холод - так же присущим миру,
как сияние - твоим глазам.
Пою любимой шею лебединую,
щеки две розовых и губы бантиком,
глаза распахнуты на мир внимательно -
приметы юности невинные.
Лютые сибирские морозы
падают до самого нуля,
жизненные жгучие вопросы
вовсе не доходят до меня,
только ты глазищами поведешь своими,
бросишь сердце запросто из огня в полымя.
Счастье ходит на мягких лапах,
обнимает меня за шею,
шепчет всякие небылицы,
обещает встречу с любимой.
... и всегда ты со мной,
как преданный белый шпиц на поводке у хозяйки,
яркие звезды на фиолетовом зимнем небе,
серебряный месяц, плывущий над головой,
пышный хвост утепленной сибирской лайки
и хрустящая корочка на испеченном хлебе.
... ни о чем другом смысла нет писать,
только лишь о тебе, родная,
и так много слов, чтоб тебе сказать,
в такт головой качая.
И, глаза уставив в ночную даль,
черту за чертой рисую,
не хочу, чтобы ела тебя печаль,
и почти совсем не тоскую.
... и услышу звучание голоса
твоего, и засветятся волосы
над лицом, и сурьмленые брови
над раскосыми встанут глазами,
и поднимется месяц над нами,
и поплывет над Обью.
... ты еще не пришла, но уже ты со мной, уже тут,
наполняешь течение дня до последних минут
посылаешь надежду и смех, и фортуна, себе вопреки,
смотрит прямо в лицо, зажигая свои огоньки.
Ты приходишь и наполняешь меня собой
своим голосом, волосами, глазами, ресницами,
и я теряю границу между тобой и мной,
между сном и тем, что не может сниться.
Твоя душа приходит без тебя
ко мне, рассказывает о твоих печалях
и чаяньях; и, мучась и любя,
я что-то ей неслышно отвечаю.
Я чувствую тебя, и сердце, открываясь,
распахивается ветрам навстречу,
и небо опускается на плечи,
обители архангелов лишая.
Любовь к тебе приходит поутру
и застает врасплох, негаданна, нежданна,
как будто день вчерашний ничему
не научил, не огорчил, не ворожил
и не ушел верблюжьим караваном.
Любимой женщины черты
весь населили свет,
и даже демон темноты
со мною перешел на "ты"
и улыбнулся вслед.
Ты смотришь на меня, и словно ниоткуда
Божественный приходит свет,
и счастием становится причуда,
и невозможно выговорить: нет.
Твой взор внимательный и нежный
на дно души моей проник,
и как целительный родник
звенит в пустыне безнадежной.
Счастью свойственно приходить к человеку,
улыбаться ему глазами,
легко ходить по пространству,
исчезать неизвестно куда
и всегда потом возвращаться.
Узнав тебя, впервые понял я,
что я - никто, не имя и не образ,
и не мечтаний пестрая семья,
и не страстей танцующая кобра,
но только ясный благодати свет,
что льется в мир, когда меня в нем нет.
Ты приходишь, садишься рядом,
предлагаешь свой профиль для рассмотрения,
и уже ничего от судьбы не надо
обращенному в лицезрение.
Наши главные с тобой разговоры -
когда нет тебя рядом, и ты говоришь,
о чем обыкновенно молчишь
в наших редких свиданий пору.
... ты вспомнишь обо мне, и первозданна
волна любви идет из океана,
и накрывает сердце с головой,
и увлекает разум за собой.
Наши нежные с тобой разговоры
словно трепетное южное море:
ходят волны синие и зеленые,
глубиной океана рожденные.
Ты - мой лучший небес подарок,
жизнь, прожитая без помарок,
как натянутая тетива,
и взволнованных строк слова.
Любовь
Ты приходишь ко мне во сне,
ты приходишь во сне - ко мне.
Любимая в саду лакомится малиной.
О, ненавистные колючки!
А на очереди - крыжовник.
Любовь пришла как зима -
чистая, свежая, игольчатая.
И так же вдруг и навечно.
Скажи, зачем тебе мое сердце?
Неужели совсем не нужно?
Спроси меня: "Откуда ты пришла?" - я не отвечу.
А может быть, я сам нашел тебя? Возможно.
Не помню той поры, совсем не помню.
Любимая ушла, меня оставив
наедине с собой - но я живу,
по крайней мере, существую как-то.
Пишу в твое отсутствие стихи,
ревную несколько к твоим занятьям,
жду встречи, как любовник молодой,
отягощенный опытом однако.
Хотел бы во всем походить на тебя -
ходить твоими шагами, носить твои волосы,
улыбаться твоими губами и хлопать ресницами.
Счастье пришло,
посмотрело умными глазами,
стряхнуло снег с волос,
протянуло губы для поцелуя.
В твое отсутствие пишу стихи,
которые при встрече прочитаю,
дрожа от счастья, - или позабуду.
Главный признак любви - безразличие
ко всему остальному, кроме ее предмета,
в том числе, к себе самому -
если еще осталось, о чем говорить.
... и опять со мной твое имя, и ты меня
обнимаешь за плечи и шепчешь что-то,
предназначенное одному только мне,
в тайне от целого мира и всех на свете.
Ты помнишь обо мне - и это чудо,
и окликаешь так, что я не верю
своему счастью, присланному Богом
за не понятно что, неведомо, откуда,
и вот теперь мои уста немеют
и мысли остаются за порогом.
Я знаю - ты придешь, и в сердце ниоткуда
рождается печаль, и радость, и полет,
является душа, танцует и поет,
сверкает и блестит, как чистая посуда.
Как тебя я ни жду, никогда не приходишь ты вовремя
и душа твоя мечется между тобою и мной,
и никак не забраться нам в домик под крышей соломенной
что обещан давно неспокойною нашей судьбой.
В каждодневные с тобой разговоры
ни частички не допущено вздора;
и молчим мы всерьез и внимательно
по вопросам, для нас занимательным.
Любимый затмил собою солнце.
Почему же, когда он ушел,
я оказалась в кромешной тьме?
Любимая пришла -
босоногая после дождя.
Это ли не счастье?
Милый при встрече
смутился и покраснел.
Значит, все-таки любит?
Онемев от счастья,
напрасно ищу нужные слова.
Любимая ушла, аккуратно закрыв дверь за собой.
Так за соловьем захлопывается золоченная клетка.
А демон Раху в очередной раз сожрал луну.
Главный признак любви - это способность
не уставая, смотреть на любимый профиль,
таять от жестов, внимать словам
сказанным в воздух, ловить подробность
губ и щек, пьющих утренний кофе,
гладить нежные стопы, как лесная трава.
Пейзажная лирика
Просторы родины моей заснеженные
лежат, ветрами Севера умытые.
Под серым небом акварелью нежною
беспомощно и тихо спит она.
Зимние пейзажи акварельны,
а особенно - утром морозным,
заснеженным, заиндевелым,
когда солнце из белой постели
встает над синим сугробом,
отразившим сибирское небо.
Нынче солнцеворот,
Солнце вошло в Козерога,
но зима в самом начале
и грозит, не уйдет
снега кладет до порога,
вьюгой ели качая.
География
Красноярск стоит на Енисее,
что известно лишь сибирякам;
взгляд из-за Урала на восток рассеян,
а Амур и Лена вовсе "где-то там..."
Зимний вечер приходит на мягких лапах,
маскируясь спиралями снегопада.
В слабом ветре слышен еловый запах
Нового Года, и ничего не надо.
В декабре небо светает долго,
солнце встает с видимой неохотой,
освещая сосны в снежных иголках -
голубые сны своего чертога.
Приморье
Нежно-розовый отблеск зимнего солнца
на снегу замерзшего моря. Синий ельник
виден на горизонте, где дальний берег
сливается с небом и населен японцем.
Зимой лучше не думать о смысле жизни,
по крайней мере, своей - а чужой и подавно,
поскольку все основное занесено снегом,
и совесть храпит, как медведь в берлоге.
Зимний солнцеворот
не за большими горами.
Ночи у года берут свое
повесив луну на знамя.
Звезды светят на небосклоне,
как глаза Богоматери на иконе.
В области дальних воспоминаний осталось лето,
Господь как обычно медлит с Своим ответом
на вопросы о смысле жизни, а также смерти.
Только солнце, хоть и не греет, но все же светит.
Солнце едва покажет лицо на холод
и скорее за горизонт, лучась приятно.
Так столичная дива посещает северный город,
песню поет в концерте и скорее спешит обратно.
Зима откуда-то знает про Новый Год.
Деревья покрыты инеем с веток до ног.
Белый пар идет изо рта у живых существ.
До весенней капели не ждешь никаких чудес.
Ночью температура падает до самого Кельвина.
Ветер улегся в берлоге, стужей ему постеленной.
Овраг завалило снегом, и поминай как звали.
Звери, наверное, рыщут, но радуются едва ли.
Пишу стихи о Сибири,
изнемогая от счастья;
дышу ветром ее пространства,
качающим кедры и ели.
Иней лежит на стеклах,
не пропуская солнца
внутрь, а мой взор - наружу,
зимнего света кружево.
Из разных оттенков света сотканные сугробы.
Голубые и синие тени, в них заблудиться чтобы.
Снега упало столько, что можно не экономить:
с собою не унести, и, видимо, не запомнить.
Снег на полях и ветвях; вот и закончилась осень.
Солнце никак не хочет выбраться из-за сосен,
греет не от души, а скорее для виду,
и до самой весны крепко хранит обиду.
Сибирь зимой
Маленькие городки среди бескрайней тайги,
холмы, переходящие в горы и покрытые снегом
и той же тайгой; изобилье пурги,
зимних шапок и лиц, не избалованных смехом,
длинных шуб из животных, насильно делившихся мехом,
и прохожих, идущих по жизни зиме вопреки.
Зима - лучшее время для постиженья мира.
Голые сучья и ветки являют дерев анатомию.
И, глядя на собственную физиономию
в зеркале, торжество сознаешь эфира.
Пушистость снега достигла небывалой величины.
Сугробы напоминают дореформенную перину,
и небо не ощущает за собою вины,
предъявляя от целой луны половину.
Застилая деревья своей пеленой,
снег летит и летит, и кружась, замирает
на ветвях и кустах и на тверди земной,
ее нежно и бережно укрывая.
Изобилие снега поражает привычный взор
даже бывалых сибиряков; и глядя
на заснеженный лес и прозрачный убор
светло-серого неба, понимаешь, ради
чего создается мир и его простор.
Заснеженные сосен вершины
закрыли небо до половины.
Лишь изредка солнца луч
блеснет из-за низких туч,
на мгновение озаря
человека из декабря.
Воспою оттенки серого цвета,
одевающего шкуру мудрого волка,
красящего облака в ненастье,
спину и грудь моего жилета,
сумерки, приходящие втихомолку,
лицо человека в большом несчастье.
Жизнь уходит, как солнце за высокую гору.
И насколько же ее тень скучнее ее самой!
Зима пришла всерьез и осталась надолго.
Под сугробами - лед, а под ним - мерзлая земля.
Пенья ручья не услышишь даже во сне.
Снежинок вьюги не перечесть.
Но те, что тают у меня на глазах -
особенные.
Что украшает зиму?
Солнечный день, купание в полынье.
О, нега ледяной воды!
Зимнюю ночь хорошо рисовать чернилами
на бархатной черной бумаге - ели и сосны.
Звезды на небосклоне - белой гуашью.
Серебряный месяц скрылся за горизонтом.
Тоска. Зашел ненадолго в лес.
Скрипучие ели, самодовольный дятел,
легкомысленный заяц на длинных лапах.
Осень никак не хочет становиться зимой.
Долгожданный снег превращается в мелкий дождь.
Так отживший старик ждет своих похорон,
а они все откладываются.
Зима. Холод сковал море льдом.
Холоднокровные рыбы мерзнут где-то на дне,
но не завидуют людям в шубах и шапках.
Хмурое северное небо отражает зимний пейзаж.
Облака кажутся вышедшими из печных труб.
Луч солнца блеснет и гаснет
подобно радости на лице местного жителя.
Низкое солнце. Заснеженный лес
отдыхает от летних красок,
искрясь серебром и соперничая с небом в голубизне.
Сегодня новолуние - и я потерян.
Луна, как говорят, меняет облик свой.
А для меня - как будто умерла.
На небе нет луны. Как будто и не надо.
Сияют звезды, важничают очень,
особенно Юпитер - царь богов
в отсутствие судьбы - своей хозяйки.
Мороз. Земля прячется под снегом,
озеро - подо льдом. Даже солнце
окружило себя короной.
Наклонные солнечные лучи свойственны январю.
В это время ели и сосны
особенно перпендикулярны снегу,
из коего вырастают, и, смешивая зарю
утреннюю с вечерней, синие полосы
теней замедляют волка у своего ночлега.
Танец бабочки
над муравейником после дождя.
Доверчивая!
В феврале сосны тянутся к близкому небу,
снег лежит на ветвях, как погоны на лейтенанте,
синева неба достигает космической глубины,
день предвкушает окончательную победу
над опостылевшей ночью, и птицы поют бельканто -
притворившиеся жаворонками снегири.
Количество солнца на снега квадратный метр
переходит в качество счастья, особенно на опушке
соснового леса с торжествующим дятлом,
и это - главная из февральских примет,
а еще деревья белы, до макушки
укрытые с роскошью невероятной.
Карелия
Чередуя плесы и пороги,
катят реки северной страны;
за камнями плещут буруны,
заглушая страхи и тревоги.
Только здесь, в краю недостижимом,
среди мшистых ягодных болот
"я" не существует, а живет
в единенье с миром нелюдимым.
В феврале зима чувствует неуверенность
то ли в себе самой, то ли в коварном мире,
сыплет снегом исключительно щедро,
демонстрируя явственное намерение
вечно играть на холода лире,
защищая владения северным ветром.
Мои первые от жизни впечатления
подарила мне страна Карелия:
от несчетных озер и порожистых рек
пробудился во мне человек;
и теперь по Европе и Азии
ненасытно блуждает и лазит он.
Февраль
Солнце еще не греет, но старательно пригревает.
Количество света в природе превосходит мыслимые
пределы;
солнечные очки хочется предложить и собакам.
Что еще человеку нужно для счастья, просто не знаю.
Вспомнило о своем бытии зимовавшее тело,
сбросило шубу с плеч и ходит весенним шагом.
Снег искрится на солнце, заставляя смотреть вперед,
в будущее. Березы уже не мерзнут под своей берестой,
красивые женщины переживают ответственность
перед миром, полным мужчин и вообще людей. Лед
озера нехотя расстается с исконной мечтой
о вечности, а человек ощущает свою Божественность.
Низкое небо отражается в сером снегу,
оседающем вместе с зимой, и весенняя свежесть
сулит терпеливому жителю смену сезона.
Утром капает с крыш, теплый ветер качает тайгу
осторожно стучится у входа берлоги медвежьей
и летит на восток, в самый дальний предел небосклона.
Несуразные стихи
ОРИГИНАЛЫ
Гордый красивый изюбр
зимней порою озябр;
а избрал бы изюбр
другую стезю бы -
погрелся бы он у кострабр.
Уютная дама из Страсбурга
кошачью освоила азбуку:
надевала парик она
и тихонько мурлыкала,
пушистая дама из Страсбурга.
Один господин из Сибири
сидел в придорожном трактире,
наслаждаясь природою,
облаками и водами
своей необъятной Сибири.
Особа по имени Белла
никогда на мужчин не смотрела.
Один только раз
приоткрыла свой глаз,
и больше уже не хотела.
Особа по имени Белла
ковром-самолетом летела,
поскольку метла
сгорела до тла,
а ступа порядком истлела.
Особа из города Клина
запоем читала Расина.
Ее кавалеры
боялись без меры
ученой особы из Клина.
Особе одной из столицы
надоели знакомые лица.
Но в провинции сплошь
то же тождество рож;
остается одно - удавиться.
Особа по имени Элла
так громко и страшно храпела,
что четыре подруги
убежали в испуге,
а одна, не успев, околела.
Один обитатель Тулузы
вязал на досуге рейтузы.
Что ока зеницу
блюдет поясницу
любой обитатель Тулузы.
Подросток по имени Филя
мечтал о ручном крокодиле;
а сам крокодил
по Филе грустил,
приятно упитанном Филе.
Особа по имени Дина
лишила свой нос половины.
Не то, чтоб она
была не нужна,
но вот - не устроила Дину.
Особа одна из Кампучии
отдавалась прохожим при случае.
Удивлялись прохожие
неказистости рожи ее,
но не гнали совсем из Кампучии.
Молодая особа из Бристоля
приходила наведаться к пристани,
и печальными взорами
говорила с просторами
одинокая леди из Бристоля.
Один джентльмен из Претории
не верил в целебность цикория,
почему и болел;
но упорно не ел,
даже слышать не мог о цикории.
Молодой человек из Камбоджи
все стремился доделать попоздже.
Он заваривал суп
из пятидесяти круп,
к возмущению граждан Камбоджи.
Молодой садовод из Боливии
себе домик построил на сливе, и
за отсутствием дел
там упорно сидел
сливофил из далекой Боливии.
Был один скандинав в Скандинавии
всех других скандинавов плюгавее,
но хотя б понимал,
сколь он мерзок и мал,
и не лез из своей Скандинавии.
Один старичок из Бердичева
ненавидел отродия птичьего.
Даже собственный гусь
приводил его в грусть,
превосходнейший гусь из Бердичева.
Одна дама из Мадагаскара
колыхалась как теста опара,
животом и коленами
и прочими членами
смущая общественность Мадагаскара.
Молодая особа из Пизы
обожала сидеть на карнизе
совершенно нагая
и ногами болтая,
всем на зависть девицам из Пизы.
Одна белокурая леди
каталась верхом на торпеде.
Две большие флотилии
кораблей не схватили ее,
эту взрывоопасную леди.
Один мальчуган на Таити
мечтал о салате из сныти.
Но ах и увы!
Чудесной травы
совсем, видно, нет на Таити.
Инфантильная личность из Бостона
свою жизнь проводила на простыни:
И пила там, и ела,
и совсем не взрослела,
к возмущению жителей Бостона.
Художница леди Камилла
никогда по счетам не платилла.
Скупердяйку полиция
изгнала из столицы, и
талант ее в землю зарылла.
Особа по имени Нелли
искала себя на панелли,
И если светило,
себя находила
в широкой просторной постелли.
Один энтузиаст из Брно
жевал проросшее зерно:
пшеницу, саго, рожь, овес -
для укрепления волос.
И что ж? Теперь его страна
не экспортирует зерна.
Одна садовница из Канн
растила в банке баклажан,
и ежедневно поутру
учила оного добру.
Ей овощ прямо в рот смотрел
и чрезвычайно раздобрел.
Членистоногие моллюски
по талии не слишком узки;
зато их ножистые члены
достоинствами несомненны.
Натура моя чересчур многогранна,
наносит хозяину множество ран она.
Было бы правильно этой натуре
пожить в попросторнее выбранной шкуре.
Психоаналитическая эпитафия
Либидо все ушло из наших отношений -
его сожрал царя Эдипа мрачный гений.
Колыбельная
Ночью из леса выходят волки
дыбят шерсть, щурят глаза,
клацают голодными зубами
и поджидают кого повкуснее.
Нонсенс
Леди верхом на верблюде
пересекала Сахару.
Звали ее Гертруда
а по мужу - О ́Хара.
Взгляд критика на поэта
В этом мире плотных форм
ты мне отдан на прокорм.
В курице мало толка, но много мяса,
цепкие лапы, пружинистая походка
и никакого самосознания.
Менестрель
На диване, на широкой кровати
очень место для приятных объятий,
только нет у меня нежной подруги,
чтобы с нею отдохнуть на досуге.
Ни кушетки, ни софы, ни дивана,
потому что, как вам это ни странно,
нет ни дома у меня, ни квартиры -
только Бог и вдохновенная лира.
ПЕРЕВОДЫ
из шуточной английской поэзии XIX - XX вв.
Две совы когда могли
пели гимны на ели.
Что они сказать хотели,
не постиг никто на ели,
но всем было видно, что
это им на пользу шло.
Деликатный старик из Финляндии
по Летнему саду гуляндилил.
У жуков и козявок
он просил извинявок,
что ему под башмак попадандили.
Одинокий старик в Барнауле
проводил свою жизнь на стуле.
Он твердил с малых лет:
- Мне постыл белый свет!
Так и умер с тоски в Барнауле.
Свой свитер красотка Панчина
любила по разным причинам:
в нем было тепло,
и видны заодно
две не менее важных причины.
Голосок у певицы Мариши
поднимался все выше и выше,
и сокрылся из глаз
ее тоненький глас,
и теперь обитает на крыше.
Для меня лучше уши, чем рот,
а спине предпочту я живот,
но что до волос,
то просто до слез,
мне жаль, что их время пройдет.
В моем доме чего только нет -
стен, дверей; потолка тоже нет,
и грустно, порою
без пола, не скрою,
мне ходить по нему столько лет.
Один проказник из Женевы
не погнушался старой девой.
Потом друзья его корили:
- Она ж одной ногой в могиле!
А он поступок некрасивый
погодой объяснял дождливой.
Один старик воскликнул: "Цыц!
В кусту я вижу юный птиц!"
Народ теснил плечом друг друга
и вопрошал: "Мала пичуга?"
И услыхал из старца уст:
"Сей птиц как два подобных куст!"
Имел мой друг из Сингапура
отменно стройную фигуру.
С трудом просматривался в фас
намек на талию и таз;
а глянешь в профиль на него -
не видно вовсе ничего.
Раз на даче леди Вера
провожала кавалера:
- Сыра, может быть, немного,
или чаю на дорогу?
- Да, - ответил кавалер, -
сыро: ветер с Кордильер!
Мой знакомый печенег
как-то влез по шею в снег.
- Чай, не жарко-то в снегу, -
я сказал ему. - Угу, -
он ответил мне, - но к неге
не привыкли печенеги!
Один старик с Галапагосов
владел чудовищнейшим носом.
Кручинился не без причины
носовладельный старичина:
ужасно гадостный носище
загромождал ему жилище.
Мой друг из города Орла
довольно странно вел дела.
Меж скрепок и карандашей
держал он парочку мышей,
и в благодарность зверь толковый
ему дырявил протоколы.
Филолога Жана Виньи
прельстила сметливость свиньи.
Сказал он: "Вовек и отныне
обучим свинью по-латыни!"
Животное с трепетом в теле
учило по букве в неделю.
Увы! Интеллекта свиньи
хватило лишь только на "i...".
Эпитафия писателя самому себе
Пускай грехи мои черны,
как дьяволовы тени,
зато белеет у стены
собранье сочинений.
Несчастие с котенком
В ТОМ,
что он становится
КОТОМ.
Пропали
Один золотой час,
60 алмазных минут.
Никакой награды нашедшему,
ибо ушли навек.
Подражание Эмилии Дикинсон
Почернели снега, покосились гнилые заборы,
прошлогодней траве от земли не поднять головы.
Словно бледная немочь весеннее небо, в котором
не хватает столь свойственной небу вообще синевы.
Разорались грачи над сосной за оградой погоста,
высыхает сосна, и ограда ржавеет ей вслед,
а крылатая тварь суетой незаметно и просто
весь Божественный замысел сводит как будто на нет.
Я печально бреду по осенней листвы перегною,
в черноземе давно белоснежного платья подол.
Восемнадцати лет чего не было в жизни со мною.
Облетевшей листвою шуршит на ветру суходол.
Немецкая песенка
Чем занят старый капитан,
когда весь мир дурак?
Он отправляется в кабак
и пьет вино из дальних стран
стаканом за стакан.
Один джентльмен из Монако
разжирел чрезвычайно собаку.
Как она ковыляла,
удивлялись немало
остальные собаки в Монаке.
Одна особа из Сов. Гавани
с китом соревновалась в плаванье.
Зверюга был отменно мил,
но чрезвычайно быстро плыл:
его девица обогнала
лишь у Суэцкого канала.