text:
2-е изд., испр. и доп
© И. Сироткина, 2012
© Оформление. OOO "Новое литературное обозрение", 2012
Моей маме
и всем друзьям по пляске
Эта книга посвящается моей маме, Татьяне Ивановне Шадской, и всем друзьям по пляске. Мама дала мне жизнь, свет и музыку, а новое рождение - в пляске - я получила, когда в зрелом уже возрасте стала заниматься в студии музыкального движения и импровизации под руководством Аиды Айламазьян. Эта студия продолжает традиции и носит имя исторической студии "Гептахор", которую основала в Петербурге более века назад Стефанида Дмитриевна Руднева. Исторический "Гептахор" именовал себя "студией пляски", чтобы подчеркнуть, что речь идет о чем-то большем, чем танец - особом мироощущении. Позже я узнала и о других студиях и школах "свободного танца", "пластики", "художественного движения", особенно многочисленных в начале ХХ века. Мне посчастливилось встретить некоторых из тех, благодаря кому свободный танец, гонимый в советские годы, дошел до наших дней: Ольгу Кондратьевну Попову, Инессу Евдокимовну Кулагину, Валентину Николаевну Рязанову, Ию Леонидовну Маяк. Осмыслить новую для меня тему помогла работа семинара "Музыка и движение", организованного на факультете психологии МГУ им. М.В. Ломоносова Аидой Меликовной Айламазьян. На заседаниях семинарах обсуждалась, в частности, созданная "Гептахором" система "музыкального движения"; она послужила мне для уяснения тех принципов движения, которыми руководствовались в своей практике герои книги. Главный акцент в ней сделан на истории танца как составной части культуры; знание же, как писать историю культуры, приходило на протяжении многих лет работы в Институте истории естествознания и техники РАН. Наконец, для понимания междисциплинарных связей и философских аспектов танца мне много дали конференции "Свободный танец: история, философия, пути развития" (Москва, 2005) и "Свободный стих и свободный танец: движение воплощенного смысла" (Москва, 2010), организованные при моем участии. Работая над разными частями книги, я пользовалась советами и замечаниями Петра Вадимовича Андреева, Кирилла Олеговича Россиянова, Роджера Смита, Надежды Юрьевны Шуваловой - назвать здесь всех просто невозможно. Когда же был готов ее первый вариант, меня очень поддержала замечательный историк танца, Елизавета Яковлевна Суриц. А совершенствовать рукопись активно помогала редактор "Нового литературного обозрения" Инна Робертовна Скляревская. Всем им я приношу свою глубокую благодарность.
Часть I
Воля к танцу
Эта книга - о "свободном" или "пластическом" танце в России начала ХХ века, о его создателях, эстетических принципах, его судьбе в первые советские десятилетия.
О танце много писали как об одном из видов искусства - искусстве сценическом, части театра. Но танец больше, чем сцена, - это особая культура, целый жизненный мир. В феноменологии под "жизненным миром" понимают "универсум значений, всеохватывающий горизонт чувственных, волевых и теоретических актов"[1]. То, что танец представляет собой такой универсум, со своим набором практик и эстетик, своими ценностями и задачами, иногда почти мессианскими, стало ясно в начале ХХ столетия. Именно тогда появился новый танец, отличавший себя от балета и назвавшийся "свободным" или "пластическим"[2]. Амбиции его создателей не ограничивались сценой: эти люди чувствовали себя не просто танцовщиками и хореографами, а - визионерами, философами, культуртрегерами. Из "выставки хорошеньких ножек" и "послеобеденной помощи пищеварению"[3] они хотели превратить танец в высокое искусство, сделать "шагом Бога"[4]. В новом танце им виделся росток культуры будущего - культуры нового человечества. Наверное, поэтому в реформаторы танца попали в том числе изначально не театральные люди - такие, как швейцарский композитор и педагог Эмиль Жак-Далькроз или создатель антропософии Рудольф Штайнер. Далькроз основал свой Институт ритмики с "религиозным трепетом"; имея уже полтысячи учеников, он мечтал, что ритмика станет искусством универсальным и завоюет весь мир. Штайнер создавал свою "эвритмию" как молитву в танце, как часть антропософии - религии нового человека. С помощью танца Айседора Дункан хотела приблизить приход свободного и счастливого человечества; она обращалась не только к эстетическим чувствам своих современников, но и к их евгеническим помыслам, говорила о "красоте и здоровье женского тела", "возврате к первобытной силе и естественным движениям", о "развитии совершенных матерей и рождении здоровых детей". В танце, говоря языком Мишеля Фуко, она видела "новую человеческую технологию", которая поможет пересоздать личность. Ее программная статья "Танец будущего" (1903) - парафраза артистического манифеста Рихарда Вагнера - зажгла не меньше чистых сердец, чем ее знаменитый предшественник[5]. Танец Айседоры вкупе с ее философией привлекли меценатов, давших деньги на создание школ танца в Германии, России и Франции - школ, из которых должны были выйти первые представители нового, танцующего человечества.
В вагнерианской утопии о новом, артистическом человечестве танцу принадлежала ведущая роль, и даже ницшеанская "воля к власти" вполне могла трактоваться как "воля к танцу". Айседора представляла себя "полем боя, которое оспаривают Аполлон, Дионис, Христос, Ницше и Рихард Вагнер"[6]. С легкой руки Ницше, пляска стала для его читателей символом бунта против репрессивной культуры, пространством индивидуальной свободы, где возможны творчество и творение самого себя, где раскрывается - а может быть, впервые создается - человеческое я, личность. "Танцующий философ" признавался, что поверит "только в такого Бога, который умел бы танцевать", и считал потерянным "день, когда ни разу не плясали мы!"[7] Он имел в виду - комментировала Айседора - не пируэты и антраша, а "выражение жизненного экстаза в движении". Создавая свой танец - глубоко эмоциональный и личный, Дункан претендовала на то, чтобы переживать на сцене экстазы и упиваться собственной "волей к танцу". Этим же она привлекала зрителей, любовавшихся "восторгом радости у плясуньи" и считавших, что ее нужно видеть "хотя бы только из-за этой ее радости танцевать"[8]. Пляска-экстаз, пляска-импровизация стала самой характерной утопией Серебряного века. Человеку - писала одна из последовательниц Дункан - надо прежде всего пробудить свою "волю к импровизации". Плясовая импровизация - это "проявление и осуществление своего высшего духовного и физического я в движении, претворение плоти и крови в мысль и дух, и наоборот"[9]. В "импровизации побуждающей и вольной" человек, по словам танцовщика Николая Познякова, становится "самодеятельным и цельным"[10]. Современники Дункан видели в свободном танце средство вернуть некогда утраченную целостность, преодолеть разрыв между разумом и эмоциями, душой и телом.
В России Дункан произвела культурную сенсацию[11]. Грезившие о "дионисийстве" и "вольной пляске" символисты увидели в ней современную вакханку. Ее рисовали художники, воспевали поэты, у нее появилась масса подражателей и последователей, - одним из первых и самых верных почитателей стал К.С. Станиславский, не пропускавший ни одного ее концерта. Станиславскому пляска Айседоры казалась чем-то вроде "молитвы в театре", о которой мечтал он сам. В ней он нашел союзницу по реформированию театра - одну из тех "чистых артистических душ", которым предстоит возвести новые храмы искусства. Художественный театр предоставил танцовщице помещение для утренних спектаклей и завел "Дункан-класс"[12].
С легкой руки Дункан в России появились и стали множиться школы и студии "свободного" или "пластического" танца. Дочь владельца кондитерских Элла Бартельс (будущая танцовщица Элла Рабенек) увидела Дункан во время ее первого приезда в Москву. Под впечатлением концерта она надела тунику, сандалии и сама стала танцевать, и четыре года спустя уже преподавала "пластику" в Художественном театре[13]. Увидев Айседору, не могла успокоиться и юная Стефанида Руднева; придя домой и задрапировавшись в восточные ткани, она попыталась повторить эту казавшуюся столь же экзотической, сколь и привлекательной пляску[14]. Если раньше Стеня собиралась стать учительницей словесности, то после увиденного переменила решение и поступила на античное отделение Бестужевских курсов. Там ее профессором стал филолог-античник, переводчик Софокла и ницшеанец Фаддей Францевич Зелинский. В самый канун ХХ века он провозгласил в России новый ренессанс - третье возрождение античности[15]. Возрождение античности, которое должно начаться в славянских странах, - по словам исследователя, это замысел Серебряного века о себе самом[16]. Из учеников Зелинского образовалась группа, называвшая себя "Союз Третьего Возрождения", в которую в том числе вошли братья Н.М. и М.М. Бахтины и Л.В. Пумпянский[17]. Что же касается его учениц (Зелинский преподавал на высших женских курсах - Бестужевских и "Раевских"[18]), то им уготовлялась, в частности, роль, которую с успехом играла на мировой сцене Дункан, - возрождать античность через танец. Профессор приветствовал Айседору как "свою вдохновенную союзницу в деле воскрешения античности"[19]. Поддержал он - или вдохновил - и инициативу Стени Рудневой с подругами, когда те, по примеру Айседоры, стали "двигаться под музыку". Они собирались у кого-нибудь дома и занимались под аккомпанемент фортепиано, собственное пение или "внутреннюю музыку". Они стремились не повторить хореографию Дункан, а воссоздать вольный дух ее танца - или, на языке античника и ницшеанца Зелинского, - пляски. Девушек было семь, и профессор окрестил группу "Гептахор", от греческого, επτά - "семь" и χορός - "пляска"[20].
Для Маргариты Сабашниковой (ставшей позже женой поэта Максимилиана Волошина) выступление Дункан тоже было "одним из самых захватывающих впечатлений"[21]. А семилетний Саша Зякин (впоследствии танцовщик Александр Румнев) загорелся идеей танца даже не видев самой Дункан, а лишь услышав рассказы вернувшихся с концерта родителей. Тем не менее мальчик "разделся догола, завернулся в простыню и пытался перед зеркалом воспроизвести ее танец"[22]. Еще неожиданней была подобная реакция у взрослого мужчины - скромного чиновника Николая Барабанова. Попав на выступление Дункан, он был столь поражен, что решил сам овладеть ее "пластическим каноном". На досуге, запершись у себя в комнате, Барабанов упражнялся перед зеркалом, а потом и вовсе "сбрил свои щегольские усики, выбрал себе женский парик, заказал хитон в стиле Дункан"[23]. Кончил он тем, что под псевдонимом Икар с танцевальными пародиями выступал в кабаре "Кривое зеркало".
Российские последователи Дункан усвоили сполна и ее философию танца, и мессианский пафос. Стефанида Руднева, Людмила Алексеева и другие, как их тогда называли, "босоножки" или "пластички", занимались движением не столько для сцены, сколько - по выражению первой - для воспитания "особого мироощущения" или - по словам второй - с "оздоровляющими и евгеническими целями"[24]. Направление студии "Гептахор", названное ими "музыкальным движением", было адресовано как взрослым, так и детям, а "художественное движение" Алексеевой - всем женщинам.
На какое-то - пусть краткое - время движение стало экспериментальной площадкой не только в искусстве, но и в науке. В 1920-е годы в Российской академии художественных наук (РАХН) возник проект создания единой науки о движении - кинемалогии, куда кроме танца должны были войти такие разнообразные предметы исследования, как трудовые операции и способы передачи движения в кинематографе. Хотя этот замысел, как и проект Высших мастерских художественного движения, не был осуществлен, он вызвал к жизни несколько интереснейших начинаний. В частности, в РАХН образовалась Хореологическая лаборатория, которая устроила ряд выставок по "искусству движения". Исследователи утверждали, что движения актера в театре и рабочего на заводе подчиняются одним законам. Для отработки движения практичного и экспрессивного Всеволод Мейерхольд создал свою биомеханику, Николай Фореггер - "танцы машин" и "танцевально-физкультурный тренаж", Ипполит Соколов - "Тейлор-театр", Евгений Яворский - "физкульт-танец", а Мария Улицкая - "индустриальный танец". Но в эпоху румяных физкультурников свободный танец и все его разновидности, включая "музыкальное" и "художественное" движение, оказались не ко двору. После "великого перелома" ему лишь чудом удалось уцелеть. Дитя России Серебряного века, он лишь немногим его пережил. Но за годы своего существования студии пластики, курсы ритмики и школы выразительного движения успели принести свои плоды, а сам танец прошел путь от стилизованного под античность к конструктивистскому.
Ключевая фигура в истории танца ХХ века - конечно же Айседора Дункан; из ее "свободного танца" выросла не только российская "ритмопластика", но и немецкий экспрессивный танец, и американский танец-модерн. Она стоит у истоков, от которых берут начало многие направления современного танца. Ее танец оказал влияние и на реформу балета, и на преподавание сценического движения драматическим актерам. Основав в революционной России свою школу, Дункан приобрела здесь особую славу. В книге мы не раз будем говорить о ее открытиях, как и деятельности ее современников Эмиля Жака-Далькроза, Рудольфа Лабана и других - тех, кто создавал двигательную культуру нового человека.
Глава 1
Пляски серебряного века[25]
...в пляске все внутреннее во мне стремится выйти наружу, совпасть с внешностью, в пляске я наиболее оплотневаю в бытии, приобщаюсь бытию других; пляшет во мне моя наличность... моя софийность, другой пляшет во мне.
Первоначально "Серебряным веком" назвали эпоху в истории русской литературы - между ее классическим, "Золотым" веком и превращением в советскую[27]. Однако вскоре мифологема Серебряного века перестала ограничиваться литературой, включив и другие искусства: живопись, скульптуру, архитектуру, музыку, театр. Долгое время в этот список забывали внести танец - а ведь без него история этого периода не может быть полной. Более того, свободный танец с уверенностью можно считать феноменом именно той эпохи, когда умами властвовали "философ-плясун" Ницше и "дионисиец" Вячеслав Иванов[28].
"Я хочу видеть мужчину и женщину... способными к пляске головой и ногами", - говорил ницшеанский Заратустра[29]. Человеку, разделенному на рацио и эмоции, на тело и дух, пляска должна была принести исцеление. В ней - верил Максимилиан Волошин - сливается "космическое и физиологическое, чувство и логика, разум и познание... Мир, раздробленный граненым зеркалом наших восприятий, получает свою вечную внечувственную цельность"[30]. Вслед за Вячеславом Ивановым, интеллектуалы Серебряного века мечтали о современных вакхантах, "слиянии в экстазе", трансцендирующем человечестве. Увидев в Айседоре Дункан ницшеанскую плясунью par excellence, они стали самой благодарной ее публикой. Для Александра Блока она была символом Вечной Женственности, Прекрасной Дамой: на стене его комнаты вместе с "Моной Лизой" и "Мадонной" Нестерова висела "большая голова Айседоры Дункан"[31]. Сергей Соловьев воспевал "Нимфу Айсидору" (sic!) античным размером - алкеевой строфой[32]. Волошин представлял ее танцующей на плитах Акрополя - "одетой в короткую прозрачную тунику молодой амазонки, высоко перетянутую под самой грудью"[33]. Андрею Белому танцовщица казалась провозвестницей "будущей жизни - жизни счастливого человечества, предающегося тихим пляскам на зеленых лугах". Заглавие его книги "Луг зеленый" - цитата из "Так говорил Заратустра"[34].
В свободном танце, казалось, воплотилась мечта Серебряного века о веке Золотом - счастливой юности человечества, поре совместных плясок и любви. В отличие от прежнего, пафосного искусства, новое искусство хотело быть легким и играющим. Ницше сделал "легкие ноги" метафорой духа[35]. "Для современного художника, - писал Ортега-и-Гассет, - нечто собственно художественное начинается тогда, когда он замечает, что в воздухе больше не пахнет серьезностью и что вещи, утратив всякую степенность, легкомысленно пускаются в пляс. Этот всеобщий пируэт для него подлинный признак существования муз". Символом искусства снова стала "волшебная флейта Пана, которая заставляет козлят плясать на опушке леса"[36].
Родная античность
С легкой руки Зелинского ХХ век в России начался под знаком нового Ренессанса. Встреча с античной культурой, утверждал он, уже много раз содействовала "пробуждению личной совести и личного свободного творчества"[37]. Предтечей современного ему возрождения Зелинский считал Ницше, а первым "славянским возрожденцем" - Вячеслава Ивановича Иванова. В статье 1905 года Иванов подхватил мысль Зелинского о том, что становление культуры происходит всякий раз при обращении к эллинским истокам, что и составляет суть Возрождения, противопоставив эллинство неэллинству, культуру - цивилизации[38].
Одним из первых слово "культура" в значении "cultura animi" - "культивирование", "возделывание души" - применил Цицерон. Он писал об этом в тяжелый период жизни, потеряв жену и любимую дочь. Вкладывая в свой текст ностальгический смысл, он назвал "культурой" любовь к мысли и философствованию - то, что было у греков и чего он не находил у римлян. Таким образом, культура в изначальном смысле - нечто ушедшее, ностальгический, далекий идеал, который можно описывать и о котором можно мечтать, но невозможно реализовать, как нельзя вернуться в Золотой век Эллады. В таком понимании культура - это регулятивная идея, недостижимая цель, указывающая и освещающая нам путь[39].
"Культура танца" - так озаглавил свою статью о Дункан и ее российских последовательницах Волошин. Он первым у нас отозвался на выступления Айседоры, первым понял и поддержал ее миссию - утвердить танец как традицию, идущую из античности[40]. (Как известно, поселившись в Крыму - древней Киммерии, Волошин видел себя посредником между античностью и современностью.) Речь шла не о том, чтобы реконстуировать подлинные танцы древних греков, а о том, чтобы передать дух Эллады, о которой грезили как о своей духовной родине европейские интеллектуалы той эпохи. Дункан понимала, что это - единственный путь, на котором танец может из развлечения стать высоким искусством и частью Bildung'a (это популярное в то время немецкое понятие означало прочное и всестороннее образование, которое приобретается на протяжении всей жизни и без которого никто не может считать себя культурным). Айседора стремилась поставить пляску над балетом - который, к тому же, по ее мнению, находился не в лучшем состоянии. "Может ли кто подумать, что наш балет отражает в себе высший цвет современной культуры?" - риторически вопрошала она. Связав танец с античностью, она хотела вызвать серьезное к нему отношение, надеясь, что "будущий танец действительно станет высокорелигиозным искусством, каким он был у греков"[41].
Первые выступления Дункан в России, проходившие в самых престижных концертных залах, рекламировались как "утренники античного танца". Необычно дорогие билеты были обещанием дать публике нечто большее, чем просто увеселение. Родители дарили эти билеты своим детям-подросткам наряду с книгами или образовательными поездками в Европу. Большинство поклонников Дункан получило добротное образование в объеме классической гимназии, а дома зачитывалось древнегреческими мифами. Они восприняли ее танец как античную цитату: в ней видели вакханку, амазонку, нимфу, ожившую древнегреческую статую, называли "редким цветком Древней Эллады"[42]. Художник Матвей Добров, делавший с нее наброски, писал: "Она так танцует, как будто сбежала с греческой вазы"[43]. "В ее искусстве действительно воскресала Греция", считала Маргарита Сабашникова, а у Алисы Коонен ее "движения и позы невольно вызывали в памяти образы античных богинь"[44]. Ясно, что на такое восприятие Айседоры повлияло классическое образование ее зрителей. "Если бы я пришел в театр, не столько ознакомленный с античностью и бытом простых античных людей, я и половины выступления не понял бы"[45], - признавался Александр Пастернак, брат поэта. Это зрелище он прочитывал как иллюстрацию к античным мифам. В его глазах, "скульптуры оживали и продолжали свое, прерванное окаменением движение после двухтысячелетнего глубокого сна"[46]. Однако публика на концерте разделилась: "Вероятно, по собственному невежеству и непониманию самой идеи, почти половина зрителей в зале оказалась раздраженной, во гневе свистевшей, шумевшей, шокированной и шикающей"[47]. Лишенные классического образования люди просто ничего не понимали. Однажды Дункан выступала в США, в провинциальном Кливленде. Видевшему ее молодому поэту Харту Крейну показалось, что "волна жизни, пламенный вихрь пролетел над головами девятитысячной аудитории"[48]. Подавляющее большинство зрителей, однако, оставались безучастными, и по окончании концерта Айседора посоветовала им, вернувшись домой, почитать Уолта Уитмена - иными словами, усвоить литературные критерии для оценки ее танца. Образованная же молодежь в США приняла ее восторженно. Дочь американского дирижера Вальтера Дамроша ее выступление поразило до слез. "Видимо, я прилежно изучала мифологию, - вспоминала она, - ибо Айседора показалась мне Дафной, танцующей на античной полянке!"[49] После концертов она и другие юные жительницы Нью-Йорка спешили в магазин и накупали кисеи на костюмы. А ее российская сверстница, дочь философа Василия Розанова Надежда, в ее танце увидела "мир, который... считала невозвратно потерянным и о котором так страстно, безнадежно мечтала": "И как же затрепетала душа моя!"[50]
Дункан далеко не первой обратилась к античным образцам. Ее соотечественница Лой Фуллер видела свой пластический идеал в античной скульптуре - в частности, статуэтках из Танагры. Небольшие по размеру изящные статуэтки изображали задрапированных женщин в грациозных позах. Наиболее известные из них Фуллер копировала в своих танцевальных композициях, где также большую роль играли драпировки. Она и сама стала сюжетом множества изображений - скульптурных, живописных и фотографических. Фуллер начинала свою карьеру как актриса, и ее танец был хорошо продуман с точки зрения зрелищных, театральных эффектов. Она драпировалась в тончайшие шелка, которые при движении развевались, удлиняла руки специально придуманными палками и использовала цветную подсветку собственного изобретения. В Париже у нее была целая лаборатория, где Фуллер экспериментировала с цветными подсветками и другими световыми эффектами. Идеи своих костюмов и сценического оформления она патентовала. Самым популярным ее танцем стал "Серпантин", со спиральными движениями вуали; создавала она и танцы бабочки, орхидеи, лилии, огня[51]. В 1901 году Фуллер набрала труппу молодых танцовщиц, в которую ангажировала и начинающую Дункан. Но во время турне по Австрии та, заключив несколько личных контрактов, покинула труппу. Айседора никогда не исполняла запатентованные танцы Фуллер, но с успехом использовала тему танагрских статуэток. В одном из танцев она соединила несколько скульптурных поз плавными переходами. Смена их, непрерывные, текучие движения танцовщицы, которая при этом почти не сходила с места, создавали подобный кинематографическому эффект ожившей статуи. Сравнение с танагрскими фигурками стало синонимом грациозности. Такой комплимент получила, например, жившая во Франции балерина и манекенщица Наталья Труханова[52].
Если Фуллер только дополняла свой репертуар античными цитатами, то Дункан позиционировала себя почти исключительно как танцовщицу, возрождавшую античность - вернее, ее дух. Костюмы и сценография Фуллер были выполнены в модном стиле ар-нуво, а движения повторяли излюбленные в модерне закругленные линии, подражая формам цветка, движению крыльев, колыханию пламени. Она любила иллюзионистскую сценографию и костюмы, скрывавшие тело. Напротив, культивируя грациозную простоту движений, Дункан почти отказалась от внешних эффектов. Для оформления сцены она выбрала нейтральный фон - завесы из серо-голубого сукна, а в качестве сценического костюма - скромную тунику. Благодаря выбору глубокой по содержанию музыки, контакт со зрителями стал более интимным. Поначалу она избегала танцевать в больших концертных залах, и когда театральный импресарио предложил ей ангажемент на профессиональной сцене, собиралась отказаться. Одна мысль появиться на Бродвее повергала ее в ужас. "Мое искусство, - заявляла она, - нельзя подвергать такому риску, как театральный спектакль"[53]. Айседора была права - ее танец требовал интимности и избранного круга.
Подобно ее зрителям-эстетам из европейских салонов, Дункан боготворила Вагнера и Ницше. Вагнер ждал эстетическую революцию как богиню, "приближающуюся на крыльях бурь"[54]. Статуя крылатой Нике стала любимым образом Айседоры. Познакомившись с Козимой Вагнер, дочерью Листа и женой Рихарда Вагнера, она танцевала в театре Байройта. Себя она позиционировала как первую ласточку "артистического человечества", о котором мечтал автор этой идеи. Благодаря этому, успех "современной вакханки" у европейских интеллектуалов был шумным. Говоря о современности, историк танца Курт Сакс называет только одно имя - Дункан, отмечая, что "новый стиль всегда создают не великие исполнители, а люди с идеями"[55]. Айседора ответила на ожидания интеллектуалов, мечтавших воплотить эстетическую утопию Вагнера и Ницше, центральное место в которой принадлежало пляске. Она умело утверждала свой танец в качестве высокого искусства, пользуясь весьма эффективными стратегиями. Связав танец с античностью, классической музыкой и философией, освятив его религиозным, молитвенным отношением, она возвысила его, подняла его статус. Кроме того, из легкого, не всегда приличного развлечения танец превратился в семейное зрелище, признак хорошего вкуса. В облагороженном виде он нашел дорогу туда, где раньше ему не было места - в салоны знати и артистические кружки[56].
Популярность Дункан была столь велика, что уже в 1910-х годах в Европе и Америке танцмейстеры предлагали своим клиентам занятия "естественным" ("Natural dancing") или "эстетическим" танцем, имея в виду стиль Дункан[57]. Существовали школы, где "античный танец" изучали углубленно: в Лондоне "восстановлением древнегреческого танца" занимались в школе актрисы Руби Джиннер[58]. В Москве А.А. Бобринский открыл студию-школу, где также реконструировали древние обряды, - граф относился к этому настолько серьезно, что, когда однажды тяжело заболел, попросил одну из своих учениц, актрису Лидию Рындину, совершить у его одра античный погребальный обряд[59]. С началом Первой мировой войны Дункан, как и другие, стала меньше апеллировать к античности[60]. Но дело было сделано: интеллектуалы Серебряного века увидели в ней первую ласточку нового возрождения - того самого, которое, согласно пророчествам Зелинского и Иванова, должно было вот-вот начаться в России.
Танцевализация жизни
Дионисийство стало религией людей Серебряного века. "Вся пластика повседневности должна обновиться и озариться, вся она должна исполниться плясового ритма", - писал Александр Бенуа в самом первом выпуске журнала "Аполлон"[61]. В редакции только что основанного журнала одна из выпускниц школы графа Бобринского исполняла танцы "Возлияния" и "Вакханки"[62]. Журнал начал выходить вскоре после второго приезда Дункан в Россию, и в программной статье Бенуа легко прочитывались идеи ее "Танца будущего". Как и Айседора, Бенуа призывал к "просветлению всей жизни и самого человека красотой, [чтобы] люди стали прекрасными... и танец сделался бы законом жизни"[63]. Драматург Федор Сологуб предвкушал, как освобожденное человечество "хлынет на сцену и закружится в неистовом радении", а доктор Николай Кульбин провозгласил "танцевализацию жизни"[64]. В Мариинском театре шли балеты Михаила Фокина - по словам Бенуа, "настоящее порождение дункановской пропаганды"; в антрепризе Дягилева Нижинский поставил "Послеполуденный отдых фавна"[65]. На сцене Литейного театра показывали хореографическую феерию по пьесе Сологуба "Ночные пляски", где роли душ играли "юные любительницы босиком, подражая Дункан". Там же Ольга Глебова-Судейкина танцевала Фавнессу в балете-пантомиме "Козлоногие"; "Танцы троллей" исполняла актриса и "пластичка" Ада Корвин - ею в то время увлекался Мейерхольд[66]. В петербургских салонах танцевал "в стиле Дункан" юный Николай Позняков.
Излюбленными фигурами Серебряного века стали Плясун и Танцовщица. Даже душа была названа "Вечной танцовщицей" - так озаглавил свою "хореографическую мистерию" режиссер и драматург Николай Евреинов. Героиней другой пьесы Евреинова стала танцовщица-босоножка - "актриса милосердия", агент придуманной им "театротерапии". Танцовщица спасает от самоубийства Студента, признающегося: "Вы окрылили меня... Вы - одна из причин моей "воли к жизни""[67]. На обилие танцевальных глаголов в литературе Серебряного века обратила внимание киновед Оксана Булгакова: литературные персонажи не просто двигаются, а "стремительно летят", экстатически "кидаются", танцуют "шаманский" или "заклинательный" танец, а нервы "пляшут чечетку"[68]. У художников авангарда "летают" даже буквы, им скучно сидеть в строчке: "Мы вырываем букву из строки и даем ей возможность свободного движения"[69]. Метафоры танца, вихря, кругового движения населяют ахматовскую "Поэму без героя", действие которой происходит в 1913 году. "В рефрене танца - предчувствие войн и революций... Какая музыка, какой танец или же какое молчание возвестит о близящихся великих волнениях?" - писал поэт, джазист и танцовщик Валентин Парнах[70]. А Владимир Маяковский призывал "Бешеной пляской землю овить, / Скучную, как банка консервов"[71].
Утопия экстатической пляски пришлась тогда как нельзя более ко двору. Интеллектуалы перечитывали трактат Лукиана "Об искусстве танца", где говорилось, что плясун "должен знать... все, что есть и что будет и было доселе", быть одновременно Гомером и Гесиодом. Согласно Лукиану, даже Сократ, несмотря на свои преклонные годы, видел в пляске одну из важнейших наук[72]. Вспомнили о роли пляски в древних культах, об античной хорее - песне-пляске, которую исполняет на орхестре хор. Символисты мечтали о "дивных процессиях и церемониях будущего", о "соборном театре", где будет уничтожена рампа - разделение на актеров и зрителей[73]. Прообраз такого театра - где утвердится хоровое, соборное начало и хор поглотит солистов - энтузиасты увидели даже в "Половецких плясках" М. Фокина из оперы Бородина "Князь Игорь"[74]. Театр - предвкушал Луначарский - выльется на улицы в виде грандиозных процессий, манифестаций и празднеств, и произведенные "коллективной душой" пролетариата "монументальные фигуры-символы" закружатся в "великом танце жизни под еще неслыханную музыку"[75]. Вячеслав Иванов видел землю покрытой античными "орхестрами", на которых творится сверхличное, всенародное и всечеловеческое действо. Чтобы "ставить хоры на площадях" и развивать "самобытные формы духовного коллективизма"[76], после революции он пошел работать в Театральный отдел Наркомпроса. "Возврат к пляске" провозглашался задачей "наших революционных дней"[77].
Семантически "пляска" - слово, которого, насколько мне известно, нет в других европейских языках, - отличается от "танца" акцентом на эмоциональности, "естественности" и свободе. Пляска, "дикая" и "экстатическая", противостоит танцу - этому цивилизованному и регламентированному правилами искусству. До самозабвения кружится в "вакхической" пляске Маня Ельцова, героиня нашумевшего романа Анастасии Вербицкой "Ключи счастья": "Нет! Это нельзя назвать танцем. Как будто накопившаяся энергия ищет разрядиться в этих безумных жестах, в этом диком хаосе движений"[78]. Пляска и танец противостоят друг другу как свободное проявление чувств и самоконтроль. Говорят, что у потерявшего самообладание человека "пляшут нервы" или что от радости "пляшет душа". Торжествуя над запретами официальной репрессивной культуры, "пляшут" цыгане, скоморохи, "пляшет" канатоходец в небе над ярмаркой. Свободная от условностей и ограничений, пляска подчинена лишь музыке, которая сама - эмоциональная стихия. Пляску нельзя "исполнить", ей можно только отдаться как страсти или экстазу - "пуститься в пляс". Если танец, в особенности бальный, представляет собой, по Лотману, сочетание порядка и свободы, то в пляске второй гораздо больше, чем первого[79].
Пляска и танец - классовые антиподы: "танцуют" на балах, "пляшет" народ. Народная пляска - игрище, ее не "танцуют", а "ходят" в парах или "водят" хороводы. Танец же, по мнению деревенских стариков, - "занятие легкомысленное, даже предосудительное"[80]. "Танцуют" в деревне только занесенную из города кадриль и преимущественно в городском платье. Пляска демократична, "всенародна... всечеловечна, чего нельзя сказать о танце"[81]. Классический пример противопоставления народной пляски и аристократического танца дает в "Войне и мире" Лев Толстой. В знаменитом эпизоде Наташа Ростова, обученная только бальным танцам, неожиданно для всех пляшет русскую под дядюшкину гитару, при полном одобрении крестьян[82]. "Инстинкт пляски заложен в природе всех живых существ, населяющих землю", - утверждал один из первых отечественных историков танца[83].
Наконец, пляска отсылает в древность, она - часть магических ритуалов, оргиастических культов. В античной мифологии пляшут менады, вакханки, фурии, насылая безумие на всех, кто их увидит. Заслугу Дункан видели в том, что она "первая призвала назад к религиозно-драматической осмысленности античной пляски". Ее поклонники в России надеялись, что свободный танец "вырастет в массовую пляску, достигнет своего хорового и логического завершения"[84]. Это казалось возможным потому, что в русском народе были еще живы плясовая традиция и хоровое начало. Они, мечтал критик, выведут хореографию "из тупика классических па на широкую и не имеющую конца дорогу Дионисийской традиции" и приведут в конце концов к созданию всеобъемлющего произведения искусства - Gesamtkunstwerk[85].
Техника экстаза
В пляске Дункан дионисийство прекрасно уживалось с Аполлоновой грацией. Балансируя на грани между "порядком" и "свободой", Айседоре удалось избежать скабрезности и создать танец "вольный и чистый" и, к тому же, выражающий подлинные чувства[86]. Правда, некоторые современники отмечали, что диапазон ее эмоций неширок и ограничивается радостью и светлой грустью. Волошин писал: "Трагизм - не ее элемент. Ее стихия - радость"[87]. В то же время наиболее строгие критики упрекали Айседору в "мещанском сентиментализме" и находили в ней "робкую лирику английской гувернантки"[88]. Но и они не могли не признать, что движения, порожденные настоящим чувством, ярко отличаются от заученного механизма балетных антраша и фуэте. Сама Дункан считала, что, только научившись переживать в танце радость, можно переходить к выражению любви, горя, скорби. В ее поздних работах - например, "Интернационале", который она танцевала в 1921 году в Большом театре, - появились совсем другие чувства: трагизм, мощь, воля к восстанию[89]. Но все-таки главным, чего ожидали от Айседоры и что она сама любила танцевать, был "экстаз". Слово это - синоним восторга, наслаждения, самозабвенной радости и любовной страсти - в наше скептическое время звучит претенциозно; тогда же оно было расхожим, повсеместно употребительным[90]. Авторы Серебряного века считали экстаз состоянием и психологическим, и мистическим, трансцендентным - "эк-стазис" как "выход из себя", отказ от "я" и слияние с надличным. Вот как, например, описывал собственный опыт "творческого экстаза" композитор Константин Эйгес:
Перед наступлением вдохновения композитора большей частью охватывает какое-то внутреннее горение. Еще ни одной музыкальной фразы не явилось, звуков еще нет, а душа уже полна какого-то восторга. Это состояние еще не есть собственно музыкальное настроение, это род опьянения, имеющее с музыкальным настроением общее только то, что при этом уничтожается в сознании граница между "я" и не-"я", художник "освобождается" (как об этом говорит Ницше) от своего индивидуального, конкретного "я". При этом воля его сливается с "первобытно единым"[91].
О "мистическом экстазе" мечтал и Александр Скрябин. Однажды он сказал, что его оркестровая "Поэма экстаза" могла бы быть "канвою для некоторого символического театрального действия пантомимически-балетного типа"[92]. К Дункан композитор относился с большим интересом и уважением - ходили слухи, что она как-то импровизировала под его игру[93]. Но искусство ее раскрепощенных последовательниц Скрябин считал слишком "материальным" и хотел, чтобы танцевальный экстаз выражался более сдержанно - как "пламя подо льдом", вроде входящего в моду танго[94]. "Экстазы" же дунканисток протекали подчеркнуто бурно. Дункан даже упрекали в том, что она монополизировала сценическое выражение экстаза, создала определенный его канон - "постоянно повторяющиеся устремления вверх, когда, замирая в экстазе, она и взорами, и воздетыми руками, и всем ритмом замершего тела тянется ввысь"[95]. Сторонники балета утверждали, что тот не хуже свободного танца может выражать "самые крайние чувства", а его виртуозность не противоречит "оргиазму". "Книга ликований" - назвал свой трактат о балете литературный критик и балетоман Аким Волынский[96], а художник Михаил Ларионов считал, что в балете возможностей для выражения экстаза даже больше, хотя бы потому, что балет обладает большим разнообразием положений и комбинаций. Правда, оговаривался он, при условии, что "вы обладаете живым темпераментом и воображением и... подвержены экстатическому состоянию в момент творчества или исполнения"[97].
Но как сочетать дионисийский экстаз с техническим мастерством? Дункан презирала изнурительный классический экзерсис и заявляла, что "училась танцевать у Терпсихоры"[98]. Но и у нее имелись свои секреты. По наблюдениям Николая Евреинова, "гениальная простота" танцев Айседоры - это "простота классического приема"[99] - максимальная выразительность при минимуме художественных средств. Грациозные движения и позы, а также пластический канон для выражения чувств дунканисты заимствовали у античности и Дельсарта. Представительница немецкого танца-модерн Мэри Вигман считала, что художественная форма в танце важна не менее чувства, и любила повторять: "Без экстаза нет танца; без формы нет танца"[100]. "Дионисийский экстаз", "экстатическая пляска" были частью эстетической программы свободного танца - следовательно, определенной концепцией. Но такой "концептуальный" характер экстаза и других выражаемых на сцене чувств еще не означает, что они уступают по силе или менее реальны, чем чувства, испытываемые в жизни. Напротив, переживаемый на сцене экстаз может быть интенсивнее повседневных эмоций.
Сравнением техники "представления" и техники "переживания" в театре занимались давно. Еще Дидро в "парадоксе актера" утверждал: игра актера лучше, когда тот не испытывает эмоции персонажа, а хладнокровно их изображает. Как же быть с переживанием "экстаза" на сцене? Одно из решений этого парадокса заключается в том, что любые - а не только сценические - эмоции сами по себе являются определенной концептуализацией. Иначе говоря, то, что переживает человек - будь-то на сцене или в жизни, - никогда нельзя назвать реакциями "непосредственными", "физиологическими" или, пользуясь терминологией Клода Леви-Стросса, "сырыми". Человеческие чувства всегда "приготовлены", оформлены, сформированы культурой. Немалую роль в процессе их формирования играет искусство - недаром его называют "техникой чувств". На искусство возлагается задача не просто выразить имеющиеся уже эмоции, готовые чувства, а впервые их создать, вызвать к жизни. По словам философа Густава Шпета, создавая у себя ту или иную форму экспрессии (пользуясь для этого, к примеру, каким-либо известным амплуа), "актер вызывает в себе и соответствующий, внутренне слышный для него эмоциональный отзвук или отголосок переживания"[101]. Михаил Чехов выражается еще определеннее: "При своем рождении театр был средством для получения душевных импульсов, которые обогащали человеческий опыт. В будущем театр должен вернуть человеку весь опыт, который он мог накопить за свою историю, и обогатить жизнь новыми ценными идеями, эмоциями и волеизъявлениями"[102].
Интеллектуалы Серебряного века увидели в пляске средство вызывать к жизни чувства свободы, спонтанности, экстаза. Пляска стала для них той экспрессивной формой, в которой соединились интенсивность чувства и мастерство, идеализированная античность и народная мудрость, древняя хорея и поиск новых эстетических форм.
Укрощение пляски
После смерти Дункан критики единодушно признали ее "исторической заслугой" возвращение в "плясовую стихию танца"[103]. Пляска стала "эстетической программой" Дункан, и эту программу ей удалось блестяще осуществить. Она добилась "слияния... жеста, музыки и драмы"[104] и значительно продвинулась на пути к Gesamtkunstwerk. Но Серебряный век заканчивался, а вместе с ним уходил в прошлое и культ пляски. Искусство теряло волшебный флёр и превращалось в "общественную технику чувства, орудие общества, посредством которого оно вовлекает в круг социальной жизни самые интимные и самые личные стороны нашего существа"[105]. Мировая мистерия, о которой мечтали Александр Скрябин и Вячеслав Иванов, трансформировалась в организованные празднования Красного календаря. Оказалось, что от соборности до коллективизма - один шаг. Воспевавший когда-то "плясовую стихию" Иван Соллертинский говорил теперь о симфонии как "музыкальной коллективизации чувств"[106], а исследователь танца Алексей Сидоров призывал выйти "из рамок интимной эстетики... на дорогу общенародного зрелища"[107]. Время дионисийства прошло: Зелинский читал еще студентам "Вакханок" Еврипида, но "в полупустом пыльном университете вакханки звали Диониса глухо, и в животе у них было пусто, и они боялись обыска"[108]. Проводив в 1921 году Учителя в эмиграцию, Гептахор также уверовал, что современность требует не личного переживания, а искусства коллективного и "объективного".
Секция массовой клубной работы Московской ассоциации ритмистов выпустила сборник "агит-плясок"[109]. В 1925 году при Научно-техническом комитете Всесоюзного совета по физической культуре (ВСФК) для "пропаганды народной пляски как удобного метода физкультуры" была создана "комиссия по пляске"[110]. Комиссия разрослась в "секцию пляски как средства физического воспитания", куда вошли представители ВСФК, Наркомпроса, профсоюзов, пионерской организации и школы Большого театра. В работе секции участвовали и ученые "эксперты по пляске" из Центрального иститута физкультуры и Хореологической лаборатории Российской академии художественных наук (к тому времени переименованной в ГАХН). Руководил секцией один из старейших преподавателей "телесных упражнений" в школах и детских садах Н.С. Филитис. Хотя среди этих людей было немало талантливых и с доброй волей, сама задача организовывать пляску оказалась тупиковой и неблагодарной. Вместо дионисийской пляски "массы" получали инструкции по проведению клубных танцев, вроде "Временного положения о пляске и танцах в клубе как факторе физического воспитания". Сотрудники секции восстали против дунканистов и их свободного танца, воспитывающего "свободных от всякого труда женщин"[111]. Но главной опасностью, поджидавшей трудящихся в клубах и на танцплощадках, считались модные танго и фокстрот - "буржуазные танцы с эротическим оттенком", грозившие "развитием проституции и венерических болезней". "Противоядие" им (как и дунканизму) видели в физкультуре и "массовой пляске" - офизкультуренной народной[112]. В листовке, которую разбрасывали на вечере физкультурников в Ленинградском театре оперы и балета в 1930 году, говорилось:
Капитализм с собой несет
Эротический танец - чарльстон, фокстрот.
Капитализм не указка -
Да здравствует массовая пляска[113].
Еще в середине 1920-х годов Филитис и Яворский придумали "физкульт-танец", включавший и популярные тогда "производственные движения". Другие сотрудники секции сочиняли "несложные виды плясок" на основе народных, стали выходить сборники адаптированных народных и новых советских плясок: "Колхозная", "Пятилетка", "Даешь здоровый быт"[114]. По мнению сотрудницы Института физкультуры Милицы Бурцевой, "массовая пляска должна быть бодрой; состоять из элементарных движений; порядок построения - простой"[115]. Такой пляске можно было учить даже по радио, и такой вопрос был поставлен в 1927 году[116]. А еще через год секция организовала "краткосрочные курсы пляски" для клубных и школьных руководителей физкультуры. За все время своей деятельности секция издала целый ряд инструкций, в которых рекомендовалось "вывешивать в зале схему или изображения танца", а "движение танцующих [производить] в строгом порядке по кругу"[117]. Остается неясным, как подобные инструкции выполнялись и выполнялись ли вообще. Занимались в секции и проведением конкурсов. Согласно "Положению о конкурсе по пляскам и танцам на Всесоюзном пионерском слете", критериями для жюри служили "дисциплинированность коллектива" и "четкость в выполнении фигур перестроения по площадке"[118]. Даже у члена Высшего совета по физкультуре это "полезное для здоровья трудящихся масс и их дрессировки, почти обязательно массовое и скопом производимое взмахивание руками и ногами" вызвало раздражение[119].
Настоящая народная пляска, в отличие от "массовой", превратилась исключительно в объект изучения этнографов. В середине 1920-х годов Научно-этнографический театр в Москве показал "Песни и карагоды Поволжья" и "Заклинательные танцы шаманов", а Этнографический театр в Ленинграде поставил "Обряд русской народной свадьбы"[120]. Возник феномен, ставший противоречием в терминах, - организованная художественная самодеятельность. В Ленинграде провели музыкальную олимпиаду с шестью тысячами участников, в Баку - масштабный съезд ашугов[121]. В 1928 году на Всесоюзной спартакиаде состоялось "соревнование по пляскам". Прерогатива проводить смотры самодеятельности отошла к специальным учреждениям, а руководить "народными исполнителями" стали "квалифицированные балетмейстеры". Даже в крестьянском хоре М.Е. Пятницкого пляску-импровизацию заменили хореографические постановки[122].
В годы "культурной революции" на пляску в любом ее виде стали смотреть косо. Секцию пляски сначала переименовали в секцию художественного движения, а потом вообще раскритиковали за "отсутствие идеологической установки"[123]. При реорганизации ВСФК она была расформирована; ее преемником стала секция художественного движения в Московском областном совете физкультуры (МОСФК), в которую перешли Александрова, Бурцева, Яворский и другие сотрудники. В созданном в год "великого перелома" Обществе воинствующих материалистов-диалектиков (1929-1934) всерьез осуждались некие "мистические секты" из представителей ленинградской интеллигенции, "высоко оплачиваемой в прежние годы". "Эти люди, - сообщал докладчик, - тайно проводят монашеские обеты и добиваются экстаза путем пляски в голом виде"[124]. Таким был конец "экстаза"; плясовая стихия была поставлена под контроль и усмирена.
Укрощение пляски в советские годы - судьба эстетической утопии в целом. Приближаясь по своей общественной роли к религии, морали или политике, искусство, по словам театроведа С.В. Стахорского, "никогда не сливается с ними и не способно их поглотить". Дело чаще всего кончается обратным: политика поглощает искусство, тем более, если эта политика - репрессивная[125]. На советской сцене экстаза не получилось, а постепенно вышло из употребления и само слово[126]. Вагнерианский призыв "слиться в экстазе" под музыку Девятой симфонии Бетховена - призыв, повторенный Вячеславом Ивановым и нашедший у его современников живой отклик, - отныне звучал иронически[127]. Но, хотя век свободного танца в России оказался кратким, он породил множество студий и школ, включая настоящие "плясовые коммуны".
Глава 2
Плясовая коммуна
У Айседоры Дункан была мечта, которую разделяла вся ее семья - мать, сестра и братья, - мечта об искусстве как мистерии, вдохновляющей и объединяющей людей. Они даже задумали выстроить храм в Греции, чтобы под солнцем Эллады плясать, священнодействовать, учить детей. Купив участок на холме напротив Акрополя, они начали строительство. К сожалению, на холме не было источника воды, да и средств на строительство постоянно не хватало. Когда из затеи ничего не вышло, Дункан обратила свои силы на устройство бесплатной школы для детей. Она решила не принимать приходящих учеников, считая, что зачастую те, возвращаясь из школы, "не получают надлежащей пищи - ни духовной, ни физической"[128]. Обязательным условием было, чтобы дети и занимались, и жили вместе в некоем подобии коммуны. На вилле в зеленом предместье Берлина Айседора с помощью сестры Элизабет открыла в 1904 году первую школу для нескольких десятков девочек.
Сестры считали своей задачей готовить детей не к танцевальной карьере, а к здоровой и осмысленной жизни. Но Элизабет вышла замуж за немца Макса Мерца - убежденного сторонника евгеники, и постепенно характер школы изменился. Главной целью стало не привить девочкам дух античной гармонии, а вырастить из них здоровых матерей, которые в будущем внесут вклад в улучшение "расы". Община выродилась в "танцевальный монастырь"[129], где строго блюлась дисциплина. Мерц похвалялся тем, что девочки, чувствуя себя свободными в танце, в то же время не переходят границ дозволенного. Он вступил в партию национал-социалистов, и теперь в школе реализовывалась другая утопия или дистопия - евгеническая, конец которой в Германии был, как известно, трагическим[130]. Накануне войны Элизабет Дункан вывезла остатки школы в Нью-Йорк.
Печально - и тоже по политическим причинам - закончилась и история российской школы Дункан. Создать ее она пыталась еще в 1913 году, поручив доктору М.В. Головинскому организовать в Петербурге школу по модели берлинской. Чтобы изолировать учеников от "тлетворного влияния окружающей среды", школа должна была помещаться за городом и напоминать "монастырь, отдаленную обитель"[131]. Но - монастырь не как христианское братство, а, скорее, как языческую общину, ведь речь шла о том, чтобы создать из учеников "настоящих детей Эллады, зажечь в них страсть к эллинской культуре"[132]. В школу уже было отобрано около тридцати детей, с которыми успели провести какие-то занятия - судя по тому, что те участвовали в концерте старших учениц Дункан в Петербургской консерватории 11 мая 1914 года. Этот эксперимент прервала война. Вновь мысль о школе в России пришла Айседоре после революции - когда здесь начали строить общество коммунистов. Ставший ее покровителем Н.И. Подвойский мечтал о подготовке "красных спартанцев", а сама Айседора понимала коммунизм как "создание нового гармонически развитого человека путем воспитания с детских лет чувства красоты, соединенной с естественностью"[133]. Поверив, что Страна Советов - самое подходящее место, чтобы воплотить мечту об освобожденном и танцующем человечестве, в голодном 1921 году она отважно приехала в Россию. В ее голове бродили якобинские мысли о том, что "Запад мертв", что коммунизм - "единственная живая идея", которая стоит того, чтобы за нее отдать "миллиарды, биллионы смертей"[134]. Для своей школы Дункан просила не менее тысячи детей - пятьдесят, говорила она, можно иметь и в Париже. Но и здесь ее замысел пал жертвой обстоятельств. Тысячи учеников она не получила, а те несколько десятков, которые у нее все-таки появились, должны были зарабатывать на школу выступлениями и фактически выродились в театральную труппу. В 1924 году Айседора покинула страну разочаровавших ее большевиков. Школа-студия ее имени просуществовала до конца 1940-х годов, но в ней оставалось все меньше танцовщиц, воспитанных в общинном духе. Вынужденная участвовать в официальном "строительстве социализма", школа уже ничем не напоминала ни Элладу, ни монастырь.
Тем не менее печальный опыт Дункан не отбил у современников охоту повторить ее эксперимент, поставив свободный танец в центр общей - общинной - жизни.
Ностальгия по общине
Еще в 1887 году немецкий социолог Фердинанд Тённис разделил два типа объединений - общину, или сообщество (Gemeinschaft, community, communauté), и общество, или ассоциацию (Gesellschaft, society, société). В первом - семье, племени или клане - отношения построены на родстве, аффективных связях и общих интересах; во втором - к примеру, в обществе, порожденном капитализмом, - на основе договора, взаимных обязательств, индивидуальной ответственности и разделении труда. Вместо тесной интеграции людей в общину во втором случае мы имеем ассоциацию изолированных индивидов, каждый из которых руководствуется собственным интересом. Если первое издание книги Тённиса прошло незамеченным, то второе - вышедшее накануне Первой мировой войны - произвело сенсацию, и за двадцать с небольшим лет появилось еще шесть ее изданий. По-видимому, читатели увидели в описанном Тённисом понятии Gemeinschaft идеал, который считали утраченным и стремились возродить[135]. Но разразилась война, начались революции, а в России было объявлено о строительстве коммунистического общества. Понятие общины-коммуны оказалось погребено под понятием коммунизма, и сегодня приходится вспоминать, что у этих слов есть и другое, неполитическое значение. Слово "коммунизм" существовало уже в XIV веке, означая особую форму собственности - общей, "коммунальной", в противоположность индивидуальной; такой собственностью обладали монастыри - коммуны монахов - и другие общины[136]. Именно монашеские братства, где не было личной собственности, а только общественная и где люди, не связанные кровными узами, были интегрированы в одно целое, в ХХ веке стали моделью для искусственно созданных общин и коммун - от кружка до кибуца.
Возрождение Gemeinschaft стало голубой мечтой интеллектуалов, чей индивидуалистический по характеру труд и образ жизни часто обрекают их на одиночество. "Ностальгия по общинным формам бытия" породила множество художественных кружков и коммун, члены которых иногда жили вместе, общим котлом. В отличие от социума, который навязан индивиду извне и в котором тот испытывает давление, в общину вступают добровольно, она - "не обиталище Властности"[137]. Однако тропа, ведущая к этой утопии, слишком узкая и тернистая; на ней приходится балансировать между ассоциацией как случайным собранием отдельных личностей и общиной как гипостазированной сущностью, что ведет к политическому насилию. Памятуя опыт сюрреалистов и других артистических сообществ, современный философ Бланшо считает, что создание общности подобно созданию шедевра и настолько же трудноосуществимо.
Незадолго до того, как в Германии была переиздана работа Тённиса, предприниматель Вольф Дорн основал в Хеллерау, под Дрезденом, свой собственный Gemeinschaft. Центром этого Города Солнца стали художественные мастерские. Для работающих в них были выстроены комфортабельные дома, разбиты сады, для детей открыта школа. Думая об организации в ней обучения, Дорн познакомился с новой системой музыкальной педагогики. Ее автором был швейцарский композитор и преподаватель фортепиано Эмиль Жак, взявший псевдоним Далькроз. Он предложил свой метод обучения игре на инструменте - начиная с обучения ритму, для чего придумал своеобразную "ритмическую гимнастику". Подвижные занятия "ритмикой" обладали преимуществом перед традиционным многочасовым сидением ребенка за фортепиано, и Далькроз стал пропагандировать ее как основу общей гармонической подготовки. Ссылаясь на Платона, писавшего о единстве мусического и гимнастического воспитания, он представлял ритмику как гигиену тела и души, как способ укрепить волю и развить интеллект, "ритмический разум"[138]. Ему удалось привлечь на свою сторону некоторых врачей, которые стали прописывать своим пациентам ритмику[139]. Далькроз мечтал, что его метод станет универсальным, частью общешкольной педагогики и в конечном счете послужит совершенствованию человека и общества. В ритмике он видел путь к восстановлению целостности искусства и человека, проводя с учениками беседы о развитии тела и личности. На фронтоне института, который Дорн выстроил для него в Хеллерау, был изображен символ единства и взаимопроникновения "инь-ян". Архитектура здания была подсказана античной гимнасией: просторные светлые залы, бассейны для омовения ног с проточной теплой водой, библиотека, украшенная античными статуями, зрительный зал в форме амфитеатра. Училась в институте молодежь со всей Европы - немцы, французы, испанцы, голландцы, шведы, русские; толпа жизнерадостной молодежи в разноцветных кимоно и сандалиях на босу ногу, "оживленно жестикулируя, каким-то образом изъяснялась между собой, причем все отлично понимали друг друга"[140]. Институт устраивал Ритмические игры - подобно античным олимпиадам и гимнопедиям. Дети показывали съехавшимся гостям простые упражнения по ритмике, а старшие ученики - "ритмическое" воплощение фуг Баха и симфоний Бетховена. Для Ритмических игр 1912 года была поставлена опера Глюка "Орфей и Эвридика" - произведение, проникнутое античностью и уже ставшее знаковым для свободного танца. На музыку "Орфея" создавала свои первые танцы Дункан. В спектакле хор - как в античном театре - пел и двигался; посмотреть на это собрался интеллектуальный бомонд со всей Европы. А в последний вечер Игр участники высыпали на площадь перед институтом и, взявшись за руки, образовали большой круг. "Откуда-то неожиданно появились у многих в руках горящие факелы, каким-то образом оказался среди нас и Далькроз. Под пение и веселые возгласы завертелся весь круг"[141].
С началом войны учащиеся разъехались, Далькроз вернулся в Швейцарию. Поставив свою подпись под протестом европейских интеллектуалов против бомбардировки Реймского собора, он сделал бывших немецких учеников института своими врагами. Ритмическая утопия кончилась - в Хеллерау Далькроз больше не вернулся[142]. В той националистической пустыне, в которую превратилась во время войны Европа, нейтральная Швейцария оказалась оазисом. Колонии интеллектуалов в швейцарском кантоне Тессин повезло больше, чем Хеллерау. Ее основали на берегу озера Маджоре сын бельгийского промышленника Генри Эденкофен и пианистка из Черногории Ида Хофман. На "Горе Истины" (Monte Verità) собирались люди, ищущие альтернативного образа жизни - вегетарианцы, солнцепоклонники, теософы, штайнерианцы, толстовцы. Колонисты сами мастерили себе мебель, шили одежду - толстовки и хитоны; женщины отказались от корсета; в колонии поощрялся нудизм[143]. Хотя каменистая почва Альп приносила скудные урожаи, они поставили задачу питаться только плодами своего труда. Художников в Монте Верита пускали неохотно, опасаясь, что их индивидуализм плохо сочетается с идеалами коммуны, но музыку и танец любили. Единственным портретом в общем доме было изображение Рихарда Вагнера[144].
В 1913 году в эту колонию приехал Рудольф Лабан, которому предстояло сыграть ключевую роль в создании нового танца[145]. Сын австро-венгерского генерала, родившийся в Братиславе, он изучал архитектуру в Париже и интересовался теософией. Лабан надеялся вернуть танцу древнюю и почетную роль религиозного ритуала, столь важного для поддержания общины. Вокруг него в Монте Верита быстро сложилась группа приверженцев - главным образом женщин: немка Мари Вигманн, швейцарка Сюзанн Перроте (ходили даже слухи о том, что здесь возникла женская масонская ложа). В 1917 году, наперекор воюющему миру, в Монте Верита отслужили мессу Солнцу. С полудня до рассвета колонисты под предводительством Лабана плясали и пели сочиненный им "Гимн Солнцу". Здесь Мари Вигманн (изменившая имя на Мэри Вигман) показала первый вариант своего "Танца ведьмы" ("Hexentanz"). Здесь Лабан экспериментировал с движением большой группы людей - "движущимся хором" (Bewegungschor), подобным хору в античном театре[146]. Несмотря на то что участники его "хора" не пели и зачастую двигались без музыкального аккомпанемента, от группы исходила могучая энергия. Не случайно позже Лабан сделал понятия усилия, силы, энергии опорными в своей теории танца. Его целью было не столько обучение танцу, сколько работа с личностью и группой, в которой возникает чувство коллективизма. Свой движущийся хор он уподобил роду общины - хотя и недолго живущей, но весьма реальной, объединенной прочными, телесными связями. Но о Gemeinschaft ностальгировали не только интеллектуалы, но и национал-социалисты. Мечта Лабана о деревенских праздниках, на которых люди, объединясь в движущиеся хоры, обретут утраченную общность, оказалась недалека от использования группового чувства и энергии масс нацистами в идеологических целях. В 1936 году Лабан был приглашен поставить церемонию открытия Олимпиады, задуманной как торжество национал-социализма. Здесь - уже в зловещем контексте - вновь возник тот факельный круг, который когда-то стихийно образовали ученики Далькроза в Хеллерау. Лишь в последний момент постановка Лабана не была осуществлена, а сам он в 1937 году переехал в Англию.
Перечисляя танцевальные утопии, можно вспомнить и об эвритмии - символическом языке движений, который создал основатель антропософии Рудольф Штайнер. В антропософскую коммуну в Дорнахе, недалеко от Базеля, на строительство храма-мастерской Гётеанума съезжались интеллектуалы со всего мира. Здесь Штайнеру пришла мысль испытать возможности движения для передачи слова. Он часто бывал в Мюнхене, слывшем в 1910-е годы "немецкими Афинами", и был хорошо знаком с экспериментами в области выразительного движения и немецкого экспрессивного танца - Ausdruckstanz. Однажды, после своей лекции о начальных фразах Евангелия от Иоанна, он спросил Маргариту Сабашникову-Волошину, которая к тому времени стала его последовательницей, могла ли бы она это протанцевать[147]. На что не отважилась Сабашникова, решилась другая ученица Штайнера - юная Лори Смитс. Она стала по заданию Штайнера "танцевать слова". Эвритмия - сакральный танец антропософов - вошла в штайнерианскую педагогику вальдорфских школ[148]. Влияние ее испытал и театр - например, в лице Михаила Чехова, ценившего мысль Штайнера о том, что "каждый звук... невидимо заключает в себе определенный жест"[149]. Антропософской по духу была и женская школа ремесел "Логеланд", основанная в Германии Хедвиг фон Роден и Луизой Ланггард. Современники называли ее "диковинный монастырь-коммуна". В школе занимались физическими упражнениями, ремеслами и сельским хозяйством; школа получила международную известность благодаря своим спектаклям экспрессивного танца и декоративным изделиям[150].
Хотя Школа Ритма американки Флоренс Флеминг Нойс не была связана ни с одной из известных философских или мистических систем, она также походила на общину. В 1919 году Нойс купила имение в Новой Англии; до сих пор там каждое лето собираются женщины самого разного возраста, более всего ценящие возможность вместе танцевать, импровизировать и учиться друг у друга. Соотечественница Нойс Маргарет Эйч-Дублер предназначала танец для "развития свободного и целостного индивида". Основанная ею группа "Орхесис", по утверждению одной из участниц, была "наиболее близка к чистому сообществу". Она не стремилась выступать сама и не ставила такой цели перед ученицами, видя в танце способ получить опыт творчества. Эйч-Дублер добилась того, что в американских университетах был введен курс движения и танца - не для подготовки профессиональных танцовщиков, а для воспитания "нового человека"[151].
Чая культурного возрождения, российские интеллектуалы тоже проводили время в "грёзах о коммуне". Андрей Белый представлял общество "живым, цельным, нераскрытым существом", чьи "эмблематизации" - "организм, церковь, община, София, проснувшаяся красавица, муза жизни, Персефона, Эвридика"[152]. Он не раз пытался реализовать общину на практике, начиная с кружка "аргонавтов", созданного вместе с Эллисом в 1903 году, и кончая Вольфилой - Вольной философской ассоциацией.
Еще одним достойным кандидатом на роль общины выступал театр - ведь в античности именно он составлял центр общественной жизни. Георгий Чулков и Анатолий Луначарский мечтали о народных празднествах, "театрах-храмах" и "театрах-общинах"[153]. Вячеслав Иванов призывал "ставить хоры на площадях" и "слиться в экстазе" под музыку Девятой симфонии Бетховена[154]. Осип Мандельштам надеялся с помощью всеобщего обучения ритмике Далькроза, претендующей на роль новой орхестики, возродить "человека в движении, ритмического, выразительного", способного стать участником театральной коммуны. Чтобы приблизить новый ренессанс, Вячеслав Иванов и Мандельштам после революции пошли служить в Комиссариат просвещения. "Над нами варварское небо, и все-таки мы эллины", - утверждал этот последний в период работы в Наркомпросе[155].
В новую эпоху, как и в античности, история должна была рождаться из праздника. Постановка массовых празднеств стала чуть ли не главным делом артистической интеллигенции. Юбилеи революции отмечали "праздничными плясками на подмостках" с участием сводных рабочих хоров и объединенных оркестров. Тем не менее очень скоро стало ясно, что массовость праздника - отнюдь не гарантия его демократизма, а "централизованная режиссура народного действа" - противоречие в терминах. Для подготовки "красных мистерий" создавались комиссии из представителей партии, профсоюзов и комсомола, а организация массовых праздников превратилась в бюрократическое занятие, сопровождавшееся изданием многочисленных инструкций. Постепенно сложился официальный шаблон проведения массовых празднеств, унифицировалось оформление и костюмы - "спортивные трусы у мужчин и туники для женщин", возник дежурный репертуар - "построение живых статуй, картин, пирамид" или "имитация бытовых, производственных и трудовых движений"[156].
Тем ценнее в политически регламентированном быте 1920-х годов было присутствие свободных студий танца и пластики - самодеятельных или полупрофессиональных. По воспоминаниям театрального критика Павла Маркова, "студии открывались легко. Стоило отыскать большую квартиру - а их свободных было много тогда в Москве - и место для студии найдено! <...> Почти каждый крупный театральный деятель создавал свою студию. ...вся Москва танцевала!"[157] Энтузиазм студийцев был абсолютно искренним - только он мог в самые трудные годы заставить голодающих людей танцевать в промерзших залах, в легкой одежде и босиком. На вечере Студии драматического балета, "в нетопленом зале, словно не замечая лютого холода, молодой Асаф Мессерер в валенках танцевал вариации"[158]. В московском Институте ритма концертмейстеры в шубах играли окоченевшими пальцами. Людям хотелось не просто танцевать - в студиях пластики они искали и находили новые формы жизни - такой, в которой сочетались бы индивидуальная экспрессия и демократизм, осмысленность и красота.
Несмотря на свои скромные размеры, отсутствие формальных правил, а подчас и финансирования - или же, напротив, благодаря всему этому, - студия в каком-то отношении - больше, чем театр. В отличие от актеров, служащих в театрах и делящихся на ранги с соответствующей зарплатой, участники студий были бедными, но равными. Там не делали различия на белую и черную кость, на звезд и чернорабочих, и вчерашний премьер на следующий вечер участвовал в массовке или подавал реплики за сценой. Коллективная идентичность в студии ставилась выше личной; совместно составлялись программы и провозглашались творческие манифесты. У студии могло не быть руководителя, как не было его в Первом симфоническом ансамбле (Персимфансе), оркестре без дирижера. Жизнь строилась на общих идеалах и ценностях - тех самых, которые в большом мире за стенами студии часто провозглашаются, но редко реализуются.
Найденная в студиях форма бытования выгодно отличала их от академических театров. Тем более, что академический балет в первые послереволюционные годы испытывал огромные трудности: в 1919 году закрылась школа Большого театра, а к 1922 году балетная труппа Мариинки потеряла почти половину исполнителей[159]. Балет - этот, по выражению Тамары Карсавиной, "старинный цветок, взлелеянный на придворной почве" - не привык к невзгодам. К тому же, мир академического балетного театра "с узким кругом интересов, с болтовней на профессиональные темы, с упорным нежеланием приобщиться к знаниям" был закрытым миром, окруженным "китайской стеной"[160]. Участники же студий были, как правило, интеллигентами и идеалистами, стремившимися изменить мир и не боявшимися трудностей. В студиях могли заниматься как пластикой, так и балетом - как, например, в московской студии "Драмбалет" или в петроградской труппе "Молодой балет"[161]. Главным здесь было не то, занимались ли в студиях балетом, свободным танцем или драмой, а - их альтернативный по отношению к официальному театру характер. Существенным был и возраст студийцев. По верному замечанию исследовательницы, "разрушение прежних иерархий, смещение обычного порядка вещей породило для молодых небывалые возможности... небывалую дерзость и беспрецедентную веру в свои силы"[162].
В самые трудные годы некоторые студии существовали в форме коммун. В отличие от официального коммунизма, участников "танцевальных коммун" объединяли общие идеалы и ценности, принятые ими как глубоко личные. "Мы, - писала основательница студии "Гептахор" Стефанида Руднева, - видели в нашем деле... его человеческую ценность, значение его для формирования человеческой личности, обогащения, просветления ее". В начале 1920-х годов студийцы жили под одной крышей, побужденные не только и не столько разрухой, сколько "общей религией" жизнестроительства и общей целью - создать "фаланстер"[163]. В это время у студии сложился свой подход, названный музыкальным движением. Подобная студия пластики была и у Валерии Цветаевой - сестры поэтессы Марины. Летом студийцы жили на даче Цветаевой в Тарусе, давали концерты по колхозам в обмен на продукты, общались с местным сообществом писателей, художников и музыкантов[164]. В стране, только собиравшейся строить коммунизм, а пока плодившей коммуналки, студии казались зародышем иного образа жизни. Хотя в те голодные годы "плясовая коммуна" часто была вынужденным способом выживания, благодаря ей танец не только уцелел в послереволюционные годы, но и пережил подъем. Казалось, мечта Серебряного века о театре-общине близка к осуществлению и наступает жизнь, в которой человечество объединится в мистериальной пляске.
"Гептахор" - cемь пляшущих
Самым, пожалуй, ярким примером студии-коммуны стал "Гептахор", основанный Стефанидой Рудневой и получивший свое имя от Фаддея Зелинского. Как мы помним, вернувшись домой с концерта Дункан, юная Стеня сама попробовала плясать. Вскоре к ней присоединились подруги с Бестужевских курсов - Наталья Энман, Наталья Педькова, сестры Камилла и Ильза Тревер, Екатерина Цинзерлинг и Юлия Тихомирова. Девушки собирались у кого-нибудь дома, одевали хитоны и импровизировали - под аккомпанемент рояля, если кто-то мог поиграть, а если нет - под "внутреннюю музыку". Это, вспоминала Руднева, "давало ощущение катарсиса, защищало от флирта, от житейских мелочей". История того, как из этих "белых" - по цвету хитонов - собраний родилась студия музыкального движения, рассказана в "Воспоминаниях счастливого человека", которые Стефанида Дмитриевна Руднева начала писать в девяносто лет. Вспоминает она и о том, как в 1910 году, во время поездки в Грецию, девушки встретили Всеволода Мейерхольда, собиравшего в это время материал к "Царю Эдипу". На корабле он "полушутя снисходительно... говорил что-то о скуке и пустоте реальной жизни и призрачности искусства". Стеня спросила: "А разве нельзя сделать, чтобы было наоборот - чтобы реальным было искусство, а призрачным - остальное?" Мейерхольд резко повернулся, метнул на нее "свой острый, незабываемый взгляд и тихо, быстро сказал: "Я так и сделал, и потому я радостен""[165]. У Стени с подругами перед глазами был впечатляющий пример.
Но настоящим их кумиром был профессор Зелинский. На лекциях Зелинского толпились слушатели со всех факультетов; некоторые приходили "ради пантеистических переживаний"[166]. "Словно дышишь запахами безбрежного моря", - признавался один из них. В Зелинском видели "не пожилого профессора, а вдохновенного aйода, преемника самого Гомера". Путешествие его с учениками в Грецию в 1910 году было поистине идиллическим. На корабле, плывущем из Афин, курсистки "сняли свои шарфы и украсили ими канаты. Ветер играл этими цветными флажками над головой учителя. А он повествовал о том, как афиняне возвращались из Тавриды или Колхиды к родным берегам и всматривались в даль, ожидая, когда блеснет на солнце золотое копье Афины, венчающей Акрополь". Когда один из студентов во время путешествия в Грецию увидел, что Зелинский идет купаться, то побежал за ним: "казалось ему, что воскресший бог Эллады погрузит в вечно шумящее море свой "божественный торс""[167]. Если в такой восторг приходили ученики-мужчины, то что же говорить об ученицах? Те тоже видели в нем Зевса - причем с соответствующими для себя последствиями. Для одной из курсисток, переводившей вместе со своим учителем Овидия, Зелинский стал подобием божества, оплодотворившего Леду, Европу, Данаю и других многочисленных юных гречанок. Иметь от него сына ей казалось величайшим благом[168]. У другой участницы учебной поездки в Грецию, Софии Червинской, от Зелинского было двое детей[169].
Сближение Стени с профессором продолжилось вне стен Курсов, в Крыму: "Моей заветной мечтой было найти Учителя, образы древних учителей, сопровождаемых группой учеников и поучающих их, были моим идеалом. И вот волею судеб совершилось чудо - учитель оказался тут, среди южной природы и под южными звездами"[170]. В Мисхоре, сидя на скале над морем, учитель показывал ученице созвездия и цитировал Ницше. Подойдя к опасной черте, их отношения в роман так и не перешли: по словам Зелинского, между ним и Стеней, "как меч Тристана", лежало слово, которое он дал ее матери. Для Стени он навсегда остался "Учителем жизни и творчества". Этому не помешало даже то, что вскоре бестужевки узнали о "жертвах" профессора. Тот счел нужным публично оправдаться:
На Бестужевских курсах была объявлена его внекурсовая лекция: "Трагедия верности". Курсистки всех факультетов переполнили зал. Зелинский на нескольких примерах греческих трагедий противопоставил понятия мужской верности и верности женской. Женская верность - отрицательная. Ибо женщина, для того чтобы быть верной, должна отречься от всех соблазнов иной любви. Верность мужская - положительная, ибо мужчина способен быть верным одновременно многим женщинам, не отказываясь от многочисленных воплощений своего Эроса. Эта "философия петуха" была подана с таким достоинством и талантом, что произвела не отталкивающее, как следовало ожидать, а положительное впечатление. И группа курсисток поднесла Зелинскому букет лилий - знак его оправдания. (В перерыв успели сбегать на Средний проспект в цветочный магазин)[171]
Но будущий "Гептахор", считает мемуарист, "не отпустил грех своему учителю. Лишь с годами сгладилась глубокая трещина"[172]. Сама Руднева, однако, вспоминает об этом эпизоде гораздо более примирительно. Конечно, когда бестужевки узнали о любовной связи их подруги и любимого профессора, "это было как удар грома с ясного неба". Для скромных девушек из очень строгих и чистых семей совместить образ Учителя с какими-то любовными приключениями было невозможно. И они пошли к нему за разъяснениями:
Ф[аддей] Фр[анцевич] был человек глубоко идейный, убежденный в правоте своих жизненных правил; он твердо верил, что культурный человек обязан содействовать улучшению человеческого рода всеми средствами, в том числе и оставляя после себя потомство. Он считал право на неограниченное деторождение - неотъемлемым правом культурного здорового человека.
Когда мы пришли к нему с нашими сомнениями и вопросами, он решительно и прямо высказал нам свои идеи так, как всегда умел это делать. Он показал нам портреты своих внебрачных детей, которых он любил и которыми гордился - особенно сыном (впоследствии талантливейшим ученым и переводчиком, театральным и общественным деятелем 20-30-х гг. - Адрианом Пиотровским). Все было озарено светом, осмысленно и прекрасно... Мы снова поверили и обрели своего Учителя[173].
Тем не менее, окончив Курсы, студийки шесть лет не виделись с Зелинским. Только придя на их концерт в 1918 году, он оказался "самым дорогим, долгожданным зрителем" (тогда же бывший Учитель и окрестил их студию "Гептахором")[174].
Годом основания студии сами участники считают 1914-й - тогда они впервые показали зрителю композиции, выросшие из их совместных плясок. На следующий год у них появились первые ученики, и началась работа по созданию системы музыкально-пластического воспитания. Первые послереволюционные годы были временем наибольшей активности студии. Члены "Гептахора" преподавали в школах, Институте ритма и Институте живого слова[175]. В студию пришли сестры Эвелина и Эмма Цильдерман и Вульф (Владимир) Бульванкер - Волк, ставший мужем Рудневой. Так сложилась "маленькая коммуна амазонок науки и искусства. Если какая-нибудь из гептахорок вступала в брак, подруги ее переживали глубокое волнение. Сумеет ли муж включиться в своеобразный быт? Рожденный Рудневой ребенок Никон сделался сыном всего Гептахора"[176]. В их общий дом приходили друзья: поэт Михаил Кузмин читал стихи и "пел новую песенку о Телемахе", художник Борис Эндер развивал у студийцев цветовое восприятие, а основоположник футбола в нашей стране Георгий Дюперрон давал свои советы по движению[177].
В 1922 году студия была зарегистрирована как частная на самообеспечении; при ней открылись двухгодичные курсы, где помимо музыкального движения преподавали рисование, историю искусств, античную историю. Первый выпуск состоялся в 1926 году. В начале 1920-х годов "Гептахор" часто выступал с концертами - показывали этюды и композиции, в том чисел сюжетные: "Сцены из Одиссеи", "Геракл в саду Гесперид", "Калидонский грех" (по мотивам мифа о Калидонской охоте) на музыку любимых композиторов - Глюка, Шуберта, Шопена. Со временем к этой традиционной для дунканистов музыке добавился фольклорный материал и композиторы-модернисты - Скрябин, Хиндемит, Шостакович.
На концертах "Гептахора" за кулисами всегда стоял портрет Дункан, подаренный ею самой. Студийцы старались попасть на все ее выступления, встретиться с ней в каждый ее приезд в Россию, помогали отбирать детей для ее школы в Париже. В 1921 году в Петрограде они пришли в ее номер в "Англетере" в "греческих одеяниях". Как известно, сама Дункан к своим последователям относилась скептически. После ухода гептахоровцев она заявила: "Если бы все мои мнимые ученицы встали гуськом, они могли бы протянуться отсюда через Сибирь до Владивостока и обратно!"[178] Однако она выступлений "Гептахора" никогда не видела, как и не могла понять, какой ценой доставалась тогда в России "дионисийская пляска". На обратном пути девушки на последние деньги купили для своих подруг редчайший гостинец - виноград, символический привет Эллады. Оказалось, что младшие члены студии вообще не знают, что это такое: одна девочка приняла виноградины за маленькие сливы. "Вот и воспитывай à la greсque!" - сокрушалась Руднева[179].
Конечно, никто из "Гептахора" никогда не брал у Дункан уроков. Да и как можно обучить экстазу? Айседора говорила, что научить танцевать никого нельзя, можно только пробудить такое желание[180]. "Гептахор" хотел следовать не букве, а духу ее искусства - говоря их собственными словами, учиться у нее не танцу, а пляске - вдохновленной музыкой и наполненной искренним чувством. (В это же время друг "Гептахора" поэт Михаил Кузмин писал: "Сущность искусства - производить единственное, неповторимое, эмоциональное действие". Кузмин основал группу "эмоционалистов", в которую вошел и сын Ф.Ф. Зелинского Адриан Пиотровский, которого хорошо знали в студии[181].) В уставе "Гептахора", экземпляр которого никогда из студии не выносился, он был назван "студией пляски"[182]. Студийцы отказались от хореографии как предварительной постановки танцев - их "вещи" вырастали из импровизации как их собственной эмоциональной реакции на музыку[183]. "Гептахор" смело взялся за невозможное: создать "метод преподавания и воспитания в учениках пляски" - то есть научить чувству, радости, экстазу. Речь шла о гораздо большем, чем техника движений, - о "творческом жизнеощущении" человека, которое "дает ему внутреннюю силу и свободу, делает его прекрасным". Таким жизнеощущением - способом продлить "редкие минуты озарения" - и была для гептахоровцев пляска. В ней, и только в ней, современный человек может почувствовать себя "творческим и гармоническим", а жизнь становится "единой, говорящей"[184].
При приеме в студию новых учеников главным была не их физическая подготовленность, а "потенциальная способность к пляске, свободному выявлению в движениях своих музыкальных переживаний... эмоциональная отзывчивость на музыку"[185]. На "состязаниях по пляске", которые "Гептахор" устраивал каждый год, побеждал не самый техничный, а тот, кто мог и умел включиться в музыку и отдаться движению целиком и полностью, не придумывая ничего, не заботясь о форме, художественном совершенстве и разнообразии движений, - тот, кто "мог заразить и взволновать своей непосредственной реакцией на музыку"[186]. Эти "состязания" были бы невозможны в обстановке публичного выступления, так как требовали "большой интимности, сосредоточенности и погруженности". Именно "правдивость и искренность выявления в движении своих музыкальных переживаний" студийцы считали "самой глубокой сутью" своей работы - "пляской" в собственном понимании[187].
Наиболее активная концертная деятельность "Гептахора" приходится на начало 1920-х годов. Группа получила официальный статус "частной студии музыкального движения"; ее имя мелькало на афишах, у нее была своя публика, появились рецензии. Иногда бывало несколько выступлений в неделю. Исхудавшие от голода танцоры должны были перед выходом на сцену скрывать бледность лица под макияжем, но впечатления от танца это не портило. "Гептахор" приобрел друзей и покровителей из числа знаменитостей. Одним из них был Дмитрий Шостакович, подаривший студийцам автограф "Песни о встречном", на которую те сделали композицию. Другим стал Сергей Ольденбург, занимавший высокий пост академика-секретаря Академии наук, который выступил в поддержку студии, выразив пожелание, чтобы ей "была дана возможность продолжать и расширять свою работу"[188]. Возможно, это помогло "Гептахору" получить в 1927 году статус государственной студии на хозрасчете. Это несколько облегчило жизнь: уменьшилась плата за помещение, иногда бесплатно давали дрова, раз в год ремонтировали рояль. Но для развертывания настоящей школы средств не хватало. Редкие концерты, которые плохо анонсировались, не приносили дохода. Учеников было немного, к тому же с некоторых - наиболее способных - не брали плату за обучение. Без серьезной материальной поддержки студия не могла существовать и через несколько лет объявила о своем закрытии. Однако работа над системой музыкального движения продолжалась, появлялись и новые воспитанники. Последнее выступление "Гептахора" состоялось в день его двадцатилетия, 27 декабря 1934 года[189]. После убийства Кирова продолжать работу такой студии в Ленинграде было немыслимо; кроме того, между ее участниками накопились разногласия. Переехав в Москву, Руднева и несколько ее коллег стали преподавать музыкальное движение в детских учреждениях; так в их жизни начался новый - нестудийный - этап[190].
Для его участников "Гептахор" был не просто студией танца, а - способом реализовать свои идеалы, общим делом и образом жизни. Высокое понимание пляски и дружбы, подобной дружбе античных героев, передал им Учитель - Зелинский. Вслед за Владимиром Соловьевым студийцы мечтали о "художестве как важном деле" и, подобно "мистическому анархисту" Вячеславу Иванову, не принимали "данный мир - во имя долженствующего быть"[191]. Утопия пляски как совместного жизнетворчества умирала постепенно. В последние годы студия жила на деньги сподвижницы Рудневой Натальи Энман, которая одна только имела стабильную зарплату. Но под влиянием своей подруги-коммунистки Энман ушла из "Гептахора", и студия лишилась финансовой поддержки[192]. Официальный коммунизм победил наконец плясовую коммуну.
"Гептахор" оказался и жертвой, и невольным участником превращения дионисийства в "дрессированный пляс"[193]. Нельзя сказать, что коллективизм был студии чужд. Напротив, студийцы утверждали, что развивают "дело, начатое Дункан, в сторону коллективизма", и настаивали на групповой идентичности. Вместе они писали манифесты, совместно, под действием "единого импульса музыкального восприятия", сочиняли свои "вещи". Занявшись "массовой художественной работой", они и это делали талантливо. Создавать "массовые пляски" Руднева и Бульванкер начали, когда помогали как-то на жатве. "Вечерами, - пишет Руднева, - мы... бродили по степи и однажды размечтались о том, чтобы наше музыкальное движение стало доступно широким молодежным массам". Вскоре за подписью "бригада Гептахора" появился сборник "массовых плясок", ставший одним из многих пособий такого рода[194]. После распада "Гептахора" Бульванкер стал хормейстером любительских хоров - клубным работником самого высокого уровня; Руднева работала методистом отдела народного образования, организовала курсы руководителей, многие преподавали музыкальное движение в школах и домах культуры[195]. Что бы ни делали бывшие студийцы, они старались сохранить отзвук той пляски.
Но вернемся к тому времени, когда студийное движение, питаемое общинным духом, только зарождалось.
Глава 3
Студии пластики
Семена, брошенные Айседорой Дункан в российскую почву, быстро взошли и принесли плоды. По свидетельству современника, уже в 1911 году в Москве можно было найти "представителей всех методов и направлений современного танца"[196]: школу античной пластики графа Бобринского, частную балетную школу Лидии Нелидовой, ритмическую гимнастику по системе Далькроза, студию пластики Эллы Рабенек и еще одну, открытую ее ученицами. "Пластика", "выразительное" или "сценическое движение" преподавались в школах императорских театров и на частных курсах еще до приезда в Россию Дункан, но ее выступления придали им иное направление. В театральной школе А.П. Петровского, например, "всех учениц разули, одели в хитоны. Мазурку и менуэты сменили танцевальные этюды "Радость", "Печаль", "Гнев". Не умолкал рояль..."[197]. В Суворинской школе "пластику", больше напоминавшую балетную пантомиму, преподавал балетмейстер императорского театра И.К. Делазари: ученики перед зеркалом репетировали движения и позы, "выразительно передававшие чувства". В школе графа Алексея Александровича Бобринского по изображениям на греческих вазах воссоздавали пляски и ритуалы Эллады. Преподавали пластику и в Художественном театре, и в студии Мейерхольда. Станиславский сначала хотел, чтобы занятия вела сама Айседора, но потом доверил это дело дунканистке Элле Рабенек - и остался доволен. В студии Мейерхольда на Жуковской "пластическую гимнастику" преподавал танцовщик Мариинского театра Валентин Пресняков. На своих уроках он использовал ритмику Далькроза; из скрещения ее с пластикой родился новый термин - "ритмопластика"[198]. В 1909-1910 годах Рабенек в Москве, Пресняков - в Петербурге открыли собственные классы пластики. Вслед за ними появились и другие частные школы, предназначавшиеся главным образом для подготовки актеров - там кроме пластики преподавались пантомима, мимика и декламация, - но были и такие, в которых занимались только "пластическим танцем" (Danse plastique - это слегка тавтологическое название Айседора Дункан дала своей школе в Бельвю под Парижем)[199].
Посещали эти школы и студии в основном девушки и юноши из хороших семей, получившие гимназическое образование и искавшие независимой и осмысленной жизни. Узнав о гастролях Дункан, молодая девушка Наташа Щеглова ринулась из родного Нижнего Новгорода в Москву: "Я стала упрашивать папу, чтобы он меня отпустил на две недели в Москву. Он взял с меня слово, что я вернусь ровно через две недели. А я слова не сдержала. Увидев Айседору Дункан, я совсем с ума сошла от восторга... Я... совершенно заболела желанием поступить в какую-нибудь танцевальную студию". В то время - речь, по-видимому, идет о 1913 годе - выбор уже был:
Тогда вела одну из студий такая Франческа Беата, потом была студия Людмилы Николаевны Алексеевой, ученицы Книппер - Рабенек, тоже босоножки. И помню, я стояла за дверью Алексеевской студии - я опоздала и меня туда внутрь не пустили - и только слышала, как там играет музыка и как они топают, - сердце замирало от желания танцевать. И я не вернулась к папе. Я стала заниматься у Алексеевой[200].
Как мы уже говорили, желание танцевать не пропало даже во время войны и революции. Напротив, студии множились, и "на улицах Москвы можно видеть девушек, бегущих на курсы классики, пластики и акробатики"[201]. "Девушка с чемоданчиком", в котором лежали танцевальные принадлежности, вошла в поговорку - критик иронизировал, что "производство чемоданов... значительно повысилось"[202]. Почти в каждом городе была своя студия пластики, свой самодеятельный театр. "Нет учреждения, нет железнодорожного управления, - писал С.М. Волконский, - где бы после канцелярских часов служащие не собирались в "студию" - и начинается урок пластики или танцев, или репетиция "Марата", или "Вихря", или какого-нибудь "Пожара""[203]. В марте 1921 года Виктор Шкловский замечал: "Никто не знает, что делать с [театральными] кружками, они плодятся как инфузории, - ни отсутствие топлива, ни продовольствия, ни Антанта - ничто не может задержать их развитие"[204]. А Касьян Голейзовский обидно называл студии "вредными бактериями"[205].
Репетиции и выступления в наспех оборудованном сарае, без настоящих костюмов и декораций служили хорошей школой изобретательности. В то же время из-за безденежья существование студий было эфемерным: лишь немногим удавалось продержаться несколько лет, другие закрывались через несколько месяцев. Несмотря на мимолетность их жизни и более чем скромный бюджет, амбиции студий были огромны. Студия, как правило, затевалась как новое слово в искусстве и бунт против истеблишмента. Если профессиональные театры зависели от политики и кассовых сборов и в свободе творчества были ограничены, то в студиях экспериментировали с гораздо большей легкостью. Но в результате каждая претендовала на то, чтобы создать собственную "систему" или "художественный метод"[206]. У каждой имелись свои теоретики, писались манифесты.
Студии делились на пластические и балетные (к последним относились школы-студии Касьяна Голейзовского[207], Лидии Нелидовой[208], Антонины Шаломытовой[209], Нины Греминой[210]). В Москве студий пластики было не меньше, если не больше, чем балетных, - о них речь ниже. В Петрограде работали "Гептахор", студии Клавдии Исаченко, Зинаиды Вербовой, Тамары Глебовой, Елены Горловой; были свои босоножки в Киеве и Астрахани, в Крыму и на Кавказе.
Почти все студии пластики разрабатывали собственный тренаж, считавшийся лучше и эффективнее, чем у коллег. Но мессианское стремление студии продвигать в мир свою систему парадоксальным образом сочеталось со стремлением к изоляции, эзотерике. К тому же, студии соперничали между собой из-за ресурсов - помещения, финансирования, публики, - которые всегда, в особенности после революции, были ограничены. Правда, между ними сложилось нечто вроде разделения труда: одни руководители студий - как Валерия Цветаева и Людмила Алексеева - предпочитали преподавательскую деятельность, другие - Вера Майя, Клавдия Исаченко и Лев Лукин - создавали собственные театры танца, третьи - Александр Румнев и Наталья Глан - занимались постановочной деятельностью в существующих театрах[211]. Пожалуй, общим для студий пластики было то, что все они так или иначе связаны с Дункан. Генеалогия почти всех студий восходит к ее берлинской школе (позже переехавшей в немецкую столицу югендстиля Дармштадт), которой руководила сестра Айседоры Элизабет Дункан. Одни - в том числе Рабенек, Беата, Чернецкая и Цветаева - хоть какое-то время посещали эту школу; другие - включая Тиан, Алексееву, Майя и Лисициан - учились у этих первых. С некоторыми - отдавая предпочтение мужчинам - Айседора занималась лично; так повезло Румневу и, возможно, Голейзовскому[212]. Были и те, кто - как Стефанида Руднева или Лев Лукин - учился у нее издалека, восхищался ее искусством и много над ним размышлял, но предпочитал идти собственным путем. Все они разделяли идеалы свободного и естественного движения, которые отстаивала Дункан и к которым мы еще вернемся в конце книги. Теперь же мы обратимся к истории отдельных студий - московских, петроградских и тифлисских, - по возможности придерживаясь хронологического порядка их возникновения.
Московские студии
Классы пластики Эллы Рабенек
Школа "античной пластики" графа Бобринского была основана раньше классов Рабенек, но, по отзыву современника, она "была меньше всего школой - там прямо шли к пластическим осуществлениям"[213]. Рабенек же кроме способности к танцу обладала еще и талантом педагога, и из ее "классов" вышли многие пластички. Некогда она продавала булочки в заведении своего отца Бартельса у Никитских ворот; завсегдатаям кондитерской хорошо запомнился ее румянец во всю щёку. Вскоре Элла вышла замуж за оперного певца Владимира Леонардовича Книппера, брата Ольги Книппер-Чеховой. Брак быстро распался, но Элла успела основательно подружиться с Художественным театром. В начале 1905 года в Москве появилась Айседора. "Увлекались мы тут Дункан, - писала Ольга Книппер-Чехова брату. - Она удивительно освежающе действует, какая-то она вся чистая, ясная, ароматичная и настоящая"[214]. Вскоре Элла отправилась в берлинскую школу Дункан, а вернувшись, стала преподавать пластику в Художественном театре. Станиславский с удовлетворением писал Сулержицкому: Рабенек (к тому времени Элла второй раз вышла замуж) "в один год добивается бóльших результатов, [чем Дункан] в восемь лет"[215]. Алиса Коонен вспоминала:
Занятия дункановской пластикой были настоящим праздником. Человек большой культуры, замечательный педагог, [Рабенек] умела сделать уроки интересными, увлекательными. Все упражнения, которыми мы занимались, от самых простых до самых сложных, были всегда органичны и естественны, несли точную мысль; мы прыгали через натянутый канат, кололи воображаемые дрова, даже играли в чехарду. Эли Ивановна считала, что это развивает ловкость, укрепляет мышцы. В то же время во всем этом была пластичность, красота линий - то, чем отличалось искусство Айседоры Дункан[216].
Экзамен по пластике был построен как концерт: исполнялись танцевальные этюды и танцы на музыку Корелли, Рамо, Шуберта, Шопена. По рекомендации Рабенек, Коонен вскоре сама начала преподавать пластику в Первой студии МХТ.
В 1910 году Рабенек открыла частные классы пластики в Малом Харитоньевском переулке. Кроме пластики там преподавалось рисование и история искусства; лекции читали приятели Рабенек Максимилиан Волошин, Борис Грифцов и Сергей Соловьев[217]. Она была хорошо знакома и со старшими символистами - Брюсовым, Эллисом, Андреем Белым, бывала на собраниях Общества свободной эстетики[218]. Раза два в месяц в ее школе для избранной публики устраивались вечера "античных танцев". На концертах исполнялись сольные и групповые композиции, стилистически и музыкально близкие танцам Дункан - "Тамбурин", "Скифский танец", "Вакханалия", "Похоронный плач", "Нарцисс и Эхо". Николай Евреинов писал: "Прекрасная школа. Красивая, теплая. Вместо рампы - ряд белых гиацинтов в глиняных горшках. Кругом серые "сукна". Воздух надушен сосновой водой. Тихо: вдали от шумных улиц. И сама Рабенек такая тихая, уверенная, знающая"[219]. Серо-голубые сукна она заимствовала у Дункан, сосновую воду - из практики Художественного театра, а гиацинты в горшках, возможно, придумала сама. Эти гиацинты однажды очень позабавили пришедшего на концерт Александра Скрябина. Он был свидетелем того, как раздвигающийся занавес аккуратно повалил один за другим все горшки. Однако больше улыбаться в тот вечер Скрябину не пришлось. Босоножки шокировали его своей "голизной", и он старательно отводил от них глаза, а после жаловался, что те "не дошли еще до... мистического жеста, все это материально у них"[220].
Представление о том, чему обучала в своих классах Рабенек, дает программа курса "классической пластики", которую десятилетием позже составила бывшая ее ученица Наталья Тиан. Рассчитанный на три года курс начинался с "основ пластической гимнастики" - "раскрепощения мускулов шеи, рук, освобождения ступни, вращения в колене, качания ноги от бедра". Затем ученицы осваивали "гармоническую стойку", "пластический шаг", броски корпуса, неслышный прыжок на месте. На второй год добавлялся балетный станок, разучивались элементарные групповые этюды. Вводилась более сложная пластика рук, включая "тремоло кисти", осваивались пассивные и активные движения корпуса, широкий бег. На третьем курсе преподавались аллегро и элевация, высокий бег, высокие и легкие прыжки, использовались мускульные упражнения - тянуть канат, тащить и двигать тяжесть. Вводились понятия "статуарности" и "тембра движения", который мог быть "острым, мягким, плавным или металлическим". От танцовщика также требовались способность к быстрой смене чувств, владение жестом, знание греческих стилей и "пластической классики"[221].
Под псевдонимом Ellen Tels Рабенек выезжала с ученицами на гастроли. Ее программы назывались так же, как и первые спектакли Дункан: "Вечера античных танцев", "Танцевальные идиллии". В 1911-1912 годах студия побывала в Лондоне, Париже и Берлине. После этих гастролей от школы Рабенек начали отпочковываться дочерние студии: свою студию открыла ее ученица Людмила Алексеева, а В.Ф. Воскресенская и Т.А. Савинская самостоятельно поставили балет-пантомиму "Хризис" (на музыку Р.М. Глиэра по мотивам романа П. Луиса "Афродита" и "Песен Билитис")[222]. "Московские классы пластики" просуществовали до 1918 года. На первую годовщину Октябрьской революции школа выступала в кафе "Питтореск". Для танцовщицы это стало целым событием: "Через день она, возбужденная и торжествующая, прибежала в ТЕО Наркомпроса, ища поддержки и одобрения у его сотрудников". Но поддержки, по-видимому, не получила. Известно, что тогдашнего руководителя ТЕО Мейерхольда больше заинтересовало помещение - "большая комната с эстрадной площадкой, с громадным окном во всю стену, с мягким ковром на полу". Мейерхольд посещал школу Рабенек в 1917 году и тогда же попросил разрешения актерам его студии заниматься в ее помещении[223].
В 1919 году Рабенек с мужем и некоторыми ученицами эмигрировала в Берлин, а затем в Вену, где открыла студию, ставшую очень известной. Здесь продолжала заниматься ее московская ученица, талантливая Мила Сируль, и начала учиться Ева Ковач - одна из создательниц свободного танца в Венгрии[224]. Известный исследователь Ганс Бранденбург посвятил венской школе Рабенек отдельную главу своей книги "Современный танец", иллюстрированную зарисовками, которые делала с натуры его жена, художница Дора Бранденбург-Польстер[225]. По либретто Рабенек хореограф Курт Йоос поставил в 1924 году "Персидский балет" для фестиваля в Мюнстере[226]. В конце 1920-х годов она переехала в Париж и, верная идеалам Дункан, открыла на рю Жасмин "Студию естественного движения"[227].
Студия пластики Франчески Беата
Проучившись год в "античном классе" графа Бобринского, Франческа Беата (или Бэата, согласно ее собственному написанию) отправилась в 1908 году в Италию - изучать пластику по классическим изображениям. Затем она занималась ритмикой у Далькроза, шведской гимнастикой у профессора Паолли, побывала в Мюнхене у Александра Сахарова и Клотильды ван Дерп и, конечно, совершила паломничество в берлинскую школу Дункан. Айседора была ее кумиром. Когда художник Матвей Добров продавал свои офорты "Дункан в "Ифигении" Глюка" и просил за них дорогую цену, Беата стала первой покупательницей[228].
Впервые она показала свои танцы широкой публике в 1909 году на "Вечере Эллады" в Большом зале Московской консерватории. В 1913 году у нее уже были ученицы, с которыми она выступала в Москве, Петрограде, Варшаве и Киеве. В числе других постановок она сделала "Четыре времени года" на музыку А.К. Глазунова. Кроме собственной студии Беата преподавала пластику в Свободном театре и Театре имени Комиссаржевской. После революции работала - часто за паек - в железнодорожной школе в Раменском, школе-колонии Наркомфина, школе детей евреев-беженцев, занималась с детьми пластикой и пением, ставила инсценировки и спектакли. С открытием Театрального техникума имени Луначарского она стала заведовать там пластическим отделением. Но в сентябре 1924 года в техникум пришла Вера Майя, и хотя та когда-то училась у Беата, две пластички не сработались, и последняя оставила службу - как она писала, из-за "антипедагогических взглядов" Майя. После этого след ее теряется - известно только, что в 1927 году она жила в Немчиновке, в Подмосковье[229].
Курсы ритмики Нины Александровой
Нина Георгиевна Гейман (в замужестве Александрова) родилась в 1885 году в Тбилиси, а учиться пению и игре на фортепиано поехала в Женевскую консерваторию. Она занималась у Эмиля Жака-Далькроза еще в его женевский - до Хеллерау - период и стала, по слухам, его любимой ученицей. Получив от Далькроза право на преподавание ритмики, она с 1909 года стала вести занятия в школе сестер Гнесиных, которые первыми познакомили с ритмикой российскую публику (а Надежда Гнесина перевела курс лекций Далькроза)[230]. Гейман преподавала ритмику в частных театральных школах, которыми руководили Л. Конюс, М. Галактионов, Д. Шор, С. Халютина; у нее занимались, в числе других, дети Скрябина - Ариадна и Юлиан[231]. Как и большинство русских выпускников Хеллерау, Гейман не копировала слепо методы Далькроза, за что и получила лестную характеристику от основательницы "Гептахора" Стефаниды Рудневой. Та считала, что русские ритмисты "отказались от голого тактирования, двигались не под ритмы, а под разнообразную музыку, искали путей к музыкально-двигательной выразительности"[232]. Возможно, поэтому, когда она организовала в 1913 году в Москве школу преподавателей ритмики, та получила известность как "курсы пластического движения". Курсы просуществовали до 1917 года, а после революции в жизни Гейман - вышедшей к тому времени замуж за композитора Анатолия Александрова - начался новый, более масштабный этап. Благодаря поддержке Луначарского в 1919 году был основан как государственное учреждение Институт ритмического воспитания, и она стала его ректором, а когда в 1924 году институт закрыли, основала и возглавила Московскую ассоциацию ритмистов (МАР). В самом начале 1920-х годов Александрова участвовала в экспериментальных исследованиях ритма - записывала движения рабочих на заводе "Электросила", отстаивала ритмику в спорах с ее противниками (об этой ее деятельности речь пойдет в других главах книги). После закрытия МАР в 1932 году она работала в московских театрах - Малом, Студии Рубена Симонова, ставила сцены с движением и музыкой в спектаклях, выступала как камерная певица. С 1924 года и почти до самой смерти Александрова преподавала ритмику и сценическую гимнастику в Московской консерватории, в классах дирижеров и вокалистов, а после войны - еще и в Музыкально-педагогическом институте, названном к тому времени именем сестер Гнесиных - тех самых, с которыми она начала распространять ритмику в России.
"Синтетический танец" Инны Чернецкой
Уроженка Риги Инна Самойловна Чернецкая (1894-1963) после окончания гимназии отправилась в Германию изучать естественные науки в университете. В Мюнхене она оказалась в эпицентре нового танца. Там выступали сестры Визенталь, Александр Сахаров и Клотильда ван Дерп, работали Рудольф Лабан и Мэри Вигман, открылась школа танца Дункан. Инна не осталась в стороне и, по примеру Сахарова, стала учиться живописи и танцу. Кроме Мюнхена она побывала в школе Дункан в Дармштадте, занималась ритмикой в Хеллерау, а вернувшись в Москву, приобщилась в школе М.М. Мордкина к классическому балету. Ее первое сольное выступление состоялось в театре Зимина в 1915 году[233].
Называя свое направление "синтетическим", Чернецкая стремилась к слиянию танца с живописью, музыкой и драмой. Как и Сахаров, Инна сама делала и хореографию, и сценографию, и костюмы. Вскоре она открыла собственные классы для подготовки актеров "синтетического театра", где обучали пластике, акробатике и жесту[234]. Уже первые постановки - "Юный воин" на этюд Рахманинова, "Прелюдия" Шопена и "Danse macabre" Сен-Санса - имели серьезный успех. Не без основания исследователь танца Алексей Сидоров считал стиль Чернецкой близким к немецкому экспрессивному танцу. В отличие от лиричной Рабенек, она выбирала драматические и символистские сюжеты, поставив "Мефисто-вальс" Листа и "Сюиту из средних веков" к опере Вагнера "Риенци". Свою композицию "Пан" (на музыку К. Донаньи) она показала на юбилейном вечере Брюсова в Большом театре, а пригласил ее туда и помог заказать костюмы у ведущих театральных художников (Георгия Якулова и Бориса Эрдмана) Анатолий Луначарский. На том вечере танцевали Дункан и Гельцер, Таиров показал фрагменты из "Федры"; оказаться в такой компании - пишет Чернецкая - было почетно и страшно[235]. Осмелев, она сделала версию "Пана": известна серия фотографий, сделанных в родной для Пана стихии, среди деревьев, с полуобнаженными танцовщиками в чувственных позах[236].
В 1919 году студия Чернецкой была зарегистрирована как государственная, что помогло ей пятью годами позже, когда Московский отдел народного образования (МОНО) запретил частные студии и школы танца. В годы Гражданской войны Чернецкая вывезла студию в Кисловодск, а вернувшись, добилась, чтобы ее с учениками приняли в Государственный институт практической хореографии[237]. После закрытия института их приютил Луначарский в техникуме своего имени. Чернецкая сотрудничала с Хореологической лабораторией ГАХН, о которой речь впереди, а ее студия выступала в том числе в открытом в 1926 году московском мюзик-холле[238].
Пока была такая возможность, Чернецкая старалась не терять связи с Европой. В 1925 году ей удалось выехать в Германию и вновь увидеть Мэри Вигман и Рудольфа Лабана. Вернувшись, она рассказала о "танце на Западе". "Новый танец, - считала она, - должен синтезировать внутреннюю углубленность и значительность немецкого танца с декоративностью французских форм"[239]. Там же она критиковала Дункан за слабую технику и плохое знание композиции, хотя совсем недавно восхищалась ее музыкальностью и режиссерской работой[240]. Вскоре, в духе времени, Чернецкая обратилась к производственной тематике, задумав "фабричный балет" на музыку композитора-авангардиста Александра Мосолова. Она ставила танцы в драматических театрах и преподавала сценическое движение и историю танца в Государственных экспериментальных театральных мастерских, Оперной студии Станиславского и Московской консерватории[241]. К несчастью, "великий перелом" сломил и эту замечательную танцовщицу. В своей брошюре, вышедшей в 1937 году, Чернецкая ссылается только на "великого ученого Дарвина" и пишет о пользе танца исключительно для физической подготовки[242].
"ХаГэ" Людмилы Алексеевой
Людмила Николаевна Алексеева (1890-1964) родилась в Одессе, а выросла в подмосковном Зарайске. В 1907-1910 годах по инициативе другой уроженки Зарайска, скульптора Анны Голубкиной, там был устроен Народный театр. В его представлениях участвовали и сестры Алексеевы[243]. Голубкина посоветовала Людмиле поехать в Москву учиться у Эллы Рабенек, и в 1911 году девушка начала посещать ее классы. Вскоре она гастролировала по Европе с труппой Ellen Tels как одна из "прим" ансамбля и помощница самой Рабенек. Но уже в 1913 году Алексеева ушла из труппы - как она объясняла, потому, что "морально устала от всего стиля нашей заграничной жизни". Рабенек сделала Алексееву своей наперсницей и требовала, чтобы та сопровождала ее "во всех кутежах и сочувствовала ей в ее любовных надрывах". Вместо музеев, пишет Алексеева, "я бывала в ресторанах, а вместо чтения того, что меня интересовало, танцевала в ночных кабаре тогдашние "западные танцы" - "ту-степ" и "урс"".
Оставшись одна, она оказалась "выброшена в самостоятельную жизнь на станции "Москва, 1913" с весьма скудным багажом специальной подготовки". Алексеевой пришлось самой задуматься о том, чем может быть "другой, не балетный танец", в чем его особая техника и как эту технику тренировать. Методы Рабенек ей казались недостаточными. Надо было создать такой тренаж, который не копировал бы балетный экзерсис, а развивал качества, нужные танцовщику пластического танца. Алексеевой хотелось - ни много ни мало - соединить в танце технику и драму, "мастерство Анны Павловой" и "глубину Комиссаржевской"[244]. Она занималась ритмикой у Нины Александровой, ходила на драматические курсы, пробовала свои силы в кино. Тогда же она начала преподавать пластику в "Доме песни" М.А. Олениной-д'Альгейм, а в начале 1914 года открыла свою студию. Одна из первых учениц Алексеевой вспоминала:
Она была совсем молодая тогда, высокая, тонкая, немножко мужские у нее были ухватки. Очень остроумная, смешливая. Что-то в ней было такое резкое, грубоватое, от "своего парня". У нее был неповторимый голос, низкий, гипнотизирующий. В ее танцах - ничего от балета. Это, в сущности, и не были танцы в обычном понимании слова. Она скорее учила искусству красиво двигаться. Каждое упражнение - как короткий пластический этюд[245].
В 1914-1915 годах появились ее первые постановки: "Вакханки" на музыку Сен-Санса, "Бабочка" на музыку Грига - подражание Анне Павловой, "Гибнущие птицы", вдохновленные скульптурой Голубкиной, на музыку "Революционного этюда" Шопена. Революционной весной, в апреле 1917 года, студия выступила на хореографической олимпиаде, устроенной Э.И. Элировым, руководителем одной из балетных школ[246]. В 1918 году Алексеева зарегистрировала "Студию гармонической гимнастики" при ТЕО Наркомпроса. На годовщину революции студия показала пластическую трилогию "Мрак. Порыв. Марсельеза" - на музыку Шумана, Листа и мужа Алексеевой, композитора Г.М. Шнеерсона. Основную массу составляли мужчины, а сама она солировала; на одном из спектаклей присутствовал Ленин[247].
В 1919 году Алексеева уехала из Москвы, а вернувшись осенью 1921 года, возродила студию. Занятия "Мастерской "Искусство движения"" проходили в Центральной студии Пролеткульта, размещавшейся в бывшем особняке Арсения Морозова на Воздвиженке (впоследствии - Дом дружбы с народами зарубежных стран). В те годы найти теплое помещение, где можно танцевать, было большой удачей. Кроме Алексеевой в особняке на Воздвиженке ставил спектакли Сергей Эйзенштейн и занималась еще одна пластическая студия ("Тонплассо", о которой речь впереди). Вместе им стало тесно; Алексеева ушла, говоря, что ее "выгнали новаторы"[248]. В мае 1923 года ее "мастерская", подведомственная МОНО, но не получавшая никакого финансирования, закрылась.
Однако Алексеева и не собиралась ограничивать пластический танец сценой. Мечтой ее стало украсить им жизнь каждого человека - по крайней мере, каждой женщины. Ее героем был Меркурий, "преобразовавший дикие нравы людей музыкой и... изящной гимнастикой"[249]. Под пролеткультовским лозунгом "искусство - в массы" Алексеева работала над созданием "гармонической" гимнастики, "органически соединяющей физические упражнения с искусством и музыкой... воздействующей не только на тело, но и на душу"[250]. Позже она назвала ее "художественной гимнастикой" (сокращенно - ХаГэ), употребив термин, который использовали и другие пластички и который вскоре стал обозначать то, что и обозначает сейчас - особый вид женского спорта. "Алексеева работает не столько во имя хореографии, сколько во имя оформления нового быта, - писал Владимир Масс. - Она не режиссер, а педагог. Вместо излома и эротического вывиха балетных эксцентриков - бодрая и четкая компоновка пластических форм, вместо неорганизованной эмоциональности - уверенная и сознательная работа над телом"[251]. ХаГэ была адресована женщинам всех возрастов: с середины 1920-х годов в студии работали детская, юношеская и женская группы[252]. Благодаря поддержке М.Ф. Андреевой - первого директора Дома ученых, приютившей Алексееву, - студия получила шанс выжить. "Кажется, вся Москва знала домученовский кружок художественной гимнастики, создателем которого была талантливейшая Л.Н. Алексеева. Занимались там стар и млад"[253]. У Алексеевой занимались поколениями: Н.Н. Щеглова-Антокольская ходила к ней сначала сама, позже привела свою дочь, а потом и внучку[254].
В 1920-е годы Алексеева преподавала в Театральном техникуме, занималась лечебной гимнастикой с детьми в туберкулезном санатории в Крыму, вела классы сценического движения в Белорусской драматической студии. "На занятиях, - вспоминала актриса студии С.М. Станюта, - перепробовали все: от пластики свободных движений в стиле Айседоры Дункан до труднейших акробатических этюдов. Нас учили рисовать своим телом"[255]. Незадолго до Великой Отечественной войны Алексееву пригласили в Концертный ансамбль Оперы И.С. Козловского для постановки пластических сцен в "Орфее и Эвридике" Глюка. Орфея собирался петь сам Козловский. Хотя спектакль реализован не был, хореография Алексеевой не пропала. Во время войны сцены из "Орфея" показывали в госпиталях (гонораром часто служила буханка хлеба)[256]. Все это время Алексеева не переставала отстаивать преимущества своей "ХаГэ" перед обычной силовой и снарядной гимнастикой, которую считала механистической. Избежать механичности ей самой помогала музыка - упражнения "ХаГэ" были, по сути, этюдами пластического танца. Именно поэтому в конце 1930-х годов критики от физкультуры нашли в ее работе "много такого, что идет от старого, давно отброшенного нашей советской действительностью мироощущения"[257]. Надеясь все же, что ее "ХаГэ" дадут широкую дорогу, она писала П.М. Керженцеву, в Высший совет физкультуры, в журнал "Гимнастика", но всюду упиралась в бюрократическую стену[258]. Массовым видом художественно-физического воспитания "ХаГэ" так и не стала, хотя и не была совершенно забыта и преподается сейчас в ряде московских студий.
"Искания в танце" Александра Румнева
Александр Александрович Зякин (1899-1965) свой псевдоним взял по названию родового имения Румня[259]. Как-то родители семилетнего Саши побывали на концерте Дункан. Их рассказы поразили воображение мальчика: раздевшись догола и завернувшись в простыню, он стал танцевать перед зеркалом. Четырнадцатилетним подростком Саша увидел "Покрывало Пьеретты" Таирова: "То, что своей немой игрой актеры могут так взволновать и увлечь, было необъяснимо и поразительно". Но заняться танцем он смог только после окончания гимназии. В 1918 году Гулия Бучинская - родственница писательницы Тэффи - привела его в студию Алексеевой[260]. Для талантливого ученика Алексеева создала несколько танцев, в том числе на прелюд Рахманинова и на этюд Карла Черни - образ набегающей волны. Танцевал Румнев и "Раненую птицу" - сольный вариант "Гибнущих птиц" Алексеевой на "Революционный этюд" Шопена. Тогда же он поступил на медицинский факультет Московского университета и во ВХУТЕМАС, в мастерскую живописца Ильи Машкова, однако вскоре сделал окончательный выбор в пользу танца. Занимался он одновременно в балетной школе при театре Художественно-просветительного союза рабочих организаций, в Ритмическом институте и студии Антонины Шаломытовой[261]. Со счастливой внешностью, выразительный и пластичный, Румнев быстро вышел на свою дорогу и уже в 1919 году имел собственных учеников.
Московские студии по большей части своих помещений не имели, отапливаемых залов вообще было мало, и занятия велись нерегулярно. Вхожий во многие студии, Румнев предложил им объединиться в один коллектив под названием "Искания в танце", ядром которого должна была стать студия Алексеевой[262]. На короткое время это удалось реализовать. Румнев вел в новой студии классы танца и пантомимы; в программу также входили гимнастические упражнения, задания на пластику и ритм, выразительность и музыкальность. Студию посещали сестры Наталья Глан и Галина Шаховская, ставшие известными хореографами, драматические актеры - в том числе Михаил Жаров. Однако и объединившись студийцы не получили теплого зала, и зимой обрызганный водой - чтобы не скользил - деревянный пол покрывался ледком[263].
Несмотря ни на что, в эти годы Румнев много танцевал - в Кафе поэтов на Тверской, на "вечерах освобожденного тела" Льва Лукина. Алексей Сидоров называл его "поразительным" и считал, что им бы мог "гордиться Запад"[264]. В 1920 году Румнев был принят в труппу Камерного театра: играл в постановках А.Я. Таирова, преподавал актерам "искусство движения" и ставил танцы - "пантомимно-гротесковые, если понимать под гротеском не только комическое, но и трагическое"[265]. Один из его сольных номеров - о современном Дон Кихоте на музыку Скрябина - назывался "Последний романтик". "Слишком изысканный, чрезмерно изящно движущийся, подчеркнуто часто взмахивающий аристократическими тонкими кистями, поражающий изломанными движениями длинных рук и ног"[266], на фоне физкультурников Румнев выглядел анахронизмом. Критики говорили, что он нарциссичен и всегда демонстрирует самого себя; аристократизм и романтизм не прошли для него даром.
В 1933 году, по-видимому, спасаясь от репрессий, Румнев покинул Москву. В 1937-м он оказался во Владивостоке, через год был арестован в Куйбышеве по обвинению в шпионаже, провел год в тюрьме, но был освобожден и после этого жил в Алма-Ате. В Москве, куда Румнев попал только после войны, его ждало разочарование: его любимая пантомима, где "актеры изъясняются условными жестами, ходят под звуки музыки"[267], совершенно исчезла из театра. Ее возвращения пришлось ждать два десятилетия: первой ласточкой стал приезд великого мима Марселя Марсо в конце 1950-х годов. На его спектакли Румнев привел молодого художника Анатолия Зверева, который делал зарисовки с натуры[268]. В 1962 году Румневу удалось наконец организовать Экспериментальный театр пантомимы (ЭКСТЕМИМ) - увы, недолго существовавший.
Еще в начале 1920-х годов Румнев познакомился с Максимилианом Волошиным и с тех пор почти каждое лето проводил в Коктебеле. В 1929 году он посвятил Волошину стихотворение "Тот блажен, кому свет дано лучезарный увидеть". В Коктебеле Наталья Северцова, жена искусствоведа А.Г. Габричевского, написала портрет - в розовой рубахе и соломенной шляпе, залитый солнцем "поразительный Румнев"[269].
Театр танца Веры Майя
Вера Владимировна Боголюбова (1891-1974) училась в Московской консерватории в классе К.Н. Игумнова и посещала студию Франчески Беата. Выступать она начала в 1917 году под именем Веры Майя. Вскоре у нее появились ученики, и первый показ их работ прошел летом 1920 года. Майя вела классы пластики в Государственной еврейской студии, ГОСЕТ, Кино-студии и Театральном техникуме имени Луначарского[270]. Она вышла замуж за студента-юриста Леонида Серавкина, участника оперной студии Станиславского. Тот взял себе псевдоним "Маяк" и вместе с женой стал заниматься "студией выразительного движения", занятия которой проходили в их огромной пустой комнате в доме Нирнзее в Гнездниковском переулке[271]. Создавая танцы, Майя шла от музыки: прекрасная пианистка, она садилась за рояль и предлагала свою интерпретацию произведений. В их обсуждениях участвовали танцовщик Большого театра Виктор Цаплин, руководитель Школы Дункан Илья Шнейдер, создатель "Свободного балета" Лев Лукин и композитор Юрий Слонов, чью музыку танцевали в студии. Как и некоторые другие пластички, Майя создала собственный экзерсис, не похожий на балетный, который проводила без станка. Особое внимание уделялось развитию гибкости рук, шеи, плеч и корпуса. Изучая анатомию и биомеханику, Майя обнаружила целый ряд "забытых" мышц, которые обычно мало развиты, и придумала специальные упражнения для их тренировки. В ее классе на хореографическом отделении Театрального техникума преподавали балетный станок, ритмику, "слушание музыки", пластическую импровизацию. Нововведением Майя были акробатические упражнения и этюды на гибкость и силу, включая построение пирамид. По некоторым данным, уроки акробатики в студии вел З.П. Злобин, преподававший также биомеханику у Мейерхольда[272]. Хотя введение акробатики в танец одобряли не все ее коллеги, у зрителей акробатические номера и эффектные поддержки пользовались неизменным успехом[273].
В 1927 году из выпускников закрывшегося хореографического отделения Театрального техникума был создан "Ансамбль искусства танца под руководством Веры Майя" (с 1930 года - "Театр танца Веры Майя"). Майя хорошо чувствовала запросы дня и умела приспособить к ним репертуар. Ее ранние постановки напоминали популярнейшие тогда "танцы машин", в которых танцовщики исполняли простые на вид синхронные движения, имитировавшие вращения колес или стук молотков. Позже Майя стала делать композиции на спортивные темы - дуэты с воздушными поддержками "На катке", "Аэропланы". В конце 1920-х годов, следуя идущей из начала века моде на экзотику, она пригласила танцовщицу Сильвию Чен - дочь китайского политического деятеля, полукитаянку-полунегритянку, а во время гастролей по Дальнему Востоку открыла кореянку Анну Ким. Наконец, Майя - одной из первых в пластическом танце - стала использовать народную музыку, сделав в 1924 году большую композицию "Моя деревня"[274]. Своими "фольклорными" номерами Майя в идеологическом плане заработала много очков - в особенности по сравнению с теми студиями, которые показывали только "декадентские" танцы.
Ее театр танца выступал, часто вместе с другими студиями, в клубах, Зеленом театре Парка Горького, Камерном театре, Большом зале Консерватории и Колонном зале Дома Союзов, гастролировал по стране. В 1930-е годы, чтобы выжить, Майя объединилась с близкими ей хореографами - своей ученицей Анной Асенковой, организовавшей театр в Харькове, и Инной Быстрениной. Накануне войны коллективы на хозрасчете были запрещены, и театр Майя распался. Воспитанные ею артисты, вместе с поставленными ею номерами, перешли на эстраду, в танцевальные группы театров и цирков, в ансамбль Игоря Моисеева и "Березку". После войны Майя работала хореографом в Центральном доме культуры железнодорожников, а в 1950-е годы, вместе с Людмилой Алексеевой, участвовала в разработке квалификационных упражнений и показательных выступлений по художественной гимнастике - новом виде спорта, который она во многом помогла создать[275].
"Свободный балет" Льва Лукина
Сын присяжного поверенного Лев Лукин (Лев Иванович Сакс, 1892-1961) отказался стать юристом и продолжить дело отца. Юноша мечтал об искусстве, занимался в Музыкальном училище Гнесиных, но "переиграл" руку и пианистом не стал. Уйдя из дома, он работал на фабрике, играл в любительских театрах, сблизился с кругом Евгения Вахтангова. Свой первый театральный кружок Лукин создал на Алтае, работая на строительстве железной дороги, а второй организовал в батальоне особого назначения московской ЧК, куда пошел служить в 1917 году. Новоявленный чекист занялся и танцем - сначала в балетной студии Бека[276], затем - у Шаломытовой, но понял, что танцовщиком ему становиться уже поздно. Тогда Лукин попробовал свои силы как хореограф; его первой постановкой была "Арлекинада", сделанная в студии Бека в 1918 году[277].
Неудовлетворенный балетной лексикой, Лукин искал новых движений и иного пути в танце. Проводником его стала музыка. Искусство танца он считал "физически музыкальным", а в музыке, в свою очередь, видел физическое движение. Импровизируя за роялем, он останавливался, думал, повторял фразу - как бы вглядываясь в нее, угадывая в ней жест. Любимым его композитором был кумир всего поколения Скрябин. Лукин ставил танцы на его прелюдии и поэмы: "Désir" ("Желание"), "Caresse dansée" ("Ласка в танце"), "Поэму экстаза"[278]. Собрав группу талантливой молодежи, он создал в 1920 году "Свободный балет", уже первые спектакли которого заставили "всю Москву" говорить о Лукине как новаторе танца. У него "акробатика, классика и пластика были впервые представлены в сочетаниях, поразивших... смелостью, оригинальностью и четкостью формы"[279]. Выступлениям "Свободного балета" в Консерватории аккомпанировали лучшие московские музыканты - Игумнов и Гольденвейзер; на поклоны они выходили, ничуть не смущаясь "соседством с танцовщиком, на котором были одни парчовые плавки"[280].
Несмотря на то что стилистически модернистские постановки Лукина весьма отличались от античной образности босоножек, он оставался верным их идеям свободного танца. Общепринятой "красоте" он предпочитал движения, идущие от самого танцовщика, "хотя бы они и казались безобразными". Считая, что "современная эстетика стремится создать столько форм, сколько существует талантов", он утверждал: "Каждое тело должно создать себе индивидуальные формы". А для этого тело надо освободить - дать проявиться "воле к движению", раскрыть его потенциал выразительности. Выступления "Свободного балета" назывались "вечерами освобожденного тела". Однако целью оставалась индивидуальность. Своей статье-манифесту "О танце" он предпослал эпиграф: "В начале было тело", но заканчивал статью - "мы создадим новую душу"[281].
Как хореограф Лукин любил партерные движения, плел "узоры из тел", создавал "живую роспись", подобную той, которая "огибает крутые бока архаической вазы"[282]. Его пластику критик назвал "мотобиоскульптурой" - то есть скульптурой живой и движущейся. Особенно рельефно смотрелись "живые скульптуры" Лукина в Большом зале консерватории: усиленные светотенью от большой овальной люстры, тела танцовщиков превращались в гротескные видения. Как лучше одеть, или, вернее, обнажить исполнителей, придумывали лучшие театральные художники - Борис Эрдман и Петр Галаджев.
Из-за отсутствия традиционного хореографического образования Лукина окрестили "талантливым дилетантом". "Постановки его мне напоминают случайные импровизации, - писал критик Трувит, - в них может танцевать любой человек, без хореографической подготовки: достаточно иметь хорошее тело и некоторую гибкость"[283]. Хотя Алексей Сидоров называл Лукина "интересным новатором" и "значительным и серьезным ученым", хореографию его он считал статичной. В отличие от живой и непосредственной пляски Дункан, пластические композиции Лукина казались ему набором поз, "переходом от одной статуарности к другой"[284]. Лукина обвиняли в однообразии - он "знает только острые углы и прямолинейные движения"; пророчествовали, что его фантазия быстро исчерпает себя; называли его хореографию "разложением танцевального модернизма". Критиковали даже за верность музыке: по мнению критика, Лукин "стал только иллюстратором музыкальной литературы"[285]. Грубые обвинения в "порнографии" поставили крест на "вечерах освобожденного тела"[286].
В 1921 году Айседора Дункан приехала в Москву и по приглашению Александра Румнева пришла на выступление "Свободного балета". Хореография Лукина представляла "довольно острый винегрет из классики, акробатики и пластических движений". "Мы танцевали голые, босиком, в парчовых плавках с абстрактным орнаментом и парчовых шапочках, похожих на тюбетейки, - вспоминал Румнев. - [Художницы с помощью кусочков меха] разрисовывали нас черными, оранжевыми или зелеными треугольниками, квадратами и полумесяцами, ломая естественные формы тела"[287]. Когда на следующий день Румнев спросил Айседору о ее впечатлении, та сказала, что принять эти танцы не может:
Она говорила о простоте, о гармонии, об одухотворенности движения и еще о многом, чего я тогда не понимал по причине юношеского азарта в ниспровержении общепринятых норм искусства. Она не принимала экстатических конвульсий и утонченной изысканности лукинских композиций. С убежденностью опытного полемиста, самого произведшего революцию в танце, она отстаивала свою правоту, ссылаясь на античную традицию, на круг идей, вдохновлявших Бетховена, Шуберта, Чайковского. Вечное, человеческое, выраженное во всем величии и во всей простоте, - вот предмет искусства и предмет танца. А изломы и изыски лукинских экспериментов пройдут, не оставив после себя заметного следа[288].
В августе 1924 года, когда частные школы и студии пластики были закрыты декретом московского правительства, "Свободный балет" гастролировал в Баку. В этом городе Лукин провел свое детство и теперь решил в Москву не возвращаться, возглавив рабочий театр в Баку. Следующие несколько лет он провел на Кавказе - в том числе в Тифлисе, поставил танцевальную сюиту "Кармен"[289]. В Москве Лукин появлялся наездами - например, в 1927 году сделал в хореографическом техникуме "Узбекские пляски" и "Египетские танцы". В 1930 году во Фрунзе, при подготовке "декады киргизского искусства", он был арестован, но через полгода освобожден[290]. После этого Лукин много работал в Средней Азии, на Крайнем Севере и Дальнем Востоке - как хореограф ансамбля Тихоокеанского флота.
В столицу он приехал сначала в 1933 году - по иронии судьбы, как художественный руководитель школы Дункан, которая когда-то отозвалась о его танце столь критически. В 1944-1946 годах войны ставил с "дунканятами" тематические композиции: "Песню о Буревестнике" на музыку Речменского, хореографическую поэму "Ульяна Громова" на Седьмую симфонию Шостаковича. Брал и традиционных для Дункан композиторов: Шопена, Шумана, Чайковского (вслед за Айседорой поставил его Шестую симфонию), Скрябина[291]. Его идеалы - "вернуть танцу душу", "танцевать не движение, а мысль, чувство, переживание"[292] - тоже оставались дункановскими. В конечном счете жизнь примирила "изломы и изыски" Лукина и "свободную классику" Дункан.
Московская школа Айседоры Дункан
История школы, которую Дункан при поддержке советского правительства открыла в Москве в 1921 году, хорошо известна - к ней не раз обращались и ее непосредственные участники, и историки[293]. Пожалуй, менее знаком "дружеский шарж" Юрия Анненкова - художник часто бывал в особняке на Пречистенке, где размещалась школа:
...в зале, завешанной серыми сукнами и устланной бобриком, ждут Айседору ее ученицы: в косичках и стриженные под гребенку, в драненьких платьицах, в мятых тряпочках - восьмилетние дети рабочей Москвы, - с веснушками на переносице, с пугливым удивлением в глазах. Прикрытая легким плащом, сверкая пунцовым лаком ногтей на ногах, Дункан раскрывает объятия, как бы говоря: придите ко мне все труждающиеся и обремененные! Голова едва наклонена к плечу, легкая улыбка светится материнской нежностью. Тихим голосом Дункан говорит по-английски:
- Дети, я не собираюсь учить вас танцам: вы будете танцевать, когда захотите, те танцы, которые подскажет вам ваше желание, мои маленькие. Я просто хочу научить вас летать, как птицы, гнуться, как юные деревца под ветром, радоваться, как радуется майское утро, бабочка, лягушонок в росе, дышать свободно, как облака, прыгать легко и бесшумно, как серая кошка... Переведите, - обращается Дункан к переводчику и политруку школы товарищу Грудскому.
- Детки, - переводит Грудский, - товарищ Изадора вовсе не собирается обучать вас танцам, потому что танцульки являются достоянием гниющей Европы. Товарищ Изадора научит вас махать руками, как птицы, ластиться вроде кошки, прыгать по-лягушиному, то есть в общем и целом подражать жестикуляции зверей...[294]
Открытие школы во время Гражданской войны, разрухи и голода кажется почти невероятным. Нужно было, чтобы Айседора, не испугавшись рассказов о каннибализме и зверствах большевиков, приехала в Россию. Нужно было, чтобы советские начальники захотели ей помочь и дали помещение для школы в пораженной жилищным кризисом Москве. Нужно было кормить, обогревать и учить детей. Проще всего оказалось увлечь их танцем - для тех, кто занимался в школе в течение испытательного периода, но не был отобран, это стало настоящей трагедией. "Дунканята" жили, учились и плясали вместе, летом выезжали за город - чтобы "дышать, вибрировать, чувствовать" в гармонии с природой, но еще и чтобы запастись картошкой и выступлениями подработать на школу. Поддержка правительства ограничивалась помещением, все же остальное - еду, электричество, отопление - школа должна была оплачивать сама; она стала одной из первых "государственных студий на хозрасчете"[295].
Не об этом мечтала Айседора. Ей хотелось создать "великолепный социальный центр", хотелось "искусства для масс"[296]. Но из-за нехватки средств школа вырождалась в театральную труппу, гастролируя по всей России. Чтобы дать детям возможность учиться, летом 1924 года Айседора отправилась в утомительное турне по Поволжью и Средней Азии. По возвращении в Москву ее ждал сюрприз - вместо нескольких десятков девочек ее встречала "масса одетых в красные туники детей, всего более пятисот". В ее отсутствие ученицы школы стали по приглашению Подвойского заниматься с другими детьми на площадке строящегося Красного стадиона. Теперь, собравшись под балконом особняка на Пречистенке, они кричали Айседоре "ура", танцевали и подымали руки в товарищеском приветствии. Оркестр играл "Интернационал"; Айседора с балкона улыбалась детям и махала красным шарфом[297]. Слегка утешенная этим приемом, она отправилась за границу, чтобы заработать денег для школы. В Россию Дункан больше не вернулась. Оставшаяся без средств и вынужденная добывать себе пропитание, школа из питомника чистых душ скоро превратилась в концертный ансамбль.
После отъезда Айседоры школу возглавила ее ученица и приемная дочь Ирма, администратором был женившийся на ней секретарь Дункан Илья Шнейдер. Как и Айседора, Ирма выступала с сольными концертами. Критика отмечала выразительность, простоту и благородство ее движений. Правда, на фоне "электрифицированной повседневности" ее танцы казались пройденным этапом, но признавались "здоровыми и ценными" - да и как же иначе, если школу благословили Подвойский, Луначарский и сам Ленин[298]. В концертном репертуаре были "танцы красной туники", которые поставила еще Айседора на песни "Интернационал", "Смело, товарищи, в ногу", "Дубинушка", "Варшавянка". В некоторых из них девушки и танцевали, и пели. Школа много гастролировала, добравшись до Китая. Специально для этого турне были поставлены танцы "Памяти доктора Сунь Ятсена", "В борьбе за народное дело ты голову честно сложил", "Гимн Гоминдана" и "Танец китайских девушек". К десятилетию революции Шнейдер отчитывался о предложенных школой "стандартах" новых праздников - Октябрин и гражданской панихиды. Тогда же, в 1927 году, обсуждалось будущее студии. Медики придирались к нарушениям норм гигиены - дети поют, лежа на полу. В ответ Ирма отрезала: "Дети должны глотать пыль, как глотают угольную пыль рабочие Донбасса". Было решено, что школа-студия останется в качестве "лаборатории героических мотивов"[299]. В 1929 году, после отъезды Ирмы, школа стала называться "Концертной студией Дункан". В таком виде она просуществовала еще два десятилетия и закрылась - отчасти в результате ареста Шнейдера, отчасти потому, что первые ученицы выросли и покинули труппу. Более же всего из-за того, что - по словам самой Дункан - ее искусство "было цветом эпохи, но эпоха эта умерла"[300].
"Остров танца" Николая Познякова
Как Вера Майя и Лев Лукин, Николай Степанович Позняков (1878-1942?) готовился стать концертирующим пианистом. Но в год, когда он заканчивал консерваторию, в Россию приехала Дункан. Николай увлекся движением - занимался балетом в школе Мордкина, шведской и сокольской гимнастикой, изучал пластику по античной скульптуре, живописи Ренессанса и по изображениям на иконах. Его самого писал Константин Сомов. Танцевал он в салонах и на литературных вечерах, восхищая зрителей пластикой, музыкальностью и красотой: его "красивое тело было прикрыто только замотанным на бедрах муслином"[301]. Первое выступление для широкой публики состоялось в 1910 году в петербургском Доме интермедии. После революции Позняков оказался в провинции: зарабатывал уроками музыки, в 1921 году организовал студию ритмопластики в Харькове, где поставил свои первые групповые композиции на музыку Бетховена, Шумана и Шопена. Перебравшись в Москву, он вел занятия в Институте ритмического воспитания и вновь организовал студию - выступать она начала весной 1923 года, а уже в августе 1924 года была закрыта вместе с другими частными школами танца[302]. Познякова приютила Хореологическая лаборатория РАХН, ставшая на время центром современного танца: здесь собрались танцовщики всех направлений - от "классической" дунканистки Наталии Тиан до ритмистки Нины Александровой. Учитывая его серьезную музыкальную подготовку, Познякова пригласили изучать "координацию пластических движений и музыкальных форм"[303]. Но, когда появилась идея создать хореографический вуз, он предложил вести в нем курс "танец под слово" - изучать метр, ритм и архитектонику не только музыки, но и стиха. Он сам писал стихи, в которых - как и в танце - больше всего ценил ритм и музыкальность.
Идейно Позняков был близок Льву Лукину - они говорят почти одними и теми же словами. На первое место он также ставил музыку и индивидуальность: "Я должен знать учащегося, его вкусы, склонность, психические уклоны, должен видеть его всего, как он есть в движении. Движение скажет больше слова"[304]. Фиксированный тренаж в его системе отсутствовал, обучение строилось на "импровизации побуждающей и вольной". Учащиеся брали маленькие музыкальные отрывки, и постепенно их импровизации обретали форму, превращаясь в законченные танцевальные этюды. Цель - "чистый танец", не признающий никаких штампов, бесконечно разнообразный и пластичный. В этих "полуимпровизационных упражнениях, - писал Позняков, - [человек] может быть некрасив, неуклюж, безобразен, но, будучи самодеятельным, цельным, он поможет себе, поможет мне выяснить материал духовный и физический, каким обладает"[305]. Главное в импровизации - связь с музыкой: "Музыка пронизывает тело. Оно звучит, поет, живет в ритме". Такое "ритмизованное выточенное тело... претворит в себе самом краску, поэзию, музыку [и] в лучший час создаст свою гармонию, грядущий стиль"[306].
Переход из петербургских салонов в стены советского учреждения не мог быть гладким. Символистские вещи Познякова "Умирающая львица", "Вещая птица", его танцы без музыки теперь называли "цветами идеалистического мировоззрения, взрощенными в эстетских оранжереях хорео-секции"[307]. Работая в РАХН и в секции пляски Всесоюзного совета физкультуры, Позняков почти перестал ставить танцы и занялся теорией. Но когда в 1932 году в Центральном парке культуры и отдыха была создана "массовая школа искусств", он вместе с коллегой по секции пляски Евгением Викторовичем Яворским стал вести в ней секцию художественного движения, позже преобразованную в Школу сценического танца. При секции сложился театр, сценой которому служил островок посреди Голицынского пруда, а зрители располагались на берегу[308]. "Остров танца" стал лебединой песней Познякова. Первый показ состоялся в 1934 году; в программу входили "Динамический этюд", "Этюд на мягкость", "Этюд с луком" и другие, которые Позняков, по-видимому, сочинял как упражнения для тренажа. Ставил он и концертные номера: "Козленок" на "Песню без слов" Мендельсона, "Мартышку и очки" - на "Картинки с выставки" Мусоргского, "Этюд с воображаемым мячом" на Скерцо из Второй сонаты Бетховена. Профессиональный музыкант, Позняков тщательно продумывал "оркестровку" своих композиций: инструментальные партии были разложены по исполнителям, каждая нота передана в движении. В 1935-1936 годах театр поставил спектакли "Руслан и Людмила", "Сказка о царе Салтане", "Кащей Бессмертный" на музыку Римского-Корсакова; танец и пение в них были слиты и вместе подчинены музыке[309]. В 1937 году ритмопластическое отделение Школы сценического танца было закрыто, учащиеся переведены на отделение классического балета. Яворского арестовали, и годом позже он умер на Колыме. Позняков скончался в Москве в начале войны.
"Искусство движения" Валерии Цветаевой
Сводная сестра поэтессы Марины Цветаевой, Валерия Ивановна Цветаева (1883-1966) занялась танцем довольно поздно, но искусством интересовалась всегда. Она была музыкальна, пела, рисовала; окончила Высшие женские курсы В. Герье. От отца - профессора Московского университета, создателя Музея изящных искусств - Лёра, как ее звали в семье, унаследовала страсть к коллекционированию. В женской гимназии Е.Б. Гронковской, где преподавала, она устроила настоящий музей "национального искусства и быта", экспонаты для которого привозила из путешествий по Крыму, Кавказу, Финляндии. В 1912 году, вооружившись "путеводителем профессора Сапожникова", она в одиночку отправилась на Алтай[310]. Движением она занялась уже позже - в немецкой школе Дункан и студии Людмилы Алексеевой. Когда в революцию гимназия Гронковской закрылась, Цветаева полностью переключилась на пластику и в 1920 году открыла собственную студию. Занимались в помещении ВХУТЕМАСа, сдвинув в сторону мольберты. Урок пластического движения вела сама Цветаева; на нем "учащиеся не просто осваивали танцевальные движения, а настраивались на особый, возвышенный лад для приобщения к таинствам искусства"[311]. Так, вероятно, преподавали в школе Дункан в Дармштадте. Подобно Айседоре, Цветаева требовала, чтобы физическому движению предшествовало движение души: "она объясняла, например, что, прежде чем совершить прыжок, надо внутренне вознестись, ощутить себя в полете"[312].
В 1923 году ее студия "Искусство движения" получила статус государственной и поэтому смогла избежать участи, вскоре постигшей частные школы танца. Цветаева назвала ее "профшколой современного сценического движения" и предполагала - как и Инна Чернецкая - готовить в ней "синтетических актеров". Кроме пластики в школе преподавали акробатику, жонглирование, "эксцентрику", то есть клоунаду, а также пантомиму, классический станок и ритмику[313]. Цветаева собрала звездный состав педагогов: класс балета вела солистка Большого театра Евгения Долинская, уроки актерского мастерства - Рубен Симонов, акробатику - педагог циркового училища Сергей Сергеев, жонглирование - не менее известный в цирковых кругах Виктор Жанто. Одна из учениц вспоминала, что когда они с подругами участвовали в цирковых массовках, постановщик с одобрением узнавал "цветаевскую школу": "девушки все могут"[314].
В летние месяцы Цветаева собирала учеников на своей даче в Тарусе. В ее домике всем разместиться было сложно, и потому снимали здание местной школы, а расплачивались за жилье и продукты выступлениями в колхозах. Занятия проходили на открытом воздухе, тут же готовились концертные программы. "Реквизитом порой служило то, что удавалось раздобыть на месте, - жонглировали кочанами капусты, картошкой, морковью. Бросавший и ловивший морковь вдруг откусывал от нее и, как бы придя в восторг от того, как она вкусна, пускался в пляс"[315]. Цветаева водила своих подопечных в мастерские тарусских художников и на домашние концерты, беседовала о живописи или предлагала сымпровизировать танец на тему только что услушанной музыки. На пленэре их снимали фотографы С. Рыбин и А. Телешов; местные художники делали со студийцев зарисовки. Сосед Цветаевой, скульптор В.А. Ватагин, радовался тому, что "легко мог выбрать лучшую натуру из учениц школы Валерии Ивановны... мог набросать юных, начинающих танцовщиц"[316]. Он сделал несколько скульптур в дереве и бронзе. Курсы прекратили существование в середине 1930-х годов, но Цветаева продолжала давать частные уроки в своей единственной, но огромной комнате в многонаселенной коммуналке. С одаренных учеников плату за обучение она не брала и со многими дружила до конца своей жизни.
"Театр пластического балета" Инны Быстрениной
Об Инне Владимировне Быстрениной (1887-1947) известно меньше других. Она была дочерью пензенского писателя и окончила в Москве Высшие женские курсы Герье. Танцу она, по-видимому, училась в классах Рабенек, там же слушала лекции Максимилиана Волошина и близко с ним подружилась (но, если верить поэту, "романа" у них не было). В 1912 году Быстренина уже выступала - в том числе в Крыму - на "Вечере слова, жеста и гармонии", в котором участвовали также Волошин и Алексей Толстой. После революции она вернулась в Пензу и до 1924 года руководила школой пластики при Народном доме. В те же годы она работала над учебником пластического танца. К сожалению, книга эта, которая могла бы стать первой в своем роде, так и не увидела свет[317]. В конце 1920-х годов Быстренина создала в Москве группу с несколько противоречивым названием - "Театр пластического балета". На какое-то время, чтобы выжить, группа объединилась с Театром танца Веры Майя. В конце 1930-х Быстрениной пришлось оставить пластику и переключиться на народный танец[318]. Но после войны она вновь открыла студию в родной Пензе. Занятия проходили в бывшей Первой мужской гимназии, где когда-то учился ее отец. Постановки студии напоминали "танцы красной туники", которые со своей московской школой делала еще Дункан: "Революционный этюд", "Смело, товарищи, в ногу", но встречались и композиции в духе классической дореволюционной пластики[319].
Пролеткульт
Расцвет пластического танца, пришедшийся на конец 1910-х - начало 1920-х годов, совпал с эпохой Пролеткульта. Возможно, поэтому - а также потому, что авторы пролеткультовских постановок стремились к синтетическому театру - пластика в них занимала большое место[320]. В Петрограде студия пластики при Пролеткульте возникла весной 1918 года. В ней преподавала Ада Корвин, которая еще в 1908 году на премьере "Синей птицы" в Художественном театре играла одну из "неродившхся душ", а позже в студии Мейерхольда на Бородинской исполняла "танец со змеей"[321]. Теперь Корвин ставила пластические барельефы "Нас расстреливали" и "Мы победим" на вечере памяти Карла Маркса и изображала "Свободу, рвущую цепи" на вечере рабочего поэта В.Т. Кириллова. В здании Биржи на стрелке Васильевского острова она танцевала в "мягкой алой тунике, босая, на каменных плитах огромного зала среди краснофлотцев". Корвин погибла от тифа в 1919 году. Но и после редкое выступление студии проходило без "живых картин" или "пластических этюдов" на революционные темы. Так, на вечере поэзии Алексея Гастева актриса Виктория Чекан "на фоне нежно-зеленого весеннего леса... изображала работницу, мечтающую о новой жизни среди машин, украшенных цветами и алыми знаменами"[322].
В московской студии Пролеткульта, основанной осенью 1918 года, пластику преподавала создательница "ХаГэ" Людмила Алексеева. Там на годовщину революции она поставила трилогию "Мрак. Порыв. Марсельеза", а затем в составе актерских бригад отправилась на Гражданскую войну - на Южный фронт[323]. В ее отсутствие, в апреле 1920 года, при московском Пролеткульте была создана Тонально-пластическая ассоциация (та самая, с которой Алексеева потом не ужилась в особняке на Воздвиженке). Своей задачей Ассоциация ставила синтез слова и пластики и создание "подлинного ТЕАТРА ЭКСТАЗА"[324], - и это в то время, когда конец экстаза казался неминуем. Состав Тонплассо был эклектичным: вместе с пролеткультовцами Е.П. Просветовым и В.С. Смышляевым в ней участвовали последователь Далькроза князь С.М. Волконский и А.Ф. Струве - поэт, увлекавшийся "танцами под слово". Струве считал, что современный стих может заменить в танце музыку: "в нем и ритм, и звучность, и напевность, и модуляции... и все это без той пышной яркости, без той излишней расточительности, которая есть в музыке". Стихи для танцев, более чем посредственные - "Поэт и русалка", "Вихрь", "Девочка в лесу", - писал он сам[325]. После революции у Струве появились новые темы; на его стихотворение "Труд" в студии была поставлена "тоно-пластическая симфония". С агитпоездом имени Ленина "симфония" отправилась в Сибирь[326].
Лекции по выразительному чтению, мимике и сценическому движению в Тонплассо читал Волконский, "ритмизованное движение" преподавал будущий историк театра Николай Иванович Львов. Пластические этюды - "Мюзет" Баха, "Этюд массового движения" на музыку Грига - в традиционном для ритмистов ключе ставила Нина Александрова. Студийцев обучали разным системам актерской игры, театральной биомеханике, коллективной декламации, танцу, но более всего - акробатике. "Как завзятые циркачи, - вспоминал занимавшийся там в начале 1920-х годов Иван Пырьев, - мы летали на трапециях, ходили по проволоке, делали сальто, жонглировали"[327]. И все же попытка театрального синтеза не удалась - критики писали, что "тональные выступления" (хоровая декламация) в студии шли отдельно от пластических, жаловались на "засилье слов", механическое, неэмоциональное чтение - "хоровую рубку лозунгов"[328].
Студии Петрограда/Ленинграда
Хотя студийное движение в Москве было ярче и разнообразней, пластическая жизнь Петрограда также была интенсивной. В этом городе ритмопластика началась не с пластики как таковой, а с ритмики - в 1912 году С.М. Волконский основал там свои Курсы ритмической гимнастики. Тем не менее в это время уже сложился костяк будущей студии "Гептахор", а в 1915 году открылась "Школа пластики и сценической выразительности" актрисы Клавдии Исаченко-Соколовой. Затем, уже после революции, ученица Исаченко С.В. Ауэр создала "Институт совершенного движения" (в 1919 году), а двумя годами позже и другая ученица Исаченко, З.Д. Вербова, открыла свою студию. В 1920 году актриса Д.М. Мусина создала Студию единого искусства имени Дельсарта, где "танец в его естественно-пластических формах" преподавала еще одна пластичка, Т.А. Глебова[329]. По мере того как ученицы становились самостоятельнее, студии множились. Детскую студию открыла Е.Н. Горлова - драматическая актриса, учившаяся у Рабенек, в Институте ритма и "Гептахоре". В 1925 году от студии Вербовой отпочковалась группа Е.И. Мербиц. Разных школ набралось столько, что можно было устраивать смотры и соревнования. По образцу танцевальных "олимпиад" Э.И. Элирова в Москве в городе на Неве в 1921 году показ студий организовал В.Н. Всеволодский-Гернгросс в своем Институте живого слова, а тремя годами позже смотр был устроен Институтом истории искусств при поддержке Губернского отдела народного образования. К концу десятилетия существовало полтора десятка студий. В 1927 году была создана Ассоциация современного искусства танца, поставившая задачу упорядочить их "пластические системы". Наконец, в 1932 году, в попытке спасти пластический танец под эгидой физкультуры, была создана доцентура художественного движения в Институте физкультуры имени П.Ф. Лесгафта. Зародилась же пластика в городе на Неве - как, впрочем, и в Москве - с легкой руки Дункан. Родоначальница свободного танца побывала здесь в 1905, 1908 и 1913 годах, оставив по себе шлейф восторженных воспоминаний и массу последователей - начиная с "Гептахора" и кончая сотрудниками Института Лесгафта.
"Школа пластики" Клавдии Исаченко
В 1901 году Клавдия Лукьяновна Исаченко (урожденная Эгерт, по первому мужу Соколова, 1884-1951) поступила в сценический класс Художественного театра. Она сыграла несколько ролей у Немировича-Данченко, затем получила ангажемент в провинции, играла в петербургских театрах. Дункан она увидела, уже будучи опытной актрисой, и потому решила ей не подражать, а самой "искать глубокие законы ее движения"[330]. В 1905-1907 годах Исаченко занималась в немецкой школе Дункан, затем - у Рабенек, а потом самостоятельно, изучая античные образцы в Греции и Италии. В 1909 году она подвела итог своему поиску законов движения, опубликовав в киевском журнале "В мире искусств" статью "Что такое пластика?". В то время она еще играла в театре, но с рождением второго ребенка оставила сцену и посвятила себя преподаванию пластики.
Подобно Дункан, Исаченко ценила "мягкость и волнообразность" движений, их плавную слитность, "гибкость и текучесть". Визитной карточкой ее школы считали "танец рук": балетный станок - упражнения для ног и корпуса - она дополнила собственным тренингом для рук. Подобно Дункан, Исаченко верила, что танец должен совершаться без видимых усилий, легко и беззаботно, с минимальной затратой мускульной энергии. Для этого она предлагала прием, использовавшийся еще Дельсартом: "ощутить движение изнутри", почувствовать сопротивление среды, своего рода "уплотнение воздуха" - и тогда, по контрасту, придет ощущение легкости. Для придания движениям выразительности, скульптурности Исаченко использовала "противоход", или противопоставление: "правая нога напряжена, правая рука - свободна; руки вперед - корпус назад; корпус вперед - голова назад, и наоборот". Как и сама основательница свободного танца, она любила рассуждать о единстве тела и духа, о "естественном танце" как "языке духовных чувств", искала путь к "мистическим экстазам". Как и Дункан, обучение пластике она начинала с шага, ходьбы и бега, затем переходила к пластическим этюдам, а заканчивала "молитвенным жестом - малым и большим"[331]. Возможно, именно этот последний дал повод критикам иронизировать об "эвоэ большом и малом" у дунканистов[332].
Выступать Исаченко с ученицами начала в 1912 году, а уже в феврале следующего года она организовала в Тенишевском училище вечер, на который пригласила В.Э. Мейерхольда и А.Я. Головина. С 1915 года она открыла коммерческую "Школу пластики и сценической выразительности". Преподавали в ней пластику, ритмическую гимнастику, мимику, хоровое пение и декламацию; готовили актеров театра, но принимали также вольнослушателей и детей. Плата за обучение была высокой - двести рублей в год, - а значит, в числе ее учеников были не обязательно талантливые, а те, кто мог себе это позволить[333]. После революции Исаченко с пятью ученицами эмигрировала в Белград; там они влились в труппу местного театра оперы и балета. В 1923 году Исаченко участвовала в постановке авангардного балета "Тысяча вторая ночь" - в нем ей принадлежал хореографический рисунок роли "Сентиментальность"[334]. До 1927 года она с труппой гастролировала по Европе, затем осела в Берлине, а в начале 1930-х переехала в Париж. В мае 1935 года парижская студия Исаченко участвовала в смотре, организованном журналом "Международный архив танца". В выпуске журнала, посвященном этому событию, есть и ее статья с апологией "естественных" движений по Дельсарту и Дункан.
"Студия пластического движения" Зинаиды Вербовой
Зинаида Давыдовна Вербова (по разным данным, 1901-1970 или 1898-1968) еще девочкой поступила в студию Клавдии Исаченко и после революции уехала с ней в Белград. Однако в 1920 году Вербова вернулась и вскоре создала в Петрограде свою студию. Ее идеал - "передать эмоции выразительным движением, соответствующим данной музыке" - был типичным для дунканистов. Учебный план был обстоятельным и включал не только пластику, ритмику, акробатику, характерный танец, но и теоретические предметы - анатомию, биомеханику (как научную дисциплину), историю танца и костюма. На занятиях движением она много внимания уделяла развитию мягкости и равновесия[335]. Ставили популярные тогда танцы на античные и ориенталистские темы: "Будда", "На берегу Ганга", "Анитра", "Саломея". На фотографиях студии - вакханки в венках, сатиры в коротких туниках, композиции со скульптурных рельефов.
В 1925 году от студии Вербовой отпочковалась группа учениц во главе с Е.И. Мербиц; вплоть до 1936 года они выступали с театрализованными постановками в клубах и "садах отдыха"[336].
Последний раз студия Вербовой упоминается в 1928 году, в отчете о совещании хореографов, деятелей РАХН и чиновников от искусства по поводу отправки российской делегации на конгресс в Эссен. В надежде найти финансирование для этой поездки Вербова показала на совещании свои работы, но поддержки - как, впрочем, и руководители других студий - не получила. С 1929 года она занималась художественно-постановочной работой в кружках самодеятельности, а с 1936 года при ее участии в Институте физкультуры была создана специализация по "художественному движению".
Художественное движение в Институте им. Лесгафта[337]
В отличие от Вербовой, две другие ученицы Исаченко - Анастасия Невинская и Роза Варшавская - не последовали за ней в эмиграцию. К ее стилю они относились критически: им не нравилось, что у Исаченко так называемая "естественность" превращается в свою противоположность - вычурность, искусственность жеста. Оставшись в Петрограде, девушки какое-то время занимались в Институте ритма, который после Волконского возглавила Н.В. Романова, но пришли к заключению, что и ритмика для воплощения дункановского идеала - "эмоционально насыщенного музыкального движения" - не подходит. И тогда они создали собственную "методику музыкально-пластических этюдов". Правда, у Невинской (она скончалась в 1934 году) своей студии не было, а Варшавская преподавала художественное движение только во Дворце пионеров[338]. Однако обе они сотрудничали с Ленинградским областным советом физической культуры и Институтом им. Лесгафта; Невинская начала преподавать там ритмику еще в 1918 году.
Еще в 1896 году анатом Петр Францевич Лесгафт основал в Петербурге Курсы воспитательниц и руководительниц физического образования - одно из первых учебных заведений, где готовили преподавателей гимнастики и подвижных игр. Оно было по-настоящему прогрессивным: на Курсах преподавался обширный цикл естественных и медицинских дисциплин, включая физику, механику, анатомию, физиологию и теорию движений человека. Для слушательниц были организованы экскурсии на фабрики и в мастерские, где их знакомили с устройством и действием различных механизмов[339]. Саму гимнастику Лесгафт тоже решил реформировать, создав такие упражнения, которые были бы "естественными" и индивидуальными, с учетом различий, связанных с типом строения тела, полом, возрастом, физической конституцией. "Естественная гимнастика" была призвана развивать вместе тело и ум - то есть, говоря современным языком, формировать "телесный" или "кинестетический" интеллект. Движение Лесгафт понимал как акт интеллектуальный - решение задачи, достижение определенной цели, - которым можно и нужно "сознательно управлять". Физическое образование и заключается, согласно ему, в том, что ребенка надо научить "приспособлять [движения] к препятствиям, преодолевая их с возможно большей ловкостью и настойчивостью", "с наименьшим трудом... производить наибольшую физическую работу и действовать изящно и энергично"[340].
Когда в России появилась ритмика Далькроза, которую тот позиционировал как своего рода гимнастику, Лесгафт и его последователи встретили ее позитивно. "Естественная гимнастика" Лесгафта, - писала его ученица и спутница жизни Селима Познер - "предугадывает появление нарождающейся в наше время ритмической гимнастики"[341]. В Институте физкультуры, созданном на основе учреждений Лесгафта, ритмика стала обязательным предметом учебного курса; кроме Невинской ее в разное время преподавали Н.В. Александровская, В.З. Бульванкер, Е.Н. Горлова и другие[342]. В 1932 году Невинской и Варшавской удалось создать на кафедре гимнастики Института физкультуры доцентуру художественного движения. В этой инициативе приняли участие и другие ленинградские пластички - Елена Горлова, Зинаида Вербова и Александра Семенова-Найпак (она возглавляла пластическое отделение студии "Темас"). Совместными усилиями удалось открыть в 1934 году при Высшей школе тренеров "Высшую школу художественного движения". Здесь учились первые гимнастки Т.Т. Варакина, А.Н. Ларионова, Т.П. Маркова, Ю.Н. Шишкарева (ставшая первой чемпионкой Ленинграда в 1941 году). Программа преподавания не ограничивалась спортом; главными предметами были "художественное движение", которое вела Горлова, и "музыкально-выразительные этюды", которые преподавала Варшавская. Историческо-бытовой танец вел балетмейстер Н.П. Ивановский, народно-характерный - известный артист Мариинского балета С.Г. Корень, пластический танец - некая Паулина Конер, а пение и основы режиссуры - Н.В. Петров и Е.А. Патон. Школу критиковали за слишком обширную программу, непомерные нагрузки на студентов (которые тем не менее с ними успешно справлялись и параллельно сдавали нормы ГТО).
На третьем году существования приказом от 23 августа 1937 года специализация была закрыта, а студенты переведены на спортивно-технический факультет. Но энтузиасты художественного движения не сдавались. В феврале 1939 года состоялся доклад А.Е. Обранта "Художественное движение в системе физического воспитания", сопровождавшийся демонстрацией. Художественное движение стало и объектом исследования: еще в 1934-1937 годах Е.А. Котикова совместно с Варшавской занимались биомеханическим анализом его упражнений; из этой работы выросла первая в вузе кафедра биомеханики, заведовать которой стала Котикова (1939). Накануне войны Ларионова с Шишкаревой разработали учебную программу по художественной гимнастике и особый тезаурус[343]. С войной работа по созданию художественной гимнастики - вида спорта, который наследовал пластике, - приостановилась. Но уже в 1945 году Варшавская защитила диссертацию "Художественное движение как часть эстетического и физического воспитания" (первоначальное название "Танец как одно из средств решения эстетической задачи в физическом воспитании"). Доцентура и Высшая школа художественного движения в Институте Лесгафта были последним приютом ленинградских ритмистов и пластичек. В результате пластика и спорт образовали жизнеспособный гибрид - художественную гимнастику. Одно из первых пособий написала Вербова: верная дункановскому идеалу, она рекомендовала гимнасткам идти от музыки, наполняя движения чувством и смыслом. А Варшавская советовала развивать "общую музыкальность, слух и ритмичность" - "для достижения музыкальности самого движения"[344].
Тифлисские студии
Институт ритма и пластики Србуи Лисициан
Когда Србуи Лисициан (1893-1979) с ученицами приехала из Тифлиса в Москву и показала изящные, полные восточной экзотики танцы, Алексей Сидоров возмутился. "Москва, - говорил он, - находится в периоде анализа, мы выбросили за борт красоту, тогда как вы... задаетесь созданием театрального, красивого". На что Лисициан с вызовом отвечала: "Если красота - преступление, то я хочу быть преступницей"[345].
Дочь историка и этнографа Степана Даниловича Лисициана, Србуи происходила из одной из самых культурных семей Армении. Позже она, как и ее отец, стала доктором исторических наук и академиком в Ереване. Училась она в Москве на Высших женских курсах Герье, а параллельно занималась в Студии живого слова О.Э. Озаровской и пластикой у Инны Чернецкой. В 1917 году Лисициан вернулась к семье в Тифлис. Там она открыла "студию декламации, ритма и пластики", которая в 1923 году была преобразована в Институт ритма при Наркомпросе Грузии. Это был тот самый институт, посещение которого, как мы помним, вызвало бурю негодования у Дункан, заставив ее вернуть преподнесенный ей букет. Анархистка Айседора, как известно, была противницей любого систематического метода, а Лисициан обращала на тренаж усиленное внимание. В том, что касалось формального соответствия движений музыке, она тщательно следовала Далькрозу: например, гамме вверх отвечал шаг вперед, гамме вниз - отступление. Движения тела между собой должны были координироваться в соответствии с определенным, свойственным античной пластике каноном: поднимая ногу вперед, надо было обязательно наклонять голову - и наоборот, при махе ногой назад требовалось и голову откидывать назад. При движениях рук голову, как правило, направляли в противоположную сторону. Упражнения носили танцевальный характер, некоторые исполнялись под декламацию одной из участниц, другие - под специально подобранную музыку. В тренаже было много элементов восточных танцев - упражнений для плеч и рук, включая кисть и пальцы. "Все они должны были как бы "откликаться", реагировать... на движения других частей тела. Именно благодаря этому достигалось непрерывное движение всего тела и его особая выразительность"[346]. Это отметил московский балетный критик: "Девицы прекрасно тренированы, в движении участвует каждый палец. Тифлисские танцовщицы впервые показали московскому зрителю ту художественную жизнь всего тела, каждого его мускула, к осуществлению которой так тщетно стремятся малокровные московские мастера"[347].
"К европейскому эксцентризму мы стараемся присоединить восточный концентризм"[348], - по-ученому объясняла Лисициан, по-видимому, противопоставляя западному экспериментированию основанный на традициях ориентализм. Репертуар студии включал танец "Заклинательница змей" на музыку Аренского из балета "Египетские ночи", "Восточный танец" на песни Бархударяна, арабский танец "Гази". Восторженный критик описывал, как "звенит и вихрится по сцене... смуглое, почти обнаженное, стройное тело, увлекая бесповоротно и безоглядно в густые, насыщенные ритмы пляски". "Эта школа хочет танцевать, тогда как большинство хочет акробатики", - одобрительно заявила Наталья Тиан, а Николай Позняков похвалил Лисициан и ее учениц за музыкальность. На выступлении в РАХН присутствовали Луначарский, П.С. Коган, Леонид Сабанеев, Константин Юон. А после выступления в Художественном театре Лисициан получила письмо от В.И. Немировича-Данченко, писавшего: "Ваш вечер еще раз подтвердил необходимость ритмического воспитания, мы все были искренне захвачены достижениями ваших воспитанников в умении владеть телом, в великолепной ритмичности, в хорошем вкусе"[349]. Тифлисские босоножки покорили даже такого "эстета", как Сталин. Посетив в Тифлисе летом 1926 года Ритмический институт, он велел местным властям познакомить с его достижениями зарубежные страны. Осенью Наркомпрос Грузии командировал Лисициан с мужем и двумя танцовщицами в Германию. Там она задержалась на три года, вела занятия в школе при советском посольстве и в студии немецких коммунистов "Rote Blusen" (аналог "Синих блуз"), а домой вернулась одна, - муж остался в Берлине.
Переехав в Ереван, Србуи основала там хореографическое училище и стала заниматься идеологически приемлемым фольклором. Для того чтобы фиксировать народные танцы, она, изучив несколько систем записи движений, создала свою собственную. В 1940 году под редакцией главного балетмейстера Большого театра Р.В. Захарова в Москве вышел ее грандиозный труд "Запись движения (кинетография)", где были собраны всевозможные системы нотации. Для удобства записи танца Лисициан делила его на фрагменты-позы, которые называла "телесными" или "кинетическими аккордами", и связующие их движения. Запись "телесного аккорда" составляла "кинетический такт", запись законченного движения, состоящего из ряда аккордов - "кинетофразу"[350]. Когда такую запись расшифровывала сама Лисициан, по отзыву Мариэтты Шагинян, таинственные значки "зримо превращались... в яркие движущиеся картины плясок в древнейшую эпоху истории Армении"[351]. Ее система нотации получила известность за рубежом.
В начале 1940-х годов ее двадцатилетний сын Ролан, записавший в своем дневнике: "Мы так много аплодируем Сталину, что у нас скоро будут мозоли на руках", был арестован и расстрелян. Сама она оказалась в опале. Первый составленный ею том "Старинных плясок и театральных представлений армянского народа" вышел лишь после смерти Сталина, второй появился в 1972 году[352].
"Священные движения" Георгия Гурджиева
Известный мистик, гуру и авантюрист Георгий Иванович Гурджиев (1872-1949) любил представляться скромным "учителем танцев". Он родился в греческой семье, осевшей в Карсе, в Армении, на южной границе Российской империи (теперь - Турция). Много путешествовал по Азии, какое-то время жил в Петербурге и Москве, а после революции вновь оказался на Кавказе. В Тифлисе, ставшем для него перевалочной станцией, он открыл в 1919 году "Институт гармонического развития человека". В программе института значились "гимнастика всех видов" и "упражнения для развития воли, памяти, внимания, слуха, мышления, эмоций, инстинктов". Анонс его гласил, что система Гурджиева применяется в Бомбее, Александрии, Кабуле, Нью-Йорке, Чикаго, Осло, Стокгольме, Москве, Ессентуках... Впечатлившись рекламой, правительство меньшевиков предоставило институту ссуду[353].
Свою "священную гимнастику" Гурджиев создал как часть "четвертого пути", для укрепления "физического" тела и выращивания трех других - "астрального", "ментального" и "причинного". Заниматься ею со своими последователями он начал, по-видимому, в 1912 году, когда впервые попал в столицы. Прецеденты тому существовали: в Петербурге бурятский шаман, тибетский врач и царский крестник Петр Бадмаев с большим успехом практиковал дыхательную гимнастику, привлекая самых аристократических клиентов. Гурджиев также занимался упражнениями на дыхание, однако не только ими: его система была эклектичной и кроме упражнений включала элементы ритмики, гимнастики и даже пластического танца. Ряд упражнений выполнялся под музыку. Кроме того, Гурджиев, по-видимому, был знаком не только с ритмикой Далькроза, но и с эвритмией Рудольфа Штайнера. Как-то он велел своим последователям "делать руками и ногами буквы алфавита", запретив разговаривать на каких-либо других языках, и его ученики неделю изъяснялись между собой таким образом[354]. В целом его манера обращения с учениками мягкостью не отличалась. Однажды он положил занимающихся лицом на пол и сказал, что будет ходить по их спинам: у того, кто не сможет расслабиться, предупредил он, треснут кости. Эффект оказался противоположным - расслабиться так никому и не удалось.
Прибыв с группой последователей в Тифлис, Гурджиев познакомился там с художником Александром Зальцманом и его женой, швейцаркой Жанной Матиньон. Зальцман входил в круг Кандинского в Мюнхене, а способная и изящная Жанна была одной из трех учениц Далькроза, которую тот брал для демонстрации ритмики во все поездки по Европе. Зальцман и Жанна встретились в 1912 году в Хеллерау как участники знаменитой постановки "Орфея и Эвридики", она - в качестве исполнительницы, он - сценографа и художника по свету; его рассеянное "белое" освещение считали находкой. В 1915 году А.Я. Таиров пригласил Зальцмана художником в свой театр; с началом революционных событий Зальцман, который был родом из Тифлиса, увез туда жену. Приехав, Жанна открыла курсы ритмики, приносившие небольшой доход. И тут на их пути возник Гурджиев. Гуру убедил Жанну предоставить ему учениц курсов, которых собирался быстро научить упражнениям своей "священной гимнастики". Он шокировал девиц в туниках, скомандовав им повернуться кругом и подравнять шеренгу; в ритуальных танцах, пояснил он, требуется абсолютная точность. Совместная демонстрация ритмических упражнений по Далькрозу и "священных движений" Гурджиева состоялась в Оперном театре 22 июня 1919 года. Были показаны хоровод из балета "Борьба магов" (Гурждиев начал сочинять его в Петербурге в 1912 году, а позже Зальцман сделал к нему сценографию), фрагмент мистерии "Изгнание" и заимствованное у суфиев упражнение "Стой!", состоявшее в том, что участники по команде вдруг застывали и сохраняли позу неопределенное время.
Занятия гимнастикой, в которых участвовали и актеры местных театров, проходили в доме Зальцманов и приносили Гурджиеву неплохой доход. Однако осенью 1920 года он решил перевести свой Институт гармонического развития в Константинополь. Сам Гурджиев читал в нем лекции по философии, истории религии и психологии, его жена Юлия Островская вела "пластическую гимнастику", а Жанна преподавала "гармонические ритмы". Гурджиев постоянно искал возможности перебраться в Европу и с помощью Жанны пытался заполучить для своей деятельности часть Института Далькроза в Хеллерау[355]. В 1923 году у Жанны - по слухам, от Гурджиева - родился сын Мишель[356]. Зальцманы оставались с гуру до конца его жизни. Ритмистка с большим опытом и музыкальной культурой, Жанна заметно повлияла на преподавание "священных движений". К примеру, одно из самых трудных заданий, в котором руки, ноги и голова должны были двигаться в разных темпах, скорее всего, было ее данью Далькрозу. Музыку к "священным движениям" писал Фома Гартман - тот самый, который когда-то вместе с Кандинским и Александром Сахаровым работал над созданием "абсолютного танца".
Закрытие студий
Век пластического танца в России оказался насыщенным, но мимолетным. Расцвет его пришелся на окончание Гражданской войны и период НЭПа, когда культурная жизнь Москвы и Петрограда только начала оживать. А уже в августе 1924 года многие московские студии были закрыты специальным распоряжением Моссовета. Но и в лучшие годы их жизнь была неспокойной. Рецензии часто звучали критически, если не сказать - разгромно. Критики нелестно отзывались об "оголтелых девицах с изжеванными пластикой телами и бесформенными движениями" и их "мэтрах, в которых безвкусие состязается с бездарностью"[357]. Утверждалось, что пластический танец чужд рабочему классу, поскольку он - стилизация "хороших манер и грации светских салонов" в сочетании с "дряблыми мышцами и общей расслабленностью"[358]. Даже Сергей Эйзенштейн, преподавая биомеханику, пугал: "в студии пластики... вам разовьют суставы, а потом с этими макаронами и живите"[359]. Артистов называли "танцующей дегенерацией", упрекали в "отсталой" тематике ("любовный дуэт, любовный экстаз, борьба из-за женщины"), безвкусии и даже, как мы помним, порнографии, злорадствовали по поводу "полупустого равнодушного зрительного зала"[360].
Но, какими бы негативными ни были отзывы, сами по себе они не могли вызвать административных последствий. Да и рецензенты не всегда бранились: иногда тех же самых хореографов хвалили за то, что они "заложили фундамент нового искусства танца... в созвучии со всей жизнью РСФСР"[361]. Однако театральная политика диктовалась не столько эстетическими, сколько идеологическими и еще более приземленными мотивами. Средств не хватало даже на поддержание бывших императорских театров. В январе 1922 года Ленин предлагал оставить лишь несколько десятков артистов оперы и балета на всю Москву и Петроград. Только благодаря усилиям Луначарского Большой театр - как национальное достояние - не закрыли, а задача его отопления была поставлена как всероссийская[362]. Намного хуже было положение частных театров, которые государство финансировать не собиралось. В марте 1920 года Центротеатр рекомендовал закрыть мюзик-холлы и кабаре "ввиду их явно нетерпимого характера"[363].
Студии пластики тоже попали под подозрение. Предлогом к их закрытию стало "развращающее" влияние на молодежь, а истинная причина заключалась, скорее всего, в жилищном вопросе, который, по словам Михаила Булгакова, в начале НЭПа так испортил москвичей. Студии скитались в поисках помещения, их участники занимались в нетопленых залах и коммуналках. Возглавив Хореологическую лабораторию РАХН, танцовщица Наталья Тиан первым делом обратилась в правление Академии с просьбой о помещении. Борьба шла не на жизнь, а на смерть - "захваты или, вернее, перехваты помещения одного ведомства другим случались на каждом шагу". Ритмический институт выселили из особняка в Малом Власьевском переулке при помощи штыков. Лишь с большими усилиями здание было отвоевано обратно, и то ненадолго - оно опять кому-то понадобилось, и в апреле 1924 года, в ходе кампании за "разгрузку" Москвы, институт был закрыт[364]. Известна также история с захватом театра Незлобина труппой красноармейского театра из Рязани во главе с П.В. Урбановичем. Эту акцию одобрил тогдашний руководитель ТЕО Мейерхольд; вскоре Урбанович поступил в его Мастерские и стал инструктором театральной биомеханики[365]. Начальник ТЕО и сам потеснил студию Касьяна Голейзовского, когда тому пришла мысль пожаловаться о бедственном финансовом положении. В ответ Мейерхольд попросил часть помещения студии для собственных нужд, и Голейзовскому пришлось ответить, что он "почтет за честь" жить рядом с великим режиссером и уступить "три четверти своей площади"[366]. Подобным образом действовали не только начальник ТЕО, но и его помощники. В поисках помещения для Театрального техникума Константин Державин предложил закрыть студию Шаповаловой. "Где реальные результаты их работы? Что они делают? - вопрошал решительный юноша в письме к Мейерхольду. - Мне сегодня передавал Эйхенгольц, что этим учреждением может заинтересоваться Чека"[367]. Незадолго до этого Чека "заинтересовалась" студией Э.И. Элирова[368].
Еще в декабре 1919 года власти поручили балетмейстеру Большого театра А.А. Горскому обследовать московские студии на предмет того, какие из них стоит поддержать, а какими - пожертвовать. Горский выделил студию Алексеевой и три балетные (Бека, Мордкина и Мосоловой). Отметив, что своего помещения они не имеют и потому занятия ведутся нерегулярно, он предложил объединить их в одну, государственную[369]. Меняя статус с частного на государственный, студии получали льготы (например, на арендную плату и на дрова), но лишались самостоятельности. Оставаясь же в частных руках, они попадали под пристальное внимание чиновников. В июне 1924 года Московский отдел народного образования (МОНО) решил проинспектировать частные школы и студии танца. В ходе обследования комиссия обнаружила "антигигиенические и антисанитарные условия", "аморальную атмосферу, разлагающую пролетарских детей" и "коммерческо-халтурный уклон"[370]. Но более всего комиссию, по-видимому, рассердило, что руководители студий пользуются своим статусом для получения жилой площади и других льгот[371].
26 августа 1924 года Моссовет постановил закрыть "все частные балетные и хореографические школы, студии, классы и групповые занятия", оставив только балетную школу Большого театра и школу Дункан (она имела статус государственной, хотя взять ее на свой баланс не хотела ни одна государственная организация). Все частные студии - пластические и балетные, кроме студий Франчески Беата и Веры Майя, были закрыты, а их помещения отошли новым хозяевам. К примеру, Камерный балет Голейзовского был окончательно вытеснен из помещения, на которое раньше претендовал Мейерхольд. Студии Беата и Майя вошли в хореографическое отделение ГИТИСа; обучение танцовщиков занимало три года, на четвертом курсе готовили педагогов и режиссеров-балетмейстеров[372]. Еще в июне 1923 года в ГИТИС на правах факультета влился Государственный практический институт хореографии с тремя мастерскими: "Драмбалетом" Нины Греминой и Николая Рахманова, студиями синтетического танца Инны Чернецкой и классического балета Антонины Шаломытовой; заведующим был назначен Рахманов[373]. Объединение под одной крышей столь разных направлений напоминало басню о лебеде, раке и щуке. ГИТИС давно был похож на коммуналку - в нем числились девять "производственных мастерских" самых разных направлений, от традиционного реализма А.П. Петровского до левых исканий Мейерхольда. В учебных курсах не было и намека на единство. В результате некоторые мастерские начали объединяться между собой и отходить от института. В 1924 году, "из-за недостатков театрального образования", ГИТИС из высшего учебного заведения был понижен в статусе и преобразован в четырехгодичный Центральный техникум театрального искусства (ЦЕТЕТИС). Хореографического отделения там уже не было, но набранным прежде классам позволили пройти весь курс. Так, Вера Майя выпустила своих учеников в 1927 году, но новых набрать уже не смогла. Танец в техникуме теперь преподавали лишь на национальных отделениях, а результаты постановочной работы показывали только на закрытых просмотрах. Из национальных отделений вышли, в частности, основательница узбекского театра танца Тамара Ханум (Тамара Артемовна Петросян, 1906-1991) и Вера Шабшай, которая работала хореографом Московского Еврейского театра-студии "Фрайкунст" ("Свободное искусство"; 1926-1930) и создала собственную студию[374]. Кафедра хореографии в ГИТИСе была восстановлена лишь после войны, но занимались там исключительно балетом и о пластическом танце не вспоминали.
Примерно через месяц после того, как МОНО создал для инспекции школ и студий танца специальную комиссию, ученый секретарь Российской академии художественных наук (РАХН) Алексей Сидоров и заведующий Хореологической лабораторией РАХН Александр Ларионов обратились в правление этой академии. Они жаловались на то, что студий пластики слишком много и они "теоретически и практически враждуют между собой", что их выпускникам трудно найти применение, а для показа работ не существует "постоянной арены". Авторы предлагали студии объединить под одной крышей и соединить преподавание танца с физкультурой. "Настало время, - политически корректно заключали они, - выйти на дорогу общенародного зрелища и отказаться от рамок интимной эстетики, которая вызывает справедливые нарекания". В попытке перехватить инициативу по реорганизации студий у городских властей Ларионов и Сидоров предложили РАХН создать собственную комиссию[375]. Хотя на решение Моссовета им повлиять не удалось, они протянули руку помощи студиям. В результате некоторые руководители студий, включая Людмилу Алексееву, Нину Александрову, Инну Чернецкую и Николая Познякова, получили в РАХН официальные должности, другие участвовали в ее деятельности внештатно. На несколько лет - до того момента, пока Академия сама не начала испытывать трудности и не была в конце концов закрыта, - Хореологическая лаборатория превратилась в Ноев ковчег свободного танца.
Глава 4
Эксперименты с движением
Танец в лаборатории
Если Дункан была создательницей свободного танца, то первым, кто задумал его исследовать, был, пожалуй, художник Василий Кандинский. Танец - не единственный вид искусства, который он намеревался пропустить через процедуры экспериментальной науки - поместить под стекло микроскопа, препарировать в анатомическом театре. Произведение искусства, считал Кандинский, надо разложить на элементы - цвет, плоскость, объем, пространство, звук, время, движение и слово, - а затем исследовать каждый в отдельности. Что касается движения, то его следовало изучать как в конкретных видах (мимика, танец, ритуал), так и "вообще", абстрагированное от его назначения или "абстрактное" - с точки зрения его формы и пространственной организации. Для этого движение сначала надо зафиксировать "фотографически и графически", а затем связать с тем "внутренним впечатлением, психическим переживанием", которое оно вызывает. Нужно, утверждал Кандинский, "записывать, зарисовывать, обозначать музыкальными знаками... замечания о возбужденных движением ассоциациях"[376]. Это прояснит семантику отдельных движений, поможет создать их словарь и в конечном счете даст новый материал для хореографии.
Похожие программы исследования движения примерно в те же годы предложили Валерия Дьенеш под названием орхестики и Рудольф Лабан под именем хореологии. В отличие от практических дисциплин - хореографии (то есть композиции танца) и хореотики (термин Лабана, означавший освоение различных форм гармонического движения), хореология - это семиотика танца, изучающая язык движений[377]. Но если Кандинский к анализу танца и искусства в целом подходил с позиций экспериментальной науки, то Лабан основывал свою хореологию на органической натурфилософии с теософским оттенком. В ней утверждалось, что между микрокосмом и макрокосмом, человеком и природой, духом и телом существует тождество или предустановленная гармония[378]. С одной стороны, движения выражают мысли или чувства, а с другой, сами определяются строением анатомического аппарата. Лабан рассматривал человеческий скелет как одну из природных структур, по строению подобную кристаллу: движения человека продолжают структурные линии некоего кристалла, как бы достраивая его в пространстве. Лабан представлял его в виде икосаэдра - многогранника с двадцатью треугольными гранями, тридцатью ребрами и двенадцатью вершинами. Он построил рабочую модель икосаэдра в человеческий рост; двигаясь в ней, танцовщик повторял линии этой кристаллической структуры, а следовательно, осваивал и гармонические линии телесного "кристалла"[379].
Идея о тождестве макрокосма и микрокосма - одна из самых древних. Уже в античности был известен закон золотого сечения, которому подчиняются как природные тела, так и создания человеческого искусства. На идее такого тождества была построена романтическая натурфилософия Гердера и Гёте. Подражание природным, органическим формам, популярное в эпоху Романтизма, на рубеже XIX и ХХ веков вошло в моду и породило стиль ар-нуво - модерн. Эта же идея о тождестве подсказала Рудольфу Штайнеру формы антропософского храма - Гётеанума - и эвритмию, в которой движения танцовщиков следуют космическим линиям и потому несут в себе возвышенное содержание. Изучавший архитектуру в Школе изящных искусств в Париже, Лабан был хорошо знаком как с органическим стилем в искусстве, так и с современным ему мистицизмом. Подобно Штайнеру, он заинтересовался танцем с целью использовать его в теософских и масонских ритуалах. Однако если для Штайнера эвритмия так и осталась лишь частью антропософии, то Лабан постепенно пришел к мысли о самоценности танца. Об этом он пишет в работе "Мир танцовщика" ("Die Welt des Tänzers"), увидевшей свет в 1921 году - тогда же, когда и программа Кандинского[380].
Общей для обеих была идея о том, что символическую функцию в танце выполняют не сюжет, костюмы или декорации, а само "отвлеченное" или "абстрактное" движение. Оба считали, что гармоническое движение следует определенным законам, только для Лабана это были законы космоса, а для Кандинского - искусства. Но и тот и другой были убеждены: оценить танец можно только на основе этих законов, все остальные критерии будут внешними. Так Лабан и Кандинский, один на Западе, другой в России, заложили основы хореологии. Термин этот придумал, по-видимому, Лабан, и свою институционализацию она получила в его Хореографическом институте в Германии (1926). Но не стоит забывать о том, что еще раньше Хореологическая лаборатория была создана в стенах Российской академии художественных наук; там же началось становление более общей науки о движении, получившей название кинемалогия. В 1921 году Кандинский стал вице-президентом РАХН и возглавил ее основное, физико-психологическое, отделение, а уже через год в академии была создана Хореологическая лаборатория[381]. Хотя в конце 1921 года Кандинский покинул Россию и непосредственного участия в создании лаборатории не принимал, он оставил в РАХН единомышленников, готовых работать по его программе и исследовать танец по образцу точных наук. Основателями Хореологической лаборатории стали математик и этнограф Александр Илларионович Ларионов и танцовщица Наталья Фроловна Тиан, а патроном - искусствовед Алексей Алексеевич Сидоров, ученый секретарь академии.
Студентом Алексей Сидоров опубликовал тоненький сборник стихов, озаглавленный "Toga praetexta" - так в Древнем Риме называли одежду юношей, только вступавших в жизнь. В то время он входил в "Молодой Мусагет" - кружок, собиравшийся в мастерской скульптора Константина Крахта[382]. В 1910 году Сидоров и еще двое участников кружка предложили Андрею Белому устроить семинар или "экспериментальную студию" по изучению ритма стиха. Под руководством Андрея Белого семинар успешно работал над созданием "номенклатуры ритмических фигур" и переводом "цифровых данных в кривую ритма"[383]. Занимался Сидоров также книговедением и историей графики. Его научный руководитель в Московском университете, профессор И.В. Цветаев, пригласил его работать в только что открывшемся Музее изящных искусств. После окончания университета Сидоров был оставлен на кафедре истории и теории искусств для подготовки к профессорскому званию, что предполагало совершенствование за границей. В Мюнхене он познакомился с кругом Кандинского и заинтересовался современным танцем. Вернувшись в Москву, Сидоров стал преподавать в университете. Вскоре в альманахе "Стремнины" вышла его статья "Современный танец", которую он затем переработал в книгу[384]. Сидоров активно поддержал созданный Кандинским проект Института художественной культуры - план, легший в основу деятельности РАХН[385]. Став ученым секретарем академии, он пытался найти в ней место и танцу. В 1922 году по его инициативе президиум академии образовал комиссию для создания Хореологической лаборатории; в комиссию вошли философ Г.Г. Шпет, композитор и музыковед Л.Л. Сабанеев и танцовщица Наталья Тиан. По-видимому, кандидатура этой последней и рассматривалась на роль руководителя лабораторией, поскольку другие члены комиссии прямого отношения к танцу не имели, а Сидоров был занят в должности ученого секретаря.
Тиан - сценическое имя Натальи Фроловны Матвеевой, личности, даже на фоне ее ярких современников, неординарной. Согласно семейному преданию, она с мужем, патофизиологом С.С. Халатианом, разделила его фамилию пополам: тот взял первую половину и стал известен как Халатов, а она - последнюю, Тиан[386]. В юности Наталья училась на Высших женских курсах Герье и занималась пластикой у Рабенек в школе Художественного театра. Ее портрет в русском наряде написал В.И. Суриков (Наталья училась вместе с его дочерью Еленой). На портрете - склоненный профиль, мягкие женственные черты, чуть вздернутый нос типичной суриковской красавицы. Семнадцатилетняя танцовщица и шестидесятилетний художник стали большими приятелями[387]. Кумиром Натальи была, конечно же, Айседора Дункан. Возможно, именно поэтому она настояла на близком знакомстве с Эдвардом Гордоном Крэгом, когда тот приехал по приглашению Станиславского для работы над постановкой "Гамлета"[388]. Возможно, вообразив себя новой Айседорой, она сама пришла к Крэгу в "Метрополь" и стала его любовницей. Однако тот вскоре вернулся к семье в Париж. Наталья бросилась следом, но увидеться им больше не привелось. Она провела зиму в Париже, общаясь с братом Айседоры Раймондом и последователем Далькроза Жаном д'Удином. В 1914 году она познакомилась с главой итальянских футуристов Маринетти; критикуя босоножек на теоретическом фронте, футуристы в жизни любили их общество. Романтическая дружба связывала Наталью и с поэтом Юргисом Балтрушайтисом, и с художником Георгием Якуловым[389].
В первые послереволюционные годы Тиан жила в Петрограде, занималась в Институте живого слова, стала "инструктором пластики" местного Пролеткульта и эпизодически выступала. В начале 1920-х годов она переехала в Москву: продолжала танцевать, приобрела учеников, читала лекции в Вольфиле и Пролеткульте[390]. На одном из концертов Тиан Сидоров произнес вступительное слово, охарактеризовав танцовщицу как прямую последовательницу Дункан, "классическую представительницу образной пластики под музыку". Правда, в рецензии он писал, что удачных находок пока мало и что зрителям "вечер принес разочарование". Часть вины автор возлагал на самих зрителей, призывая их ценить прекрасное, даже если его немного: "Может быть, вся проблема зрителя танца и заключается в том, чтобы уметь бережно ловить эти крупинки чистого золота, бросаемые с эстрады?"[391] Надо, считал он, "создать особую дисциплину смотрения движения, подобно тому, как существует слушание музыки" (в некоторых школах пластики "слушание музыки" было отдельным предметом)[392].
Тогда же, весной 1922 года, РАХН создал комиссию по организации Хореологической лаборатории, и Тиан, как потенциальная ее руководительница, выступила перед членами комиссии с докладом об "эстетическом танце"[393]. В июне, по инициативе Шпета и при поддержке Сабанеева и Сидорова, она была избрана действительным членом РАХН, а в сентябре утверждена на должность ее научного сотрудника. Вскоре ее назначили заведующей лабораторией, которая находилась в процессе организации[394]. Уже в этом качестве Тиан обратилась в правление академии с просьбой предоставить для лаборатории "четыре высокие и светлые комнаты" в доме по Николопесковскому переулку, где тогда жила. Помещение, писала она, требуется для проведения "теоретических и экспериментальных работ"[395]. Однако, в отличие от Кандинского и Сидорова, Тиан больше интересовали практические занятия танцем. В начале 1923 года она представила в РАХН проект "мастерской композиции танца"; в штатах кроме заведующей числились ее помощница, теоретик по музыкальной композиции, специалист по образной и поэтической композиции, пианист и курьер. Но в мае с ней случилось несчастье - перелом надпяточной кости; было ясно, что танцевать она больше не сможет. Она уехала на лечение в Петроград и оставалась там до конца года[396].
Кинемалогия
В отсутствие Тиан Хореологическую лабораторию возглавил Александр Илларионович Ларионов (1889-1954). Математик, этнограф, искусствовед и профессиональный фотограф, он интересовался самыми разными вопросами - от начертания различных алфавитов до репрезентации движения в кинематографе. В РАХН он пришел с намерением изучать графическое представление жестов и поз и найти для них математическую формализацию[397]. Интересом к визуализации движения в сочетании с естественно-научным образованием и любовью к физкультуре Ларионов был похож на француза Жоржа Демени, также совмещавшего в себе разнообразные таланты - математика, музыканта, гимнаста и создателя кинематографической съемки движения[398]. Программа работы Хореологической лаборатории, составленная Ларионовым в мае 1923 года, была гораздо шире программы Тиан и ближе к первоначальному плану Кандинского. Как и его предшественник, Ларионов предлагал изучать самые общие "художественные законы движений тела" и визуальные репрезентации движения. Он также предлагал анализ танца по элементам: разложить "конструкцию в области пластики" на геометрические фигуры, исследовать "художественное заполнение пространства". Занимал его и вопрос о связи движения с музыкой и цветом или о "пластически-живописном соответствии" - например, цветовом оформлении танца. Наконец, в полном согласии с Кандинским, Ларионов собирался изучать "координацию психических состояний с пластическими позами" - воздействие танца на зрителей и самого танцовщика. Он предлагал, например, чтобы участвующий в экспериментах танцовщик внезапно останавливался и, сохраняя позу, надиктовывал свои впечатления. Таким образом, предстояло определить состояния, соответствующие разным позам, которые, в свою очередь, определялись как компоновка тела в пространстве - "в виде сфероида, вертикали, горизонтали, наклонной линии"[399]. Официальный орган РАХН - журнал "Искусство" - приветствовал новое направление, основанное на "принципах точного психофизиологического эксперимента" и обещавшее "результаты, бесспорно важные для всех, понимающих значение художественной организации движения"[400].
Искусствоведы уже писали о роли движения на сцене и даже в музыке[401]. Ларионов расширил и детализировал этот список: кроме танца (включая балет, танец современный и исторический) в него вошли гимнастика и спорт, рабочие операции, а также фиксация движения в фотографии и кинематографе. Объединенные термином "искусство движения", все они должны были стать предметом новой науки - кинемалогии[402]. Летом 1923 года лаборатория приступила к созданию ее понятийного аппарата. Сотрудников поначалу было трое: Ларионов, Сидоров и секретарь Т.Д. Фаддеев - медик по образованию, причастный к "Античной студии" А.И. Шаповаловой. Фаддеев предложил разделить движения на "общеживотные, ритмические, сложные комбинированные и изобразительные". Ларионов классифицировал их по направлениям: у Дункан преобладали "пластические образы как воспроизведение эмоций", у Лукина и Голейзовского - "реконструктивные схемы", у Далькроза - движения "ритмические", у Алексеевой - "формально-пластические". К этому добавлялись движения гимнастические и "кинематографические, гипертрофированные" (характерные для немого кино утрированные, гротескные жесты). Сидоров, считавший, что главное в танце - "организованная художественным образом походка", взялся классифицировать ее виды. Он различал походку "гармоническую, ритмичную, скованную/свободную, плавную, метричную, вялую, тяжелую/легкую, падающую, развязную, в пространство, вдаль"[403]. Для проведения опытов у Психоневрологического института закупили антропометрические инструменты и набор психологических тестов. Была набрана "опытная группа" из пяти ассистенток - молодых женщин с гимназическим образованием и гимнастической, балетной или пластической подготовкой[404].
Первое рабочее заседание лаборатории 1 декабря 1923 года открылось докладом Ларионова "Об эксперименте в области пластики". Докладчик дал общее определение пластики и перечислил темы для исследования: пространственная композиция, или художественно целесообразное заполнение пространства; графика пластических поз; соотношение пластики и музыки; разложение сложной позы на элементы; движение и цвет[405]. Но как раз в тот момент, когда лаборатория готовилась работать по новой программе, в Москву вернулась Тиан. Официально она все еще числилась сотрудником академии и сдаваться не собиралась. Чтобы заявить о себе, она выступила с докладом "Мелопластические параллели в связи с проблемой формы танца". Тиан говорила о независимости современного танца, в том числе от "готовых музыкальных форм", о движении к "абсолютному танцу" и "новой орхестике". В тот же день она подала в правление РАХН жалобу, обвинив Сидорова в "некорректном и предвзятом отношении" и отстранении ее "от всякого участия в лабораторной работе", а копию письма послала Луначарскому[406].
Пытаясь решить проблему административным путем, Сидоров предложил лабораторию закрыть и создать в академии секцию более широкого профиля - "по изучению искусства движения". Тем самым он убивал двух зайцев - устранял от руководства Тиан и существенно расширял тематику исследований. В новой секции хореология должна была стать только одним из направлений наряду с изучением ритма, кинематографа, спорта. Ларионов предложил назвать секцию "кинемалогической", тем самым подчеркивая, что речь идет об изучении не только конкретных видов, но и движения в целом[407]. Этот план был бы хорош, если бы в РАХН не существовали уже две комиссии - кинематографическая и по "экспериментальному изучению ритма". Пытаясь нащупать возможности для объединения, в сентябре 1924 года Сидоров выступил на заседании кинематографической комиссии с докладом "Танец и кино". 7 ноября он представил в РАХН проект организации Кинемалогической секции, с подсекциями хореологии, кинематографии и ритмопластики. Первая подсекция должна была работать по плану Ларионова, с добавлением вопросов о записи движений и о пластическом каноне. Вторая - изучать, как "из непрерывного ряда статических положений" или кадров складывается "кинематографическое действие". Наконец, в третьей предполагалось исследовать движения гимнастические и их роль в организации ритма - музыкального, "органического", рабочего[408]. Но план его принят не был. Новая наука о движении, которую задумал еще Кандинский, - кинемалогия - так и не смогла материализоваться. Конфликт с Тиан вокруг Хореологической лаборатории так и остался неразрешенным.
Художественная физкультура
Другой проблемой, требовавшей от Ларионова и Сидорова немедленных действий, была судьба московских студий пластики, которая с начала 1924 года висела на волоске. Понимая, что их закрытие сильно обеднит танцевальную жизнь Москвы, сотрудники РАХН решили их спасти. Тогда-то и родилась идея объединить студии - на правах самостоятельных образований - вокруг Хореологической лаборатории или секции кинемалогии, если бы последнюю удалось организовать. Устав академии разрешал создание при ней обществ и организаций - именно таким образом Нине Александровой удалось, компенсируя закрытие Ритмического института, создать в РАХН комиссию по экспериментальному изучению ритма. Людмила Алексеева, Инна Чернецкая, Николай Позняков и раньше были частыми гостями РАХН, участвовали в заседаниях лаборатории и устраивали показы своих работ. Теперь они искали здесь официального пристанища.
Мысль объединить студии под собственным руководством, по-видимому, приходила Сидорову с самого начала создания Хореологической лаборатории[409]. В июле 1924 года этот замысел вылился в совместный со студиями проект высшего учебного заведения для подготовки специалистов по "искусству движения". Существовало два его рабочих названия: "Высшие мастерские художественного движения" и "Высшие мастерские художественной физкультуры". Важно было, во-первых, то, что говорилось не о "школе" или "студии" (так как частные школы и студии танца как раз и были мишенью критики и жертвой постановления Моссовета) и даже не об "институте" (памятуя о недавно закрытых Ритмическом институте и Институте практической хореографии), а - о мастерских. Этот более идеологически выдержанный термин содержался в названии режиссерских мастерских Мейерхольда и ВХУТЕМАСа. Во-вторых, вместо ассоциировавшихся с "буржуазной" эстетикой пластики или танца авторы проекта предлагали термины более приемлемые - художественное движение и физкультура. Последний в особенности был на слуху. Образовался он на основе двух иноязычных терминов - английского "Physical culture" и немецкого "Körperkultur" ("культура тела"). До революции были в большем ходу "физическое образование" или "воспитание" (по-видимому, от французского "éducation physique", которое проповедовал еще Ж.-Ж. Руссо в своем "Эмиле"). Говорить о "физической культуре" стало принято в советскую эпоху; кроме значения педагогического этот термин означал и развитие тела - то, что теперь называют калькой с английского, "боди-билдинг" и "фитнес". Уже в 1918 году в Москве открылся Институт физической культуры (первым ректором стал специалист по школьной гигиене и физическому воспитанию Варнава Ефимович Игнатьев). В Петрограде на основе Высших курсов воспитательниц и руководительниц физического образования П.Ф. Лесгафта был создан Государственный институт физического образования, который с 1930 года именовался Институтом физической культуры. В духе философии марксизма "искусство движения" можно было считать "художественной надстройкой над общенародным достоянием физкультуры". Друг без друга они невозможны: обучение танцу требует "предварительной физкультурной тренировки", а "физкультура заключает в себе художественные моменты". Гимнастика поможет танцу из элитарного искусства стать массовым зрелищем; в свою очередь, включив элементы танца, занятия физкультурой станут привлекательнее. Ларионов и Сидоров предложили создать комиссию по реорганизации студий и внесли в президиум РАХН свой проект Высших мастерских художественной физкультуры[410].
Такая комиссия была образована 25 августа 1924 года - как оказалось, всего за день до выхода постановления Моссовета, запрещающего частные школы и студии танца. В нее вошли представители Хореологической лаборатории и некоторых студий. На первом заседании рассматривались официальные заявления об "инкорпорировании" студий синтетического танца Инны Чернецкой, ритмопластики Николая Познякова, гармонической гимнастики Алексеевой и балетной школы Нелидовой. Структурой, в которую они могли бы влиться, мог бы стать вуз с четырьмя отделениями - гимнастики, ритмики, балета и пластики; последнее подразделялось на пластику "классическую" (руководитель - Тиан), "синтетическую" (Чернецкая) и ритмопластику (Позняков). Обучение предполагалось трехгодичное, занятия - лекционные (анатомия, физиология, теория культуры, политграмота) и практические (гармоническая гимнастика под руководством Алексеевой, ритмика под руководством Александровой, балетный станок, акробатика). Сольфеджио, теория музыки, поэтика, слушание музыки и хоровое пение были факультативными предметами. По официальной версии, вуз создавался для "унификации методов и планов преподавания и систематической смычки искусства танца с его основной базой - явлением физкультуры". Комиссия направила проект в Наркомпрос Луначарскому[411].
Идея о "смычке" танца и физкультуры была, скорее всего, маневром для сохранения свободного танца. Последний возник как своего рода "антигимнастика" - реакция на репрессивные требования гимнастики традиционной. Создатели свободного танца своей целью считали прежде всего самовыражение, творческую импровизацию и радость от занятий. И хотя в названии многих систем слово "гимнастика" присутствовало (ритмическая гимнастика Далькроза, выразительная - Рудольфа Боде, художественная - Алексеевой, хореографическая - Доротеи Гюнтер, гармоническая - Ирэн Попард, ритмопластическая - Одетты Куртиад и др.), все они противопоставляли себя гимнастике механической, дисциплинарной[412].
Современный французский социолог Пьер Бурдьё связывает идею телесной выразительности с появлением "новой разновидности буржуазной морали, проповедуемой определенными восходящими фракциями буржуазии (и мелкой буржуазии)". Эта мораль заменила аскетическую суровость во взглядах на воспитание детей и сексуальность отношением более либеральным[413]. Продолжая мысль Бурдьё, можно сказать, что падение этих классов в послереволюционной России повлекло за собой обратный переход - от либерализма к аскетизму. Гимнастические и спортивные общества, которые возникли до революции, носили выраженный классовый характер: в них занимались главным образом представители аристократии и буржуазии. Факт этот очень беспокоил создателей советского спорта. В противоположность гимнастике, которой занимались офицеры царской армии, в новом обществе спорт должен был стать демократичным и массовым. Тем не менее своей направленностью на дисциплину и выносливость советская физкультура очень напоминала аристократическую гимнастику, если не армейскую муштру. От культуры телесной выразительности она была максимально далека.
Существовавшие в дореволюционной России системы физического воспитания основывались главным образом на трех типах гимнастики - немецкой, шведской и так называемой сокольской. Последняя, почти забытая ныне, возникла во второй половине XIX века на волне движения, получившего название панславизма. Лидером "сокольства" был чех Мирослав Тырш; его гимнастика предназначалась для физического совершенствования славянских мужчин и женщин. В отличие от немецкого "турнена", "соколы" на первое место выдвигали не силовые характеристики, а чистоту и точность движений. К 1907 году, когда российские последователи Тырша получили разрешение именоваться "соколами", здесь уже существовали кружки сокольской гимнастики. Накануне Первой мировой войны эта гимнастика - как патриотическая альтернатива немецкой системе - была взята за основу физической подготовки в армии[414]. В нее входили упражнения вольные и со снарядами, индивидуальные и групповые - построение пирамид, хороводные танцы. Новым здесь был музыкальный аккомпанемент к упражнениям и широкое участие женщин. Для "соколок" были придуманы специальные упражнения с шарфами, булавами и мячами-"снежками". Сокольской гимнастикой занимались и некоторые танцовщики. После революции "сокольство" из-за его политической ангажированности и популярности в царской армии было запрещено. К началу 1920-х годов инструкторов почти не осталось. Отдельные упражнения были ассимилированы в другие гимнастические комплексы - как, например, построение пирамид на физкульт-парадах. Некоторые женские упражнения - например, с булавами и лентами - в середине ХХ века вошли в художественную гимнастику.
До революции одним из немногих мест, где женщины могли получить физическое образование, были курсы П.С. Лесгафта, открытые в Петербурге в 1896 году. Врач-общественник Петр Францевич Лесгафт (1837-1909) был сторонником "естественной" гимнастики - он критиковал, например, снарядные упражнения, в которых возможности тела "искусственно" раздвигаются за счет технических приспособлений[415]. Цель "физического образования", по Лесгафту, не в накачке мускулов, а в осознанном выполнении упражнений и умении анализировать результаты. Ученик должен не подражать учителю, а самостоятельно строить такое движение, которое требуется для выполнения задачи. Научить этому можно в три этапа: на первом надо учить, как правильно ходить, бегать, прыгать, бросать; на втором - совершенствовать эти навыки - бегать как можно быстрее, прыгать как можно выше; на третьем - уметь сознательно ими управлять, точно рассчитывать во времени и пространстве - например, пробежать определенное расстояние за заданное время. Его ученицы - особое племя "лесгафтичек" - овладевали всем этим в совершенстве. Они использовали любую возможность учиться и упражняться; даже арестованные за участие в студенческой демонстрации в 1905 году, "лесгафтички" организовали коллективные упражнения в тюремной камере[416].
Поспешный роспуск спортивных обществ в 1918 году был вызван опасениями, что в них может таиться очаг контрреволюции. Власти долго не могли решить, нужно ли создавать новые спортивные общества, и поначалу физкультура существовала только как часть введенного в связи с Гражданской войной всеобщего военного обучения. К работе во Всевобуче (1918-1923) были привлечены уцелевшие в Первой мировой войне спортсмены; для подготовки новых инструкторов создан Институт физической культуры в Москве (1918), а Курсы Лесгафта преобразованы в Институт физического образования (1919). Глава Всевобуча Николай Подвойский своей целью считал не подготовку убойной силы, а воспитание "новых спартанцев" - "революционно-сознательных, борющихся, мужественных, выносливых, уверенных, телесно-гармонически красивых"[417]. Для этого нужно мобилизовать общественность, организуя кружки "в рабочих клубах, при фабриках, заводах, рабфаках, школах фабрично-заводского ученичества... до совхозов"[418]. Одна из брошюр Подвойского носила поэтическое название "Смычка с Солнцем" (1925). Своим бьющим через край энтузиазмом он покорил Дункан, и та написала в американскую газету статью - о "человеке с сердцем и жалостью, как у Христа, с головой Ницше и с видением людей будущего". Новый спартанец звал Айседору отказаться от роскоши, жить простой жизнью, "танцевать в небольших сараях зимой, в открытом поле летом" и учить детей, не ожидая за это благодарности. Однако, проведя неделю в спартанской избе Подвойского на Воробьевых горах, на строительстве физкультурного городка, Дункан заторопилась назад к городскому комфорту[419].
Культ физического здоровья отчасти был призван заполнить вакуум, возникший после насильственной отмены религии[420]. И уже в 1920 году Пролеткульт ввел занятия физкультурой во всех своих студиях и клубах. Здесь нашли работу в качестве инструкторов "гармонической гимнастики" Алексеева, Тиан и другие пластички. В 1922 году в восьми московских клубах "шведской гимнастикой, акробатикой, боксом, фехтованием и биомеханикой" занимались 1200 человек[421]. Тем не менее стало ясно, что без активной государственной политики массового спорта не возникнет. Летом 1925 года вышло постановление "О задачах партии в области физической культуры", и к началу следующего десятилетия в стране не осталось учебного заведения, где отсутствовал бы предмет "физическое воспитание".
Танцу ничего не оставалось, как искать места в союзе с физкультурой. "В стране трудящихся, - писал Осип Брик, - танец может стать тем, чем он должен быть! - законным видом спорта, восстанавливающим физические и духовные силы человека после тяжелого рабочего дня"[422]. Студенты мейерхольдовских мастерских, уже вовсю танцевавшие американскую чечетку, собирались создать "клуб для танцев" и сделать Брика председателем[423]. "Изучение танца должно войти в круг работ физкультурников, - писал режиссер и хореограф Николай Фореггер. - [Необходимо] организовать кадры сильных, ловких и радостных танцовщиков и актеров будущих дней", нужен "танцевальный Всевобуч, где будут суммированы разрозненные попытки современных постановщиков"[424]. Даже театровед А.А. Гвоздев оценивал различные школы танца с точки зрения "соблюдения или несоблюдения основных заданий гигиены и физической культуры"[425]. А Касьян Голейзовский стал анонсировать выступления Камерного балета как "физиологическую зарядку, тонизацию зрителя, как установку на бодрость"[426].
Однако апелляция к физкультуре часто была риторической; вряд ли танцовщики хотели, чтобы она полностью вытеснила танец. Ларионов доказывал, что движение в танце организовано по законам искусства - художественного воздействия - и поэтому в корне отличается от спортивного, рабочего или бытового[427]. Сотрудники РАХН с ним полностью соглашались. Тогда как на показы танцевальных работ в Хореологической лаборатории собиралось более сотни человек, на заседание, посвященное физкультуре, являлись считанные сотрудники, остальные попросту не приходили[428]. "Я ходила, смотрела гимнастов, футбол, но... не думала о физкультуре, - признавалась Алексеева, - я хотела танца". Она и другие искали "золотой мост между грубыми формами физической культуры и художественным движением". Свою "ХаГэ" Алексеева, по ее словам, нашла не на пути к физкультуре, а "по дороге к танцу"[429].
Тем не менее работа над проектом танцевально-физкультурного вуза - Высших мастерских художественного движения - продолжалась. В октябре 1924 года комиссия утвердила учебный план, программы курсов и список преподавателей. Кафедру ритмики получала Александрова, гармонической гимнастики - Алексеева, искусства движения - Позняков, теории и гармонии танца - Тиан, танца под слово - Ларин, анализа жеста - Чернецкая, движения по Дельсарту - З.С. Хаминова, классического балета - Е.Р. Барто (сестра Лидии Нелидовой). Кафедру истории и теории художественной физкультуры должен был занять Ларионов, а истории танца - Сидоров. В вузе предполагалось готовить не только профессионалов - артистов и педагогов, но и обучать просто "ценителей, испытавших на себе всю бодрящую, здоровую силу движения". Свою миссию организаторы видели в создании нового "жизнеощущения" - нового человека, прекрасного телом и душой. Увы, не оценив идейного превосходства пролетарского "художественного движения" над буржуазным танцем, ЦК Рабиса (профсоюза работников искусства) признал организацию "балетного вуза" нецелесообразной[430]. Такое же решение приняла методическая комиссия Главпрофобра по художественному образованию, мотивируя это тем, что "намеченные задания могут быть выполнены учебным заведением типа курсов или специальным отделением при одном из существующих театральных техникумов". А Главпрофобр строго одернул РАХН, заявив, что учебные заведения находятся в его ведении, и не дело академии в это вмешиваться[431].
Искусство и наука движения
Первый год работы Хореологической лаборатории заканчивался разочарованием: оба проекта - и кинемалогии, и вуза - провалились. В качестве реванша Ларионов и Сидоров задумали еще один - "выставку по искусству танца". На ней они планировали показать самые разные способы фиксации и репрезентации движения: фотографию, живописные и скульптурные изображения, схемы и записи движения в соответствии с разными системами танц-нотации. Проект получил одобрение, и выставка "Искусство движения" была подготовлена меньше, чем за месяц. Об участии объявили Русское фотографическое общество, Московская ассоциация ритмистов, отдельные художники и коллекционеры. Свои работы дали известные фотографы М.С. Наппельбаум, Н.И. Свищов-Паола, А.И. Горнштейн и А.Д. Гринберг, художники К.Ф. Юон, О.В. Энгельс, С.А. Стороженко, Л.А. Бруни, скульптор В.А. Ватагин[432].
Выставку, на которой были фотографии полуобнаженных танцовщиков и ню, решили сделать закрытой - пускали только специалистов. Но интерес был столь велик, что уже на второй день работы выставки оргбюро решило устроить продолжение и сделать вторую выставку публичной. Расширялся круг тем: "механизм движения вообще, трудовые движения, физкультура и спорт, акробатика и жонглировка, ритмическая гимнастика, классический балет, пластическое искусство, танец, кино"[433]. Правда, быстро вторую выставку организовать не удалось, но весной 1926 года она открылась. Речи произнесли нарком здравоохранения и председатель Высшего совета физической культуры Н.А. Семашко, директор Института физкультуры А.А. Зигмунд и заведующий Хореологической лабораторией Ларионов. Не успела вторая выставка закрыться, как стали готовиться к третьей, с новыми разделами - трудовых движений, движений животных и исторической реконструкции танца. В выставке, прошедшей в 1927 году, кроме прежних участников свои работы выставляли Кабинет восточного театра при Институте этнических и национальных культур народов Востока и ленинградский Рефлексологический институт; всего было показано 559 экспонатов. Еще больше их было через год, на четвертой выставке, в которой участвовали студии танца из Ленинграда и провинции, а также Зоотехнический институт и зоопарк. На ней был также обширный международный раздел: из Австрии и Германии, в том числе из Хореографического института Лабана, поступило 250 экспонатов. Сама же Хореологическая лаборатория представила солидный труд - библиографию по искусству движения, включающую более 1200 изданий[434].
На каждой выставке жюри из представителей РАХН и Российского фотографического общества присуждало приз за лучшую фотографию. Ценилась передача "целесообразности и назначения... неутилитарного (художественного) движения"[435]. Устроителей интересовали специальные приемы репрезентации динамики - изображения "начала движения, нарастания, кульминации и спада" - такие, как "устремляющие линии" или специальное искажение формы движущегося предмета. На первой выставке приз получила фотография Е.А. Пиотрковского "Прыжок", на последней - за "экспрессивную характеристику движения предмета" - фотография М.И. Петрова "Автомобиль". Изображений собственно танца среди призовых фотографий не было.
Лаборатория по-прежнему объявляла своим приоритетом научный анализ движения по нескольким направлениям. Физиологии движения - в частности, его связи с дыханием и другими телесными ритмами - были посвящены доклады медиков Фаддеева и Ю.Н. Жаворонкова и доклад Ларионова[436]. Продолжалось экспериментальное изучение композиции, начатое еще Кандинским. Факторами композиции считались "движение массы, метр и темп... скорость и устойчивость поступательного движения"[437]. Для композиции движения во времени и пространстве был предложен термин "архитектоника". Были составлены "архитектонические диаграммы" восьми хореографических работ: "Танец Анитры" (хореография А. Горского), "Итальянская полька" Рахманинова (хореография М. Мордкина), "Мазурка" Скрябина, "Вальс" Брамса и "Элегия" Грига (постановка Клавдии Исаченко), а также "Этюд" Хеллера и "Мазурка" Шопена (постановка Веры Майя). Все это были сольные танцы или дуэты; композицию же группового танца планировалось изучать по работам школы Дункан. Много занимались в лаборатории и записью движения - танц-нотацией, - сравнивали существующие системы и разрабатывали свои собственные[438]. Оказалось, что почти у каждого сотрудника лаборатории была собственная система записи. Чтобы выяснить преимущества и недостатки этих систем, решили сравнить разные записи одного и того же танца (для этого были выбраны "Гибнущие птицы" Алексеевой) и боксерского матча[439].
Особо обсуждался вопрос о возможности распространения на танец методов естественных наук - к примеру, позволительно ли применять к танцевальным движениям анализ рабочих операций и, наоборот, можно ли при исследовании физкультурных и рабочих движений использовать "приемы искусствоведения". Речь шла прежде всего о работах Центрального института труда (ЦИТ), где в это же время велись интенсивные исследования рабочих операций: фото- и кинофиксация движения, его физиологический анализ и биомеханический анализ. Здесь применяли метод циклографии - последовательного фотографирования через равные промежутки времени, созданный французами Э. Мареем и Ж. Демени. На его основе сотрудник ЦИТа Н.А. Бернштейн разработал метод расчета, или циклограмметрии - вычисления по получившимся фотографиям скоростей, ускорений и усилий в разных движущихся точках. С помощью такого динамического анализа можно было определить наиболее рациональный с физиологической точки зрения вариант выполнения движения и построить его образец, или "нормаль". По примеру ЦИТа, в Хореологической лаборатории стали говорить о "нормали художественного движения"; руководительница студии Вера Майя даже предложила в качестве таковой упражнения собственного тренажа[440].
Разработанное применительно к трудовым движениям понятие "нормали" перекликалось и с эстетическим понятием "пластического канона". Одним из популярных тем пластического танца был танец "исторический" или "экзотический": речь шла либо о стилизации, либо о реконструкции танца египетского, древнегреческого или средневекового. В 1926 году сотрудница Кабинета восточного танца З.И. Елгаштина сделала в Хореологической лаборатории доклад, который, несмотря на свое название, "Танец будущего" (как и манифест Дункан), был посвящен реконструкции египетского танца. Докладчица попыталась дать определение "пластического канона": это, во-первых, определенный словарь движений или набор наиболее часто встречающихся жестов и поз; во-вторых - особая стилистика, принадлежность к той или иной эстетической системе или эпохе в развитии искусства; в-третьих, определенные телесные параметры - физическая конституция, пропорции тела. Канон свободного танца, считала исследовательница, отличается от балетного и больше связан с древним танцем: "органически вытекает из исторических форм". В это обсуждение включилась сотрудница лаборатории Н.С. Бодянская; она утверждала, что для пластического канона важнее "различия в мышечных группировках", а не в пропорциях тела. Бодянская соглашалась с Елгаштиной в том, что в понятие "пластического канона" входят характеристики как эстетические (стиль), так и антропометрические. В лаборатории решили подробно описать и сравнить между собой пластические каноны балета, двух различных школ пластики (были выбраны школы Веры Майя и Людмилы Алексеевой) и двух - гимнастических (шведскую и сокольскую гимнастику). К сожалению, это интереснейшее исследование осталось незавершенным[441].
Танец на экспорт
Свободный танец пришел в Россию с Запада, и пока связь с Европой не прервалась, российские танцовщики живо интересовались тем, что делают их коллеги за границей. В 1920-е годы авангард искусства движения находился в Германии и Австрии, где работали Рудольф Лабан, Эмиль Жак-Далькроз, Мэри Вигман, Грет Палукка, Доротея Гюнтер, Курт Йоос и другие. Там развивался массовый спорт, проводились первые физкульт-парады, разрабатывались новые гимнастические системы. В 1928 году, в преддверии Спартакиады, организованной как советская альтернатива "западным" Олимпийским играм, Совкино купило известный фильм Вильгельма Прагера "Путь к здоровью и красоте", дававший хорошее представление о немецкой спортивной и пластической культуре.
До середины 1920-х годов сотрудникам Хореологической лаборатории и руководителям студий хотя и не часто, но все же удавалось выезжать за границу. В феврале 1925 года Наталья Тиан обратилась в правление РАХН с просьбой командировать ее на три месяца в Берлин "по вопросу о художественной физкультуре" - для изучения систем Лабана, Далькроза, Рудольфа Боде и школ пластики Элизабет Дункан, Менсендик и Доры Менцлер[442]. Получила ли она в конце концов командировку - неизвестно. Ученому секретарю ГАХН Алексею Сидорову выезжать за границу было легче. Однако, побывав летом 1927 года в Германии и Австрии, он вернулся разочарованным и заявил, что "искусство танца утеряно как на Западе, так и у нас"[443]. Возможно, скепсис его был наигранным: ко всему западному следовало относиться отрицательно. По той же причине можно спросить, насколько искренне было утверждение Соллертинского, что в немецком экспрессивном танце "необузданную эмоциональность" вытеснили "формальные опыты" с "симметрией движущихся масс"[444]. 1929 год был последним, когда о танце на Западе писали не только критически. Так, В.И. Авдеев в статье "Новый свободный творческий танец" писал о школе Лабана, называя его "двигательные хоры" попыткой "заменить прежние формы народных игр, торжеств и празднеств... погрузиться в поток движения... воскресить культуру тела". Современный танец, делал вывод автор, "созвучен ритму природы, новой культуры и нового человека"[445]. Редакция сочла нужным снабдить статью пометкой "полемическая" и комментарием о том, что "свободный творческий танец" в Германии "антисоциален и беспредметен" и что "цели, задачи и пути современного танца в СССР иные".
При подготовке четвертой и последней выставки искусства движения в РАХН ее устроители много контактировали по поводу присылки фотографий с коллегами из Австрии и Германии. О Хореологической лаборатории узнали на Западе. В апреле 1928 года ее сотрудники получили сразу два приглашения: в Париж, на устроенный Союзом преподавателей танца Франции "чемпионат танца", и в Эссен, на конгресс по искусству движения, который должен был состояться в конце июня. Организатором последнего был ученик Лабана, хореограф Курт Йоос - человек левых убеждений, поэтому политических противопоказаний для поездки не было. Для обсуждения вопроса были созваны танцовщики и чиновники от искусства. Ехать в Эссен предполагали деятельницы Ассоциации современного искусства танца (АСИТ) Милица Бурцева и Мария Улицкая из Ленинграда, руководители студии "Драмбалет" Нина Гремина и Николай Рахманов, а также Инна Чернецкая, Валерия Цветаева, Наталья Глан и Вера Майя со своими учениками[446]. Чиновники хотели организовать их в коллективную делегацию, представляющую "советский танец". Однако критики, которых у пластического танца было много, заявили, что тот "не может представлять революционное искусство страны"[447]. Сидоров, собиравшийся возглавить делегацию, почувствовал себя неуютно: с одной стороны, нужно было проводить отбор танцовщиков для поездки, что грозило испорченными отношениями со многими из них, а с другой - доказывать чиновникам, что пластический танец - это искусство "советское". Он устранился от роли организатора, сказав, что "академия не может взять на себя отборочных функций". Дочери своего университетского учителя Валерии Цветаевой он писал, что не станет "оказывать помощь всем, без различия их художественных группировок" и что "советского танца... вообще нет"[448].
За две недели до конгресса в Эссене - когда делать что-либо было заведомо поздно - состоялось "совещание представителей заинтересованных в танце учреждений и лиц". Оно стало одной из последних публичных дискуссий современного танца с участием самих танцовщиков. Руководители ВОКСа (Всесоюзного общества культурной связи с заграницей) все же сочли поездку на конгресс "представителей нашего танца... крайне желательной". Было решено отправить Сидорова с основным докладом и балетмейстеров с "содокладами и информационными сообщениями, с демонстрацией танцев всех школ и направлений". Помощь в получении паспортов была обещана. Начались просмотры. Два танца показала студия Вербовой; Вера Майя отказалась выступать; Чернецкая усомнилась: "нужно ли нам ехать? Успеем ли собраться? Можем ли показать что-нибудь отличное от имеющегося за границей?" Она сокрушалась, что у нас "проблема танца не ставится всерьез". К ней присоединились Улицкая и Гремина, говорившие об отсутствии "танцев, которые могли бы отразить наше советское лицо". О репертуаре забеспокоились и представители власти, заявив, что "у некоторых балетмейстеров еще не изжиты мистически-эстетские настроения" и потому "с целым рядом номеров мы не можем показаться в рабочих районах Рура". К тому же, прибавил он, на поездку нет средств; этим вопрос был закрыт[449].
Предпочитая не спорить с властью, Сидоров предложил возложить "идеологическое руководство танцами" на соответствующий государственный орган - Главискусство (Главное управление по делам художественной литературы и искусства, отдел Наркомпроса). Совещание постановило командировать в Эссен только Сидорова, а танцовщикам предоставить возможность поездки за свой счет (в конце концов никто из них, включая Сидорова, поехать не смог). Кроме того, было решено созвать международный конгресс танца в 1929 году в Москве, а также создать национальную ассоциацию танца[450]. Первое - крайне интересное - предложение, кроме приглашения отдельных танцовщиков, продолжения не имело. Второе также оказалось нежизнеспособным. Ассоциация танца уже существовала в Ленинграде; ее активистка Милица Бурцева критиковала "эстетические упражнения" дунканистов. Свободный танец, по ее словам, вырабатывает "легкость и расслабленность", воспитывает "культ отрешенности, буржуазного мистического искусства". Преподаватели пластики "заставляют учеников заучивать какие-то позы, прививая им внешнюю красивость". В противоположность этому, она подчеркивала гигиеническое значение танца для укрепления у женщин брюшных и тазовых мышц. Настоящая красота, объясняла Бурцева, "есть прежде всего понятие классовое... Здоровое тело с хорошо развитой и эластичной мускулатурой и связками, с подвижными и гибкими суставами всегда будет красиво и выразительно"[451].
В 1928 году московские танцовщики попытались, по примеру ленинградцев, создать ассоциацию. В Бетховенском зале Большого театра собралось около тридцати человек, включая Чернецкую, Асафа Мессерера, Игоря Моисеева, танцовщицу Веру Друцкую и ее мужа, театрального художника Бориса Эрдмана. Среди учредителей ассоциации числился Луначарский, а председателем был выбран некий Р.В. Пикель[452]. Собрание постановило создать Общество современного искусства танца (ОСИТ) и приняло декларацию. В ней утверждалось, что "искусство современного танца и балета в СССР находится в упадке", и ставилась задача объединения и "пропаганды подлинно художественного искусства движения". Собравшиеся постановили решительно бороться с "культивированием упаднического, эротического танца и танцевальной пошлости на эстраде". В конце 1928 года инициативная группа ОСИТ планировала устроить публичную дискуссию о советском танце. Тем не менее до оформления общества не дошло, зато танец постепенно обрастал бюрократическими структурами[453]. В том же 1928 году Главискусство обратилось во Всесоюзное общество культурной связи с заграницей (ВОКС) с вопросом о "внесении планового начала в поездки артистических сил". В ответ ВОКС создало хореографическую секцию с участием представителей Хореологической лаборатории (Сидоров и Ларионов), студий (Глан, Чернецкая, Майя и Александрова), Большого театра (Лев Лащилин и Касьян Голейзовский) и прессы (Николай Львов и Виктор Ивинг). Секция должна была курировать постановки "на экспорт", от которых требовались "советская тематика" и "выдержанность общего стиля в соответствии с принципами здорового, крепкого движения". Для отбора была создана особая комиссия, а на 1929 год запланированы поездки четырех коллективов по 12-15 человек. Секция также пригласила в СССР зарубежных танцовщиц - немку Валеску Герт[454] и представительницу школы Хеллерау-Люксембург Жанетт Энтон[455].
В конце 1920-х годов сотрудники Хореологической лаборатории работали над созданием музейного фонда и изданием труда по искусствоведению движения, с подробной иконографией и разбором двух канонов - пластического и спортивного[456]. И это - несмотря на то что лаборатория начала испытывать трудности: у нее не стало собственного помещения, возможности пользоваться фотоаппаратурой, сократились ассигнования на научную работу. Однако весной 1929 года началась реорганизация Академии художественных наук (к тому времени из "Российской" она стала "Государственной" - ГАХН). Тогда же состоялось последнее заседание лаборатории, на которое явились все сотрудники. Несмотря на их решимость отстаивать лабораторию, та просуществовала лишь несколько месяцев. И хотя осенью 1929 года Ларионов еще думал об организации весной пятой выставки искусства движения, этому плану никогда не суждено было реализоваться[457].
Закрытие академии нанесло по студиям пластики окончательный удар. Хотя в ее стенах их руководители жили не слишком дружно, все же они могли официально продолжать работу. После закрытия ГАХН заниматься искусством движения стало возможно лишь под вывеской физкультуры или культурно-массовых мероприятий. Ученицы Рабенек Елена Горлова и Людмила Алексеева оказались создателями нового вида спорта - художественной гимнастики; Нина Александрова занялась организацией парадов и шествий; Николай Позняков - постановочной работой в ЦПКиО; участник "Гептахора" Владимир Бульванкер стал дирижером самодеятельных оркестров и хормейстером. Кое-кто из бывших студийцев выступал на эстраде, другие преподавали в театральных и музыкальных школах или детских учреждениях общего профиля. Александр Румнев стал актером и педагогом сценического движения, Вера Майя преподавала в Театральном техникуме, Инна Чернецкая помогала в Оперной студии Станиславского[458]. Уже в начале 1930-х годов о свободном танце говорили как о канувшем в Лету. "Помимо педагогического момента, отразившегося на программах художественного воспитания школ соцвоса, - писал И.И. Соллертинский, - ритмопластика выбросила на эстрадный рынок ряд хороших номеров, не имевших, впрочем, ведущего значения"[459]. Тем не менее критик несколько грешил против правды - ведь среди этих номеров были и знаменитые "танцы машин".
Глава 5
Танцы машин
13 декабря 1904 года (старого стиля) - дата, навсегда оставшаяся в истории танца в нашей стране: в этот день в петербургском Дворянском собрании состоялся первый концерт Дункан[460]. Но и 13 февраля 1923 года критик назвал "днем, который - хочет, не хочет, но не сможет отменить старушка хореография"[461]. В этот день в двух московских театрах прошли премьеры танцевальных спектаклей: "Свободный балет" Льва Лукина показал скрябинскую программу, а "Мастфор" - Мастерская Фореггера - "механические танцы". Два спектакля казались диаметрально противоположными: изысканные позы Лукина - и прямолинейные машинообразные движения актеров Фореггера. В этом соревновании, по мнению критика, "пластика" явно уступала "эксцентрике" - зрелищу остро комедийному, гротескному. Лукин "увяз в эстетических вывертах", "застрял в эротике". Напротив, Фореггер взял за образец физкультурников. По свистку на сцену выбегала и строилась в ряд тренированная молодежь в черных трусах и футболках. По следующему свистку они соединялись в сложную конструкцию, и "машина" начинала работать - согнутые в локтях руки двигались, тела равномерно раскачивались. В пантомиме "Поезд" создавалась полная иллюзия движения состава с паровозом - несмотря на крохотные размеры сцены в Доме печати на Арбате, где с трудом могла поместиться пара велосипедов. В другом номере восемь актеров изображали машину для укладки рельсов и подвешенный над полотном рельс.
Танцы машин заменили свободный танец, который с рождения питали идеалы природы, образы растения, света, волны. Дунканисты предпочитали "естественные" движения тела самого по себе, без орудий и приспособлений, или несложные атлетические и трудовые движения. Все это прекрасно вписывалось в эстетику модерна с его ведущей темой органики. Знаковая для этого стиля танцовщица Лой Фуллер, изображавшая на сцене "бабочку", "цветок" и "пламя", в статье-манифесте "Свет и танец" (1913) писала: танцу предшествует "гармония природы, шум водопада, штормовой гром, шорох сухих листьев или дождя, потрескивание ветвей"[462]. На рубеже веков символисты слагали гимны огню и океану; Бальмонт призывал: "будем как солнце". Но за какое-то десятилетие эстетический идеал изменился на противоположный, и в одноименной опере футуристы объявили о "победе над солнцем". Они отказались от изображения наготы в живописи (потому что нагое тело - это Природа) и воспевали "геометрическое и механическое великолепие" Машины. Маринетти эротизировал аэроплан и "беговой автомобиль с его кузовом, украшенным большими трубами, напоминающими змей, со взрывчатым дыханием". В "Футуристическом манифесте танца" Маринетти низлагал Дункан за "ребячески-женскую веселость" и "спазмы чувствительности"[463]. В самом начале века та сама писала о "танце будущего"; прошло немногим более десяти лет, и ее танец показался устаревшим. 1914 год стал водоразделом: "длинный девятнадцатый век" на самом деле завершился именно в этом, судьбоносном для Европы и всего мира году. "Танец будущего" Дункан и манифест футуристов принадлежали разным эпохам. Любовь к цветку и волне закончилась; на смену "задумчивой неподвижности, экстазу и сну" дунканистов пришли "агрессивное движение, гимнастический шаг, опасный прыжок, пощечина и затрещина"[464]. Чувственному "эк-стазу" - "выходу из себя", самозабвению - теперь противопоставляли цирковую "экс-центрику", тоже выход из обыденного, но совсем иной - атлетичный, дисциплинированный, технически безупречный. Участник петроградской студии ФЭКС ("Фабрика эксцентризма"), будущий кинорежиссер Сергей Герасимов вспоминал: "Мы любили отважных, ловких и предприимчивых американцев, мы любили автомобили, асфальт, небоскреб"[465].
Какое-то время, однако, новая эстетика сосуществовала со старой. В своих "железобетонных поэмах" авиатор, поэт и футурист-"будетлянин" Василий Каменский все еще воспевал Солнце. Накануне революции он с "футуристом жизни, русским йогом" Владимиром Гольцшмидтом и "босоножкой-футуристкой" Еленой Бучинской совершили турне по России[466]. Каменский читал лекции о "солнечных радостях" внебрачной любви, йог демонстрировал асаны, а босоножка декламировала стихи, сопровождая их пластичными движениями рук. Свой жанр Бучинская - кстати, дочь писательницы Тэффи - назвала "словопластикой"[467]. Но война, революция и разруха усилили восхищение машиной и качнули чашу весов в сторону футуризма, конструктивизма и производственного искусства. "Стиль современной эпохи создают не Рембрандты, а инженеры, - писал в работе "От мольберта к машине" молодой Николай Тарабукин. - Фундамент производственного мастерства закладывается в гуще трудовой жизни, а не на Парнасе. Старый Пегас умер. Его заменил автомобиль Форда"[468]. Как мы помним, на выставке "искусства движения" в РАХН первый приз получила фотография "Автомобиль". В моду вошел бальный танец с тем же названием, состоящий из единственного движения - шаг вперед по кругу; согнутые в локтях руки изображали вертящееся колесо автомобиля. В популярнейшем фокстроте также видели "машинную механичность, однотипность и безличность исполнения"[469]. На этом фоне свободный танец уже выглядел анахронизмом. Теперь дунканистов критиковали за сентиментальность, называли "малокровной Элладой", а их "волнообразные движения" - "аморфными" и "слащавыми". Пролеткультовец Владимир Масс звал покончить с "одеколонно-конфетным эстетизмом"[470]. Новые хореографы - Фореггер и Валентин Парнах - дискредитировали пляску Дункан как "женский протест против... механической цивилизации"[471]. Их собственный танец заимствовал движения у города, фабрики и спорта. "Рабочий у станка, футболист в игре, - писал Фореггер, - уже таят в себе очертания танца"[472].
Человек-оркестр
На открытии дадаистской выставки в 1921 году в Париже были показаны лучшие образцы "анти-искусства": Сергей Шаршун принес свою скульптуру "Танец", увешанную воротничками и галстуками, Тристан Тцара привел "бродячего починщика фаянсовой посуды, который провизжал на дудочке свою песенку", а Валентин Парнах "протанцевал под музыку... лежа на столе, дергаясь и подскакивая"[473]. Как оказалось, он изображал упавшую Эйфелеву башню и механические движения рычага и винта. Его танец стал предтечей фореггеровских "танцев машин", а его "оркестр-переполох" с участием мисок и кастрюль - предшественником "шумового оркестра". Оркестр Парнаха был чем-то средним между недавно появившимся в Европе джазом и футуристическим "искусством шумов"[474]. А танец, под стать аккомпанементу, состоял из "подскакиваний, подбрасываний, подрагиваний, ёрзанья, спотыканья, истуканизации, прицелов, взмахов, покачиванья, взвинчиванья, игры плеч, обрушиванья, закупоров и взлетов". Парнах называл его "мимическим оркестром", в котором мог играть всего лишь один "выразительный человек"[475]. В августе 1922 года этот человек-оркестр появился в Москве.
До войны поэт, переводчик, создатель в нашей стране джаза Валентин Яковлевич Парнах (Парнох, 1891-1951) учился в Петербургском университете и посещал студию Мейерхольда[476]. Сыграть в спектаклях студии ему так и не привелось, но журнал доктора Дапертутто "Любовь к трем апельсинам" поместил стихотворение Парнаха "Араб". Написано оно было под впечатлением поездки в Палестину, куда он ездил вместе с композитором Михаилом Гнесиным - отчасти в поиске исторических корней, отчасти - гонимый антисемитизмом, который разгулялся тогда в России в связи с делом Бейлиса[477]. После Палестины Парнах отправился в Париж, стал студентом Сорбонны, писал стихи. Его сборники иллюстрировали Наталья Гончарова и Михаил Ларионов, его самого рисовал Пикассо. Но поэзией Парнах не ограничился. "Часто ненавидел я Слово, это орудие разъединения людей, - писал он в автобиографическом "Пансионе Мобер". - Меня томила мысль о всемирном языке"[478].
Искать всемирный язык посреди воюющей Европы, когда народы (или, как говорили в старину, "языки") пошли друг на друга войной, было утопией. Но все же о ней мечтали самые смелые литературные умы - такие как Велимир Хлебников и Андрей Белый. Язык "всемирный", "совершенный" или "универсальный" понятен всем потому, что в нем выражение совпадает с содержанием, название вещи - с ее сущностью. Именно на таком языке, согласно Библии, Бог говорил с Адамом. Тем не менее Библия умалчивает о том, изъяснялся ли Бог словесно или каким-то иным образом - например, с помощью жестов[479]. Так, Андрей Белый увидел "язык языков" в эвритмии, "братство народов... в мимическом танце". Именно танец, этот безмолвный язык языков, "разорвет языки; и - свершится второе пришествие Слова"[480]. Подобно Белому, Парнах искал всемирный язык сначала в музыке - в появившемся в Европе после войны, "после четырех лет гробового молчания"[481], американском джазе, - а потом и в танце. Его "История танца", вышедшая по-французски в начале 1930-х годов, - исповедание веры и любви к этому искусству:
Танец... - в равновесии планет и функционировании машин. Танец - женщина, мужчина, андрогин, зверь, растение, камень, насекомое, рептилия. Птица, спектр. Танец - богиня и ведьма. Тюрьма и спасение. Orchesis, salvatio, danza, dance, tanets, Tanz, baile, ballo, в каждом языке у него есть имя[482].
В Париже Парнах не остался: он отправился дальше на юг, в Андалусию. Там увлекся историей марранов - средневековых евреев, гонимых инквизицией, и начал переводить их глубоко трагичную поэзию. В описаниях пыток и предсмертных корчей он тоже видел танец. А в Париже источником хореографических вдохновений Парнаха стала Эйфелева башня. В стихах он назвал ее "жирафовидным истуканом" и даже пытался "станцевать" ее под модные фокстроты и шимми. Танец Парнаха был остро индивидуальным и телесным, не развлечением - криком души. Парнах вовсе не был одним из тех "славных, милых, либидинозных созданий, [на долю которых] остаются лишь танцы, джаз и прочие развлечения"[483]. "В моей крови, - писал он, - кишели микробы музыки, в узких пределах моего тела развертывались необыкновенные события". Зазвучавший после войны джаз подействовал на Парнаха как разряд электричества. Услышав музыку, он "схватил бильярдный кий, как факир - змею. Вскочил на бильярдный стол и под низким потолком, под самой лампой пустился в пляс... Змея не сгибалась, зато извивался факир"[484]. В его репертуаре были движения тореадоров и египетского танца, имитация "движений" когда-то потрясшей его Эйфелевой башни и "личные причуды собственного тела". В ноябре 1921 года в клубе "Палата поэтов" на бульваре Монпарнас прошел вечер его стихов и танцев, с премьерой "синкретического театра ужасов"[485].
Получив в Париже признание, Парнах решил дать знать о себе и на родине. Летом следующего года он написал Мейерхольду с просьбой помочь с визой в Советскую Россию. А приехав, очутился в самом сердце театральной революции, которую задумал Мейерхольд, - в ней "физкультура, спорт, акробатика стали частью преподавания и спектакля". На улицах Москвы он увидел тех самых девушек, бегущих на курсы "классики, пластики и акробатики". "Классику и пластику" Парнах раскритиковал: балет казался ему слишком воздушным, неземным, танцы дунканистов - "аморфными и расхлябанными". Им он противопоставил "четкость и остроту теней на песках пустынь, египетских иероглифов, рисунков Пикассо или... Эйфелевой башни"[486].
Из Парижа Парнах привез инструменты: банджо, тромбон, ксилофон и ударные; добавив к ним рояль, он создал первый в стране джаз. Премьера "I-го эксцентрического оркестра РСФСР" состоялась 1 октября 1922 года. Перед концертом Парнах сделал доклад о "новейшей музыке, поэзии, танце и кино Парижа". "Джаз-банд, - объяснял он зрителям, - это - попытка нащупать пульс города, найти ритм его... Мы открываем в наших телах причудливые и необходимые нашему веку жесты и движения... шкалу чувств, свободных от естества и слащавости"[487]. На следующем представлении Парнах исполнил cобственный танец "Жирафовидный истукан" - еще одну вариацию на тему Эйфелевой башни: "истуканское обрушивание корпуса вперед", "кеглеобразные покачивания механизированного тела перед падением, взрывчатые короткие подскакивания ступней на месте, пневматическое вбирание шеи в плечи". По свидетельству Евгения Габриловича, выступавшего в качестве пианиста, восторг зрителей "достиг ураганной силы"[488]. Среди тех, кто яростно бисировал, был Мейерхольд. Он тут же пригласил Парнаха организовать джаз-банд для "Даешь Европу!" - спектакля, который тогда репетировал, и пригласил заведовать музыкально-хореографической частью в Театре РСФСР-Первом[489].
Свой гротескный и авангардный танец, названный им "эксцентрическим", Парнах преподавал также в студии Ипполита Соколова, в Мастфоре и - по приглашению Сергея Эйзенштейна - в Центральной студии Пролеткульта. Эйзенштейн и сам брал уроки фокстрота "у щуплого, исходящего улыбкой Валентина Парнаха"[490]. Но фокстрот, шимми и танго вскоре были объявлены "буржуазными танцами". В 1924 году секция пляски ВСФК и Хореологическая лаборатория РАХН устроили диспут с демонстрацией "современных американских танцев". Публики было много: пришли Фореггер, Парнах, театральный критик Павел Марков. Поклонники фокстрота и шимми доказывали, что танцы эти, с их "конструктивизмом в композиции", "спортивным характером" и "функциональностью жеста", вовсе не чужды советской публике. Тем не менее фокстрот в общественных местах был запрещен и исполнялся только в театре, да и то в качестве пародии на "загнивающий Запад". В спектакле Мейерхольда "Даешь Европу!" номера с танго, фокстрот и шимми поставил Голейзовский, и публика приходила полюбоваться на то, как "загнивает" Запад[491]. В этом спектакле у Парнаха было два номера - "Иероглифы" и все тот же "Жирафовидный истукан". "Маленький и тщедушный, он, - по отзыву современника, - подражал движениям какой-то фантастической машины, то стоя, то сидя, то даже лежа"[492]. Свой танец Парнах описывал в одноименном стихотворении:
Придя в публичный "Дом искусств",
Если на эксцентризм вы падки,
Услышите костяшек хруст
И оркестровые лопатки.
Наглухо завинтив свой стан
В лихом хлестании орбит,
Жирафовидный истукан
Выстукиванья задробит.
Системы шатунов и шкив,
Педали, гаек ералаш.
Метнется взвив-иероглиф,
Наотмашь, ринь и ошарашь![493]
"Парнах элементарен, - писал о нем критик. - Его движения просты и однообразны... Говорить об эмоциональности не приходится. Танец истукана, кукла, марионетка, машина". Тем не менее он находил в этом "обаяние машинной ремесленности" и считал хорошим противоядием дунканизму. И действительно - танцы машин мгновенно завоевали публику своей необычностью. Критик предсказывал их "эпидемию... - еще худшую, чем... наша доморощенная "плаституция"" - то есть недавнее увлечение пластическим танцем[494]. Как оказалось, опасения эти не были напрасными.
Мастфор
Театр Фореггера, который называли "агит-холлом", продолжил традицию варьете с их веселыми пародиями, скетчами и "танцами апашей"[495]. В Мастфоре шел номер "Красная Сидора": актер Николай Хрущев "босиком, в рыжем парике и зеленом хитоне... демонстрировал несложные движения, которые забавно комментировал конферансье". Показывали там и пародии на модных хореографов - Голейзовского и Лукина. "Танцы машин", по замыслу Фореггера, должны были стать такой же шуткой драматических актеров. Но шутка оказалась столь крепко и профессионально сделанной, что - по словам Голейзовского - "любой госбалетный техникум позавидует". Особенно выигрышно смотрелись эти номера на фоне уже приевшихся выступлений пластических студий. Побывав на "вечере всех балетмейстеров", где демонстрировались работы одиннадцати студий, Голейзовский отзывался: "Я бы одним Фореггером заменил семерых из названных в ней одиннадцати"[496].
Между тем Николай Михайлович Фореггер (1882-1939) не получил ни хореографического, ни театрального образования. Он закончил историко-филологическое отделение университета Св. Владимира в Киеве, писал диссертацию о французском ярмарочном театре и на этой основе решил попробовать себя как режиссер - занялся стилизацией старинных фарсов и пантомим. Идеалом для многих режиссеров его поколения был средневековый театр, в котором "актер должен был уметь петь, танцевать и прыгать"[497]. Приехав в 1918 году в Москву, Фореггер открыл на своей квартире "Театр четырех масок", затем - "Московский балаган", ставил испанские танцы в интермедиях Мольера, античные - в комедиях Плавта. Но, переместившись из прошлого в настоящее, он стал работать над созданием "масок современности, над формой современных пьес и структурой танца"[498]. Теперь, в духе эпохи, Фореггер подсматривал движения у современной улицы и называл тело танцовщика "машиной", волю - "машинистом", а темперамент - "горючей смесью для мотора"[499]. Для "проработки мускулатуры" и "повышения психофизиологических возможностей" своих актеров Фореггер создал "танцевально-физкультурный тренаж" (сокращенно - "тафизтренаж"); идея театрального тренажа была общей для многих тогдашних режиссеров, включая Мейерхольда. Из нескольких сотен упражнений-этюдов, как из кирпичей или деталей машины, можно было сложить танцевальный номер и даже спектакль. Кроме Мастфора тафизтренаж преподавали в Первой государственной студии драматического искусства, в Государственной студии сатиры, Центральной студии Пролеткульта и Центральной красноармейской студии (Первом самодеятельном театре)[500].
Сначала Мастфор входил в ГИТИС как его "Мастерская No 2" и давал свои спектакли на сцене Доме печати. Литературной частью Мастфора заведовали лефовцы Владимир Масс и Осип Брик, художественной - Сергей Эйзенштейн и Сергей Юткевич, а музыкальной - Матвей Блантер и Борис Бер. В шумовом оркестре Фореггера участвовало до сорока исполнителей. Парнах, кстати, утверждал, что его джаз и танцы вместе с фильмами Чарли Чаплина "основательно помогли" Фореггеру создать его шумовой оркестр и танцы машин[501]. Постановки Мастфора воспринимались неоднозначно: одни считали, что они сделаны "блестяще, смешно, остроумно и изобретательно... - живые люди (и какие мускулы!)". Другим "танцы машин" казались зловещими: болезненное перерождение человеческого тела, навязанное ему машиной, садистская эротика "корчей", о которой писал и сам Парнах. Льва Выготского, который тогда еще не стал психологом, а писал литературные и театральные рецензии, "танцы машин" шокировали:
Построенные на строжайшем учете механики человеческого тела, они выворачивают наизнанку обычное впечатление от танца. Здесь женское тело в жестоких и жутких плетениях, изгибах, вывертах перебрасывается через плечо, стягивается в петле, ломается. Падает, его бросают, тащат за волосы. Не любовный лепет, не танец - мотыльковое порханье, - но жуткий шаг и ход человеческого телесного механизма в борьбе и вызов, схватки, танцевальный крик, стон, мучительство, эротика[502].
8 января 1924 года ночной пожар уничтожил все декорации и часть костюмов Мастфора. На старом месте театр не был возобновлен. Фореггер стал сотрудничать с "Синей блузой" - агит-театром Пролеткульта, а его "актеры-лаборанты" преподавали тафизтренаж в рабочих клубах. Там "механические танцы" пришлись ко двору больше, чем пластика. Клубным работникам уже грезились целые "полки молодежи" и массовые действа, "связанные с элементами человеческой машины и требованиями производства"[503]. Танцы машин в исполнении "мягкокостных юношей и девушек" были самыми популярными номерами рабочего театра - "Синей блузы". И все это - в обстановке разрухи и только начинавшегося НЭПа. "Если бы этот танец танцевали наши заводы, он был бы очарователен, - иронизировал Анатолий Мариенгоф. - Интересно знать, сколько еще времени мы принуждены будем видеть его только на эстрадах ночных кабачков?"[504] Критик Черепнин подхватывал: "Какая ирония - в обстановке примуса исповедовать настоящий американизм - только на танцевальной эстраде!"[505] Однако вскоре появилась надежда увидеть функционирующие машины и производительный труд и на фабриках. Развернулась кампания за НОТ - "научную организацию труда", - призванная сделать производство по-американски эффективным.
Нот и Нит
В феврале 1924 года пластичка и в то время актриса Мастфора Наталья Глан показала в РАХН свои хореографические работы[506]. Это были танцы в стиле Дункан на прелюдии, мазурки и этюды Шопена в исполнении Александра Румнева и других танцовщиков. Вступительное слово произнес Сидоров, сама Глан рассказала о "принципах своей постановки", а затем состоялись показ и обсуждение. Выступивший в дискуссии Парнах назвал стиль Дункан безнадежно устаревшим и призывал "безжалостно бороться со слащавостью, создавать новый танец вне всякой халтуры". На смену "эмоциональному движению эллинской пластики, - утверждал он, - должен прийти голый формальный жест... - отрицание шепелявых детских каракулей, аморфных и импульсивных движений". Сидоров публично его поддержал. "Никакому художественному ретроградству не найдется места в РАХН, - заверил он. - Там, где наука начинает НОТ, наша художественная наука начинает НИТ - научное изучение танца"[507].
НОТ - "научная организация труда" - пожалуй, один из самых некогда известных неологизмов советской эпохи. Он заменил собой так называемый "тейлоризм" - систему организации труда и управления производством, которую на рубеже XIX и ХХ веков предложил американский инженер Ф.У. Тейлор. Система предусматривала детальное исследование трудовых процессов и установление жесткого регламента их выполнения, включая нормы выработки, а также подбор и специальную тренировку рабочих. Такую систему начали вводить на некоторых московских и петербургских заводах еще до революции. После того как Ленин назвал систему Тейлора псевдонаучной "системой выжимания пота" и "порабощения человека машиной"[508], ее нужно было чем-то заменить, не отказываясь, однако, от идеи рационализовать производство. НОТ и возникла как более "гуманный" вариант этой идеи. К 1924 году отделы и советы НОТ существовали почти во всех высших правительственных органах - в Рабкрине, например, такой совет возглавлял председатель правительства В.В. Куйбышев. Действовала общественная организация - Лига "Время-НОТ", чьим почетным председателем был Ленин, прошли две всероссийские конференции, на которых обсуждались новые способы рационализации труда - якобы более гуманные, чем потогонные системы Тейлора и Форда. Еще до революции некоторые заводы, в том числе принадлежавший Сименсу петербургский "Айваз", стали организовывать производство по этим системам. На "Айвазе" какое-то время работал профессиональный революционер и поэт Алексей Капитонович Гастев (1882-1939). Кроме того, до революции он, скрываясь от ареста, жил во Франции, был рабочим на металлозаводах и хорошо знал местную организацию производства. Гастев стал секретарем Союза металлистов и создал одну из первых в стране секций НОТ при Наркомате путей сообщения[509].
Другим большевиком, знакомым с рационализацией труда не понаслышке, был Платон Михайлович Керженцев (1881-1940), проработавший несколько лет на английских и американских заводах. После он руководил РОСТА и служил заместителем редактора "Известий"[510]. Однажды Керженцев со своим спутником-американцем присутствовал на митинге, который никак не мог начаться из-за отсутствия оратора. Три с половиной тысячи рабочих прождали два часа. Американец быстро подсчитал, что в результате было потеряно 7000 рабочих часов. Керженцев ужаснулся и основал в июле 1923 года Лигу "Время-НОТ"; в ее правление вошли Гастев и Мейерхольд[511].
И Гастев и Керженцев были активными деятелями Пролеткульта - организации, задуманной в партийных школах на Капри и в Болонье. Именно там в 1909-1911 годах был поставлен вопрос об отношениях культуры, революции и социализма[512]. Гастев был еще и поэтом, автором сборников "Поэзия рабочего удара" и "Пачка ордеров". Его рубленые строфы скандировали со сцены синеблузники; он и сам принимал участие в пролеткультовских инсценировках своей поэзии[513]. В августе 1920 года Гастев создал то, что называл своим последним художественным произведением, "научной конструкцией и высшей художественной легендой", - Центральный институт труда (ЦИТ). Его цель - помочь в создании "элементарной культуры привычек, без которых невозможно делать прочную, новую жизнь". Новая культура - это быстрота и точность движений, "ловкое владение телом", "способность неотступно биться". Она формируется производством, фабрикой, которую Гастев представлял "гигантской лабораторией", где машина организует действия рабочего, воспитывает его самодисциплину и интеллект. Рабочий машинного производства - не просто исполнитель, но и управленец, "директор предприятия, которое известно под именем станка (машины - орудия)". "История, - писал Гастев, - настоятельно требует... смелого проектирования человеческой личности, психологии в зависимости от такого исторического фактора, как машинизм"[514].
Мысль о том, что машинное производство рождает новый тип человека, лежала в основе так называемого производственного искусства. Искусство будущего, считали производственники, - "не гурманство, а сам преображенный труд". Производство должно революционизировать искусство, а искусство - улучшать производство. Весной 1919 года на диспуте "Художник и машина" говорилось, что качественная, хорошо сконструированная и лучше всего выполняющая свое назначение вещь и есть совершеннейшее произведение искусства. Задача художника - помочь инженеру, конструктору и рабочему в создании таких вещей[515]. Выражаясь современным языком, производственное искусство было искусством дизайна.
Цель - соединить искусство с производством - была поставлена и в театре. Режиссер должен превратиться в "художника-машиниста", актер - в "механизированное тело", а сам театр - стать "предприятием индустриального типа", основанным на "строгой нормировке, экономии сил и максимальной количественной и качественной производительности". В театральных школах собирались преподавать "электротехнику, механику, математику, ритмику"[516]. Тем не менее в отношениях искусства и производства нужен паритет: не только театр может основываться на принципах НОТ, но и НОТ - позаимствовать нечто у театра и танца. В Театральном техникуме планировали семинарий по "художественному оформлению трудовых процессов", чтобы сделать их ритмичными, легкими и приятными[517]. Фореггер определял "работу НОТ" как "установление танцевального инстинкта в производстве". Слияние искусства с производством казалось не за горами. "Музы стали производственницами и разошлись по профсоюзам, - писал Фореггер, - место их встречи не Олимп, а ВЦСПС, и созывает их не Аполлон, а Томский"[518].
Идеи НОТ дали жизнь так называемому "Проект-театру", или "Проекционному театру" (1922-1926), С.Б. Никритина и С.А. Лучишкина, который приютился под крышей ЦИТа. Создатели театра называли "проекционизмом... конкретную плановую работу по организации окружающего мира"[519]. В своих полуимпровизационных спектаклях они, подобно Фореггеру, использовали "шумовой оркестр... - прожекторы, свистки, барабаны, сирены"; на сцене стоял гимнастический аппарат. Были поставлены спектакли "Разоружение", "Заговор дураков" (по пьесе Анатолия Мариенгофа) и спектакль "1924", "в духе детектива". В "Проекционном театре" стремились к наукообразию, соблюдали "строго организованное, геометрически распределенное движение по сложным чертежам и формулам". Скучая, публика со спектаклей уходила[520].
Казалось, "искусство движения" вот-вот превратится в точную "науку о движении". На выставках в РАХН фотографии пластического танца соседствовали с записями трудовых операций по методу ЦИТа[521]. Заведующий Хореологической лабораторией Ларионов утверждал, что между танцевальными и трудовыми движениями непроходимой границы нет: напротив, существует много "переходных этапов" или "пограничных систем движения" вроде незадолго до этого появившихся "физкульттанца" и "индустриального танца". Над созданием первого работал Н.С. Филитис - еще дореволюционный специалист по физическому воспитанию, а теперь сотрудник Московского института физкультуры. На основе физкультурных упражнений танцовщица М.П. Улицкая создала "танец индустриальной эпохи" - "массовый, монументальный, массивный". Правда, производственная эстетика не всегда вызывала у эстетов от танца энтузиазм. Демонстрации "индустриального танца" в РАХН выливались в бурные дискуссии, в которых звучали и голоса против. На одном из обсуждений актриса и жена министра С.Н. Луначарская-Розенель, хотя и благословила танцовщиков "идти путем ЦИТа", все же советовала "избегать механичности, убивающей индивидуальность"[522]. Тем не менее на какое-то время театру и ЦИТу оказалось по пути. Гастевской рубленой строфой Фореггер провозглашал:
Время - рассыпанность авангарда сменить слитным строем армии,
проходящей завоеванную страну.
Нужна команда, нужны приказы. Они уже раздаются:
БИОМЕХАНИКА
Точность, простота и целесообразность.
Учись у машин! Производи! Не акай![523]
Расцвет "танцев машин" был кратким, но бурным и захватил не только Россию. Начало им положил в 1921 году Парнах, изобразив Эйфелеву башню. В 1923 году свои постановки показали Фореггер в России и Курт Шмидт в Германии. Как ответ на "танцы машин" и конструктивистские спектакли Мейерхольда в 1927 году в Париже Дягилев продюсировал балет "Стальной скок" на музыку Сергея Прокофьева. В этом балете в центре сцены располагался высокий помост, перед ним и по бокам - колеса, рычаги, поршни. Когда движения танцовщиков убыстрялись, декорация вращалась, мигали лампочки, менялся их цвет (оформлял балет московский художник-авангардист Георгий Якулов)[524]. Тогда же в Москве Инна Чернецкая задумала трехактный "заводской балет" на музыку Александра Мосолова - чтобы передать "душу завода... ритм, динамику машин, движения колеса, винта, мотора и проводов"[525]. Последним всплеском "машинных танцев" стал балет "Болт" на музыку Шостаковича (1930), поставленный Федором Лопуховым в Ленинграде. В нем, по словам хореографа, "оттанцовывались трудовые процессы". Особенно сильное впечатление производил "ткацкий станок": выстроенные в две линии двадцать четыре танцовщицы то опускались на колено, то поднимались; руки их двигались, изображая колыхание челноков и нитей прядильной машины[526]. После генеральной репетиции "Болт" запретили. В балете началась реставрация академизма, и все эксперименты были прекращены. Постепенно "хореографический урбанизм" (по выражению И.И. Соллертинского) превратился в исторический курьез[527]. Правда, в театре аналог "танцев машин" еще на какое-то время сохранился - речь, конечно, идет о "биомеханике" Всеволода Мейерхольда.
Глава 6
Взлет и падение биомеханики
Если танцы машин казались далекими от свободного танца Дункан, то биомеханика Мейерхольда просто была его антиподом. При слове "биомеханика" читатель, знакомый больше с театром, чем с историей науки, вспомнит об этюдах-упражнениях, которые Мейерхольд создал для тренировки сценического движения. Эту традицию до сих пор преподают "внучатые" ученики Мастера. Напротив, ученый-естественник, услышав о "биомеханике", подумает прежде всего о лабораторных исследованиях движений - например, тех, которые велись в Центральном институте труда. И тот и другой будут правы: наряду с театральной существует и научная биомеханика. В истории обеих еще много неясного. Но вот с происхождением самого термина мы попытаемся здесь разобраться, а после вернемся к биомеханике Мейерхольда и снова к свободному танцу Дункан.
Принято думать, что термин "биомеханика" придумали директор Центрального института труда Алексей Гастев и его сотрудник, физиолог Николай Бернштейн[528]; Мейерхольд же якобы заимствовал термин у Гастева. Однако ни то, ни другое не верно. Начнем с того, что, хотя ЦИТ сыграл большую роль в становлении биомеханики как научной дисциплины, местом ее рождения он на самом деле не был. Этот термин появился раньше, в конце XIX века, в работах немецкоязычных медиков и означал "приложение законов механики к строению и функционированию организма". В Россию он попал благодаря уже знакомому нам П.Ф. Лесгафту - анатому, изучавшему устройство и функционирование двигательного аппарата. Хотя у самого Лесгафта термин не встречается, он возникает у его непосредственных учеников (в значении "теория движений"). Далее оказывается, что Мейерхольд заимствовал этот термин вовсе не у Гастева - скорее наоборот, Гастев подхватил его в театре. "Биомеханика" - сначала как теоретическая, а затем и практическая дисциплина - преподавалась на Курсах мастерства сценических постановок (Курмасцеп) уже в 1918 году, то есть задолго до создания ЦИТа. Когда Мейерхольд и актер Леонид Вивьен открыли в Петрограде театральную школу нового образца, вести там гимнастику они пригласили некоего доктора Петрова. По-видимому, это был ученик Лесгафта, который вместе с его "естественной гимнастикой" преподавал на Курсах также теоретические предметы - анатомию и биомеханику. Возможно, что Мейерхольд подхватил понравившееся ему слово и использовал его в собственных целях, сделав лозунгом своего театра.
Расцвет обеих биомеханик - научной и театральной - пришелся на 1920-е годы, а позже, в изменившемся историческом контексте, этот термин практически вышел из употребления. Рассмотрев судьбу биомеханики как научной и практической дисциплины - части "научной организации труда", мы проследим затем ее путь в театр.
Генеалогия понятия
Впервые термин "биомеханика" встречается в совсем далекой от театра области - исследованиях живой клетки. Венский физиолог Мориц Бенедикт вводит его в работе о применении методов математики и механики к изучению клетки[529]. А его коллега из Страсбурга Эрнст Менерт использует это слово в заглавии своего труда, посвященного органогенезу - развитию органов у эмбриона[530]. Интересно, что, кроме заглавия, это слово больше в книге не встречается и потому кажется скорее лозунгом, чем установившимся термином или понятием. Образован термин "биомеханика" по аналогии с другими словами с приставкой био-, такими как биофизика, биохимия, биоакустика; не забудем "биогенетический закон" Эрнста Геккеля (его цитирует Менерт). Итак, термин "биомеханика" появился в контексте исследований онтогенеза - прижизненного развития организма. Отмечая, что в этом развитии механические факторы играют большую роль, биологи не могли и не хотели отрицать и органические его аспекты - отсюда и приставка "био". Тем более что это был период реакции на крайний механицизм в физиологии середины XIX века - время появления "витализма" - анти-механистического подхода в биологии и медицине. Бенедикт использует слова "нео-витализм" и "биомеханика" как синонимы[531]. А значит, первая часть слова ("био") важна не менее, чем вторая ("механика"); в этом неологизме обе его части - живое и механическое - уравновешивают друг друга[532].
Из эмбриологии и клеточной биологии термин перешел в дисциплину, называемую "теоретической механикой живых организмов", "животной" (animal), "анатомической" или "медицинской механикой". Попытка приложить законы математики и механики к живым организмам не нова - достаточно вспомнить тот же закон золотого сечения. Леонардо да Винчи и Джованни Борелли показали, что ходьбу, бег, плавание и полет можно объяснить принципами механики. Поворотным пунктом в развитии научной биомеханики стало изобретение в середине XIX века способа фотографической фиксации движения. Чтобы ответить на вопрос, есть ли в беге лошади такой момент, когда все четыре ее ноги находятся в воздухе, американец Эдвард Майбридж сделал синхронизированные снимки бега несколькими камерами через определенные интервалы времени. Примерно в это же время французский физиолог и президент Фотографического общества Этьен-Жюль Марей начал систематическое исследование движений с помощью хронофотографии - от полета птиц до балетных антраша. Пойдя дальше, немецкий анатом Вильгельм Брауне и его ученик Отто Фишер разработали математические методы анализа движений по снимкам. Они много изучали ходьбу, вызвав к жизни множество исследований локомоции; начатый их работами период получил в науке название "века ходьбы"[533]. Свой предмет Брауне и Фишер называли "теоретической механикой живого организма".
В России "теорией движений" больше всего занимался Лесгафт, которому нужен был прочный научный фундамент для создания "очеловеченной гимнастики"[534]. Его исследования устройства и функционирования опорно-двигательного аппарата и составили "биомеханику" avant la lettre - еще до появления самого термина (сам Лесгафт предпочитал говорить о "медицинской механике"[535]). Помочь в ее создании взялся его ученик Григорий Абрамович Коган. В Тамбове, где он служил земским врачом, Коган открыл образовательные "Курсы физического развития" и "лечебницу для приходящих больных, требующих физических и механических методов лечения" - клинику модной тогда "механотерапии". Его первые научные работы посвящены болезни века - туберкулезу; решив детально изучить проблему, он пишет о "биомеханических основах" легочного процесса[536]. В 1910 году в Тамбове выходит его труд по медицинской механике с подзаголовком "Теория физического развития человека. Биомеханика твердых тел"[537]. Автор предлагает учредить в университетах кафедры медицинской механики и ввести курс биомеханики твердых тел. Биомеханика, как "теория живых, костных рычагов, мышечных моторов и органических суставов", должна стать для ортопедии и протезирования тем же, чем биохимия является для физиологии. Вслед за философом-позитивистом Огюстом Контом Коган классифицировал естественные науки по роду энергии: "биоэнергетика - наука об эволюции сил органической жизни, биохимия - наука о химизме живого, биоакустика - наука об акустических законах в живых организмах"[538]. В этом ряду заняла место и биомеханика; она, в свою очередь, подразделялась на биостатику (механизмы поддержания позы или "живое стояние") и биодинамику (изучение моторики - "живых рабочих движений" и локомоции - перемещения организма в пространстве).[539] Коган считал знание биомеханики необходимым каждому врачу.
Если бы, пишет Коган, будущий медик на втором курсе... усвоил основательно теорию животных рычагов, мышечных моторов и органических суставов... значение центра тяжести и момента инерции... определение скорости и ускорения [органов] при передвижении, моментов вращения, мускулов и прочих сил, действующих на рычаги, то на третьем курсе [он] научно мог бы приступить к разбору механизма перелома, вывиха и искривления, а на четвертом курсе перед ним предстало бы, как следствие, механическое значение данной повязки, протеза, корсета и прочего механо-терапевтического акта[540].
Применение биомеханики не ограничивалось медициной; эта дисциплина в равной мере интересовала танцовщиков, спортсменов, художников. В начале 1920-х годов Коган читал в Государственном хореографическом техникуме (ныне Академия русского балета им. А.Я. Вагановой) курс лекций - по-видимому, один из первых в мире курсов биомеханики для танцовщиков. В дополнение к кафедрам биомеханики Коган предложил создавать "биомеханические институты" как теоретические и практические курсы для всех, кому может помочь знание этой области.
К сожалению, вышедшие в глубокой провинции работы Когана на медицинский мир влияния почти не имели. Автор искал признания за границей, просил немецких коллег дать отзыв на его труды, наконец, издал в столице предисловие к "Основам медицинской механики" отдельной брошюрой[541]. Однако востребованными его исследования оказались только после революции, на волне интереса к исследованиям труда.
Биомеханика и рационализация труда
После революции наука получила социальный заказ - исследовать трудовые движения, чтобы сделать их более эффективными. Нельзя сказать, что раньше таких исследований не было: в Москве при Обществе Научного института действовал Институт труда, физиологическое отделение которого возглавлял ученик И.М. Сеченова русский француз Виктор Анри. Однако до революции тема эта не была конъюнктурной, а потому масштабы исследований несравнимы. Как мы помним, движение за НОТ - научную организацию труда - развернулось в России уже в первые послереволюционные годы. В 1919 году в Петрограде академик В.М. Бехтерев создал Отдел труда в своем Институте по изучению мозга и психической деятельности и задумал новую дисциплину - "рефлексологию физического труда"[542]. В Москве в 1921 году существовало уже двадцать учреждений по исследованию труда. Лидирующее положение занимал Институт труда Гастева; после того как к нему присоединили Государственный институт экспериментального изучения живого труда, он стал головным в этой области и получил эпитет "центральный" (ЦИТ). В ЦИТ влили также Отдел психофизиологии труда из расформированного Московского психоневрологического института и Лабораторию по изучению движений при Экспериментальном институте научной съемки[543]. Оттуда в ЦИТ пришли физиолог К.Х. Кекчеев и фотограф Н.П. Тихонов; у обоих уже был опыт записи и биомеханического анализа движений[544]. В 1916-1918 годах Кекчеев работал ассистентом профессора Виктора Анри в Институте труда при Обществе научного института; вместе они подготовили перевод книги Жюля Амара "La machine humaine" ("Человеческая машина")[545]. В ЦИТе Кекчеев возглавил психофизиологический отдел, куда пригласил своего коллегу по Психоневрологическому институту Николая Александровича Бернштейна[546].
Укрупненный институт должен был работать по четкому плану, который Гастев доложил Ученому совету 30 сентября 1921 года. Структура научной работы ЦИТа должна повторять структуру производства - быть подобием тех операций, которые рабочий осуществляет над изделием. Пришедший из металлопромышленности, Гастев предложил изучать хорошо ему знакомые операции: удар молотком по зубилу и обработку ("опиловку") детали напильником. Их фиксация происходила в фотолаборатории; затем записи движения подвергались анализу на предмет их экономичности и эффективности; после этого их исследовали в физиологической и психотехнической лабораториях. "На выходе" устанавливался оптимальный способ выполнения операции, принимавшийся за образец - нормализованную схему, или так называемую "нормаль" движения[547]. Одной из первых в ЦИТе была создана лаборатория трудовых движений - ее-то и стали называть лабораторией биомеханики. Первым ее сотрудником стал Бернштейн; к нему присоединились физиолог А.П. Бружес и инженер А.А. Яловый. Вместе они усовершенствовали метод циклографии - съемки движения через равные промежутки времени, по которой можно было определять величину кинетической энергии или силы в любой точке движения.[548] Были составлены "нормали" удара (Бернштейн) и нажима (Бружес) и созданы специальные тренажеры для отработки этих движений. На фотографиях и кинокадрах, снятых в мастерских ЦИТа, можно видеть, как стоящие в ряд рабочие дружно бьют молотками по зубилу, осваивая "нормаль" удара[549]. При ЦИТе было создано акционерное общество "Установка" с семью отделениями для обучения разным рабочим специальностям - укладчика кирпича, токаря, плотника, штукатура; общество издавало свой журнал. Непосредственно на заводах создавались "установочные бюро" и "орга-станции" ("организационные станции"), где обучение шло без отрыва от производства. В отличие от трехлетнего курса фабрично-заводских училищ, на курсах ЦИТа обучали ускоренными темпами - всего за полгода. Всего до закрытия института в 1937 году на курсах было подготовлено почти полмиллиона рабочих и более двадцати тысяч инструкторов[550].
В соответствии со своей утопией Гастев стремился нормировать не только работу, но и быт: "творчество, питание, квартиры... интимную жизнь вплоть до эстетических, умственных и сексуальных запросов пролетариата". Как поэт, он призывал к "нормализации слов от полюса к полюсу" и легко придумывал неологизмы - вроде "киноглаза", который подхватил режиссер Дзига Вертов[551]. Гастев ввел термин "трудовые установки", имевший несколько значений: от "устанавливания" на работу, подготовки рабочего места, принятия рабочей позы - до психологической "установки" внимания, воли и чувств. Несмотря на такую словотворческую активность Гастева, термин "биомеханика" его неологизмом не был. По-видимому, в исследования трудовых движений он попал с легкой руки Когана. В 1919 году тот сделал доклад в петроградском Институте мозга о "биомеханике физического развития" (на тему, которой занимались создатели термина, немецкие физиологи Бенедикт и Менерт). По словам Когана, директор института Бехтерев в обсуждении заметил, что "при настоящем укладе жизни в стране биомеханика должна обслуживать главным образом труд и изучение труда"[552]. По-видимому, Бехтерев задумал создать при институте "Кабинет биомеханики рабочего физического труда", сделав заведующим Когана; по крайней мере, этот последний начал именовать себя "профессором биомеханики". В Физиотерапевтическом институте, созданном на основе физиотерапевтической клиники Психоневрологического института, по-видимому, благодаря Когану, была основана биомеханическая лаборатория[553]. Коган сделался настоящим пропагандистом биомеханики: выступал с докладами в Комиссии по улучшению быта ученых (КУБУ), Доме инженеров, Технологическом институте, читал лекции в Хореографическом техникуме, бывал в ЦИТе. В 1925 году вышел его том "Основы биомеханики труда", за ним последовали "Основы биомеханики физического развития человека" и "Основы биомеханики физических увечий". Всего он задумал пять томов, каждый - из нескольких книг, чтобы в итоге составилось систематическое изложение биомеханики с ее многообразными приложениями[554]. Первый том посвящался "трудовому народу", "его священным храмам труда" и "всем русским лаборологам"[555].
Однако московские "лаборологи" не спешили признавать работы Когана. Здесь были свои авторитеты - и прежде всего Бернштейн. В июле - августе 1925 года он читает лекции по биомеханике на курсах инструкторов Москпрофобра (на следующий год лекции вышли отдельным изданием) и завершает работу над книгой "Общая биомеханика"[556]. В предисловии он сетует на отсутствие руководств по этой дисциплине: труд Лесгафта завершен не был, а работу Когана Бернштейн считает "очень поверхностной"[557]. Критический отзыв был, видимо, продиктован тем, что земский врач Коган собственных экспериментов не проводил, пользуясь результатами чужих исследований. Десятью годами позже - когда тот сошел со сцены или вовсе ушел из жизни - Бернштейн его имени вообще не упоминает. Эту область до момента появления собственных работ он изображает как terra incognita:
В дореволюционной России исследование движений проводилось мало. Замечательные и во многом оригинальные работы П.Ф. Лесгафта по динамической анатомии, несмотря на их большой интерес, все же непосредственно не связаны с физиологией движений. Если назвать еще полный наблюдательности и остроумия, но, к сожалению, не подкреплявшийся экспериментами "Очерк рабочих движений человека" И.М. Сеченова, то этим исчерпывается все, что имелось в этом направлении до Октябрьской социалистической революции[558].
Ничего не пишет Бернштейн и о происхождении термина "биомеханика". Так как в дальнейшем отцом-основателем научной биомеханики будет считаться именно он, то постепенно утвердится мнение, что ему принадлежит и сам термин.
Биомеханика приходит в театр
Весной 1918 года Мейерхольд выступил с проектом Экспериментального театрального института, в учебной программе которого среди вспомогательных предметов значилась и анатомия[559]. А уже в августе он и Леонид Вивьен создали первый театральный вуз нового типа - Курмасцеп. В первом варианте учебной программы Курмасцепа значатся гимнастика, фехтование и сценическое движение. Инженер по первоначальному образованию, Вивьен с 1913 года вел драматический кружок на Курсах Лесгафта, где мог познакомиться с биомеханикой и "естественной гимнастикой"[560]. Возможно, по его инициативе в Курмасцеп и был приглашен некий доктор Петров (в ноябре 1918 года рассматривались три кандидатуры на должность преподавателя гимнастики и спорта). По-видимому, речь идет об А.П. Петрове - последователе Лесгафта, авторе первой "программы-минимум по физическому воспитанию" для советских школ. В 1919 году он был сотрудником Лаборатории труда, организованной Институтом мозга на Точном машиностроительном заводе, но лаборатория вскоре закрылась[561]. В Школе актерского мастерства (ШАМ) Петров "преподавал гимнастику по какой-то новой системе" - скорее всего, это был вариант "естественной гимнастики" Лесгафта - и "биомеханику", как вспомогательную дисциплину наряду с анатомией и физиологией[562]. Если все обстояло так, как можно предположить на основе уцелевших свидетельств, биомеханика впервые появилась в театре (театральной школе) как медицинская дисциплина с прикладным значением. А в марте 1919 года был утвержден второй вариант "Положения о Курсах мастерства сценических постановок"[563]. Там биомеханика значилась уже как практическая дисциплина - в разделе сценического движения, вместе с фехтованием, танцами и пантомимой, которую преподавал Мейерхольд[564]. В 1919-1920 годах слушатели Курсов вели театральные кружки на Балтийском флоте, ставили "массовые действа" на улицах и площадях города. Передвижные уличные представления на трамвайных площадках или грузовиках требовали от актеров усиленной физической подготовки. Мейерхольд, по-видимому, тогда же оценил и возможности той гимнастики, которую преподавал Петров, и термин "биомеханика". Переехав в Москву, режиссер ввел собственные занятия "биомеханикой", состоявшие в тренировке сценического движения с помощью определенных этюдов-упражнений. Так возникла "театральная биомеханика", во многом связанная с новой для Мейерхольда эстетикой конструктивизма. При постановке им "Великодушного рогоносца" в полной мере проявилась и новая концепция актера как в совершенстве владеющего своим телом акробата и трюкача.
В начале 1921 года термин "биомеханика" приобретает у Мейерхольда и его учеников программное звучание. 27 января 1921 года "Вестник театра" сообщал о том, что в Театре РСФСР-Первом "занятиями по движению - "биомеханикой" - руководит В.Э. Мейерхольд". В том же номере опубликована статья без подписи (вероятно, принадлежащая Константину Державину), где говорится о "воспитании актера на основе законов пан техники (sic!), выраженных... в физике, механике, музыке и архитектуре", об актере "как реальном физическом материале, подчиненном... общемеханическим законам: размеру, метру, ритму"[565].
Индустриальный Дельсарт
В январе 1921 года, в одно время с появлением термина "биомеханика" уже в собственном словаре Мейерхольда, начался дрейф навстречу друг другу двух континентов - нового театра и физкультуры. Сближение это сначала породило дитя по имени "Тефизкульт".
Сама идея "театрализации физической культуры" возникла, скорее всего, у главы Всевобуча Н.И. Подвойского[566]. Весной 1920 года он в составе Десятой армии участвовал во взятии Новороссийска, где в то время находился Мейерхольд. Пройдя курс молодого бойца, режиссер стал работать в политотделе Красной Армии вместе с будущим главой Всевобуча[567]. С окончанием Гражданской войны Подвойский приступил к новым обязанностям - воспитывать "красных спартанцев". В целях пропаганды физической культуры Всевобуч сделал 20 мая Днем спорта, а в октябре 1920 года в Москве был торжественно заложен физкультурный городок на Воробьевых горах. Планы были грандиозными: построить стадион на шестьдесят тысяч зрительских мест, горнолыжную трассу, велотрек, корты и - "театр массового действа"[568]. В это же время Мейерхольд начал в Москве свой "Театральный Октябрь"; к празднику революции он планировал поставить массовые действа с участием Всевобуча. А в конце года Мейерхольд и Подвойский выступили плечом к плечу на вечере "Всевобуч и искусство". Подвойский призывал сочетать "занятия физической культурой с массовым театральным действом", Мейерхольд - соединить "театр с природой и физической культурой"[569].
Кроме двух "родителей", Подвойского и Мейерхольда, у идеи "театрализации физической культуры" была и повивальная бабка - поэт Ипполит Соколов (1902-1974). В неполные семнадцать лет он уже состоял членом Союза поэтов, называл себя "экспрессионистом", начал писать трактат "Ритмология, или Наука о ритме в неорганическом, органическом и надорганическом мире" и основал философский клуб "Сад Академа". Из философов он особо почитал Анри Бергсона. "Когда вчувствовался я в "Творческую эволюцию", - признавался он, - то потекла вся моя жизнь по Бергсону, как-то по-иному даже с физиологической точки зрения"[570]. Однако, когда в начале 1921 года Соколова мобилизовали, жизнь его изменила свое русло. Теперь он отвечал за художественную часть Политсекретариата Московского бригадного территориального округа и разрабатывал "военно-трудовую гимнастику" для Всевобуча. Уже 5 января из Штаба округа в ТЕО Мейерхольду пришло письмо, в котором Соколов предлагал создать Дворец физической культуры - наподобие замышлявшегося на Воробьевых горах "физкульт-городка", только в более скромных масштабах. Находиться Дворец должен был в саду "Аквариум", где до этого размещался Цирк братьев Никитиных. А Мейерхольд как раз собирался поставить в этом цирке массовое действо "Взятие Бастилии". Через две недели после получения письма он встретился с Подвойским на показательных учениях армии и обсудил проект "городка Тефизкульта". С этим проектом Подвойский обратился к Луначарскому и получил одобрение[571].
15 марта Тефизкульт был официально основан под председательством Мейерхольда; его заместителем и двигателем проекта стал Соколов; кроме них в руководство входили еще по одному представителю от Всевобуча и ТЕО. У Тефизкульта была тройственная задача: бороться с "физическим вырождением трудящихся", организовывать массовые праздники и демонстрации и разрабатывать новую систему трудовой гимнастики. Самый насущный вопрос послереволюционной эпохи - о помещении - формулируется так: создать Центральную арену или городок Тефизкульта, который состоял бы из "показательных институтов, опытных станций... и спорт-площадок"[572]. Именно по этой причине - в связи с возможностью получить помещение для театра - проект живо интересовал Мейерхольда. Даже уйдя весной 1921 года с должности заведующего ТЕО, руководство Тефизкультом режиссер оставил за собой. Открытие городка было назначено на 1 мая; к этому празднику Мейерхольд готовил на Ходынском поле массовое действо "Борьба и победа" под девизом "театрализация физической культуры", с участием пехоты и кавалерии, пушек и самолетов, спортивных клубов и военных оркестров. Тем не менее оба проекта остались неосуществленными: на действо не дали денег, а "Аквариум" передали на лето Малому театру. Тефизкульт остался без помещения, Мейерхольд к нему интерес потерял и вплотную занялся работой с учениками - в том числе биомеханикой.
5 апреля 1921 года в "Вестнике театра" вышла его статья, написанная вместе с Валерием Бебутовым и Константином Державиным. Авторы писали о новой "физической культуре театра", которая "сомнительным психологическим законам изжившей себя псевдонауки... противопоставляет точные законы движения на основе биомеханики и кинетики"[573]. Биомеханика здесь понималась еще в первоначальном смысле - как научная дисциплина, в духе Гастева[574]. Этот "поэт рабочего удара" учил заводских рабочих управлять своим телом, движениями и станком: "тело - машина, работающий - машинист". 12 июня 1922 года в Консерватории состоялся доклад Мейерхольда "Актер будущего", а его ученики продемонстрировали под музыку Скрябина упражнения по биомеханике. Через месяц Гастев откликнулся статьей в "Правде". "В человеческом организме, - писал он, - есть мотор, есть "передача", есть амортизаторы, есть тончайшие регуляторы, даже есть манометры. Все это требует изучения и использования. Должна быть особая наука - биомеханика". При этом Гастев считал, что эта наука может не быть "узко трудовой - она должна граничить со спортом, где движения сильны, ловки и в то же время воздушно легки, механически артистичны"[575]. Так биомеханика одновременно стала визитной карточкой и Гастева, и Мейерхольда. Актеры Мейерхольда утверждали: "биомеханика - явление мировой важности"[576], а в ЦИТе открылась биомеханическая лаборатория. Обозревая события лета 1922 года, художник-конструктивист Любовь Попова назвала Институт труда Гастева и биомеханику движений Мейерхольда "оазисами среди всей... чепухи"[577].
Пока Соколов не разошелся с Мейерхольдом, он положительно относился к его биомеханике и даже включил ее вместе со своей трудовой гимнастикой в программу занятий "опытной станции" Тефизкульта, которую организовал в профучилище на Прохоровской мануфактуре. 3 мая 1922 года в Доме печати должно было состояться совместное выступление Соколова и Мейерхольда с рассказом о "биомеханической системе" и "системе трудовой гимнастики". 12 июня в Консерватории режиссер еще упоминал Тефизкульт. Однако летом, когда надежды на "Аквариум" рухнули, их пути разошлись. После следующего посвященного биомеханике вечера, состоявшегося 18 октября в Политехническом музее, Соколов начал критиковать своего бывшего партнера[578]. Он утверждал, что идея театрализовать физкультуру принадлежит исключительно Подвойскому и что Мейерхольд использует термин "биомеханика" как "метафору, аллегорию", без всякой научной точности. Соколов назвал театральную биомеханику "курьёзом" и "анекдотом", неспособным конкурировать ни с гимнастикой Лесгафта, ни с ритмикой Далькроза[579].
Восседая на руинах Тефизкульта, он решил сосредоточиться на создании собственной гимнастики. Ее движения должны быть не только построенными "по принципу экономии усилий" и в соответствии с "психо-физиологическим ритмом", но и выразительными[580]. Поэтому он предлагал взять за основу такой гимнастики ритмику - "пролетаризовать Далькроза"[581]. Объединившись с главой московских ритмистов Ниной Александровой, он даже изучал "ритмизацию трудовых процессов" на заводе "Электросила"[582]. Гастев, поддерживающий этот проект, к ритмической гимнастике относился отрицательно, как к "эффеминизирующей" и "расслабляющей" мужской организм[583]. Отказавшись от недостаточно маскулинного ритма музыки, Соколов перешел на ритм "технический" - ритм современной индустрии. В органе ЦИТа - журнале "Организация труда" вышла его статья "Индустриально-ритмическая гимнастика". Теперь он представлял себя уже не "пролетарским Далькрозом", а "индустриальным Дельсартом" и мечтал о "тейлоризованном театре", снабженном приборами и тренажерами вроде ЦИТовских[584]. Осенью Соколов объявил о создании собственной "Лаборатории театра экспрессионизма". Прием в нее проводился с помощью тестов: определялись "пригодность к профессии актера - быстрота и точность координирования движений, высокая степень внимания, памяти и ассоциирования". Открылась студия торжественно, но просуществовала всего несколько месяцев. Занятия - сугубо экспериментальные - вела "группа эксцентриков": Виталий Жемчужный, незадолго до этого руководивший Первым самодеятельным театром Красной Армии, преподавал здесь "социально-рационализованное действо", Валентин Парнах - свой "эксцентрический танец", Николай Львов - ритмизованное действие, а сам Соколов - "тейлоризованный жест и рефлексологию сценических движений". Свой курс, по свидетельству Львова, он вел "по какой-то странной системе, заставляя учащихся двигаться по различным геометрическим фигурам - по кругу, спирали, восьмерке". По-видимому, так, по примеру ЦИТа, отрабатывались "нормали" сценических жестов[585]. После закрытия студии Соколов работал литературным секретарем ЦИТа и учился в университете. Окончив его в 1925 году, он занялся историей кино, работал в кинокабинете ГАХН и к "тейлоризму" в театре больше не возвращался[586].
У театральной биомеханики стало одним противником меньше. Теперь главными оппонентами Мейерхольда и мишенью его критики выступили Дункан и ее последователи.
Биомеханика против пластики
В 1908 году, после концерта Дункан, растроганный Мейерхольд писал жене:
Можно было плакать от умиления. Отсутствие выучки. Восторг радости у плясуньи, как на зеленом лугу. Веселый рой. Описать эту картину можно только в дифирамбе. Поэты будут слагать песни в честь Дункан. Граждане поставят на площадях золотые памятники той, кто дать хочет детям радость, которая вытравлена в них шумом трамваев и автомобилей[587].
Однако сам он после 1908 года эволюционировал в противоположном направлении - от зеленого луга к трамваям и автомобилям. За какое-то десятилетие его отношение к пластическому танцу поменялось на противоположное. Он решил, что ни отношение Дункан к музыке, ни ее пластика его театру не подходят. Точный расчет при исполнении трюков Мейерхольд ставил гораздо выше эмоциональности свободного танца. Свою биомеханику он создавал как противоядие не только системе Станиславского, но и танцу Дункан. А когда Айседора приехала в Советскую Россию и получила покровительство высокопоставленных большевиков, он грубо напал на нее и на пластический танец в целом.
Тогда, в 1908 году, восторгаясь непосредственностью Айседоры, Мейерхольд вполне оценил значение ее искусства для театра. После поездки в Берлин и знакомства с Георгом Фуксом он пишет статью "Variétés, Cabaret, Überbrettl" (1908-1909; Überbrettl - буквально "супербар" - название первого в Германии литературного кабаре). В ней он утверждает: "Танец, акробатическое искусство, chanson, клоунада - все это может быть или сведено к дешевому балагану, или облагорожено в сторону подлинного искусства, которое будет влиять на зрителя не менее, чем драма"; в качестве примера Мейерхольд приводит Дункан. А в заметках к спектаклю "Царь Эдип" в постановке Макса Рейнхардта он замечает: "Айседора Дункан и солнце...", что нельзя назвать иначе как комплиментом танцовщице[588]. В "Заложниках судьбы" - спектакле по пьесе Федора Сологуба, поставленном в 1912 году, - танец героини на музыку "Лунной сонаты" решен в стиле Дункан[589].
Однако с появлением в России последовательниц Дункан ее стиль превращается в стереотип, и режиссер быстро от него дистанцируется. А заодно он пересматривает и свое отношение к музыке, которое теперь противоположно отношению к ней Дункан. Мейерхольд противопоставляет роль музыки "у Miss Fuller и Miss Дункан и их последовательниц", с одной стороны, и "музыкальные фоны" в цирке, варьете и восточном театре, с другой. Стремясь выразить навеянные музыкой чувства, Дункан ее психологизирует, превращает танец в мелодраму. Напротив, в цирке музыка используется как канва для движений, ритм которых не всегда совпадает с музыкальным. Музыка и движения могут вступать в отношения полифонии - например, актер может продолжать двигаться в музыкальную паузу и, наоборот, оставаться неподвижным на фоне бурной музыки. Мейерхольд формулирует это так: актер должен играть не "на музыку" (как танцуют дунканистки), а "на фоне музыки" (как работают актеры в цирке)[590]. Позже, в студии на Бородинской, он возьмется искоренять уже не только подход дунканистов к музыке, но и их пластику, а с приходом в студию ловкого и гибкого Валерия Инкижинова введет еще больше акробатики[591].
Как мы помним, в июле 1921 года в Москве появилась сама Дункан - приехала с намерением основать здесь школу для детей рабочих. 7 ноября, на День революции, она танцевала в Большом театре, а 11 ноября в Политехническом музее состоялся диспут, в котором участвовали Мейерхольд и Соколов. Оба обрушились на Дункан. Мейерхольд заявил, что "жестикуляция ее... не организована, случайна, слащава и совершенно не совпадает с... содержанием", упрекал в "порнографических тенденциях... желании во что бы то ни стало показать свое обнаженное тело"[592]. Соколов противопоставил ее "волнообразным" движениям и вычурным позам "прямолинейно-геометрический стиль РСФСР"[593]. Он призвал рационализовать "аморфные, похожие на детские каракули" движения пластичек, подчинив их "принципам экономии усилий" и совершая "по прямым линиям". Пластику, акробатику и ритмику в театре должна заменить "индустриальная жестикуляция - утилитарное движение нашей городской жизни, пространственные проволочные модели тейлоризированных жестов"[594].
Конечно, проблема заключалась не в обнаженности Дункан, а в том, что она, по мнению Мейерхольда, исповедовала ненавистный ему теперь "психологизм". И хотя к 1921 году Дункан и Станиславский давно уже разошлись (Айседора называла режиссера "un vieux gaga"[595], а тот перестал употреблять слово "пластика" и пользовался термином "сценическое движение"), Мейерхольду они все еще казались союзниками. Другая причина его атаки на Дункан - покровительство ей Луначарского, с которым у бывшего начальника ТЕО были давние счеты[596]. Нарком слыл патроном свободного танца и поддерживал Дункан и других пластичек. В пику ему Мейерхольд призвал оберегать нашу "молодежь от увлечения босоножьем и пластическим кривлянием"[597]. Еще до приезда Айседоры он писал: "Изморенные, дряблые тела интеллигентских голубчиков, этих "банщиков" и босоножек, веселящихся в мире тонально-пластических бредней [должны смениться] новой армией Всевобуча"[598]. Как он сам признавался, его биомеханика была задумана как противоядие пластике: "создавая биомеханику, я старался оберечь актерскую молодежь от увлечения слащавым босоножьем а-ля Дункан или пластическими кривляниями в духе Голейзовского"[599].
Несмотря на яростные атаки со стороны Тефизкульта, Дункан, как мы помним, в конце года удалось открыть свою школу. Раздосадованный Мейерхольд пророчествовал: народ "потребует закрытия всех так называемых "хореографических" школ. Красный стадион вытеснит все то нездоровое, что культивируется в школах пластики и босоножья"[600]. Этот день наступил два года спустя, когда частные студии были закрыты декретом Моссовета. Пластику тогда обозвали "плаституцией"[601] и кое-где стали заменять биомеханикой. Секретарь Ассоциации современного танца Н.В. Пясецкая заявила, что главная цель обучения танцу - "воспитание биомеханических комплексов... у новых поколений"[602]. Между тем биомеханические упражения часто напоминали пластические этюды и даже выполнялись на ту же музыку Шопена, Листа и Скрябина[603]. Даже Соколов - правда, уже после того, как рассорился с Мейерхольдом, - признавал: "всё, что когда-то говорил Мейерхольд о пластике Дункан, приложимо и к биомеханике. Почему иллюстрационные движения Дункан, подражающие ветерку или морской волне, - плохи, а иллюстрационные движения стрельбы из лука (!) или игра кинжалами (!) в биомеханике - хороши?"[604]
Как это было с танцами машин, мода на биомеханику скоро прошла не только в театре, но и в науке. Термин превратился в одиозный в результате политически нагруженных дискуссий между "диалектиками" и "механистами". В 1924 году группа философов во главе с А.М. Дебориным поставила вопрос о внедрении в науку диалектического материализма. На это ученый-большевик И.И. Скворцов-Степанов заявил, что никакого иного мышления, кроме механистического детерминизма, естествознание не знает и знать не будет, а потому все разговоры о введении диалектики противоречат научному прогрессу[605]. В 1926 году дискуссия состоялась в Институте научной философии, а в декабре 1927 года, во время съезда партии, - в помещении Театра имени Мейерхольда. От исхода этого политически заостренного диспута зависела судьба не только философии, но и биомеханики. Дискуссия "механистов" с "диалектиками" продолжалась еще полтора года с переменным успехом, но в итоге первые потерпели поражение. Пострадала и биомеханика. Даже С.М. Эйзенштейн, когда-то читавший о ней лекции, теперь находил в самом слове "неприятный механический привкус"[606]. В науке тоже от него отказались, заменив более "диалектичной" "биодинамикой". После 1931 года слово "биомеханика" - по крайней мере, в заглавиях работ - не решались употреблять даже Гастев и Бернштейн, несмотря на то что в этой полемике они не участвовали[607].
Но биомеханика не умерла - лишь ушла на время в подполье. Уже в 1939 году в Институте физкультуры имени П.Ф. Лесгафта была основана кафедра биомеханики. Начиная с Лесгафта, научная биомеханика решала задачи прикладные, которые ставили перед ней гимнастика, спорт, танец, сценическое движение. Практики находили в ней много для себя полезного. Всем были известны работы Бернштейна по биомеханике. Историк балета Любовь Дмитриевна Менделеева-Блок ссылалась на них как на основополагающие для этой области[608]. Автор учебников по сценическому движению Иван Эдмундович Кох не без гордости утверждал, что приходится Бернштейну учеником[609].
Бернштейн посвятил отдельный труд вопросу о том, какое движение считается ловким. Ловкость он определял как "способность двигательно выйти из любого положения... справиться с любою возникшей двигательной задачей: 1) правильно (т. е. адекватно, точно), 2) быстро (т. е. скоро и споро), 3) рационально (т. е. целесообразно и экономично), 4) находчиво (т. е. изворотливо и инициативно)"[610]. Это было очень близко к тому, что писал Лесгафт, и к тому, что требовал от актеров Мейерхольд.
Но между биомеханикой научной и театральной существовали и серьезные различия. Водораздел проходил по линии "красоты". На вопрос, следует ли включать критерий красоты в понятие ловкости, Бернштейн отвечал отрицательно: "Красота проявляется всегда как вторичный признак... Нашему взору представляется гармоничным, пластически прекрасным все то, в чем сочетается вместе целесообразность и экономичность"[611]. В этом Гастев и Бернштейн были заодно с рационализаторами труда, главная цель которых - функциональность. Однако в театре действуют другие законы. Попытка Соколова создать трудовую гимнастику, которая сочетала бы эффективность с выразительностью, не удалась. Как и всякому театральному человеку, Мейерхольду было ясно, что функциональность и выразительность - разные вещи, и эффективные движения далеко не всегда наиболее экспрессивны. Оказалось, что тейлоризм в театре нельзя понимать буквально. Теория трудовых жестов - вполголоса признавали ученики Мейерхольда - для сцены не годится; в театре должен быть другой, "театральный тейлоризм"[612].
Итак, пластический танец в России начался "танцевальными идиллиями" и "античными утренниками" Дункан, а завершился конструктивистскими "танцами машин" и театральной биомеханикой. Еще один резкий поворот предстоял ему в начале 1930-х годов, когда в театре, и не только, последовало наступление академизма. Интересно, что проходило оно под лозунгом возврата эмоциональности. В этой связи вспомнили и о Дункан, которую до этого третировали за сентиментализм и слащавость. Теперь о ее танце высказывались ностальгически - в унисон с Михаилом Фокиным, писавшим о том, что Дункан "не фабричные трубы, семафоры, колеса, пропеллеры... изображала. Нет, линиями живого тела говорила нам танцовщица о радостях и горестях жизни"[613]. Хотя балетмейстер к тому времени жил в США, "американизма" в танце он решительно не принимал. И даже Александр Румнев, чьи "супрематические" танцы Дункан когда-то раскритиковала за отсутствие в них живого чувства, соглашался: "простое движение, исполненное искреннего волнения, сейчас ценнее самого замысловатого антраша, самых блестящих фуэте"[614]. Сторонник экспериментов Алексей Сидоров теперь предлагал "идти не по линии какой-то новой техники и формы, а по линии одухотворения внутренним образом, идеей или смыслом"[615]. Возрождение танца видели в "большем внутреннем переживании", в нахождении художественного образа, "основной идеи". Так, уйдя от Дункан, новый танец, в каком-то смысле, к ее же идеям и вернулся.
Часть II
Выбор пути
Свободный танец стал частью главных художественных и антропологических проектов эпохи. Один из них - вагнерианский проект синтеза искусств; над соединением живописи, танца и музыки работали, каждый по-своему, Сергей Дягилев в "Русских сезонах" и Василий Кандинский в своих экспериментальных "балетах". Другой проект - идея "абстрактного" или "абсолютного" искусства - самодовлеющего, не нуждающегося ни в комментариях, ни в каком-либо внешнем обосновании или сопровождении. Над созданием "абстрактного танца" в Германии в 1910-е годы работали тот же Кандинский с танцовщиком Александром Сахаровым и Рудольф Лабан с учениками, создав в результате так называемый Ausdruckstanz - немецкий экспрессивный танец.
С самого момента своего рождения свободный танец был прочно связан с музыкой. Дункан, к вящему ужасу меломанов, стала использовать произведения Бетховена, Шопена, Скрябина. Но ее вряд ли можно было упрекнуть в профанации - к музыке она относилась более чем серьезно. Ее концерты наряду с танцевальными номерами, включали исполнение инструментальных произведений, а уроки в ее школе начинались со слушания игры на фортепиано. Музыка переносила зрителя-слушателя в другой мир, навевала настроение, вызывала нужные для восприятия танца ассоциации. Эксперимент Дункан завершился тем, что танец стали ценить за его способность быть верным музыке, выразить заключенные в ней чувства. Соединение их стало частью эстетической программы свободного танца и критерием его оценки: "Ритм человеческих движений целиком слился с музыкой. Движение стало музыкальным"[616]. И танцовщики и педагоги стремились к наиболее полному их соответствию: Эмиль Жак-Далькроз создал свою "ритмику", "Гептахор" - метод, который так и назывался - "музыкальное движение". Пересмотрев отношения музыки и хореографии, Михаил Фокин, Федор Лопухов и Джордж Баланчин смогли реформировать классический балет и создать новые жанры бессюжетного балета, построенного по законам музыки или отношений абстрактных элементов. Даже те танцовщики-экспериментаторы, кто предпочитал выступать без аккомпанемента, обращались к ней как к источнику метафор, говоря, например, о "музыке тела". Кстати, от соединения движения с музыкой выигрывали не только профессиональные танцовщики, но и любители. К тому удовольствию, которое они получали от занятий танцем или гимнастикой, прибавлялось еще и "символическое удовольствие", связанное с совершенно особой деятельностью - музыкально-двигательной импровизацией[617].
Танец дал всем - но в особенности женщинам - новое пространство свободы, возможность освоить новые социальные роли и пути самореализации. Благодаря танцу, гимнастике и спорту, социально приемлемым стало то, чем женщины до этого могли наслаждаться только у себя дома, при закрытых дверях[618]. Свободный танец возник вместе с новой философией телесности, когда тело и его движения стали считаться неотъемлемой частью человеческой сущности, ключом к ее пониманию и совершенствованию. На движение возлагали особые надежды: в нем видели средство не только освободиться от условностей и стереотипов, но и обновить восприятие мира, развить уже существующие способности и сформировать новые. Со свободным движением соприкасался проект психофизического совершенствования человека - расширения границ восприятия и даже создания новых его видов путем объединения нескольких ощущений в так называемые синестезии. Соединить движение, цвет и звук пытались в Петрограде художник и музыкант Михаил Матюшин с учениками, в Москве - сотрудники Российской академии художественных наук, следуя программе Кандинского.
В экспериментах танцовщиков с движением столкнулись два излюбленных мифа современности - о Природе и Машине. Они стали двумя полюсами нового танца, между которыми танцовщики делали свой выбор. Если Дункан и ее последователи стремились вернуть движениям современного человека "природную простоту" и "первоначальную естественность", то футуристы, напротив, воспевали Машину. Критики и хореографы спорили о том, нужно ли видеть в танце спонтанное выражение чувств или же наслаждаться абстрактной динамикой, "игрой сил"; обсуждали, какие движения лучше - "естественные", подобные природным, или "искусственные", как в популярных в 1920-е годы "танцах машин". С одной стороны, принципы движения возводили к представлениям о "природной" гармонии, а с другой - связывали с наукой: биомеханикой и физиологией. Какие именно движения предпочесть - целостные или фрагментарные, органические или механические, абстрактные или репрезентативные, - зависело от эстетических пристрастий и мировоззрения танцовщиков.
С самого момента рождения свободный танец был выбором - выбором определенных принципов, ценностей и ориентиров, философии и образа жизни. Перед этим выбором стояли представители всех течений - от классического балета, немецкого экспрессивного танца и американского модерна до современных направлений, таких как контемпорари и контактная импровизация. Пытаясь сформулировать общие принципы свободного движения, практики и теоретики танца обращались к своему личному и коллективному опыту, современным им эстетическим взглядам, философским и научным концепциям. Делая выбор между усилием и легкостью, природой и машиной, индивидуальным чувством и абсолютным движением, они ориентировались на идеалы своей эпохи. Во многом этот выбор уже содержался в том пути, по которому в самом начале ХХ века пошла Айседора Дункан. А потому она останется нашим проводником и во второй части книги.
Глава 7
"Сделать то, что велит музыка"
Константин Сергеевич Станиславский любил наблюдать за Айседорой во время ее спектаклей, репетиций и творческих исканий. Звучала музыка - и "она от зарождающегося чувства сначала менялась в лице, а потом со сверкающими глазами переходила к тому, что вскрывалось в ее душе"[619]. Бившийся над вопросом о правде чувств в театре, режиссер решил взять в помощники музыку и даже как-то раз сделал "музыкальность" синонимом "искусства переживания"[620]. В его эпоху музыка сделалась эмблемой страстей и средством вызвать к жизни самые глубокие чувства. Для придания своему танцу большей выразительности Дункан стала брать музыку серьезную, не считавшуюся танцевальной, дансантной. У нее, считали современники, "пустоту старой балетной музыки заполнила эмоциональность Глюка и Шопена, пафос греческих хоров и подъем Шестой симфонии Чайковского"[621]. Никогда еще в театре танца музыка не была поставлена на такую высоту; использовать ее эмоциональную силу стало частью эстетической программы свободного танца. А вместе с этим вновь встали вопросы о природе этой силы - почему музыка так действует на человека? и что значит - соединить ее с движением?[622]
"Великое и страшное дело"
Под влиянием музыки Лев Толстой бледнел и менялся в лице - до выражения ужаса[623]. Чрезвычайно музыкальный - он сам играл, слушал знаменитых исполнителей, - Толстой всерьез задумывался над загадкой музыки. Он, конечно, знал слова Шопенгауэра о музыке как "стенографии чувств". Но в глубине души у него "все-таки оставалась некоторая доля недоумения: Que me veut cette musique? [Чего хочет от меня эта музыка?] Почему звуки так умиляют, волнуют и раздражают?"[624]
Те же самые вопросы мучают героя его "Крейцеровой сонаты":
Музыка заставляет меня забывать себя, мое истинное положение, она переносит меня в какое-то другое, не свое положение: мне под влиянием музыки кажется, что я чувствую то, чего, собственно, не чувствую, что понимаю то, чего не понимаю, что могу то, чего не могу... И потому музыка только раздражает, не кончает. Ну, марш воинственный сыграют, солдаты пройдут под марш, и музыка дошла; сыграли плясовую, я проплясал, музыка дошла; ну, пропели мессу, я причастился. Тоже музыка дошла; а то только раздражение, а того, что надо делать в этом раздражении, - нет. И оттого музыка так страшно, так ужасно иногда действует[625].
Музыка настолько раздражает чувства героя, что приводит его к безумию и убийству. В страхе перед ее иррациональной властью он предлагает учредить над музыкой "государственный контроль, как в Китае, чтобы не давать возможности безнравственным раздражениям овладевать нами"[626]. Как известно, о музыке как мощной и потенциально опасной силе писал еще Платон, советуя поставить ее на службу государству и "установить, путем твердых законов, бодрящие песни, по своей природе ведущие к надлежащему"[627].
В попытке объяснить иррациональную силу музыки Толстой проводит аналогию с гипнозом: "музыка действует, как зевота, как смех: мне спать не хочется, но я зеваю, глядя на зевающего, смеяться не о чем, но я смеюсь, слыша смеющегося"[628]. И действительно, в то время гипнотизеры на своих сеансах часто использовали музыку с целью вызвать ту или иную эмоцию. А гипноз тогда считался таинственным и чрезвычайно опасным средством. Сближение музыки и гипноза заставляло - и не только Толстого, но и врачей - бояться за душевное здоровье тех, кто музыкой увлекался. Некоторые даже опасались, что чрезмерное увлечение музыкой перерастет в "психическую эпидемию". "Укажите мне ту интеллигентную семью, где бы не раздавалась музыка - игра на рояли, на скрипке или пение, - писал невролог Г.И. Россолимо. - Если вы мне укажете на таковую, я в ответ назову вам также дома, где инструмент берется с бою, особенно, если в семье преобладает женский пол"[629]. Подобно герою "Крейцеровой сонаты", Россолимо предлагал ввести "медико-психологическую нормировку эстетического воспитания": исключить из школьной программы "некоторые виды современного вырождающегося искусства", запретить детям посещение театров и участие в любительских спектаклях, а музыкальное образование ограничить хоровым пением. Однако сам доктор был страстным любителем музыки и часто устраивал у себя дома импровизированные концерты. Однажды у него гостил скрипач-виртуоз Адольф Бродский. Хозяин приготовил ему сюрприз - достал на вечер несколько скрипок Страдивари; растроганный теплым приемом, Бродский много играл - в том числе "Дьявольские трели" Тартини[630]. В тот вечер и сам врач, и его гости, должно быть, особенно остро ощутили дьявольское наваждение музыки - ее, говоря словами "Крейцеровой сонаты", "великое и страшное дело".
Задолго до Толстого вопрос о том, почему музыка "раздражает" чувства, задавал Готхольд Эфраим Лессинг. Он думал, что это происходит из-за отсутствия в музыке "гармонической плавности" и внезапных перемен настроения:
Вот мы предаемся трогательной меланхолии и вдруг приходим в озлобленное состояние. Как? Почему? Против кого? Всего этого музыка не может выяснить; она оставляет нас в этом отношении в неизвестности и в тумане... Мы ощущаем как во сне; и все эти бессвязные ощущения больше утомляют слушателя, чем доставляют ему наслаждение[631].
Лессинг сравнивал музыку с поэзией, и сравнение выходило в пользу последней. В отличие от музыки, действующей как гипноз - в обход сознания и воли, поэзия обращается к осознанным, произвольным и общезначимым чувствам читателя, к аффектам его души. Она "никогда не позволяет нам потерять нить наших ощущений; тут мы не только знаем, какое чувство мы испытываем, но также - и почему испытываем его". Только при этом условии, считал Лессинг, "внезапные переходы от одного настроения в другое не только терпимы, но даже приятны". Музыкальное произведение, таким образом, только выиграет, если добавить к нему слова. Поэтический текст мотивирует перемену чувств и свяжет противоречивые состояния "при помощи отчетливых понятий, которые могут быть выражены только словами". Опредмечиваясь в поэтических идеях и образах, музыка перестанет раздражать слушателя своими внезапными переменами настроения и принесет ему наконец высшее удовольствие[632]. Лессинг здесь также неявно цитировал Платона, считавшего в музыке важным прежде всего слово, затем - ритм и только после этого - звук. Принесет пользу только музыка, положенная на слова; музыки чисто инструментальной Платон не признавал как демонстрацию чисто технической виртуозности, находя "отдельно взятую игру на флейте и на кифаре... безвкусной и достойной лишь фокусника"[633].
Но опредметить музыку можно не только словами. В "Крейцеровой сонате" Толстой писал, что музыка разрешается в действии - марше, молитве или пляске. Цитируя его, Выготский спрашивал: "если военный марш разрешается в том, что солдаты браво проходят под музыку, то в каких же исключительных и грандиозных поступках должна реализоваться музыка Бетховена?"[634] Великая музыка должна была найти не менее талантливое, а главное - действенное, физическое воплощение. Платон рекомендовал обучать музыке не иначе как в сочетании с гимнастикой: первая влияет на душу, размягчая и изнеживая ее, вторая - действует на тело, воспитывая в человеке силу и мужество. На вопрос Толстого - что делать, чтобы "музыка дошла"? - создатели нового танца отвечали: надо передать ее движением, соединить с жестом. По поводу же того, как именно соединить, имелись разные мнения. Одни предлагали вернуться к первоначальному единству музыки, слова и жеста, характерному для античного театра, другие - реализовать программу Платона о сочетании мусического и гимнастического воспитания. Так в начале ХХ века вновь появились "орхестика" и "ритмика".
Хорея, орхестика, ритмика
В Древней Греции поэзия, или распевная речь, музыка и танец относились к мусическим искусствам - μουσικ и практиковались только вместе - в театре, в виде песни-пляски, или хореи. Возврат к синкретическому единству мусических искусств, их новый синтез и в конечном счете создание современного Gesamtkunstwerk стало мечтой театра рубежа XIX и ХХ веков.
Первый путь - исторической реконструкции хореи, или того первоначального единства, в котором мусические искусства пребывали в античном театре, - был особенно сложным. В отличие от скульптуры или живописи, мусические искусства - это не собственно произведения, а сама человеческая деятельность, которая предшествует произведениям и из которой они возникают[635]. И если некоторые произведения-объекты - картины или статуи - дошли до нас почти в неприкосновенности, то о художественной деятельности мусических искусств известно гораздо меньше. Тем заманчивее казалась мысль каким-то образом эти последние восстановить, воспроизвести.
По словам Роджера Бэкона, возвращающего античную традицию хореи, "пляска и все изгибы тел сводятся к жесту, который есть корень музыки, ибо он находится в соответствии со звуком благодаря сходным движениям и надлежащим конфигурациям"[636]. Если принять, что античная поэзия началась с отбиваемого ритма, то можно попытаться прочесть ее как своего рода запись танца или инструкцию по созданию звуков и жестов - например, реконструировать движения, "закодированные" в поэмах Гомера или в античных трагедиях и комедиях. Еще в 1903 году Айседора Дункан задумала поставить трагедию Эсхила "Просительницы" с хором - поющим и пляшущим. Для хора она наняла десять греческих мальчиков, чтобы найти музыку, слушала византийские гимны и консультировалась с греческим священником, а движения пыталась восстановить на основе сохранившихся вазовых и скульптурных изображений. Довольно скоро, однако, она поняла, что это слишком сложная для нее задача; практические трудности положили конец ее греческому эксперименту[637].
Предпринимались попытки реконструировать не только спектакли, но и обучение мусическим искусствам, которое - по "орхестре", где в античном театре размещался хор, - иногда называли орхестикой. Согласно Платону, "одну часть орхестики составляет то, что относится к звуку, то есть гармонии и ритмы... Другая же часть касается телодвижений, которые имеют нечто общее с движением звука: это ритм"[638]. "Орхестикой" назвала свою систему обучения свободному танцу венгерка Валерия Дьенеш (1879-1978). Она училась математике и физике в Будапеште, одной из первых в стране женщин получила докторскую степень, а затем отправилась слушать лекции Анри Бергсона в Коллеж де Франс. В Париже Валерия увидела танец Айседоры и стала посещать студию ее брата Раймонда. Там занимались гимнастикой, пряли, ткали, шили одежду и обувь, практикуя образ жизни, максимально приближенный к "естественному". Вернувшись в 1913 году в Венгрию, Дьенеш стала работать над собственной "наукой о движении", слагающейся из четырех дисциплин: пластики или стереотики (анализ пространства), ритмики (анализ времени), динамики (анализ энергии) и семиотики ("анализ символов, смыслов и значений"). Грандиозный теоретический синтез Дьенеш был похож на проект Рудольфа Лабана, но создавался независимо (встреча двух теоретиков и практиков движения произошла только в 1940-х годах). Венгерская школа орхестики просуществовала до конца Второй мировой войны, была запрещена при коммунистах и возобновлена полвека спустя усилиями сына Дьенеш Гедеона и учеников[639].
Немногим ранее в Женеве начал создавать свою систему музыкально-двигательной педагогики Эмиль Жак-Далькроз (1865-1950). Начинающим музыкантом он отправился в Алжир дирижировать местным оркестром и столкнулся там с задачей обучения местных музыкантов ритму. Ритм стал сердцем его педагогической системы, в которой ученикам предлагалось отбивать сложные ритмические фигуры - сначала руками, а когда рук не хватало, ногами и головой; таким образом, задание превращалось в некое подобие танца. Впервые с античности обучение музыке проходило в гимнастическом зале. Далькроз думал, что нашел эффективный способ соединить обучение музыке с гимнастикой - как это и предписывал Платон, - чтобы музыка не "раздражала нервы", а, напротив, способствовала лучшему воспитанию. Себя он видел не только музыкальным педагогом, но воспитателем юношества вообще: ставил целью "довести наши нервные центры до гармонического развития, до процветания" и, в духе современного ему увлечения евгеникой, надеялся, что дети "передадут свои облагороженные инстинкты потомству"[640]. В его Институте ритмики преподавались шведская гимнастика, пластика, танец и пантомима, читались лекции по анатомии и физиологии, а сам он объяснял технику правильной ритмичной походки.
Сначала Далькроз окрестил свою систему "эвритмией", но потом, когда это слово стал употреблять Рудольф Штайнер, сменил название на "ритмику". Термин существовал еще в античности, означая временные характеристики музыки, ее размеренность или "размерность", соответствие различным поэтическим ритмам, или размерам. Далькроз утверждал, что его ритмика берет свою "таинственную, почти религиозную" силу от античной хореи[641]. Еще мальчиком Далькроз мечтал, что для него когда-нибудь выстроят театр; такой театр ему удалось создать в Хеллерау. Кульминацией его недолгой там деятельности стала постановка "Орфея и Эвридики" К.-В. Глюка при помощи режиссера Адольфа Аппиа, художника Александра Зальцмана. Для постановки учащиеся составили "античный" хор, который пел и двигался одновременно. На спектакле присутствовал весь художественный бомонд - Бернард Шоу, Поль Клодель, Анна Павлова, Вацлав Нижинский. Очевидцы писали, что постановка "дышит античностью", видели в ней Gesamtkunstwerk - единство музыки, пластики и света[642].
Возможно, ритмика отвечала вкусам европейских буржуа лучше, чем танец Дункан. В отличие от Айседоры, Далькроз не проповедовал "религию красоты человеческого тела", а требовал от учеников точности и дисциплины. В отличие от струящихся туник у босоножек, практичные трико ритмистов зрительно разбивали линии тела. Свою ритмику Далькроз позиционировал не как танец, а своего рода "сольфеджио для тела". На улицах Хеллерау случалось видеть человека, бегущего "ритмическим рисунком"[643]. Особо ценилось умение одновременно отбивать разные ритмы: например, двудольный метр - головой, триоли - руками, квитоли - ногами. Ученики Далькроза достигали в этом виртуозности. Видевший выступление ритмисток Сергей Мамонтов описывал, как те, получив задание, "напряженно сосредотачиваются, даже зажмуриваются, но почти всегда выходят победительницами из всех предлагаемых трудностей"[644]. Навыки полного контроля над телом вызывали бурный восторг сторонников Далькроза и столь же бурное неприятие критиков, обвинивших ритмику в формализме, механистичности и отсутствии эмоционального переживания. Однажды Дункан посетила такой институт ритма[645]. Знаменитую танцовщицу встретили цветами. Но, увидев механические, связанные с музыкой только по форме, а не эмоционально движения девушек, она вернула букет со словами: "Я кладу эти цветы на могилу моих надежд". По словам Федора Сологуба, последователи Далькроза заменили "дионисийскую" пляску армейской муштрой, превратив в "дрессированный пляс"[646]. Ритмике, казавшейся ему занятием военно-аристократическим, Сологуб противопоставил "демократические" хороводы босоножек. Он явно предпочитал последних и как-то заставил снять обувь и чулки даже дам из общества - актрис-любительниц, игравших в его пьесе "Ночные пляски"[647].
Но у ритмики в России нашлись и сторонники. Вернувшись в 1907 году из Парижа, Н.А. Римский-Корсаков писал о пользе ее для музыкального воспитания; тогда же Надежда Гнесина перевела курс лекций Далькроза; двумя годами позже выпускница его женевского института Нина Александрова стала вести занятия в школе сестер Гнесиных[648]. В 1910-х годах ритмику преподавали в балетных и театральных школах, в женском медицинском институте, на Бестужевских курсах, в частных домах. Кроме Александровой занятия вели выпускники Хеллерау В.А. Альванг-Гринер, М.А. Румер, Н.В. Романова, сын известного психиатра Н.Н. Баженов. Но, пожалуй, больше всех для ритмики сделал Сергей Михайлович Волконский - князь, внук декабриста, бывший директор императорских театров. Еще до знакомства с Далькрозом он критиковал современный ему театр за отсутствие "музыкальности": актеры танцуют под музыку, но не живут в ней. Волконский поставил задачу "омузыкалить" сценическое движение и увидел средство для этого в ритмике[649]. Побывав в Хеллерау, он стал последователем Далькроза. Личный опыт пляса перевернул жизнь бывшего чиновника от театра. В Петербурге он на собственные средства открыл Курсы ритмической гимнастики и начал издавать "Листки Курсов". Эпиграфом к ним стали слова Далькроза: "Ритмическая гимнастика - это прежде всего личный опыт"[650]. На открытие Курсов мэтр прислал из Хеллерау приветствие, в котором писал: ритм - это "единственная сила, могущая создать форму, не разрушая своеобразия... Ритм никогда не насилует личность"[651]. Волконский, напротив, больше всего ценил надличный характер ритмики, ее способность перевести восприятие музыки "из психологической области личного усмотрения... в математическую область музыкально-объективных длительностей"[652]. В ритмике он видел способ дисциплинировать ум и тело, поставить под контроль эмоции, обуздать "великую и страшную силу" музыки. В отличие от "субъективного" танца Дункан, ритмика "объективна" - это сама "музыка, превращенная в пластические движения"[653]. Если Дункан - "пляшущее я", то ритмика - "пляшущая музыка"[654]. Князь негодовал, когда ритмистов, также занимавшихся босиком, путали с босоножками. Однако, по-видимому, и его самого и других последователей Далькроза в ритмике привлекало не формальное "делание нот" руками и ногами, а непосредственное переживание соединенного с музыкой движения. Это было так сильно, что давало силы продолжить занятия в страшные революционные годы, когда жизнь проходила "между острогом и уроком пластики, между расстрелом и репетицией"[655].
Кроме Петербурга курсы ритмики открылись в Москве, Саратове, Киеве, Риге. В 1912 году в Россию с демонстрациями ритмических упражнений и этюдов приехал сам мэтр с ученицами. Перед зрителями предстали "толстый господин архи-буржуазного типа" и девушки - "не упомрачительно красивые, не идеально сложенные", к тому же одетые как монашенки - в "черные чулки, черные юбочки из саржи и коленкора и черные вязаные фуфайки-безрукавки". Тем не менее из этих девушек Далькроз сделал "каких-то фей, каких-то сильфид, обладавших абсолютным слухом, грациозных, красноречивых в каждом шаге, в каждом движении"[656]. Николай Евреинов восхищался: "Семь молодых девушек, как одна, поднимались с земли, впервые почувствовав ритм в сбивчивой сначала импровизации на рояли своего учителя. И как поднимались!" Очевидно, любитель понежиться утром в постели, он добавлял: "Знать, что так свободно и красиво можно просыпаться утром, значит навеки простить час восхода солнечного, вновь зовущего душу к действительности"[657]. Мнения зрителей разделились. Одни не видели в этих выступлениях главного, что ценили в танце Дункан, - "личного переживания". Другие, как Максимилиан Волошин, считали, что Далькроз и Дункан вместе создают новую "культуру танца"[658].
После революции ритмика пережила короткий расцвет. Интеллектуалы искали в ней основу новой культуры, "синтез духа и тела, работы и игры", средство пробудить дремавшие силы общества[659]. В мае 1918 года Нина Александрова с учениками продемонстрировала широкой публике ритмические упражнения и игры. Посмотрев этюды на трудовую тематику - имитацию косьбы, пилки дров и работы на конвейере, - Луначарский заявил, что от этой работы "веет новой весной"[660]. А уже осенью Наркомпрос собрался "ввести ритмическое воспитание во все учебные заведения республики". Как и Далькроз, Луначарский собирался последовать рекомендациям Платона о соединении гимнастического и мусического воспитания юношества. За помощью обратились к Волконскому - тот предложил начать с подготовки преподавателей и организовать с этой целью институт, а директором сделать Александрову. Кроме ритмики в Государственном институте ритмического воспитания преподавали пластику, "дыхание", музыкальную импровизацию; семинар по стиховедению вел Вячеслав Иванов, считавший, что "в каждом произведении искусства, хотя бы пластического, есть скрытая музыка" и что "душа искусства музыкальна"[661]. Зимой 1918-1919 годов занимались в шубах, играли на фортепиано окоченевшими пальцами. Но уже летом было выпущено шестнадцать "инструкторов-руководителей по ритмике в Единой трудовой школе". А еще через год институт устроил в бывшем театре Зона "ритмическую демонстрацию в полтораста человек"[662].
Ритмикой заинтересовались психологи и врачи. В 1921 году в институте открыли лабораторию по изучению психофизиологического воздействия ритмики на детей под руководством невролога Россолимо - того самого, который так боялся вредного воздействия музыки, - и лабораторию по применению ритмики в научной организации труда. На заводе "Электросила" Александрова записывала нотными знаками ритм трудовых движений, а кинематографист Н.П. Тихонов вел их съемку[663]. В Петрограде Курсы Волконского были преобразованы в Институт ритма при Городском отделе народного образования, и психолог М.Я. Басов вел там семинар по изучению психолого-педагогического значения ритмики[664]. Ритмисты пробовали возможности метода также в нервно-психиатрических лечебницах и санаториях - ведь еще древние говорили о целительном действии музыки. По-видимому, их попытки оказались успешными: когда Александровой присваивали звание заслуженного деятеля искусств, ходатайство об этом подписали и ведущие врачи-психиатры. Вера Гринер в 1941 году издала пособие по применению ритмики в логопедии. Курс "Терапевтическая ритмика" читался на кафедре дефектологии в Московском педагогическом институте до 1970-х годов[665].
Тем не менее ритмика вызывала споры. Критики обвинили ее в "модернизме и декадентстве", представив антиподом физкультуры[666]. В официальных инстанциях долго не знали, как к ней относиться. Высший совет физической культуры был склонен считать ритмическую гимнастику одним из методов физического воспитания; напротив, Совет по художественному воспитанию высказался против введения ее в школы[667]. Без однозначной поддержки со стороны властей ритмистам было трудно существовать. В 1922 году упразднили петроградский Институт ритма, влив его в Институт сценических искусств, а двумя годами позже отобрали помещение у Ритмического института в Москве. Правда, Александровой удалось добиться поддержки Российской академии художественных наук, действительным членом которой она состояла[668]. В 1924 году здесь была создана комиссия по экспериментальному изучению ритма, в которой участвовали А.Ф. Лосев, Г.Э Конюс, Н.М. Тарабукин. Пользуясь тем, что устав РАХН разрешал создание при ней обществ и ассоциаций, Александрова с единомышленниками создали Московскую ассоциацию ритмистов (МАР); Луначарский согласился стать ее почетным председателем. В МАР работали секции дошкольного, школьного и вспомогательного воспитания, музыкального и театрального образования, лечебных учреждений и массовой клубной работы; в середине 1920-х годов она насчитывала около семи тысяч членов[669]. В конце того же десятилетия ритмика еще числилась в программе единой трудовой школы - не отдельным предметом, а как часть занятий музыкой и физкультурой. Но в 1932 году, после выхода постановления "О перестройке литературно-художественных организаций", МАР была распущена. Тогда же ритмику убрали из программ музыкальных школ, а в театральных училищах заменили "сценическим движением". В общеобразовательных школах и детских садах занятия ею свелись к подготовке детских праздников. В России ритмика Далькроза дошла до наших дней только благодаря стараниям нескольких энтузиастов, продолжавших преподавать ее в музыкальных и театральных школах[670].
Танцы под музыку, на музыку, в музыку и без музыки
Если вместе с Шопенгауэром считать началом музыки "волю к движению", то танец будет стоять у самого этого начала. А значит, как подразумевал, например, музыковед Эрнст Курт, танец только и может раскрыть ее глубинный смысл[671]. Нужно лишь, по словам Толстого, "сделать то, что велит музыка" - быть верным ей в движениях; некоторые сказали бы - "прочесть ее пластически". Успех такого предприятия зависит не только от желания танцовщика, но и от самого музыкального произведения. С народной пляской, в которой архаическая музыка слита со словом и жестом, такой проблемы нет. В дансантной музыке - например, написанной для бальных танцев - жест также лежит на поверхности. Где какое "па" совершить, подсказывают ритм и музыкальная интонация: по аккомпанементу можно с большой вероятностью определить, где - кружение, а где - подскок. Реконструкция танцев прошлых эпох и заключается в поиске правил музыкально-двигательного соответствия, чтобы можно было, идя от музыки, воссоздать рисунок шагов[672]. Но поскольку большинство музыкальных произведений писались не для танца, связь движения и звука в них неочевидна. Тем не менее недансантная музыка - в особенности романтическая, с ее драмой тем, ярко выраженной индивидуальностью и эмоциональной динамикой, - стала благодатным материалом для танцовщиков.
Решение использовать классическую музыку пришло к Дункан не сразу. Сперва она пыталась танцевать под внутренний ритм, затем перешла на Шопена и Глюка. Поначалу ее концертмейстером была мать, игравшая ночи напролет "Орфея и Эвридику". Но даже после первых успехов на сцене Айседора не могла решить, что ей делать с музыкой. Время от времени она танцевала без аккомпанемента и никогда не сомневалась, что такой танец имеет право на существование. Более того, она считала, что танец будущего станет самодостаточным и перестанет нуждаться в музыкальном сопровождении. Однажды она извинилась за плохую игру аккомпаниатора, заявив, что "для такого танца музыка вообще неуместна, кроме разве такой, какую мог играть Пан на свирели из тростника, срезанного у берега реки. А может, и на флейте или на пастушьей дудке..."[673] Но Айседора хорошо понимала, что танец без музыки широкая публика не примет. "Вот этот вопрос о музыке я должна поставить раз и навсегда, - писала она Гордону Крэгу в 1906 году. - Какую предпочесть? Античную? Раннюю итальянскую? Глюка? Современную музыку? Или вообще никакую?" Понимая, что вопрос не терпит отлагательств - "иначе я потерплю полный крах как артистка, да соответственно и разорюсь", - Айседора искала для своих программ музыкального директора[674]. В ее раннем репертуаре - в основном дансантная музыка барокко: старинные танцы мюзет, тамбурин, менуэт, гавот, дивертисменты из опер[675]. Ее переход к нетанцевальной музыке многие встретили в штыки, а "Бетховенский вечер" в Петербурге в 1908 году окончился самым большим в ее жизни провалом. В ответ на критику она оправдывалась, что берет серьезную музыку "из необходимости, чтобы музыка эта разбудила умерший Танец, разбудила ритм". Играя словами, она писала, что танцует не "на музыку" (sur la musique - буквально "над музыкой"), a "под" нее (sous la musique - буквально "под музыкой"), "увлекаемая ею, как лист ветром"[676].
В конечном счете это решение оказалось стратегически верным: соединенный с музыкой - "языком Бога" - танец сам становился божественным, превращался, по словам Ф. Лопухова, в "шаг Бога"[677]. После Айседоры к серьезной музыке обратились и другие танцовщики, стремившиеся повторить "архитектуру музыки" в движениях, воплотить ее в пространственных формах[678]. Многие из создателей свободного танца - в том числе Лев Лукин, Вера Майя, Николай Позняков - получили серьезное музыкальное образование и готовились к карьере концертирующих пианистов. Танцовщикам аккомпанировали известнейшие исполнители: для "Свободного балета" Лукина играли Игумнов и Гольденвейзер[679], для Александра Румнева - виолончелист Вадим Березовский, скрипач Дмитрий Цыганов и арфистка Ксения Эрдели[680], с "Гептахором" сотрудничал виолончелист Ю.Г. Ван-Орен[681]. Александр Сахаров использовал в том числе дуэт арф; он писал: "Мы танцуем не под аккомпанемент музыки, мы танцуем саму музыку"[682]. Театр танца, созданный им вместе с женой и партнершей Клотильдой ван Дерп, завоевал весь мир, от Аргентины до Японии. Каждый год их гигантские афиши "Поэты танца" появлялись на здании Театра Елисейских Полей, который скульптор Бурдель украсил изображениями пляшущих Айседоры и Нижинского[683].
С легкой руки Дункан академический балет также задумался о соответствии движений музыке и стал использовать недансантные произведения[684]. Так, Михаил Фокин брал Шопена и Листа, Сергей Дягилев заказывал музыку для балетов своей антрепризы у Стравинского, Прокофьева и Дебюсси[685]. (В возможности танцевать музыку этого последнего усомнился даже такой специалист по выразительному движению, как Жан д'Удин. Всего за несколько лет до постановки Нижинским "Послеполуденного отдыха фавна" он писал: "Бетховен менее танцуем, чем его предшественники. Шуман будет и того менее танцевален, а уж кто бы вздумал протанцевать, в настоящем смысле слова, ноктюрн Дебюсси, тот бы взаправду нас удивил"[686].) Балетмейстер Мариинки Федор Лопухов сделал связь движений и музыки своей задачей и предметом специального исследования. По его мнению, сценическая хореография, вначале лишь поверхностно связанная с музыкой, развивается в направлении более глубокого контакта с ней. При этом она проходит несколько этапов: на первом музыка служит лишь фоном - танец совершается "около" музыки (примером служит цирковое представление). В классических балетах движения, хотя и приближаются к ней, еще не точны (например, сцены мимики ей не соответствуют); это этап "танца на музыку". На следующем этапе хореография более точно следует музыке (например, в балетах Петипа), это - "танец под музыку". Наконец, высший этап - "танец в музыку". Чтобы приблизиться к этому идеалу, балету надо отказаться от условных жестов и мимики и передать эмоциональный характер, колорит и другие черты музыкального произведения чистым движением. Лопухов предложил некоторые правила такого соответствия: например, мажорному звучанию отвечает движение вовне (en dehors), минорному - внутрь (en dedans)[687]. Свой идеал балета "в музыку" он попытался реализовать, взяв Четвертую симфонию Бетховена (за что его, как когда-то Дункан, обвинили в профанации классики)[688]. Свою "танцсимфонию" Лопухов назвал "Величие мироздания". Балет был построен на соответствии хореографических и музыкальных тем - их противостоянии, параллельном развитии и борьбе. Единственный показ состоялся в марте 1923 года. Но, хотя широкая публика "Величия мироздания" так и не увидела, спектакль Лопухова положил начало жанру "симфонического балета". Его создателями стали Леонид Мясин и Джордж Баланчин, который, еще под собственным именем Георгия Баланчивадзе, танцевал в "Величии мироздания"[689]. Однако когда танец начинал слишком близко следовать музыке, критики беспокоились, что он утратит независимость и сведется "до уровня музыкальной иллюстрации"[690]. Соллертинский иронизировал, что "из-за мелочного ритмико-мелодического соответствия деталям партитуры [постановки Лопухова] напоминают танцуемое алгебраическое уравнение"[691].
В отличие от хореографов, театральные режиссеры задачу совпадения пластического рисунка роли с музыкой вообще не ставили. В театре музыка использовалась как фон, для создания настроения. Так, сам чрезвычайно музыкальный, Мейерхольд часто использовал музыку в спектаклях и этюдах, которые разыгрывали актеры его студии[692]. Аккомпанементом к упражнениям его "биомеханики" служили те же опусы Листа, Шопена и Скрябина, которые так любили дунканисты[693]. Но, борясь с "психологизмом" в театре, Мейерхольд не соглашался с тем, что музыку надо как-то "переживать", интерпретировать и вообще идти у нее на поводу. Поэтому, в частности, он считал "пластичность Дункан... непригодной" для своих актеров. Сам он призывал "не "истолковывать" музыку, переводить метрически, ритмически, а опираться на нее"[694]. Пластическая задача театрального актера диктуется пьесой - музыка играет лишь вспомогательную роль. Так, совершая акробатический трюк, актер может воспользоваться музыкой как хронометром, для отсчета времени, чтобы сделать нужное движение в нужный момент. И, в отличие от Дункан, Мейерхольд говорил, что актер должен работать "на музыке", а не "под музыку"[695].
Не только критики, но и сами танцовщики вовсе не стремились копировать музыку буквально. Против этого возразила бы даже Дункан, рекомендовавшая скорее учиться у музыки ритму и гармонии. Хореограф Лев Лукин своим девизом взял слова Поля Верлена: "De la musique avant toute chose" ("музыка прежде всего"). В юности он собирался стать пианистом, прекратив играть из-за травмы руки. Но и Лукин стремился, "использовав музыку, уйти от нее"[696]. Многим танцовщикам, начиная с Дункан, льстила мысль сделать танец полностью автономным - освободить его в том числе от музыки. Мэри Вигман в качестве аккомпанемента использовала только ударные, стремясь, чтобы ритм сопровождал движения, а не вел их. Николай Фореггер также использовал музыку лишь как ритмическую опору, заявляя, что "Шопен и барабанщик одинаково ценны"[697]. Для "освобождения от постоянных танцевальных ритмов" дунканистка Наталья Тиан предлагала на начальных этапах обучения исключить аккомпанемент[698]. Существовали попытки вообще заменить музыку текстом: Дункан танцевала рубаи Омара Хайяма, Баланчин ставил танцы к "Двенадцати" Блока, а Серж Лифарь делал хореографию на стихи Альфреда Мюссе, Шарля Бодлера, Поля Валери и Жана Кокто[699].
Существовал и еще один вариант: не танцу следовать за музыкой, а композитору писать для танца. Традиционно в танцевальном театре музыка для балетов писалась на заказ. Касьян Голейзовский пошел еще дальше: он мечтал, чтобы музыку писали к уже созданному танцу: "пишут же на слова композиторы, иллюстрируя музыкой поэмы"[700]. В пример он приводил своего знаменитого предшественника, французского хореографа Новерра. Когда великий Глюк предложил тому поставить балетные номера для "Ифигении в Тавриде", Новерр согласился лишь при условии, что сначала он сочинит балетный номер, а потом Глюк напишет к нему музыку[701]. Лучший музыкант - тот, кто ставит на первое место танцовщика, говорила предшественница Дункан Лой Фуллер[702]. Уже в ХХ веке вопросом о переводе движения в музыку и создании аккомпанемента к двигательным импровизациям занимались последователи Карла Орфа[703].
Возможным считался и такой вариант, когда танец и музыка создаются одновременно. С этой целью, например, Кандинский свел вместе танцовщика Александра Сахарова и композитора Фому Гартмана (оба рано уехали из России и получили известность за границей). Подобным образом Скрябин импровизировал с Алисой Коонен, в то время - актрисой Художественного театра, собираясь занять ее в своей "Мистерии"[704]. Михаил Гнесин писал музыку к античным спектаклям Мейерхольда "совместно с сочинением пляски", выводя ее "из характера танцевальных движений"[705]. А немецкий хореограф Курт Йоос сначала импровизировал без музыки, потом показывал получившееся композитору Фрицу Коэну. На следующий день тот приносил первую партитуру, и дальше шла совместная работа над танцем и музыкой. "Мы думали и чувствовали одинаково", - вспоминал Йоос[706]. Подобно этому, сочиняла свои танцы австрийская танцовщица Хильда Хольгер, дебютировавшая в начале 1920-х годов в престижной ассоциации художников "Сецессион". Сначала она и пианист импровизировали, а потом вместе дорабатывали танец и музыку. Были свои композиторы и у танцовщицы Грит Хегеза, и у Харальда Крёйцберга[707]. А их российские коллеги в начале 1920-х годов работали с композиторами Анатолием Канкаровичем и Юрием Слоновым[708].
В подражание античности, "пластичность" и "музыкальность" считались синонимами: композиторы писали "пластическую" музыку; о "музыке речи и движения" говорил Михаил Гнесин. Он считал, что буквальное следование музыке - если "актер будет бояться пропустить без пластического истолкования какую-нибудь музыкальную деталь или же побоится пластически раздробить долгую ноту в музыке" - приведет к "мертвой механичности"[709]. Движения без аккомпанемента также могли быть "музыкальны". Лев Выготский писал о театре Таирова, что в нем "человеческие движения слагаются в мелодии, как звуки гаммы, и создают великую музыку, полную огромного смысла"[710]. Музыка могла присутствовать в танце и в качестве образов и метафор: танец сравнивали с игрой оркестра, а движения разных частей тела - с партиями отдельных инструментов. Иногда хореографическим композициям давали имена музыкальных форм - например, "скерцо". Упоминали о "консонансах", "диссонансах" и "контрапункте", о "пластических тембрах" и "кинетических аккордах" (трехзвучию, например, соответствовал пластический аккорд "конечность, голова, корпус"; один аккорд - "кинетический такт", законченное движение из ряда аккордов - "кинетофраза" или "пластическая мелодия")[711]. Говорили также о структурном или динамическом соответствии музыки и танца. Немка Хильда Штринц строила некоторые свои работы согласно трехчастной сонатной форме[712]. Сергей Волконский писал о тождестве музыкальной и пластической динамики и о том, что форма и направление движений образуют аналог мелодии, а их согласование и распределение - аналог гармонии[713]. Рут Сен-Дени и Тэд Шон - основатели школы "Denishawn", из которой вышли многие американские танцовщики модерна, - считали, что танец должен содержать все элементы, которые есть в музыке, - время, длительность, акцент, динамику и форму. Вдохновившись танцем Мэри Вигман, Карл Орф поставил задачу создать "элементарную музыку", соответствующую "элементарному движению"[714]. В Хореологической лаборатории РАХН изучали "координацию движений танца и музыкальных явлений"[715]. Однако, увлекшись формальным анализом, теоретики часто забывали о главном в программе свободного танца - спонтанном движении и живом чувстве.
Музыкально-двигательный рефлекс
Задачу "быть верным музыке в движениях" надо было решать не только в теории, но и - прежде всего - на практике. Дункан никакого метода, никаких указаний на этот счет не оставила. Правда, в своих мемуарах она описывает, как, слушая музыку, научилась улавливать "вибрации [идущие к] источнику танца, находящемуся как бы внутри меня"[716]. Лой Фуллер тоже говорила о "вибрациях", но считала, что они исходят из ее собственных движений[717]. О "вибрациях нервной системы", вызванных ритмическими движениями, упоминал Далькроз[718]. Термин стал популярным благодаря теософам, называвшим "вибрациями" проявления космической творческой силы. Оккультисты верили, что вибрации некоей "жизненной силы" порождают ауру, и даже пытались ее сфотографировать[719]. А Лабан считал, что "видение мира как собрания ритмических вибраций в огромных масштабах, как волн или динамических течений может оказаться мощным стимулом для... хореографов"[720].
Существовали и другие научные и околонаучные термины, говорящие о том, что в создании и восприятии произведения искусства играет роль движение. В начале ХХ века приобрел популярность термин "рефлекс"[721]. Он вошел в отечественную науку в начале 1860-х годов благодаря работе И.М. Сеченова "Рефлексы головного мозга". Несколько десятилетий спустя И.П. Павлов создал свою теорию условных рефлексов, а невролог В.М. Бехтерев - рефлексологию, то есть науку о "сочетательных" или "ассоциативных" рефлексах. В обеих теориях рефлекс служил биологическим объяснением того, как происходит обучение и приобретается опыт. Павлов верил, что условные рефлексы, которые, правда, пока были изучены только на собаках, дадут ключ к поведению человека. Его ученик и политкомиссар Эммануил Енчмен создал "теорию новой биологии" ("Т.Н.Б.") - для того, чтобы "революционизировать" человеческий организм, изменяя существующие рефлексы и формируя новые. Он же предлагал завести на каждого жителя страны "психофизиологический паспорт", куда записывать его рефлексы[722].
Материалистическое понятие рефлекса идеально соответствовало официальной идеологии. "Любимец партии" Николай Бухарин назвал павловскую теорию условных рефлексов "орудием из железного инвентаря материализма"[723]. Модный термин проник и в театр. Поэт-экспрессионист Ипполит Соколов предлагал начать "индустриальную реконструкцию организма европейского пролетария" с актеров, тренируя их "сенсорные и мускульные рефлексы"[724]. Ссылаясь на физиологов Сеченова и Бехтерева, Мейерхольд призывал изучать "рефлекторные движения" и "законы торможений", чтобы заменить "экстаз... рефлекторной возбудимостью"[725]. Режиссер Сергей Радлов называл актеров своей театрально-исследовательской мастерской "психофизическими единицами" и "монадами"[726]. Руководитель Хореологической лаборатории Александр Ларионов сформулировал задачу танцовщика как "перевод безусловных рефлексов в художественные условные рефлексы". Наконец, "новые сочетательные рефлексы" собирался "тренировать и воспитывать" у зрителей кинорежиссер Сергей Эйзенштейн. Поскольку, по теории И.П. Павлова, условные рефлексы со временем ослабевают и их надо поддерживать, Эйзенштейн утверждал, что "классовый театр... нужнее в мирное время, чем в период непосредственной борьбы"[727].
Эта терминология была приложена и к музыке. Последователь Далькроза Жан д'Удин писал, что "между музыкой и впечатлениями, которые она вызывает, всегда скрыт какой-нибудь физиологический рефлекс - жест, совокупность жестов"[728]. Свободный танец - считал хореограф Лев Лукин - воспитывает "музыкальное сознание", "рефлекторную" музыкальность[729]. Наконец, в студии "Гептахор" говорили о "музыкально-двигательном рефлексе", объясняя это так: слушая музыку, человек часто совершает мелкие, незаметные для других и для себя самого движения, которые, не получая продолжения, теряются. Эти смутные телесные реакции на музыку надо развить, превратив во внешний жест. С практикой переход от музыки к ее пластическому воплощению станет легким, почти автоматическим - то есть превратится в "музыкально-двигательный рефлекс"[730]. Его надо развивать, начиная с ясной музыкальной формы, побуждающей столь же ясные движения, и переходя затем к произведениям более сложным. Для тренировки "музыкально-двигательного рефлекса" студийцы выбирали самый разный музыкальный материал - как инструментальную музыку, так и пение. Подобно Лабану, участники студии экспериментировали с "двигающимся хором", но если у Лабана хор только двигался, у "Гептахора" он еще и пел. Целью всех этих экспериментов и упражнений было превратить тело в инструмент восприятия музыки, чтобы "мышечный аппарат приобрел свойства слухового аппарата". Только воспитав в себе ответ, подобный рефлекторному, утверждал "Гептахор", танцовщик сможет полноценно "сделать то, что велит музыка", и лишь тогда его движения обретут выразительность.
Говоря о "музыкально-двигательном рефлексе", участники "Гептахора" вовсе не хотели как-то принизить музыку. Напротив, они считали музыку не фоном, а источником движения, а связь ее с движениями - чрезвычайно сложной. Чтобы быть по-настоящему "музыкальным", движение танцовщика должно учитывать самые разные черты музыкального произведения, включая мелодию - "голос, напевность", гармонию - "краску движения", мажор или минор, "акцент - органный пункт, силу звучания, многоголосие". Музыку студийцы вознесли на столь высокий пьедестал, что даже подход Далькроза казался им узкоаналитическим, неэмоциональным. Были случаи, когда в студию отказывались принять человека, занимавшегося ритмикой, поскольку такой опыт считался препятствием для правильного "музыкально-двигательного рефлекса"[731]. Точное соответствие музыке должно было достигаться спонтанно, "рефлекторно", а не путем анализа, убивающего непосредственное чувство. Некоторое время Руднева с коллегами преподавали музыкальное движение в петроградском Институте ритма. На их занятиях ученицы чувствовали "какую-то неземную радость" от того, что "не нужно считать, не нужно тактировать"[732]. В отличие от последователей Далькроза, "Гептахор" предлагал "свободное движение под классическую музыку, а не сочетание бедных аккордов на рояли"[733].
В середине ХХ века немецкий философ и музыковед Теодор Адорно разделил слушателей музыки на "экспертов" - профессиональных музыкантов, музыковедов - и просто "хороших слушателей". Последние тоже слышат отдельные музыкальные детали, высказывают обоснованные суждения, но - делают это не аналитически. "Хороший слушатель... понимает музыку примерно так, как люди понимают свой родной язык, - ничего не зная или зная мало о его грамматике и синтаксисе, - неосознанно владея имманентной музыкальной логикой"[734]. Главным открытием "Гептахора" было то, что "хорошего слушателя" можно воспитывать через движение. Подобно работавшим примерно в те же годы Далькрозу или Карлу Орфу, "Гептахор" создавал свою систему музыкально-двигательной педагогики[735].
Возможно, засилье различных "рефлексологий" привело к тому, что к концу 1920-х годов связь музыки и движений стала пониматься упрощенно-механически - как нечто, поддающееся раскрытию естественно-научными методами[736]. Существовал соблазн укротить музыку, превратив ее из "великого и страшного дела" в "эмотивное средство" или орудие "поднятия в массах жизненной бодрости и радостности". За ней еще признавалась сила воздействия и даже способность вызвать "общий коллективный экстаз". Однако, по мнению организаторов массовой работы и самодеятельности, музыка должна была "бодрить, а не нервировать", "поднимать и сближать людей, а не заражать их риском свернуть шею"[737]. Как тут не вспомнить рекомендованные Платоном "бодрящие песни, по своей природе ведущие к надлежащему", и в целом его программу использования музыки для государственного контроля. К счастью, как мы убедились в этой главе, у танцовщиков находила отклик и другая идея Платона - о единстве музыки и движения.
Но в свободном танце музыка не только вела движения танцовщика или в них выражалась. Музыка - это самое "абстрактное" из искусств - подсказывала, что в танце тоже можно абстрагироваться от сюжета, и вообще от любого "содержания", и видеть только форму или "чистое движение".
Глава 8
"Абстрактный" танец и его восприятие
Чистое движение
По словам Рудольфа Лабана, Дункан "вернула современному человеку чувство поэзии движения"[738]. Сравнение с поэзией обязывало: после того как французские символисты во главе с Полем Верленом освободили поэзию от "литературы", танец также следовало очистить от излишней театральности - костюмов, декораций, надуманного сюжета. Историк танца Любовь Дмитриевна Блок возмущалась "наклонностью олитературивать все искусство" и риторически вопрошала: "зачем тогда другие виды искусства, если все можно рассказать?" Если уж с чем и сравнивать язык танца - считала эта дочь своего отца-естествоиспытателя, - то не с литературой, а с математикой: "танец говорит по-своему, облекая в геометрические формулы явления жизни. Его язык - отвлеченный и в то же время во много раз более конкретный, чем всякий другой... [Oн] "извлекает" какие-то "корни" из ситуации, доводит ее до простоты и ясности формулы, которую и кладет в основу геометрии своих линий"[739].
Л.Д. Блок отчасти повторяла то, о чем в самом начале 1920-х годов говорил ученик Мейерхольда С.Э. Радлов (с которым она одно время работала): театр стоит на трех китах - "чистом движении", "чистом звуке" и "чистой эмоции"[740]. Если дать актерам возможность "беспредметно творить звуковые и пространственные формы, прекрасные сами по себе, без заложенного в них литературного содержания", театр станет настоящим - чистым - искусством. Радлов добивался максимальной телесной выразительности путем манипулирования "осями тела" - одной вертикальной и трех горизонтальных, проходящих через плечи, таз и колени[741]. Работы его "Театрально-исследовательской мастерской" сближались, с одной стороны, с конструктивизмом Мейерхольда и Соколова, а с другой - с экспериментами в танце Кандинского и Лабана. Эти последние первыми стали выступать за то, чтобы сделать танец искусством самодостаточным, "абсолютным" или "абстрактным"[742] - пусть даже в ущерб зрелищности, если он при этом потеряет широкую аудиторию и внимание критиков. Тем не менее они надеялись, что когда-нибудь зрители научатся воспринимать танец иначе - видеть красоту движений самих по себе, безотносительно к сюжету, ценить "абстрактные" качества движения: его геометрию, ритм, интенсивность, силу.
После изобретения кинематографа нетрудно было поверить, что движение как таковое может служить спектаклем, зрелищем. Интерес к репрезентации движения существовал до кино - он даже сыграл роль в его появлении. Еще в 1873 году физиолог и фотограф Эдуард Марей опубликовал свой труд "Механика животного организма (передвижение по воздуху и земле)"[743]. Работа богато иллюстрирована фотографиями бегущих, идущих и прыгающих людей, лошадей на скаку, птиц в полете. Частота, с которой делались снимки, позволяла запечатлеть разные моменты одного и того же движения; последовательно воспроизведенные, снимки давали представление о двигательном акте в целом. Несколько лет спустя Марей и его сотрудник Жорж Демени основали в Париже "физиологическую станцию", с ареной для съемок, подобной цирковой, сконструировали специальные аппараты и разработали технику последовательной съемки - хронофотографии и циклографии (как мы помним, этот метод состоял в том, что к сочленениям тела человека, одетого в трико, прикреплялись электрические лампочки. Вспыхивая через равные интервалы, лампочки оставляли на фотобумаге прерывистые линии, похожие на геометрическую схему движения). Марей и Демени назвали свое изобретение "лупой времени", способной остановить мгновение[744]. Нельзя было не заметить сходства хронофотографии с новыми направлениями в живописи - от импрессионизма до кубизма и футуризма. Один из своих иллюстрированных трудов Марей и Демени озаглавили "Этюды художественной физиологии"[745]. В свою очередь их "лупа времени" повлияла на художников, искавших пластические средства для передачи динамики. Вождь итальянских футуристов Ф.-Т. Маринетти заявил, что неподвижных объектов не существует. Его российский единомышленник Юрий Анненков объявил движение "первой творческой силой, творящим двигателем мироздания, первым, чему поклонился и чем стал восторгаться человек"[746]. Интерес к движению в начале ХХ века объединил искусство, науку и философию. Анри Бергсон утверждал, что границы между телами иллюзорны и искусственны, реальность не дискретна, а непрерывна, и существует лишь движение в его потоке. "Твердые тела - только конденсация атмосферы", - считал итальянский футурист Умберто Боччони. В его работах границы объектов размыты и виден след, который движущиеся тела оставляют в "эфире". Некоторые художники открыто подражали хронофотографиям Марея и Демени - как, например, Марсель Дюшан в одном из своих самых известных полотен "Обнаженная, спускающаяся по лестнице" (1912). А костюмы художника Павла Челищева для дягилевского балета "Ода" (1928) напоминали трико Марея с прикрепленными к телу лампочками - отличие состояло в том, что лампочки крепились под хитоном и изображали созвездия[747].
Интерес к движению и его репрезентациям означал отход от реалистического изображения, традиционной предметности. Авангардисты стремились освободить искусство от канонов реализма - по словам Малевича, "от всего того содержания, в котором его держали тысячелетиями"[748]. Маяковский издевался над картинами передвижников - этими "верблюдами, вьючными животными для перевозки здравого смысла сюжета"[749]. Для Кандинского живопись приобретала интерес только тогда, когда из нее была "выключена предметность" и картина превращалась в "абстрактное существо", вызывающее у зрителя "комплекс душевных вибраций". Подобно этому, предрекал Кандинский, танец из сюжетного превратится в "абстрактно действующее движение"[750]. Он делал наброски с танцовщицы Грет Палукка; в одном из них ее фигурка в прыжке, с раскинутыми в стороны руками и ногами, образует висящую в воздухе геометрическую фигуру - пятиконечную звезду. Художник комментировал: "В танце все тело, а в новом танце - каждый палец очерчивает линии, вполне отчетливо выраженные... представляет собой линеарную композицию"[751].
Уйти от предметности, свести танец к абстрактной композиции помогала музыка - произведения модерна с их новыми гармониями, новая атональная музыка или какое-то необычное исполнение. Однажды Кандинский предложил использовать в качестве аккомпанемента произведения Моцарта и Бетховена, исполняемые одновременно. В экспериментах с танцем ему помогали композитор Фома Гартман и начинающий художник и танцовщик Александр Сахаров. Сахаров учился живописи в Париже, в 1908 году перебрался в Мюнхен и увлекся там танцем. В Мюнхене с 1896 года обосновался Кандинский; в 1909 году он организовал "Новое мюнхенское художественное объединение", к которому прибился Сахаров. Свои композиции он придумывал сам и сам же делал изысканные костюмы к ним. В 1910 году состоялся дебют: Сахаров исполнил пять "абстрактных танцев" на музыку Гартмана и один "Танцевальный этюд" без музыки. Кандинский порекомендовал танцовщику изучать греческие образцы, после чего тот стал активно посещать музеи Мюнхена. В качестве набросков к танцам Сахаров рисовал "танцующих человечков", напоминавших в одно и то же время античный фриз и последовательные фазы движения на хронофотографиях Марея[752].
Кандинского интересовало объединение ощущений сразу нескольких модальностей - например, звука и цвета, - так называемые синестезии. В 1908-1909 годах он задумал "абстрактный балет", названный им "Желтый звук"; в нем под музыку двигались по сцене окрашенные в разные цвета геометрические фигуры. Музыку написал Гартман, а осуществить постановку предполагалось на сцене мюнхенского Художественного театра. Из-за войны замысел остался нереализованным. В 1928 году Кандинскому удалось поставить в Дессау, в театре Баухауза, другой абстрактный балет на музыку "Картинок с выставки" Мусоргского[753]. Никакого сюжета в привычном понимании в нем не было - не воспроизводились там и темы "Картинок с выставки". В балете танцевали, двигаясь в разных направлениях, то приближаясь, то удаляясь друг от друга, абстрактные фигуры - одетые в абстрактные костюмы исполнители. Еще раньше, в 1920 году в Витебске, "супрематический балет" показала группа "Уновис". Автором его была ученица Малевича Нина Коган, а персонажами - черный квадрат, красный квадрат и круг. Эти фигуры передвигали по сцене исполнители, одетые в "супрематические" костюмы; фигуры образовывали то крест, то звезду, то дугу[754]. В 1919-1920 годах свои первые абстрактные балеты на музыку Шопена и Листа создала Бронислава Нижинская с учениками ее киевской "школы движения". Поставили "этюды чистого танца" на музыку Шопена, Скрябина, Метнера и Прокофьева и Касьян Голейзовский, Лев Лукин, Георгий Баланчивадзе[755]. Споры о том, следует ли танцу вообще отказаться от сюжета и превратиться в "чистое движение", затронули даже классический балет. Одни критики ратовали за бессюжетный балет или "танцсимфонию", другие отстаивали сюжетность - "танцевальную драму", третьи пытались примирить то и другое "диалектикой балета"[756]. И все же вопрос о том, насколько "чист" и "беспредметен" должен быть современный танец, в 1920-е годы окончательно решен не был. Кредо пуристов от танца сформулировал Поль Валери: "Никакой пантомимы, никакого театра! Нет-нет! К чему, друзья мои, разыгрывать роль, когда есть движение и размер - то, что в реальности более всего реально?" Героиня его эссе - "вакханка" à la Дункан - экстатически предается танцу, а остановившись, восклицает: "В тебе я была, о движение, за пределами всего, что есть..."[757] Но он же писал: "чистый танец" отличается от сюжетного - выражающего некое действие - тем, что создает и поддерживает определенное состояние[758], а состояние тоже может считаться своего рода предметностью. Музыковеды, например, говорят о "предметности" музыки на том основании, что в ней есть "сопоставление и столкновение состояний"[759]. Отказавшись от античной образности, новый танец - Ausdruckstanz, модерн, балет Баланчина - позиционировал себя как неизобразительный и асентиментальный. Для его описания использовались другие - естественно-научные - термины: пространство, динамизм, энергия. По мнению немецкого критика Ганса Бранденбурга, танец выражает не личные чувства, а "общий, элементарный и упорядоченный символизм пространства". Лабан видел в танце "гармоническое оформление энергии в движении"[760].
Хотя направление, которое создали он и его ученики, получило название Ausdruckstanz, что значит танец "выразительный", "экспрессивный", в основе его лежала мысль о том, что танец ничего не выражает - он просто есть[761]. О том, что движение как таковое может стать художественным событием, говорили почти все создатели нового танца, от Лабана и до Мерса Каннингема - крупнейшего американского танцовщика второй половины ХХ века. Начав танцевать в компании Марты Грэм, Каннингем отказался как от экспрессионизма, который та унаследовала от Ausdruckstanz, так и вообще от мысли в танце что-либо "выражать". При наивной репрезентативности, попытке нечто "представить" танцу отводится второстепенная, служебная роль; его же, как и многих других танцовщиков, интересовал сам процесс совершения и восприятия движения[762].
Спрашивается, не стесняет ли такой отказ от сюжета, повествования или музыки свободу творчества художника? Ведь искусство по своей сути - деятельность экспрессивная, выразительная. На этот вопрос создатели нового танца отвечают отрицательно. Напротив, считают они: отказ от внешних моментов усиливает присущую движению собственную экспрессию, делает кинестетическое переживание самоценным. А значит, средства выразительности и художественные возможности от этого только расширяются[763]. Именно энергия сил, стихий или случая, а вовсе не причастность какому-либо повествованию наделяет повседневный жест пафосом, превращает в художественное событие. Это событие, считал Каннингем, организовано по другим, нелинейным законам (в противоположность закону поступательного роста и спада напряжения или смены напряжения расслаблением). В своей хореографии он широко использовал симультанные, одновременно происходящие на сцене события, как бы копируя логику незадолго до этого появившегося телевидения. Кроме того, хореографический, музыкальный и изобразительный ряды в его танц-спектаклях заведомо не совпадают. Провоцируя зрителя, Каннингем и другие современные хореографы пытаются пробудить его воображение - эстетическое и кинестетическое. Они ищут новых способов воздействия на аудиторию - точнее, взаимодействия с ней, приглашая ее к сотворчеству; создаваемая при этом экспрессивность - результат совместных усилий танцовщика и зрителя.
Вслед за сторонниками "абстрактного" движения философ Сьюзен Лангер назвала танец "игрой Сил, ставших благодаря ему зримыми". Когда мы смотрим удачную хореографию, поясняла она, то "видим не людей, бегающих по сцене, а сам танец - стремление в одну сторону, подтягивание к другой, сгущение здесь, рассеяние там; убегание, отдых, подъем и так далее"[764]. Слово "Силы" Лангер писала с заглавной буквы, подчеркивая, что речь идет о чем-то большем, чем мышечная работа. Движение кажется порожденным чем-то, находящимся вне самих исполнителей и за пределами обыденного зрения. Во всей своей полноте оно существует лишь для нашего творческого восприятия и воображения - как "чистая видимость силы", "виртуальная мощь"[765].
Над вопросом о восприятии танца размышлял еще Кандинский. Он представлял это как передачу "душевных вибраций" от художника к зрителю - процесс материальный, психофизиологический[766]. О том, что восприятие телесного движения может совершаться на телесном же уровне, говорил и Ганс Бранденбург. Он считал, что смотрящий танец должен обладать "хорошо развитым телесным осознанием"[767]. В 1930-е годы американский критик Джон Мартин ввел термин "метакинезис", понимая под ним способность тела, благодаря "естественной симпатии", воспринимать движения другого и им подражать[768]. Примерно в то же время Л.Д. Блок писала: "Восприятие танца проникает глубже в сознание, чем одни зрительные и слуховые впечатления; к ним примешиваются и моторные - наиболее твердо запоминаемые и усваиваемые"[769]. Так возникла гипотеза, что наблюдатель воспринимает танец непосредственно на двигательном уровне, совершая незаметные движения, повторяющие движения танцовщика. Это "внутреннее подражание" происходит бессознательно, путем "телесного вчувствования" или "кинестетической эмпатии".
Термин кинестезия появился в физиологии в конце XIX века для обозначения способности ощущать свое тело и его движения как своего рода "шестое чувство"[770]. Понятия о "кинестетическом чувстве", "кинестетическом воображении" и "кинестетической эмпатии" стали ключевыми в объяснении танца и его восприятия[771]. В отличие от прежних - эстетических - категорий, эти естественно-научные понятия лучше отвечали новой философии танца, в которой движение ценится само по себе, вне отношения к сюжетно-повествовательному или эмоционально-драматическому содержанию хореографии.
И все же никто не сомневался, что к восприятию "чистого движения", "абстрактного" танца зрителя надо было готовить. Лучше всего, если тот был знаком с абстрактным искусством, - так ему легче было научиться видеть на сцене вместо танцовщиков чистую динамику - перемещение, сгущение, разрежение, подъем, спад, остановку, воспринимать танец как "игру абстрактных сил, внеположных конкретным исполнителям"[772]. Нового зрителя нужно было культивировать, меняя его привычки и расширяя восприятие. Задача художника, по словам Кандинского, заключалась в том, чтобы "открыть пошире людям глаза, обострить слух, освободить и развивать все чувства"[773]. "Новый человек, - писал поэт зауми Александр Туфанов, - освободил живопись от предметности, звуки речи от слов и жест пляски от автоматизации, трафаретности. Музыкальные тоны, согласные звуки, цвета спектра и жесты - все получило свободу и как материал новых искусств ждет от человека иных приемов восприятия"[774].
Синтез и синестезия
Если нюхать цветок с открытым ртом, ощущение запаха удваивается, считал Сергей Волконский, "то же самое, если слушать музыку слухом и зрением"[775]. И он, и Скрябин, Андрей Белый, Кандинский и Владимир Набоков считали себя синестетиками. У последнего звук и цвет связывались через осязательное ощущение: "цветное ощущение создается осязательным, губным, чуть ли не вкусовым путем". Чтобы определить окраску буквы, ее нужно "просмаковать, дать ей набухнуть или излучиться во рту"[776]. Андрей Белый пробирался к звучащему слову через жест: "Мне работается только на воздухе, и глаз и мышцы участвуют в работе; я вытаптываю и выкрикиваю свои ритмы в полях: с размахами рук; всей динамикой ищущего в сокращениях мускулов"[777]. Эвритимию он назвал искусством познания звука через жест: "звук червонится, багрянеет, дрожит в жесте рук и, зарея, сребрится на шарфе воздушной танцовщицы"[778]. В начале 1920-х годов Белый вел семинар по ритмике стиха, в котором участвовал будущий искусствовед Алексей Сидоров. Вскоре тот заинтересовался ритмом не только в поэзии, но и в пластике, сделавшись одним из первых исследователей современного танца.
Иногда танец как таковой считали "синестезией" - связью звука и движения. Эта связь - генетическая: "музыка естественным образом вызывает пляску" и сама из нее рождается[779]. Феномен синестезии перекликался с идеей Вагнера о синтезе искусств. Как своего рода Gesamtkunstwerk - только абстрактный - Кандинский задумал свой "Желтый звук". В 1909 году начались Русские сезоны Дягилева: в его операх и балетах живопись, музыка, пение и танец имели равные права. Годом позже Скрябин написал "Прометей" - "световую симфонию", где была и партия для сконструированного им светового инструмента "Luce". Он собирался ввести в эту партию визуальные образы - "волны", "лучи", "облака" и "молнии" - и даже записывал их в одном из экземпляров партитуры "Прометея". Другой синестетик, художник В.Л. Баранов-Россине, построил оптофон - подобие рояля, где каждой клавише соответствовал свой цвет. В 1924 году состоялось несколько "оптофонических цвето-зрительных концертов", в которых исполнялись произведения Скрябина, а "на экран отбрасывались с помощью проектора бесформенные пятна различного цвета и беспредметная линейная графика в духе Кандинского"[780]. В состоявшихся 16 и 18 апреля в Театре Мейерхольда концертах к цвету и музыке был добавлен еще и танец - в них принимала участие студия Веры Майя. На "оптофоническом цвето-зрительном концерте" 9 ноября в Большом театре "пластическим сопровождением" служили выступления Студии "Драмбалет" в постановке А. Редега; концерт предваряло вступительное слово В.Б. Шкловского[781]. Однако попытки соединить цвето-музыку с пластикой критики нашли неудачной и предлагали заменить живой танец видео-изображением - "кинохромографией с музыкальным сопровождением"[782].
Выращивать новые виды восприятия пытались не только с помощью синестезий уже существующих чувств, но и создавая совершенно новые виды восприятия. "Мы должны все пересоздать, - призывал Андрей Белый, - для этого мы должны создать самих себя"[783]. Символисты возродили одну из самых древних на земле идей - идею о "новом человеке", которую в разные эпохи развивали богословие, философия и наука. Об эволюции человека как прогрессе внутреннем, развитии разума, тонкости чувствований и влечений писали философы Просвещения. Именно эти качества И.-Г. Гердер положил в основу своего ключевого понятия "Humanität" - "человечности", "духа человеколюбия", "гуманности". Он мечтал о том времени, когда "человек - пока только человекоподобный - станет человеком", когда "расцветет бутон гуманности... и явит подлинный облик человека, его настоящую, его полную красоту"[784]. Как и другие философы Просвещения, Гердер верил в единство мира и рассматривал человека как звено в цепи всеобщего развития, вершина которого - гений. Позже эти идеи подхватили создатели теории эволюции Герберт Спенсер, Альфред Уоллес и Чарльз Дарвин. Каждый из них имел собственное представление о том, к какому типу человека должна привести эволюция[785]. Одним из немногих критиков эволюционной идеи был Достоевский. Мысль, что эволюция создаст "нового человека", который будет отличен от современного физически, он вложил в уста противоречивого героя "Бесов" - Кириллова. Тот пророчествует, что в будущем вся история разделится на две части: "от гориллы до уничтожения Бога и от уничтожения Бога... до перемены земли и человека физически"[786].
Не полагаясь на эволюцию, поэтесса и художница Елена Гуро и музыкант и художник Михаил Матюшин решили культивировать новую чувствительность самостоятельно. Матюшин считал, что каждый художник должен развить в себе сверхчувствительность, а Гуро повторяла: "Природа любит внимательных". По-настоящему наблюдательный человек видит не только глазами, но и органами, впрямую к этому не приспособленными - как, например, воспринимают мир слепые. Матюшин "понял драгоценное свойство рассеянного взора мечтателей, поэтов, художников", которые только и могут постичь Вселенную как единое и неделимое целое[787]. Он сам стал практиковать такое рассосредоточенное, рассеянное восприятие, которое на самом деле оказывалось наиболее полным, всеохватывающим восприятием мира. В петроградском Институте художественной культуры Матюшин возглавил отдел "органической культуры", где вместе с сотрудниками экспериментировал с "затылочным" - "расширенным" до 360 градусов - зрением. Его ученики, например, писали незнакомый им пейзаж с натуры, но с завязанными глазами[788]. Свою теорию он назвал "Зор-вед" - "зрение-ведание". Интересно, что похожие эксперименты по развитию необычной чувствительности и формированию новых органов чувств проводились и в академической науке. Нобелевский лауреат И.П. Павлов формировал "парадоксальные" условные рефлексы у собак, вырабатывая у них "любовь" к удару током, а психолог А.Н. Леонтьев учил своих испытуемых различать цвет с помощью не глаз, а ладоней[789].
Доктрина "Зор-вед" нашла свой путь в танец, когда ученик Матюшина и Гуро Борис Эндер в середине 1920-х годов начал вести занятия в студии "Гептахор". Он преподавал студийцам рисование, цветоведение и "расширенное зрение" - умение видеть пространство не только фронтально, но и вокруг себя. Вместе они создали упражнения на "осязательное чутье пространства", помогавшие свободнее двигаться, взаимодействовать с партнерами - "спаять отдельные тела в одно коллективное, нераздельное движущееся целое". По аналогии с расширенным зрением студийцы стали говорить о "расширенном слушании" - более полном восприятии музыки через движение. Они пытались "переложить на движение" окраску звука, тембр звучания разных инструментов и человеческого голоса, экспериментировали со "звуковым составом иностранной, часто непонятной речи"[790]. Согласно тому варианту доктрины "Зор-вед", которую Эндер и "Гептахор" создали вместе, движение совершается в непосредственной связи с природой или музыкой, подчиняясь скрытым в них энергиям и силам. Оно не механично, а органично - дыхательно, непрерывно, текуче. Гуро однажды сравнила землю с дышащими в небе легкими. Она рано умерла от туберкулеза, и овдовевший Матюшин с учениками создали нечто вроде ее культа. Познакомившись со Стефанидой Рудневой, Эндер увидел между нею и Гуро внутреннее сходство. Он считал Рудневу "посланницей природы" и много лет спустя вспоминал: "Она двигалась нагая, как дерево среди деревьев. Она могла слиться с природой..."[791] В середине 1920-х годов художник сделал две графические серии под названием "Кубизм. Рисунок обнаженной фигуры в движении". Есть там и работа "Отдыхающая Руднева". Художник признавался, что писал синестезически - "не красоту ее тела, а исходящую от ее движений музыку". До конца жизни Эндер начинал каждое утро дыхательными упражнениями - возможно, научившись им у "Гептахора". А в своем дневнике он записал: "То, что мы называем душой, - это состояние сильного или слабого движения в теле"[792].
Глава 9
Танец и "раскрепощение"
Политика пола
В XIX веке девушкам из хороших семей запрещали выступать на публике - даже на концерте в музыкальной школе. Дама из общества могла танцевать перед зрителями только в обстоятельствах, из ряда вон выходящих, - например, если она считалась душевнобольной или находилась под гипнозом. Несколько случаев таких "гипнотических танцев" получили известность. Выйдя в отставку, полковник Альберт де Роша увлекся гипнозом. Одной из его испытуемых была некая Лина (Lina Mаtzinger), якобы страдавшая легкой формой истерии[793]. Играя на рояле, Роша внушал ей разные эмоции - и Лина принималась танцевать. Как только музыка останавливалась, та замирала в театральных позах, оставаясь в них на время, достаточное, чтобы Роша мог ее сфотографировать. Позы Лины весьма напоминали упражнения по сценическому или выразительному движению, которые в свое время предложил Франсуа Дельсарт[794]. Тем не менее Роша считал их спонтанными реакциями на музыку и приписывал действию гипноза, лишь вкользь упомянув, что Лина была профессиональной натурщицей. Эти сеансы Роша описал в книге, которую иллюстрировал фотографиями своей модели в откровенных костюмах[795].
Гипнотические танцы Лины демонстрировались в светских салонах, ее известность росла, и вскоре у нее появились двойники. В 1902 году на прием к психиатру Эмилю Маньяну пришла некая дама, ставшая впоследствии известной под именем Мадлен Г. (Magdeleine Guipet). Врач нашел у нее "истерию в легкой форме" - диагноз, который ставили тогда многим женщинам, не находившим возможности самореализации, неудовлетворенным своей ролью в обществе[796]. Как и Роша, Маньян проводил с Мадлен гипнотические сеансы под музыку. Якобы освобожденная гипнозом от "ложного стыда, робости и неловкости", Мадлен начинала танцевать. Психиатр нашел эти танцы настолько экспрессивными, что стал, с позволения "больной", приглашать на сеансы публику. Античная туника эффектно обнажала ее красивые плечи и подчеркивала восточную красоту (мать Мадлен была грузинкой). Удивляясь волшебному действию гипноза, "пробудившего" художественные способности Мадлен, зрители оставались в неведении относительно того, что мать ее была прекрасной пианисткой, отец - потомственным учителем танцев, а сама она окончила консерваторию. Естественно, что, выйдя замуж, Мадлен должна была оставить эти занятия и вернуться к ним смогла только на приеме у врача, где от подозрений в неприличии ее защищал отказ от собственной воли[797].
Танец перед публикой - на что женщины из общества отваживались только под гипнозом - легитимизировала Айседора Дункан. Она впервые стала выступать перед людьми своего круга в ясном и трезвом уме, не прикрываясь ни болезнью, ни гипнозом, и была принята ими на равных.
Еще девочкой она избрала своей карьерой театр. Но слава пришла к ней, когда, оставив театральную труппу, она переехала в Европу и начала выступать с сольными танцами собственного сочинения. В отличие от гипнотической позировки Лины и Мадлен, ее танцы были живыми, непосредственными и искренними. В них видна была личность - и какая! Айседора взбунтовалась против стереотипов танцовщицы и женщины вообще. "Если мое искусство символично, - писала она, - то символ этот только один: свобода женщины и эмансипация ее от закосневших условностей, которые лежат в основе пуританства". Она была прекрасным оратором, а свои выступления подкрепляла ссылками на Шопенгауэра, Ницше, Дарвина. До конца жизни она берегла фотографию, где снята с Эрнстом Геккелем - биологом, верившим в бесконечное совершенствование человека[798].
Дункан не только возвещала о женщине будущего, которая будет обладать "самым возвышенным разумом в самом свободном теле"[799], но и сама казалась такой. "Она была абсолютно свободная", - вспоминала Стефанида Руднева шестьдесят лет после того, как впервые увидела Дункан[800]. За эту неположенную женскому полу свободу Айседору часто критиковали - прежде всего мужчины. Даже такой революционер театра, как немецкий режиссер Георг Фукс, страшился "насквозь проникнутой литературными тенденциями, ученой Miss Дункан". Независимой Айседоре он предпочитал загипнотизированную Мадлен: "Мадлен спит... Чистые, творческие силы поднимаются из глубины души ее"[801]. Погруженной в сон, лишенной собственных желаний Мадлен можно было не опасаться: она служила послушным проводником чужой воли. Индивидуальность же и страстность Айседоры игнорировать было невозможно. Ее танец был театром желания; в нем, по словам критика, лучше всего раскрывалась "тема личности в ее переживаниях"[802]. Современники видели в ней "пляшущее я", исследователи писали о "танцующем субъекте в процессе становления"[803]. Можно спорить, играла ли роль Айседора или танцевала своё я, - как можно вообще вместе с постмодернистами усомниться в валидности категорий "я", "личность" или "субъект". Ясно одно: для многих ее современников - как женщин, так и мужчин - она раздвинула границы индивидуальной свободы. По словам Рудневой, "она открывала людям окна: тот, кто видел ее танец, уже не мог быть прежним человеком"[804].
Породив восторги и споры, танец Дункан стал феноменом культуры начала века. Одни восхищались ее талантом, другие его отрицали, третьи признавали лишь с оговорками. Автор первой на русском языке книги о современном танце Алексей Сидоров назвал Айседору "единственной почти женщиной, к которой был бы приложим... эпитет гениальности". При этом, в духе своего времени, он оговаривал: "...если вообще допустимо такое противоречие в терминах", как женщина-гений[805]. Андрей Белый восторженно описывал, как Айседора вышла на сцену Петербургской консерватории - "легкая, радостная, с детским лицом. И я понял, что она - о несказанном. В ее улыбке была заря. В движениях тела - аромат зеленого луга"[806]. Но не всем удавалось ощутить этот аромат. На концерте Белый встретил философа Василия Розанова:
Взяв меня под руку, он недовольно поплескивал перед собою, мотаясь рыжавой своей бороденочкой:
- Хоть бы движенье как следует; мертвый живот; отвлеченности, книжности... нет!
И, махнув недовольно рукою, он бросил меня, не простившись[807].
Розанову, известному своим консерватизмом в вопросах семьи и пола, не могли понравиться ни танец, ни тем более феминистские идеи - "книжности" - Дункан (его мнение совпало с мнением Фукса). Вскоре, однако, он переменил мнение и даже писал: "Как хорошо, что эта Дункан своими бедрами послала всех к черту, всех этих Чернышевских и Добролюбовых. Раньше, впрочем, послали их туда же Брюсов и Белый"[808].
Выйдя на сцену без корсета и трико, Дункан произвела революцию не только в театральном костюме, но и во всей женской моде - и в конечном счете в отношении к женщине. В этом у нее были единомышленники. Соотечественница Дункан Флоренс Флеминг Нойс в 1910-е годы создала сообщество, объединившее женщин самого разного возраста: они собирались в ее загородном имении и, свободные от "мужского взгляда", вместе танцевали и импровизировали. Последовательницы Нойс не стремились стать профессиональными танцовщицами или выступать на публике, а создавали детские сады и начальные школы или преподавали физическое воспитание в университетах и колледжах, тем самым обретая желанную независимость[809]. Подобно Нойс, американка Маргарет Эйч-Дублер видела в танце не сценическое искусство, а прежде всего средство "развития свободного и целостного человека" - демократичный, доступный каждому "ресурс счастливой жизни". Благодаря ей, танец как развивающая дисциплина вошел в программы американских университетов уже в 1920-е годы[810].
Подобно Айседоре, выдающаяся немецкая танцовщица Мэри Вигман зачитывалась Ницше. Как известно, этот философ феминистскими симпатиями не отличался и даже советовал, входя к женщине, брать с собой плетку. Тем неожиданнее было влияние его книг на читательниц, услышавших в ницшеанстве призыв к собственной эмансипации. Всему "человеческому, слишком человеческому" Ницше противопоставил танцующего на заснеженных горных вершинах Сверхчеловека. Вигман писала, что ее всегда разрывали два непримиримых стремления - к "человеческому, женскому" и к "одиночеству и танцу". Один из первых своих танцев она сочинила не на музыку, а на свою любимую главу "Песнь-пляска" из книги "Так говорил Заратустра"[811].
Пожалуй, больше всех известна своими высказываниями в пользу эмансипации американка Марта Грэм. Дочь набожных пресвитерианцев, в детстве она исправно посещала церковь. Для живого, подвижного ребенка отсиживать сухие, безжизненные службы в мрачном церковном здании было настоящей мукой. В противоположность скуке церковной службы, танец был освобождением - праздником движения. Но ее соотечественники под танцем понимали костюмированные балы и театральные водевили и смотрели на него как на развлечение низкого сорта; искусством признавался лишь европейский балет. В местных школах танца готовили шоу-гёрлз для кабаре. Марта поступила туда, но ее амбиции шли гораздо дальше - она хотела быть настоящей артисткой. И хотя других учениц подвергали строгому надзору, для нее было сделано исключение. Все знали: "Грэм - это искусство"[812].
Хотя Грэм утверждала, что любит мужчин и политикой не занимается, за ней закрепилась репутация феминистки. Своим танцем она ломала стереотип, согласно которому, в отличие от мощных прямолинейных жестов мужчин, женщине свойственны движения плавные и округлые. Именно их предпочитала Дункан, в полном соответствии с эстетикой модерна и его излюбленными органическими образами растения и волны. Грэм же заявила, что она "не хочет быть ни деревом, ни цветком, ни волной". Она ценила качества, считавшиеся маскулинными, - энергию и силу, хотела видеть танцовщиц своей труппы не грациозными маленькими эльфами, а земными женщинами - сильными, полными страстей и желаний. Как-то она даже заявила, что не потерпит в своей компании девственниц. Сама она не хотела иметь детей, считая, что любое движение начинается толчком, идущим из области таза, а нерожавшая женщина обладает большей энергией[813].
Дункан, Вигман и Грэм, каждая по-своему, добивались независимости и славились своей неконвенциональной моралью, а их танец часто связывают с возрождением женской сексуальности[814]. Тем не менее взгляды их на искусство и роль женщины различались. В глазах современников, Дункан более соответствовала конвенционально-противоречивому идеалу женщины, сочетающей чистоту с чувственностью, девственность с материнством. Ее образы опьяненной вакханки и скорбящей матери, хотя и противоречили друг другу, по отдельности полностью соответствовали зрительским ожиданиям. Напротив, Вигман с самого начала своей карьеры стремилась поднять танец на уровень абсолютный, надличностный, в котором нет ни мужчин, ни женщин - лишь абстрактное человечество. Правда, при нацистском режиме, когда женщин отправили домой готовить и рожать детей, ей пришлось сделать свой танец более "женственным".
И в танце, и в независимом образе жизни этих женщин была сила, которая ломала лед старых гендерных стереотипов и отношений. Предложив женщинам новую социальную роль, для многих своих современниц эти танцовщицы стали моделью для подражания. Нашлись у них единомышленницы и в России. Элла Рабенек, Франческа Беата, Стефанида Руднева, Людмила Алексеева, Инна Чернецкая, Валерия Цветаева и многие другие не только танцевали, но и создавали свои группы и студии. И для них, и для их учениц танец был путем к свободе, независимости и индивидуальности. "Босоножка" как образец эмансипированной женщины сделалась персонажем начала века. Героиня романа Анастасии Вербицкой "Ключи счастья" Маня Ельцова находит свободу и славу - "ключи счастья", которые присвоили себе мужчины, - в своей танцевальной студии[815]. Для самих танцовщиц и их современников танец стал пространством свободы, средством утверждения личности и "раскрепощения тела".
Утопия тела
Свободный танец придал импульс движению за раскрепощение тела. В разгар интереса к новому танцу, в первой половине 1920-х годов, знаменитый в будущем психолог Лев Выготский работал над диссертацией о психологии искусства. По его определению, психологическое значение искусства - "организация нашего поведения на будущее, установка вперед, требование, которое... заставляет нас стремиться поверх нашей жизни к тому, что лежит за ней". Определив искусство как организацию поведения, Выготский подчеркнул тем самым его телесность: "все то, что совершает искусство, оно совершает в нашем теле и через наше тело"[816]. Долгое время "телесность" считалась понятием негативным, как нечто земное, материальное - в противоположность возвышенному, духовному. Как известно, в классической философии "субъект" был бестелесным[817]. Но постепенно это понятие находило дорогу в постклассическую философию, в психологию и эстетику. Предвкушая возникающие при этом возможности, Выготский цитировал своего любимого Спинозу: "Того, к чему способно тело, никто еще не определил"[818]. Об этих способностях танец, пожалуй, мог рассказать больше других искусств.
Причины, приведшие к реабилитации тела, были не только интеллектуальными, но и политическими. В конце XIX века западное общество трепетало перед угрозой вырождения. Врачам казалось, что под влиянием нищеты, плохого быта, вредных условий труда и алкоголизма их сограждане чаще болеют. Передаваясь потомству, болезни накапливаются и через несколько поколений могут привести к прекращению рода. Философы писали о "закате цивилизации", критики констатировали декаданс в искусстве, а психиатры ставили каждому диагноз "дегенерация" и боялись "психических эпидемий". В нашумевших книгах "Наш нервный век" (1883) и "Вырождение" (1899) Макс Нордау, медик по образованию, не жалел черной краски. Боязнь вырождения в конечном счете дала импульс развитию социальной гигиены, здравоохранения и медицинского страхования; стали популярны идеи оздоровления, закаливания и культивирования тела - как индивидуального, так и общественного. Это было связано с выходом на сцену новых социальных групп - мелкой буржуазии и среднего класса, обладавших досугом и средствами для того, чтобы сделать культивирование тела самоцелью. В противоположность телу угнетенному, подчиненному дисциплинарным воздействиям - от женского корсета до армейской муштры или фабричной эксплуатации, - утопическое тело было абсолютно здоровым, естественным и свободным. Не знавшее болезней, слабостей и вредных привычек, утопическое тело возвышалось над миром бедности, антисанитарии и репрессивной дисциплины. Вместо традиционных культурных практик, цель которых - исправление, "антиприрода", новые классы ценили "естественную гармонию", тело "природное"[819]. В противовес немецкой и шведской гимнастикам, где подчеркивалась роль волевого усилия - насилия над собой, распространились "естественные гимнастики" Жоржа Демени, Петра Лесгафта и Георга Эбера[820]. Для женщин создавались специальные системы. Врач Бесс Менсендик основала в Германии и Австрии систему школ физического воспитания, где девочек учили красиво и "естественно" сидеть, стоять, ходить. Менсендик сделала серию фотографий себя в бикини или обнаженной, исполняющей несложные движения и гимнастические упражнения. Фотографии были парными: на одной - поза, вредная для здоровья, на соседней - правильная с анатомо-физиологической точки зрения. Ими была иллюстрирована книга "Культура тела женщин" (1906), ставшая бестселлером и популяризировавшая соответствующий немецкий термин - Körperkultur[821].
К этому движению принадлежала и провозглашенная Дункан "религия красоты человеческого тела". Чтобы оценить радикальность смены ориентиров, вспомним, что еще совсем недавно женщина не могла выйти из дома без корсета[822]. Слово "ноги" в приличном обществе не произносили, прибегая к эвфемизму "нижние конечности". Дабы не вызывать непристойных ассоциаций, в особо строгих домах на ножки рояля надевали чехлы. И конечно, танцовщики в театре выступали в корсете и трико; даже в балете на античную тему трико с танцовщиков снять не решались и рисовали пальцы ног на ткани[823]. Дункан первой вышла на сцену, одетая в легкую тунику, которая при малейшем движении развевалась. Однако тех, кого на концерты привлекала атмосфера скандала, ждало разочарование. Танцовщица казалась античной гимнасткой, ожившей мраморной статуей - и почти столь же асексуальной. Придя на такой "утренник античного танца", подросток Александр Пастернак (сын художника и брат поэта) был "обрадован, увидев хорошо знакомую... фигуру эллинки-гимнастки, в обычной и подлинной ее одежде - коротком, выше колен, свободном хитоне из легкой, полупрозрачной, почти вуали"[824]. Воссоздавая классические образы, Айседора добилась того, что в ней видели дух античности - дух свободы, радости и юности человечества. Ее танец был "воплощением духовного акта... победы света над тьмою", "заключал в себе нечто божественное"[825], "одухотворенное"[826]. Рецензии на ее концерты и выступления других "босоножек" были озаглавлены "Культ тела", "Праздник тела"[827]. "Святое - тело, - писал художник Сергей Маковский. - Боги дали его людям, чтобы прекрасными подобиями его любовался и наслаждался человек"[828]. Один из критиков определял тело как "пластическую форму души"[829], а хореограф Лев Лукин обещал через движения тела создать новую душу[830].
Айседора, как и оказавший на нее большое влияние ее брат Раймонд, пополнила ряды реформаторов - приверженцев здорового образа жизни, обновленной сексуальности, нудистов, вегетарианцев и спортсменов. Взгляды этих групп на политику могли быть различными, но все они соглашались с тем, что урбанизация, индустриализация и дисциплина наносят непоправимый ущерб телу. Из этого следовало, что люди должны прекратить обуздывать тело, освободиться от сковывающих их корсетов, стоячих воротничков и других репрессивных привычек. Аскетизму балета и гимнастики - где расслабленное тело считается расхлябанным, нетанцевальным - Дункан противопоставила либеральное и даже гедонистическое отношение к телу. "Физическую культуру" она понимала, в полном соответствии со смыслом этого слова, не как муштру, а в смысле культивирования и культа тела.
По словам социолога Пьера Бурдьё, легитимное представление о теле - результат борьбы за монопольное его определение, которую ведут между собой разные фракции господствующего класса[831]. В начале ХХ века, считает Бурдьё, на сцену вышли группы мелкой буржуазии и среднего класса, выступавшие за более либеральные взгляды на воспитание детей и сексуальность. Разделяя и поддерживая идею об освобождении тела, они и составили главную публику Дункан и основную массу занимавшихся в студиях танца.
Пример того, как "культ тела" - в данном случае своего собственного - подготавливал к восприятию танца Дункан, дает Любовь Дмитриевна Блок. Подростком она стеснялась своей внешности, но вскоре стала с любовью "ощущать свое проснувшееся молодое тело"[832]. Воспринимала она его в основном визуально и опосредованно, через историю искусства (к тому моменту, о котором она пишет, она закончила гимназию и проучилась год на историко-филологическом отделении Бестужевских курсов). Ночью Люба шла в гостиную, "закрывала все двери, зажигала большую люстру, позировала перед зеркалами" и сравнивала то, что там видела, с античным каноном или изображениями Джорджоне и Тициана. Это оформление, концептуализация тела в образах высокого искусства было сродни танцу Дункан:
Так, задолго до Дункан, я уже привыкла к владению своим обнаженным телом, к гармонии его поз и ощущению его в искусстве, в аналогии с виденной живописью и скульптурой. Не орудие "соблазна" и греха наших бабушек и даже матерей, а лучшее, что я в себе могу знать и видеть, - моя связь с красотой мира. Потому и встретила Дункан с таким восторгом, как давно предчувствованную и знакомую[833].
Став актрисой, Л.Д. Блок занималась танцем и пластикой - в том числе с Валентином Пресняковым и у Мейерхольда (критики отмечали ее пластичность, умение двигаться, носить сценический костюм), а позже всерьез увлеклась балетом и сделалась его критиком и историком.
Один из путей к "раскрепощению" тела лежал через наготу. "Хорошо, что пляшет Айседора, обнаженные окрыляя пляской ноги", - писал Федор Сологуб; он предсказывал время, когда "пляшущий зритель и пляшущая зрительница придут в театр и у порога оставят свои грубые, свои мещанские одежды"[834]. А Максимилиан Волошин с восторгом описывал бал искусств, который устраивали весной в Париже художники и их модели. Бал заканчивался пляской нагишом - "воспоминанием о Древней Греции, смелым жестом Ренессанса, последним протестом язычества, брошенным в лицо лицемерному и развратному мещанству"[835]. В школе Дункан - сообщал современник - полуобнаженные девушки танцуют близко к зрителям, однако никто не думает, что это неприлично[836]. Сама Дункан не раз высказывалась за то, чтобы танцевать обнаженной, ссылаясь на культ тела в античности и на своего любимого поэта Уолта Уитмена, воспевшего "свободный и живой экстаз наготы в природе"[837]. Наготу она приравнивала к красоте и истине. В тон ей Алексей Сидоров заявлял: "Кто не видел танца нагого тела, тот не видел танца вообще", - призывая свести сценический костюм к "макияжу тела"[838]. В Хореологической лаборатории, которую Сидоров с коллегами открыл в Российской академии художеств, велась фото- и киносъемка движения и разрабатывались системы его записи - нотации. В некоторых из этих работ, в целях лучшего изучения движения, ассистентки-танцовщицы участвовали обнаженными - при приеме на работу они должны были подписывать официальное на то согласие[839]. В контексте научных исследований движения это не казалось вызывающим. Научную фиксацию движений начали француз Этьенн-Жюль Марей и американец Эдвард Майбридж: они фотографировали движения человека обнаженного или затянутого в трико с помощью специально сконструированных аппаратов[840]. Иногда такие снимки делали сами танцовщики. Снимки "раскрепощенных тел" на природе выгодно отличались от студийных фотографий на фоне плюшевых занавесей, создавая эффект свободы и естественности.
В сборнике "Нагота на сцене" (1911) Николай Евреинов проводил различие между телом "голым" - лишенным одежды, и "нагим" - эстетически оформленным, облаченным в "духовные одежды". Всякая нагая женщина вместе с тем и голая, писал Евреинов, но отнюдь не всегда и не всякая голая женщина одновременно и нагая[841]. "Голизна" отличалась от "наготы" и тем, кто именно оголялся. Станиславский по-отечески предупреждал актрис, жаждавших повторить успех знаменитой босоножки: "Надо быть Айседорой Дункан, чтобы иметь право полуголой выходить на сцену и чтобы это никого не шокировало"[842]. Немецкая танцовщица Ольга Десмонд устраивала "вечера красоты": постепенно освобождаясь от одежды, она оставалась в одном пояске. Ее просвещенные зрители клялись, что не видят в этом ничего скабрёзного: "полуобнаженное тело раздражает и будит чувственность, а чистая природа - никогда"[843]. Тем не менее, назвав свои выступления "вечерами красоты", Десмонд, по-видимому, претендовала на то, чтобы быть не "природой", а "искусством" - "нагой", а не "голой". Одни танцовщики заявляли, что обнажение - это искусство, а вот скрывать тело, напротив, вульгарно. Другие, напротив, с опаской относились к стремлению босоножек "свести на нет и без того скромный балетный костюм"[844]. Придя в студию Эллы Рабенек и увидев двигающихся столь близко от него полуодетых женщин, смутившийся Александр Скрябин "бросал по сторонам тоскливые взоры"[845]. Он объяснял свою реакцию эстетическими соображениями: "человеческое тело само по себе еще недостаточно красиво, оно без одеяния - как звук фортепиано без педали. Одеяния продолжают линию движения тела, иначе эти движения сухи и похожи на гимнастику"[846]. Противником наготы на сцене был и Лев Бакст. Художник одевал танцовщиков в пряные, подобные восточным, одеяния, не столько скрывавшие, сколько выгодно обнажавшие тело и подчеркивавшие его чувственность. Так, он делал костюмы для Иды Рубинштейн - Саломеи; в "Танце семи покрывал" танцовщица сбрасывает покровы один за другим, чтобы в финале остаться в знаменитом наряде из бусин[847].
Подавляющее большинство, однако, возражало против чрезмерного обнажения на сцене не из эстетических, а исключительно из пуританских соображений приличия. В начале 1920-х годов главной мишенью стали хореографы-авангардисты Лев Лукин - он устраивал "вечера освобожденного тела" - и Касьян Голейзовский, получивший от критиков прозвище "Голыйзовский"[848]. Несмотря на то что современники риторически вопрошали: "Чем голизна Дункан приличнее голизны Голейзовского?"[849], ни ему, ни Лукину не удалось избежать обвинений в "порнографии". Костюмы для "Свободного балета" Лукина создавали Александра Экстер, Борис Эрдман и Сергей Юткевич. "Мы танцевали голые, босиком, в парчовых плавках с абстрактным орнаментом и парчовых шапочках, похожих на тюбетейки, и считали, что обнаженное тело является наилучшим костюмом для танца, - вспоминал Александр Румнев. - Иногда художники разрисовывали нас черными, оранжевыми или зелеными треугольниками, квадратами и полумесяцами, ломая естественные формы тела, что было вполне в духе тогдашней передовой живописи"[850]. Это и был "макияж тела", причем выполненный в строгом соответствии с новыми художественными вкусами. Если округлые и волнообразные движения дунканисток выгодно подчеркивала античная туника, то для авангардной пластики начала 1920-х годов нужен был новый сценический костюм. "К выработке прозодежды [производственной одежды] современного танца должно быть направлено все внимание постановщика и художника", - писал критик Евгений Кан[851]. Надев на танцовщиков "супрематические плавки", художники разрушали классический канон, ломали привычные формы плоти, чтобы, перефразируя Николая Бердяева, "уловить более тонкую плоть", "проникнуть за материальную оболочку мира"[852].
Если в женском танце обнаженность была все же более социально принятой, то мужская казалась абсолютно неприемлемой. И у Лукина, и в "Камерном балете" Голейзовского участвовали мужчины. Особенно вызывающими выглядели танцы изнеженного красавца Александра Румнева. По поводу его писали, что мужчины в труппе Лукина похожи на женщин, а их движения "источают патологию"[853]. Защищаясь, Лукин говорил, что его хореография может показаться эротической потому, что она оригинальна и непривычна. Его цель - дать "индивидуальному телу... возможность породить новые движения... создать себе индивидуальные формы". Предпослав своей статье эпиграф "В начале было тело", Лукин все же утверждал, что раскрепощение тела совершается им во имя личности[854].
Когда критика стала особенно жесткой, хореографы начали маскировать свою работу под гимнастику или "художественную физкультуру". Если в танце обнаженность ассоциировалась с эротикой, то в спорте она связывалась с здоровым и сильным телом. Владимир Маяковский писал:
...нет
на свете
прекрасней одёжи,
чем бронза мускулов
и свежесть кожи.
Но "бронза мускулов" - слишком "панцирная" мускулатура - говорит не столько о свободе, сколько о скованности движений. Спортивный идеал твердого, как сталь, могущественного мужского тела парадоксальным образом заостряется против самого себя. Марширующие физкультурники - апофеоз дисциплины, подчиненности вышестоящему авторитету. Тело физкультурника - тело "подчинения в форме подтянутой стройности", самоконтроля, переведенного под контроль лидера или государства[855].
Политически мотивированный поворот к физкультуре не привел к желанному раскрепощению тела, и отношение к нему оставалось пуританским[856]. Вот только два примера, связанных с именем Дункан. В 1921 году дочь философа Василия Розанова Варя устроилась на работу в детский сад. Однажды, выкупавшись вместе с детьми, она решила показать им, как пляшет Айседора. Это стало известно дирекции, и Варю уволили. И второй: Илья Шнейдер - администратор московской школы Дункан - рассказывал, как Айседора однажды пришла по делам школы к Луначарскому. Вдруг двери его кабинета открылись, и оттуда вышла статная и довольно полная женщина. Горделиво и важно ступая, она прошла через приемную к выходу.
- Кто это? - спросила Дункан, ожидавшая приема.
- Замнаркома Яковлева, "левая коммунистка". Она ведает всеми финансовыми вопросами Наркомпроса.
Айседора порывисто поднялась с кресла:
- Идемте! Нам тут нечего делать. Эта женщина носит корсет! Разве она согласится финансировать школу Айседоры Дункан, которая отменила корсеты во всем мире?
Проницательная Айседора сразу поняла, что в Наркомпросе тело было по-прежнему заключено в корсет души, которая тоже так и не стала свободной[857].
Мечты о раскрепощенном теле и танцующем человечестве оказались живучи. Уже в наши дни танец немало способствовал популярности таких понятий, как "телесная реальность" или "корпореальность" (corporeality). В них подчеркивается многоаспектность тела, его способность совмещать личное и социальное, сексуальное и эмоциональное, биологическое и психологическое[858]. Понятия "телесности", "танцевального тела" выполняют в современной критической теории важную роль. Они указывают на то, что далеко не все в человеке может быть выражено словесно: "телесность не объективируется... в слове, в мысли, но только - в деле, в движении тела, в танце"[859]. А значит - надеются эти исследователи - в человеке всегда останется островок сопротивления облеченной в слова идеологии. Говорят даже о "новой телесности", которая принципиально не поддается визуализации, вербализации или концептуализации, но "воспринимается как сущее"[860]. "Опыт телесности, - пишет Валерий Подорога, - не располагается в отдельном регионе бытия... он не может быть ограничен в пространстве, исчислим во времени или исследуем как определенная материальная протяженность наряду с другими физическими телами, будучи, скорее, потоком, непрерывным становлением"[861]. Танцующее тело - верят эти авторы - больше, чем простой проводник социальных норм. В отличие от сознания, оно способно ускользнуть от жестких требований морали, отношений доминирования-подчинения, гипноза консуммеризма, став основой для радикально инаковых отношений[862].
Танец, телесность, "корпореальность" - последняя надежда либеральных интеллектуалов вырваться из вызывающего клаустрофобию мира биовласти. Оговоримся: здесь нет негативной оценки; утопии танца и тела вполне имеют право на существование. Тем не менее не хотелось бы, чтобы они привели к анти-интеллектуализму - когда мессианская роль отдается телу за счет сознания. Чтобы этого не произошло, нужно новое понимание танца - как действия не только физического, но и интеллектуально-чувственного. Если Идея не только рациональна, но и глубоко чувственна, то постигается она помимо языка через чувство и движение. Тогда и танец можно понимать как путь к ней, модус ее существования - или даже, следуя Стефану Малларме, верить, что "Танец... один способен беглым своим почерком перевести мимолетное и внезапное в Идею"[863].
Глава 10
Естественное и искусственное
Однажды Айседора Дункан прогуливалась в лесу с одним из своих знаменитых приятелей - аристократом, авиатором и писателем Габриэле д'Аннунцио. Остановившись, они слушали тишину, и д'Аннунцио воскликнул: "О Айседора, только с Вами можно быть наедине с Природой. Все другие женщины разрушают пейзаж, и только Вы становитесь его частью... Вы - часть деревьев и неба, Вы - господствующая богиня Природы"[864]. Этот комплимент был для Айседоры одним из самых лестных. Она говорила, что стремится подражать вольному зверю и нагому дикарю, чьи движения находятся "в полной гармонии с великой Природой"[865]. Айседора была настолько красноречивой и убедительной в танце, что стала идеалом "естественности", свободы и спонтанности не только для д'Аннунцио. Станиславскому ее танец казался "простым, как природа"[866]; Михаила Фокина восхищала ее "естественность, выразительность и настоящая простота"[867].
Конечно, эти люди театра понимали: "естественность" на сцене может быть только условной[868]. Впервые вопрос о балансе между естественным поведением и театральной условностью поставил Франсуа Дельсарт. Этот оперный певец и педагог стремился уйти от ходульных, деланых жестов, чтобы движения актера стали правдивыми и эмоционально убедительными. Он наблюдал за тем, как люди выражают чувства в обыденной жизни, и пытался перенести это на сцену. Но его целью было создание "прикладной эстетики", и потому Дельсарт ни на минуту не сомневался, что "естественность" актера имеет не природный, а искусственный или эстетический характер[869].
Несмотря на декларации Дункан о "естественности" и "Природе", никто - включая саму ее - не сомневался, что ее танец существует в рамках театральности. Будь то на сцене, в присутствии тысяч людей, или одна в собственной студии, она танцевала для зрителя. Ее аудиторией были гурманы от искусства, интеллектуалы, ницшеанцы, визионеры, чьи эстетические взгляды были близки ее собственным. Айседора тщательно готовила свои композиции, подолгу репетируя с концертмейстером. И хотя, выходя на сцену, она полностью отдавалась танцу, импровизации на ее концертах были редки. О каждом таком случае она сообщает как о событии: так, в Будапеште она импровизировала "На голубом Дунае", в России - "Славянский марш". Дункан заботилась и о выборе музыки, и о сценографии - предпочитая вытянутую по горизонтали неглубокую сцену и простой серо-голубой занавес, на фоне которого ее позы казались рельефными, как фигуры античного фриза. Столь же тщательно она продумывала темы для своих композиций, выбирая древнегреческие мифы, стихи Омара Хайяма или полотна Боттичелли. Домашнее образование Дункан было литературно-театральным. Ее мать, Айседора-старшая, играла детям Бетховена и Шопена, читала вслух Шекспира и Бёрнса. На школьном празднике шестилетняя Айседора "наэлектризовала своих слушателей" декламацией стихотворения Вильяма Литля "Обращение Антония к Клеопатре":
Я умираю, Египет, я умираю.
Быстро спадают алые воды жизни.
Девочка, которая в столь нежном возрасте сыграла смерть Клеопатры, была способна исполнить еще много ролей; этим она и занималась вдохновенно всю оставшуюся жизнь. В обычной школе ее таланты оставались непризнанными. Тогда она организовала собственную школу: "собрала полдюжины ребят-соседей, рассадила их перед собой на полу и принялась учить... плавно размахивать руками". Матери она объяснила, что это ее школа танца. Когда Айседоре исполнилось десять лет, она оставила учебу, приносившую ей столько страданий, и с помощью матери и сестры Элизабет открыла классы бальных танцев, сначала - для детей, а через два года - и для взрослых. Все сестры и братья Дункан увлекались театром и создали свою труппу. Их театрик совершал турне по Калифорнии; Айседора играла в комедиях и танцевала[870].
Создавая свой танец, Дункан умело балансировала на грани "природы" и "искусства". Вместо балетных пуантов и выворотных позиций ног она предлагала "простые" ходьбу, бег, подскоки, наклоны и падения. Эти с виду простые движения тем не менее очень отличались от движений повседневных, составляя определенный пластический канон. К примеру, "пластический шаг" начинается не с пятки, а с носка, перенос тяжести с одной ноги на другую в нем должен быть плавным и непрерывным. Каждый вид походки - торжественная, замедленная или торопливая, тяжелая или полетная - обладает собственной выразительностью. Начинающие дунканисты поэтому долго учились "ходить", а потом столь же обстоятельно изучали другие "простые" движения. Своя система преподавания движений "естественных" существовала почти в каждой студии пластики. В том, что "естественным" движениям надо учиться, Айседору горячо поддержал Станиславский - они вообще "с полуслова понимали друг друга"[871]. Констатируя, что "мы все ходим неправильно", режиссер призывал "сызнова учиться ходить как на сцене, так и в жизни"[872]. Даже в классическом балете под влиянием Дункан учились "ходить, бегать, стоять"[873]. Михаил Фокин жаловался: "Бег на сцене - это камень преткновения. Первое время, когда мне приходилось просить танцовщицу, чтобы она не делала pas de bourrée, а просто пробежала, почти всегда она конфузилась, краснела и даже говорила: "Нет, я не могу..." А ведь шаг и бег - это основные движения. Из них развивается танец"[874]. Танец еще раз демонстрировал: "естественностью" надо овладевать долго и желательно с детства[875].
Природа и искусство
"Жил-был естественный человек. Внутрь этого человека ввели искусственного человека. И вот, в этой внутренней пещере разгорелась гражданская война, длящаяся всю жизнь"[876]. Так в XVIII веке писал Дидро в своем пространном рассуждении на эту тему, и с тех пор отношения "природы" и "искусства" оставались в центре философских и общественных дебатов. В начале ХХ века "неумирающую фикцию о естественном человеке"[877] воспроизвели писатели Михаил Арцыбашев в своем скандально знаменитом романе "Санин" (1907) и Анатолий Каменский - в романе "Люди" (1910). Максимилиан Волошин комментировал: "Тип нового "естественного человека", нового апостола борьбы с "условностями" в области пола привился и размножается"[878]. С его критикой выступили столь разные люди, как поэт Валерий Брюсов, режиссер Николай Евреинов, критик Александр Кугель и художник Михаил Ларионов. Евреинов поставил вопрос о "естественности" в центр своей пьесы "Самое главное". "Вы, очевидно, никогда не думали, что такое естественность во всей своей наготе", - говорит его герой, наглядно изображая отсутствие манер у "природного" человека[879]. Михаил Ларионов риторически вопрошал: "Что может быть менее натурально для современного человека, чем бегать голыми ногами по полу, по сырой траве, полуголым или в греческой тунике?"[880] Он считал "естественность" дунканистов надуманной. Для горожан босоногие пляски искусственны, - соглашался критик Александр Кугель, - для них органично танго[881]. В статье "Ненужная правда" (1902) Брюсов выступил против излишней натуралистичности или "естественности" в театре, которую проповедовал Станиславский. Тем не менее Станиславский понимал диалектику природы и искусства гораздо более тонко - и, кстати, в полном согласии с Дункан. Он углубил представление о "природе" актера, включив в нее непроизвольное и подсознательное. Именно там - в недрах подсознания - и вырастают, по его мнению, лучшие цветы искусства. А потому Станиславский назвал "нашу органическую природу... самой искусной, самой гениальной, самой тончайшей, недосягаемой, чудодейственной художницей"[882].
Трудность вопроса о природе и искусстве кроется еще и в многозначности самих терминов. Как Протей, слово "природа" служит самым разным господам и принимает разные, иногда противоположные друг другу обличья. Найти в бесконечных употреблениях этого слова нечто, их объединяющее, - задача практически безнадежная. Даже ограничившись каким-либо определенным контекстом, можно обнаружить множество разных, часто друг другу противоречащих, смыслов. Если, к примеру, взять "природу" только в одном ограниченном значении - как эстетическую норму, то и тогда можно насчитать почти два десятка употреблений этого слова. Причем значения могут быть диаметрально противоположными - от "симметрии, равновесия, определенности и регулярности форм" до "нерегулярности, избегания симметрии или фиксированных, повторяющихся форм"[883]. В истории понятия "природа" и "искусство" часто играли в чехарду - как, например, в выражении "искусство природы". В эпоху Возрождения считалось, что искусство накладывает свой отпечаток на материю насильственно, тогда как природа формирует ее с большей легкостью. "Что такое человеческое искусство? - спрашивал Марсилио Фичино. - Особая природа, действующая на материю извне. Что такое природа? Искусство, формирующее материю изнутри"[884]. Поэтому природа тоже считалась искусством - к тому же имманентным самим вещам, а потому даже более совершенным, чем сотворенное человеком.
Еще один смысл "естественного" - это то, что самоочевидно, в чем соединены привычка и долг, что есть и что должно быть. "Делать то, что естественно"[885] - мечта о таком правиле, которому следуешь легко, ненатужно, без насилия над собой. В свободном танце "естественными" называют движения, требующие наименьшего усилия. Тем не менее никто не гарантирует, что обучение этим движениям не превратится в принуждение. Историк Пьер Адо различает два подхода к проблеме природы и искусства - "прометейский" и "орфейский". Как известно, Прометей похищает у богов огонь благодаря своей смелости, любознательности, практичности и воле к власти. Напротив, Орфей проникает в Аид не насилием, а с помощью мелодии и гармонии, благодаря своему бескорыстию и уважению к тайне. Идя по пути Прометея, человек видит в природе враждебную силу, скрывающую от него свои секреты и ему не подвластную. Противопоставляя природе основанное на воле и разуме искусство, он пытается утвердить свою власть над ней при помощи техники. С "прометейской" точки зрения в "естественном" состоянии человек - весьма неудовлетворительное существо, он стремится себя переделать, достроить, усовершенствовать[886]. Напротив, на пути Орфея оппозиция искусства и природы снимается. Считая себя частью природы, человек воспринимает ее не как внешнюю силу, требующую насильственного преодоления, а как тайну, в которую может быть посвящен. И к собственной "природе" он подходит с тем же священным трепетом, не враждебно, а - любовно.
Стремясь покорить природу и "выпытать" ее тайны с помощью эксперимента, наука Нового времени пошла по пути Прометея. Испытатели природы намеревались, раскрыв ее тайны, говорить от ее лица - на языке явлений и фактов. Начиная с XVII века ученые занимались тем, что разрабатывали этот якобы нейтральный, объективный язык. Но какими бы беспристрастными ни выглядели их описания "фактов", они были составлены согласно определенным правилам и с использованием определенных стилистических приемов. Сначала о своих наблюдениях и экспериментах естествоиспытатели сообщали в письмах друг другу. Корреспонденция членов Лондонского королевского общества стала регулярно публиковаться, и так возник первый научный журнал "Philosophical Transactions of the Royal Society of London". И жанр научной статьи, и "нейтральный" язык описания выросли, таким образом, из эпистолярного жанра[887]. Само Лондонское королевское общество, возникшее как джентльменский клуб, превратилось в первую научную ассоциацию. Договариваясь между собой о правилах проведения диспутов и оформления результатов, его участники постепенно выработали критерии того, что считать "научным" или "объективным", что называть "фактом" или "феноменом природы".
История науки показывает, что "научный факт", как и сама "природа", конституируется определенным дискурсом, который создает научное сообщество - республика ученых[888]. Как и все другие понятия, "природное" или "естественное" - результат обсуждений определенного круга людей, плод дискуссий о том, где проводить границу между "искусственным" и "естественным". Среди тех, кто обсуждал этот вопрос в отношении к танцу, в разное время были танцовщики, хореографы, преподаватели гимнастики, спортсмены, врачи, ученые и искушенные зрители. Почти никто из них не сомневался, что "естественные" движения требуют долгой подготовки, умения - одним словом, искусства. Тем не менее без этого слова трудно было обойтись; к нему прибегали и танцовщики балета, и босоножки, пропагандисты здорового образа жизни, физкультурники. Как правило, "естественность" как позитивную характеристику они приберегали для себя, а "неестественное" приписывали оппонентам. У каждого из них было свое представление о том, что именно считать "естественным".
Концепции "естественного"
В XIX веке идеал гармонии искали в античности. Популярным времяпровождением, салонной игрой или частью домашних спектаклей были так называемые пластические позы или живые картины на сюжеты из мифологии или древней истории. Франсуа Дельсарт, Айседора и Раймонд Дункан изучали и копировали античные изображения. На них человек обнажен или облачен в не стесняющие движения одежды и показан идущим, бегущим, соревнующимся в несложных видах спорта или выполняющим простую немеханизированную работу. Из всего этого и складывалось представление Дункан о "естественном" движении - как классически прекрасном, грациозном и гармоничном. "Пластические движения, которые мы наблюдаем на античных вазах, барельефах и статуях, - повторял за ней Максимилиан Волошин, - и были простыми и естественными жестами свободного и нагого человеческого тела, логика которого не была нарушена ни футлярами, ни повязками, ни стянутостями. То, что является для человека нашего времени наукой, там было естественными данными"[889]. Тем не менее если эта мысль и справедлива, то лишь наполовину, поскольку "природной" грация и в Греции не бывала. Воспитатели эллинского юношества знали, что ей, как мудрости, надо учиться. Как идеал или регулятивная идея, "естественность" часто помещалась либо в будущее ("естественное" тело - это такое тело, которое человек получит после его "раскрепощения" или, напротив, многих лет тренировки), либо в далекое прошлое человечества - Золотой век, Рай. "Естественен" человек лишь в первобытном своем состоянии - до грехопадения, тягот труда, урбанизации и давления общественных стереотипов.
Итак, примерно до начала ХХ века "естественное" понималось как гармонически прекрасное, а образцом его были классические изображения, отсылавшие к образу жизни древних греков. Модернистское представление о том, что для человека "естественно", было другим. Оно основывалось на данных медицины и естественных наук, а те "раздели" человека до анатомо-физиологического аппарата, сняв с него вместе с одеждой тысячелетние слои культуры и низведя до уровня живой машины. Основные категории физиологии, эргономики и биомеханики - "работа", "энергия", "производительность", "утомляемость"[890]. "Естественным" поэтому называли то движение, которое максимально соответствует строению "человеческой машины" и совершается по законам ее функционирования. Один из критериев движения "естественно-ловкого" - его координированность, которая сама определяется как взаимодействие внешних и внутренних сил. Движение считается хорошо координированным, когда внешние силы его не разрушают, а в него встраиваются. К примеру, ловкий прыгун учитывает реакцию опоры при прыжке и использует возникающие при этом силы к своей выгоде[891]. Таким образом, в анатомо-физиологической концепции "естественность" понималась как соответствие строению анатомо-физиологического аппарата и способность максимально использовать его возможности.
Новая концепция "естественного" своим наукообразием импонировала тем специалистам по физическому воспитанию и сценическому движению, которые стремились придать своим системам необходимое научное обоснование. Представление о "естественном" движении как биологически правильном, соответствующем строению организма, использовали француз Дельсарт и немец Людвиг Клагес. Клагес озаглавил свой труд "Дух как противник души". В противовес христианской иерархии, где душа господствует над плотью, а дух - над ними обеими, Клагес утверждал: "дух" разделяет и уничтожает, "душа" - собирает и восстанавливает. Поэтому "естественное" движение исходит из "души", которая едина с телом и, следовательно, наилучшим образом ему соответствует, а потому биологически правильное движение и будет наиболее выразительным[892]. В 1905 году Клагес начал вести в Мюнхене семинар по "психофизической выразительности". Позже на базе семинара его последователь Рудольф Боде основал Институт движения и ритма. Боде разработал собственную систему тренировки актера, или "выразительную гимнастику", в основе которой лежало представление о движении "биологически естественном". Одной из главных его черт он считал последовательную смену напряжения и расслабления мышц. Театральные специалисты охотно подхватили определение "естественного" движения как соответствующего строению телесного аппарата[893]. Ведь это позволяло считать объемные, подчеркнуто широкие жесты актера - этого "рабочего сцены" - даже более "естественными", чем движения фабричного рабочего, которые подчинены требованиям производства и потому заведомо искажены[894].
"Естественность" часто служила аргументом в дискуссии, риторическим приемом для отстаивания собственной точки зрения. В середине 1920-х годов вопрос о "естественном" движении обсуждался в Хореологической лаборатории РАХН. Пожалуй, никогда еще вся условность и относительность этого понятия не выступала столь очевидно. Одни (Е.О. Пиотрковский) считали "естественным методом физического воспитания" только "физкультуру античности" - палестрику, а все остальные гимнастические системы - искусственными. Другие думали, что для современного человека движения античных атлетов "неестественны". Одни, вместе с Дункан, противопоставляли "естественный" свободный танец "искусственному" балету, другие (Е.В. Яворский) считали и то и другое "искусственным". Для некоторых "естественными" были только движения гимнастические, военные или трудовые - как и имитировавший их "физкульт-танец". Другие указывали, что последний не менее искусственен, чем бальные танцы или даже пляски босоножек. Одни (Людмила Алексеева) вслед за Дельсартом и Боде утверждали, что "естественные" движения соответствуют строению тела[895]. Другие предложили считать "естественными" "нормализованные" движения по Гастеву[896]. На практике же многие, включая саму Дункан, пользовались одновременно несколькими концепциями "естественного" движения, трактуя его в одних случаях как классическое и гармоничное, в других - как правильное с анатомо-физиологической точки зрения или, наконец, как рациональное и "нормализованное".
Вторая натура
Человек не может быть выражен формулой: "животный организм плюс разум". Прежде чем обрести разум, он получает другую, отличную от животной, телесность - "второе тело" или "вторую натуру"[897].
В пьесе Евреинова "Самое главное" один из персонажей утверждает:
Да ведь все наше воспитание сводится к приучению сдерживать свои естественные порывы, подражая идеалу, до которого трудно возвыситься. Все наше воспитание не что иное, как обучение роли милого, доброго, вежливого человека, роли альтруиста... храбреца, симпатичного или просто светского человека - обученье до тех пор, пока роль не станет второй натурой[898].
Однако термин "вторая природа" появился не в театре, а - подобно многим другим понятиям наук о человеке - в средневековой юриспруденции. Так называли приобретенное человеком в силу обычаев и установлений - в отличие от присущего ему от рождения. Вначале привычку - вторую природу - не противопоставляли первой, но позднее стали считать результатом насилия над первой, плодом воспитательных и дисциплинарных воздействий. "Прометейское" отношение к природе человек перенес на себя, на собственную натуру, подчиняя и конструируя ее. Он создает культурные образцы того, что "нормально" или "естественно", которые в конечном счете находят путь в тело, фиксируются в повседневных привычках, позах, движениях. Физкультура, спорт и фитнес, правила, относящиеся к осанке, манерам и этикету, двигательные навыки работы, отдыха и молитвы, способы сидеть, лежать или идти - все это можно считать, вслед за Марселем Моссом и Мишелем Фуко, "техниками тела", "телесными практиками"[899]. Они инвестируют в тело, маркируют его, тренируют и мучают, заставляют выполнять задания, участвовать в ритуалах и создавать знаки.
В театре это прекрасно понимали задолго до Фуко. Cвой главный совет актеру Станиславский сформулировал так: "Певцам необходимы вокализы, танцовщикам - экзерсисы, а сценическим артистам - тренинг и муштра по указаниям "системы"... познайте свою природу, дисциплинируйте ее, и, при наличии таланта, вы станете великим артистом". Чтобы нечто стало "естественным", "второй натурой", нужны, считал он, годы тренировок[900]. Интересно, что тот момент, когда Станиславский пришел к осознанию необходимости телесных практик, совпал с его знакомством с искусством Дункан и ее тогдашнего спутника, Гордона Крэга. Именно тогда режиссер заметил в себе "вывих между внутренними побуждениями творческих чувств и воплощением их своим телесным аппаратом". А убедившись в неадекватности своего "телесного аппарата", он вплотную занялся "системой"[901].
Понятие о "второй натуре" существует и в современной театральной антропологии, где принято говорить о "сценическом биосе" - в противоположность просто "биосу" - или "экстра-обыденном" теле и поведении актера - в противоположность телу и поведению обыденному, повседневному[902]. Огромная роль в создании "эстра-обыденного" принадлежит танцу. Это - одна из самых мощных техник тела; "научиться своему телу" призывал своих коллег еще Рудольф Лабан[903].
Подготовка современного танцовщика - долгий и трудный процесс. Ученик занимается по нескольку часов в день, шесть дней в неделю, в течение восьми - десяти лет. Его тренинг предназначен для того, чтобы сделать тело другим - танцевальным, приблизив его к определенному эстетическому идеалу. По мнению исследовательницы танца Сьюзен Фостер, у каждого стиля - свой идеал и свои требования к телу и движениям[904]. В балете или у Дункан, в танце-модерн или в контактной импровизации "танцевальное тело" - очень разное. Балетное тело - легкое, формы его линейные, движения - быстрые, точные, сильные, ритмичные и совершаются как будто без усилий. Впечатление легкости, невесомости достигается также подъемом на пальцы и высокими прыжками. В танце Дункан впечатление легкости создается другими средствами - в частности, благодаря связи движений с дыханием. Источник движения находится в области солнечного сплетения - ближе к сердцу и легким. Инициированное вдохом движение передается в другие части тела, создавая впечатление мягкости, непрерывности и отсутствия напряжения. У Дункан телосложению придается меньше значения, чем в балете, а эмоциональная включенность в танец, напротив, гораздо важнее. В танце-модерн тело - сильное, гибкое, тренированное, способное выполнить сложные задачи самовыражения. Цель создательницы этого стиля Марты Грэм - выразить глубинные человеческие конфликты и противоречия; его главная метафора - смена напряжения и расслабления - призвана подчеркнуть связь внутреннего переживания и внешнего физического действия[905].
В отличие от Дункан и Грэм, американский танцовщик и хореограф Мерс Каннингем не стремится к выражению своего я. Его интересует анализ, препарирование движения и создание новых танцевальных движений[906]. О том, что такое возможно, писал еще Лабан, приводя в пример прыжок с парашютом. В нем для приземления требуется особая техника - освоение движения непривычного, "неестественного". Танцовщики Каннингема поочередно исследуют возможности разных частей тела, определяют круг доступных им движений и стремятся раздвинуть эти границы. Они повторяют непривычные движения до тех пор, пока те не станут органичными, "частью твоего тела". Участники труппы говорят, что в танце "каждый становится другим, отличным от человека существом" - и рождается вторая природа[907].
Свой вид танцевального тела характерен и для контактной импровизации - направления, созданного в 1970-е годы Стивом Пакстоном и Нэнси Старк Смит. Как и свободный танец, контактная импровизация основана на руссоистской в своей основе идее о том, что у тела есть свой интеллект, или своя "мудрость". В повседневной жизни "мудрость тела" задавлена грузом условностей и привычек, и его нужно освободить. Поэтому телу дается парадоксальная свобода - ему разрешается быть не более чем физической массой, обладающей тяжестью и инерцией. Как и дунканисты, "контактники" ценят спонтанность и творчество самих танцовщиков, а режиссуру и хореографию считают "худшим врагом танца"[908]. Занятие поэтому часто превращается в неформальную сессию (которая, как в джазе, называется jam-session), где все импровизируют и учатся друг у друга.
Наконец, тело может не принадлежать ни к одному определенному стилю, а просто быть хорошо тренированным и дистанцированным от личных предпочтений, своего я. Это тело наёмное[909] - его может нанять для разных задач какой угодно хореограф. Таково, например, тело в спортивных бальных танцах или у современных хореографов вроде Марка Морриса.
Во многих современных перформансах, добавим мы, появляется тело гибридное - "танец киборгов", прямой наследник "танцев машин". В этих последних балетмейстер отбирал "из всех внешних рефлексов... наиболее неожиданные и необычные", соединяя их "в причудливый гротеск"[910]. Сейчас у хореографов есть возможность создавать настоящие движения-гибриды между человеком и машиной, человеком и компьютерными технологиями. Так, в "Ping Body: Аn Internet Actuated and Uploaded Performance" австралийский перформер Стеларк (Stelarc) с помощью электродов подключил свое тело к Интернету таким образом, что случайный трафик в Сети инициировал его непроизвольные движения. В другом перформансе - "ParaSite for Invaded and Involuntary Body" - тело также подключено к Интернету, но здесь поисковая система выдает в случайном порядке некий образ, который выступает оптическим стимулом в формате. jpg. Этот стимул затем перерабатывается в электрический импульс, который передается мышцам человека[911]. Таким образом, тело виртуальное, или мета-тело, движет телом реальным. Станет ли это виртуальное тело нашей второй природой - вопрос будущего.
Кентавр-объект
Танец иногда называют воплощенной (во плоти), телесной (embodied) или инкорпорированной (in corpore) философией. "Я - не более философичен, чем мои ноги", - утверждает Каннингем[912]. Тем не менее в основе его танца лежат вполне определенные идеи, к которым он пришел вместе со своим партнером - композитором Джоном Кейджем. Идеи эти альтернативны руссоистской концепции "естественного", положенной в основу свободного танца. Поскольку, рассуждает Каннингем, в обществе нет ничего, что не было бы пронизано культурой, идея возврата к мифической "природе" - самообман, ибо таким образом мы отдаемся своим привычкам и стереотипам[913]. Предоставленный своим бессознательным предпочтениям и инстинктам, человек не совершит ничего, кроме банальности. Его танец будет ограничен, с одной стороны, привычками собственного тела, а с другой - историческим стилем и характерным для данной эпохи набором движений. Чтобы свободно творить, надо разрушить привычные паттерны движения, сломать хореографические стереотипы и деконструировать знакомый стиль. Для этого Каннингем использует силу случая - решая, какое движение выбрать, он сначала бросал игральные кости, а позднее стал пользоваться компьютерной программой, задающей движения в случайном порядке. Создавая движения совершенно новые, не подсказанные ни одним привычным паттерном, этот танцовщик-бунтарь пытался на практике критиковать модернистский миф о Природе[914].
Итак, эпоха модерна породила два подхода к танцу и телесности, во многом противоположных: первый - отказ от движений "искусственных" и возврат к "естественным", второй - отказ от движений "естественных" и создание "искусственных" - более функциональных и выразительных. Пример первого - свободный танец: начиная с Дункан, его создатели стремились уйти от "искусственных" балетных па и вернуться к движениям "естественным" - ходьбе, бегу, пляске. Второй подход характерен для балета, биомеханики Мейерхольда, танцев "машин" и "киборгов". Фореггеру уйти от "естественных движений" Дункан помогала машина; Каннингему, чтобы дистанцироваться от "выражения своего я" в танце-модерн, понадобились игральные кости, а Стеларку - компьютерный интерфейс.
Тем не менее оппозиция "естественное - искусственное" весьма относительна. Это хорошо понимали еще во времена Руссо, не говоря уже о современной эпохе. Рассказывают такой анекдот: однажды на концерте Дункан в Бостоне публика, шокированная обнаженностью танцовщицы, приняла ее более чем сдержанно. После того, как занавес упал и отзвучали редкие аплодисменты, Айседора подошла к краю сцены и обратилась к аудитории с речью. Произнеся несколько увещевательных фраз, она обнажила грудь и объявила: "Это - искусство", на что голос из аудитории возразил: "Нет, милая дама, это - природа"[915]. Даже если этот анекдот и выдуман, он хорошо описывает смущение умов при попытке разделить эти понятия.
Эдвард Гордон Крэг - одно время близкий друг и единомышленник Айседоры - говорил, что естественность и искусство - "две разные вещи, и каждой надо отвести свое особое место"[916]. Возможно, это легче сделать на практике. По словам одной из учениц Людмилы Алексеевой, свободный танец - это "философия, которая основана на способности каждого человека улавливать не поддающуюся описанию границу "естественно - искусственно""[917]. Но, вероятнее всего, причина трудностей кроется в том, что противопоставление естественного и искусственного имеет свои пределы. Так, свободный танец столь же искусственен, как и все искусство; в нем призывы к "естественности" сочетаются с пониманием того, что сама "естественность" - это некая концепция, результат искусности, артефакт. И наоборот: в танцах "машин" и "киборгов" ставится задача деавтоматизировать "естественные" движения, считающиеся банальными, и создать оригинальные, новые. Танцовщики изобретают никогда не существовавшие движения; однако чтобы их исполнить, надо хорошо их освоить, надо, чтобы эти движения "вошли в тело", стали "природой" танцовщика, хотя бы и "второй"[918].
Современная техника еще больше проблематизировала границу между естественным и искусственным. "Наши машины пугающе живые, - пишет Донна Харауэй, - а мы сами - страшно инертные"[919]. Жиль Делёз и Феликс Гваттари считают, что различия "человек - природа" вообще не существует, что это - "одна-единственная сущностная реальность производителя и произведенного"[920]. Танец еще раз убеждает в том, что эти категории - две половины одного объекта-перевёртыша или "кентавра". О последнем писал Хосе Ортега-и-Гассет, а позднее термин "кентавр-онтология" ввел Г.П. Щедровицкий[921]. В его теории деятельности ничто само по себе не является ни естественным, ни искусственным - что именно будет таковым, определяет позиция субъекта деятельности. Поскольку "свободный танец" и "естественное движение" - чрезвычайно сложные объекты, схватить их в одном-единственном понятии невозможно. "Кентавр-онтология" позволяет представить танец или тело как одновременное присутствие в одном объекте "естественного" и "искусственного", сочетание их в определенной пропорции, разной в каждом конкретном случае. Речь идет не об их "диалектическом синтезе", а - о констатации и принятии противоречия ("противо-речения"), то есть одновременного существования двух или более сущностей[922].
В философии постмодерна, однако, "кентавричность" или двусоставность таких объектов, как танец, оказалась утрачена. Противостояние в них "естественного" и "искусственного" оказалось затушеванным, и доминирующей сделалась точка зрения, согласно которой ничего "естественного" ни в искусстве, ни в жизни вообще нет. Интересен лишь артефакт, и чем более он нарочит, чем менее "обыденным" кажется, тем выше его художественная ценность. С точки зрения постмодерна никакой "естественной" - в смысле "подлинной" или "образцовой" - реальности не существует. Человек живет в знаковой среде, в окружении образов, подобий, симулякров или "подлинных имитаций". Современные информационные технологии превращают эти образы в особую - виртуальную - реальность. Постмодернисты приветствуют это как "шаг вперед на пути большего доверия к жизненному проекту, который толкает человека к развитию, делает из него существо все более искусственное - в смысле искусное"[923]. Однако возможно и другое мнение. По словам Бориса Гройса, "теперь, в эпоху постмодернизма, думают, что совершили последнюю аскезу, начав по очереди надевать все эти маски в убеждении, что оригинального, подлинного нет". В результате "возникает иллюзия, что место "самости" найдено и это место - пустота, могущая носить любую маску"[924].
В результате категория естественного стала Золушкой современных интеллектуалов. В качестве призыва "назад, к природе" или пропаганды здорового образа жизни она переместилась туда, где ей позволяют существовать, но не дают содержательно развиваться: в разделы о здоровье массовых изданий, рекламу туристических агентств или экологически чистых продуктов[925]. Под натиском постмодернистcких экспериментов свободный танец почти забыт. В концертных залах не слышно "волшебной флейта Пана", - а это не может не обеднить нашу жизнь.
Такие кентавр-объекты, как движение "естественное" или "свободное", удачно балансируют между природой и искусством. Постмодерн же не способен удержать в игре обе категории. Утрата одной части оппозиции ведет к потере того тонкого равновесия, которое составляет сущность искусства. В результате рушится оппозиция "естественное - искусственное" - один из опорных элементов культуры в целом. Без своей противоположности - "естественности" - теряет смысл и искусство.
"Естественное" и "искусственное" - лишь один из парадоксов, на которых стоит танец. Эта и другие оппозиции - легкость и усилие, целостность и фрагментарность, индивидуальность и абсолют - можно считать принципами "свободного движения".
Глава 11
Принципы свободного движения
Хотя у Дункан были вполне определенные взгляды на танец[926], она никогда не стремилась привести их в какую бы то ни было "систему" или создать "метод" преподавания. Напротив, она с жаром утверждала, что танцу никого нельзя научить - можно лишь пробудить желание танцевать. Учиться ездили к ее сестре Элизабет в Берлин и Дармштадт, но там преподавание было рассчитано главным образом на детей. Желающим повторить путь Дункан приходилось начать с того, с чего начала она, - разглядывать античные образцы в музеях и самим додумывать принципы движения и методы преподавания. Иначе - без четко сформулированной системы подготовки - свободный танец проигрывал балету с его веками отработанным экзерсисом и железной дисциплиной[927]. В результате этой работы почти у каждого руководителя пластической студии сложилась своя более или менее оформленная концепция того, что представляет собой свободное движение и как ему следует обучать. Эти системы отчасти повторяли друг друга, отчасти же конкурировали между собой.
Как мы видели, одну из первых попыток подытожить и обобщить работу пластических студий и научно предприняли в Хореологической лаборатории ГАХН. По разным - главным образом политическим - причинам эта работа не была доведена до конца. В начале 1930-х годов "культурная революция" в СССР и приход к власти нацистов в Германии сильно обеднили картину нового танца в Центральной и Восточной Европе[928]. Из Мюнхена его столица переместилась в Париж; здесь же был основан журнал "Международный архив танца". Покинувшие Россию пластички - Элла Рабенек, Клавдия Исаченко, Мила Цирюль, Наталья Бутковская - также оказались во Франции. В 1935 году редакция "Международного архива танца" устроила смотр парижских танцевальных студий и школ. Приглашены были представители всех направлений - от балета до танца "гармонического, акробатического, экспрессивного, экзотического и народного". Их просили не только выступить, показав свое лицо, своих учеников и метод преподавания, но и сформулировать собственные принципы выразительного движения. Студии продемонстрировали свои хореографические работы, а их руководители написали статьи и дали интервью, вошедшие затем в специальный выпуск журнала[929].
В этих и других работах принципы выразительного движения возводили к Дельсарту и Дункан. Появление в этом контексте имени Дельсарта неудивительно: он заложил основы преподавания выразительного движения, и актеры во всем мире были в той или иной степени знакомы с дельсартианской системой. В США у Дельсарта было много последователей, и у Дункан, которая начала свою карьеру театральной актрисой, имелись все возможности познакомиться с его взглядами. И хотя она во всеуслышание утверждала, что учиться надо у природы, но многие свои принципы почерпнула в театральной системе Дельсарта. И вопросы, которые ставили в статьях "Международного архива танца" руководители пластических студий, были похожи на те, которые ставил еще Дельсарт: есть ли у движения центр или источник? Должны ли движения быть целостными или фрагментарными? Нужно ли танцовщику создавать впечатление легкости, скрывать прикладываемые усилия? И к чему стремиться в танце - к индивидуальному самовыражению или движению "абсолютному"?
Центр или источник
Айседора умела и любила ораторствовать. Свои выступления она предваряла речами, в которых идеи Руссо, Дарвина и Ницше сочетались с идеалом античной гармонии и личным опытом танцовщицы. Танец был для нее не только искусством, но и философией, выражающей самые прекрасные и здоровые - во всех смыслах - идеалы. Она верила, что источник Красоты - Природа (оба слова она писала с заглавной буквы), что танец - выражение личности и потому всегда индивидуален. Идею одухотворенного жеста - "отражения внутреннего душевного движения"[930] - она заимствовала у Дельсарта. Вслед за ним же она считала, что воля человека отражается в перемещении его центра тяжести и что движение должно быть целостным, текучим, непрерывным.
Задолго до Дельсарта на роль в танце центра движения обратил внимание писатель и театральный деятель Генрих фон Клейст. Свое эссе "О театре марионеток" (1810) он начал с парадоксального утверждения о том, что марионетка грациознее живого танцовщика. Причина - отсутствие у нее сознания: "Чем туманнее и слабее рассудок в органическом мире, тем блистательнее и победительнее выступает в нем грация". Марионетка движется бессознательно, подчиняясь законам механики, - ее конечности следуют за перемещением центра тяжести пассивно, как маятники. "Всякий раз, когда центр тяжести движется по прямой, члены уже описывают кривые... и часто фигурка приходит в некое ритмическое, похожее на танец движение всего лишь от случайного толчка". Сознанию Клейст приписывал отрицательную роль: вмешиваясь в движения человека, оно искажает их законосообразный ход. Если сознательное или произвольное усилие приложено в точке, не совпадающей с физическим центром тяжести тела, то движения танцовщика выглядят ненатуральными, "жеманными". Идеальный танцовщик, заключает Клейст, это либо бессознательная марионетка, у которой "душа движения" - vis motrix - совпадает с физическим центром тяжести, либо - обладатель совершенного сознания, Бог. Человек, занимающий промежуточное между ними место, в силу своего неполного сознания всегда будет вносить в свои движения элемент неловкости. Чтобы этого не случилось, танцовщик должен подражать либо Богу - что невозможно, либо марионетке, упражняясь в "соразмерности, подвижности, легкости" и в "более естественном размещении центров тяжести"[931].
Интерес к марионетке вновь пробудился в конце XIX - начале ХХ века. О ней заговорили как о фигурке "божества", предназначенной для участия в древних храмовых празднествах. Марионетка, существование которой ограничивалось театром народным, площадным, пришла в театр профессиональный. В ней стали видеть противоядие психологизму, "спасительный указатель для театра, запутавшегося в чуждой ему области жизненных явлений"[932]. Подобно Клейсту, Эдвард Гордон Крэг утверждал: кукла - наилучший актер, поскольку не нагружена психологией и подчиняется лишь природным законам. А человек-актер должен ей подражать - стремиться стать "сверх-марионеткой". Интересно, что эту идею Крэг сформулировал, будучи спутником Айседоры[933], - его статья "Актер и сверх-марионетка"[934] была написана вскоре после манифеста Дункан "Танец будущего". Возможно, мысль о преимуществах механической куклы перед живой танцовщицей оформилась в споре Крэга с его подругой, настаивавшей на приоритете "естественного движения". В их дискуссии, однако, "естественное" и "механическое" не выступали антагонистами; напротив, "естественность" понималась как подчинение природным законам, включая законы механики. (Возможно, этого не понял Мейерхольд, резко противопоставив "марионетку" пластике Дункан.)
Дельсарт считал, что освобожденное от сковывающих его условностей тело "находит центр тяжести инстинктивно", по законам механики. Если же действие инициируется сознанием, то волевое усилие должно быть направлено в центр тяжести. Тогда физический и волевой источники движения совпадут и движение приблизится к естественно-механическому. А поскольку центр тяжести тела находится в торсе, то Дельсарт рекомендовал, чтобы все движения исходили из него: торс - не только физический или мускульный, но и "волевой центр, повелевающий всеми движениями"[935]. Чтобы быть выразительным, движение должно следовать "центробежной" логике - начинаясь в крупных мышцах и мышечных группах торса, распространяться затем на периферию. Точнее, выразительными могут быть разные движения - рук, головы или торса, но самыми экспрессивными будут только последние. Дельсарт считал, что на уровне рук и ног движение продиктовано волей; на уровне головы инициировано мыслью; на уровне торса - одухотворено душой[936].
Вслед за Дельсартом Дункан также искала источник движения. В часто цитируемом пассаже из ее мемуаров говорится, как она "проводила долгие дни и ночи в студии, стараясь создать такой танец, который передавал бы движениями тела различные эмоции человека". Айседора часами простаивала безмолвно, скрестив руки на груди, словно в трансе, пока не нашла "первоначало всякого движения, чашу движущей силы". В этом ей помогла музыка, которую ночи напролет играла ей мать: "Я обнаружила, что когда слушаю музыку, вибрации ее устремляются потоком к этому единственному источнику танца, находящемуся как бы внутри меня. Вслушиваясь в эти вибрации, я могла претворять их в танце"[937]. В отличие от Дельсарта, знакомого с основами механики, она поместила источник движения не в физический центр тяжести, который при вертикальном положении тела находится у основания позвоночного столба, а выше - в область солнечного сплетения[938]. Это было ближе к сердцу, традиционно считавшемуся средоточием жизни и энергии. Восхищенный искусством Дункан, Станиславский писал: "Такие балерины и артисты не танцуют, не играют, а действуют. И не могут этого делать иначе, как пластично. Если бы они внимательно прислушались к своим ощущениям, то почувствовали бы в себе энергию, выходящую из глубоких тайников, из самого сердца"[939].
В разных театральных и танцевальных традициях центр движения помещается в разные точки, расположенные на вертикальной оси тела, выше или ниже по позвоночнику. Это может быть область крестца, живота, солнечного сплетения или груди. В восточных традициях этот центр находится ниже - в крестце, в балете и свободном танце - выше, на уровне диафрагмы. Так считала Дункан; подобно этому, Михаил Чехов утверждал, что "источник интенсивности внутренней жизни тела, мощный мотор" находится в центре груди[940]. Помещение этого источника в солнечное сплетение - выше физического центра тяжести - имело для танца важные последствия. Во-первых, верхняя часть корпуса, руки и голова стали принимать в движении больше участия. Этому способствовало и то, что Дункан не танцевала на пуантах, требовавших выпрямленного, строго вертикального положения тела. В результате к репертуару ее движений добавились движения на полу (партерные) и размашистые движения торса и головы, что увеличивало эмоциональную выразительность танца[941]. Во-вторых, перемещение источника движения из физического центра тяжести в область солнечного сплетения уводило Дункан от механичности марионетки. В отличие от крестца, область солнечного сплетения тесно связана с дыханием, которое стало важной метафорой свободного танца. Дунканисты верили, что дыхание гармонизирует ритмы тела с ритмами природы - набегающей и отступающей волны, дуновения ветра, колыхания травы - и музыки, в которой также можно различить "вдохи" и "выдохи". От слияния телесного ритма с ритмом природным или музыкальным человек испытывает радость, а его движения становятся эмоциональными и выразительными[942]. Переместив источник движения из физического центра тяжести в область солнечного сплетения, Дункан подчеркнула роль дыхания как внутреннего импульса к движению.
Сила внутреннего, невидимого глазу движения многим казалась почти мистической. Жанна Зальцман, ученица Далькроза и Гурджиева, писала, что "за видимым движением скрывается другое - не видимое глазом, но очень сильное и определяющее движение внешнее"[943]. Силу немеханического, внутреннего жеста Дункан почувствовала, наблюдая за игрой великой трагической актрисы Элеоноры Дузе. В одном из ее спектаклей есть сцена, где Дузе стоит неподвижно, но у зрителя создается полное впечатление, что ее фигура растет, становясь все более значительной. Айседора сказала себе: "Когда я смогу выйти на сцену и встать неподвижно, как стояла этим вечером Элеонора Дузе, и при этом изобразить колоссальную силу динамичного движения, тогда я стану величайшей танцовщицей в мире"[944]. Это ей блестяще удалось. В вагнеровском "Полете валькирий", по свидетельству современника, Дункан - "великая мимическая артистка, почти не двигаясь, умела магической силой жеста вызвать представления о целой толпе воинственных амазонок Валгаллы, стремительно несущихся вперед"[945]. Станиславский однажды сделал Айседоре высший комплимент, сказав, что "не знает, кроме [нее], артистки, которая могла бы осуществить призрак светлой смерти" в постановке "Гамлета" Крэгом[946]. Хотя танец-модерн, созданный американскими учениками Лабана и Вигман, стилистически весьма отличался от свободного танца Дункан, он унаследовал от него противопоставление органического источника движения и механического центра тяжести. Для этого направления, окончательно оформившегося в работах Марты Грэм, характерны резкие, угловатые, линейные движения, как бы подчеркивающие конфликт и драму современного существования. Тем не менее Марта Грэм находила, что для большей выразительности движения должны следовать органическому импульсу - биению сердца, пульсации легких. В основу своей системы она положила идею (встречавшуюся у Рудольфа Боде) о ритмической смене мышечного напряжения и расслабления, заложенной в пульсации дыхания. Позже, под влиянием психоанализа, Грэм отождествила источник танца с некоей "внутренней природой" человека. Эту последнюю Карл Густав Юнг в своей глубинной психологии трактовал как "коллективное бессознательное"; Грэм же говорила о "памяти расы"[947]. Ее публика - образованные и космополитичные жители Нью-Йорка охотно видели в ее танце выражение чего-то "глубинного" и "аутентичного", к чему сами стремились[948].
Поиски внутреннего источника движения вовсе не отменяли всего известного о центре тяжести. Напротив, танцовщики широко использовали перемещение центра тяжести как художественный прием. Дункан создала этюд "Танагрские статуэтки", в котором центр тяжести непрерывно перемещался (этот этюд и сейчас используется дунканистами как тренировочное упражнение). Элла Рабенек в своих классах пластики рекомендовала асимметричную стойку, при которой центр тяжести покоится на одной ноге, а другая остается свободной и может в любой момент сообщить телу импульс к движению. Такая готовность - умение всегда поддерживать импульс в бодрствующем состоянии - особенно ценится в танце[949]. Поддержанию незатухающего импульса к движению способствует динамическое, неустойчивое равновесие, создающееся, когда проекция центра тяжести выходит за пределы опоры: в этом случае кажется, что человек вот-вот упадет. Чтобы не допустить падения, следующим движением человек должен себя "подхватывать". Именно в таком постоянном выносе центра тяжести вперед и последующем подведении под него опоры (ног) и заключается биомеханический принцип локомоции - ходьбы и бега. Выразительные возможности динамического баланса - потери и восстанавливания равновесия - были осознаны довольно рано. Для тренировки этого умения в студии "Гептахор", к примеру, были созданы специальные упражнения - "на перенос центра тяжести". Наталья Бутковская учила "жонглировать" весом тела и его частей; вместо того чтобы говорить: "согните ногу в колене", "поднимите руку", она просила "перенести вес тела на ногу" или "переместить тяжесть руки"[950]. Игра центром тяжести, "танец баланса" - общие для танца и театра принципы выразительного движения. По замечанию Мейерхольда, "все биомеханические движения должны быть сознательно реконструированы в динамике автоматических реакций, скрытых в действии и удерживающих тело в равновесии. Но это совершается не в статическом положении тела, а тогда, когда оно теряет и снова находит равновесие с помощью последовательно исполняемых микродвижений"[951]. Однажды в гололед Мейерхольд поскользнулся - он падал на правую сторону, а его голова и руки, чтобы создать противовес, устремились влево. Анализируя свое падение, он претендовал на открытие одного из важнейших законов выразительного движения.
Идею о том, что танец начинается с выхода из статического состояния и принятия позы неустойчивого равновесия, подхватил пришедший вслед танцу-модерн современный танец (английский термин "contemporary dance" часто передают как "контемпорари"). Согласно американской танцовщице Дорис Хамфри, танец начинается с падения и представляет собой игру вертикали (положения стоя) и горизонтали (положения лежа)[952]. А такое направление группового танца, как контактная импровизация, основано почти целиком на передаче собственного веса партнеру и принятии его веса, то есть на совместном перемещении центров тяжести. В отличие от свободного танца или раннего модерна (Марты Грэм), контемпорари отказался от органических метафор дыхания, волны или растения. Танец теперь описывается в чисто механических терминах: статики, динамики и баланса. Роли как танцовщика, так и зрителя тоже меняются. Вместо того чтобы выражать нечто своими движениями, танцовщик становится экспертом в области, называемой кинестезией. То же происходит и со зрителем: "способный к кинестетическому восприятию наблюдатель [видит в танце] модели динамического равновесия, единицы бега, падения, подпрыгивания, кружения"[953]. Такая перемена терминологии - органического на механическое, внутреннего на внешнее - возвращает современный танец к идеям Клейста о марионетке. Высшая мудрость теперь приписывается физическому телу, которому сознание только мешает. Вслед за Мейерхольдом Каннингем утверждает: танцовщик, все время контролирующий свой центр тяжести, производит впечатление неловкого. Напротив, если он снимет сознательный контроль, то - чтобы уравновесить сместившийся центр тяжести и не допустить падения - тело само примет такое положение, которое и будет наиболее экспрессивным[954]. Несмотря на внешнее сходство с теорией марионетки, философия современного танца, как кажется, основана на большем доверии к телу и его "мудрости". В ней тело не противопоставляется сознанию, как, например, у Клейста, а считается наполненным интеллектом особого рода - кинестетическим.
Текучесть и целостность
Если центр тяжести перемещается плавно, без толчков и задержек, а взаимное расположение его частей беспрерывно меняется, то движение будет казаться длящимся, текучим. Поклонники Айседоры превозносили "струящуюся плавность"[955] ее танца. Касьян Голейзовский, многому научившийся у Дункан, также ценил в танце "гармоничную координацию всех частей тела, беспрерывную текучесть движений и мягкость их исполнения, силу - без форса, четкость - без резкости"[956]. Такую манеру танцовщику часто подсказывала музыка: к примеру, номер солирующей флейты в опере К.-В. Глюка "Орфей и Эвридика" - широко известный как "Мелодия" Глюка - вызывал образ непрерывно льющихся движений, подсказывая новую для того времени пластику[957].
Метафора текучести, отсылающая к воде как стихии и первоисточнику, говорящая о размягчении всего твердого, застывшего, традиционно была материалом искусства[958]. Тем не менее о поэтике текучести в широком смысле заговорили только на рубеже XIX и ХХ веков. Произошло это во многом благодаря переосмыслению в науке и философии категории времени - в частности, противопоставлению "внутреннего" времени времени "метрическому" в концепциях Анри Бергсона и Эдмунда Гуссерля. Начав со всем известного факта, что в моменты нетерпения или ожидания время "тянется", а в моменты спешки - "летит", Бергсон ввел понятие о durée, а Гуссерль о времени сознания как о переживании человеком качества длительности или "дления"[959]. Феноменологическое время неделимо: в нем нет отдельных моментов и разрывов, а только безостановочное развитие, становление, при котором прошлое, настоящее и будущее проникают друг в друга. Постичь его можно, лишь поднявшись над миром дискретных вещей: "дух, который постигнет реальную длительность, отныне будет жить интуитивной жизнью... Вместо отдельных моментов, размещенных в бесконечно делимом времени, он увидит непрерывную текучесть неделимого реального времени"[960]. В понятии durée возрождалась Гераклитова идея "потока"; свой термин "поток сознания" (stream of consciousness) примерно в это же время предложил Вильям Джеймс[961]. Так текучесть превратилась в философское понятие, характеризующее динамизм и непрерывность внутренней жизни - жизни сознания.
Идеи феноменологического времени и потока сознания упали на хорошо подготовленную почву, удобренную символизмом в искусстве, витализмом и органицизмом в науках о жизни, восточной философией и теософией и культом музыки у Вагнера и Ницше. В России работы Бергсона нашли многочисленных приверженцев; русский язык стал первым, на который перевели его "Творческую эволюцию"[962]. Для философа А.Ф. Лосева эта книга осталась впечатлением "на всю жизнь": "Это даже и не философия, а какая-то напряженная драматургия, изображавшая трагическую борьбу жизни за свое существование в окружении мертвой, неподвижной и безжизненной материи. С тех пор жизнь навсегда осталась для меня драматургически-трагической проблемой"[963]. Идеи жизненного порыва, интуиции, творческой свободы импонировали прежде всего художникам и молодежи. Не избежал их влияния и "индустриальный Дельсарт", поэт и соратник Мейерхольда Ипполит Соколов. А поэт Александр Туфанов, один из создателей "зауми", возвел текучесть в поэтический принцип, общий для стиха и танца, а "непосредственный лиризм" Дункан считал важным качеством нового человека[964].
Чтобы учиться у Бергсона, венгерка Валерия Дьенеш оставила свою профессию преподавателя математики и отправилась в Париж. Там она познакомилась с Раймондом Дунканом - братом Айседоры. Он создал в самом центре Парижа нечто среднее между "древнегреческой" общиной и артистической студией. Ее участники ткали, делали одежду и обувь (сам Раймонд круглый год ходил в хитоне и сандалиях), занимались "античной" гимнастикой и создавали пластические этюды. Вернувшись в Будапешт, Дьенеш основала собственную студию "орхестики" и стала работать над теорией и практикой свободного движения. Теория эта заимствовала что-то из математики и естественных наук, что-то - из философии Бергсона. Движение, считала Дьенеш, следует "эволюционной логике" и подчиняется законам "временного синтеза, отсутствия идентичности... и необратимости"[965].
Рудольф Лабан учился изящным искусствам в Париже в то время, когда гремело имя Бергсона. В своей теории танца, которую Лабан создал десятилетием позже, он сделал "течение", или "поток", одной из четырех базовых характеристик движения наряду с "весом" или "тяжестью" (измеряемой силой или мускульной энергией), "длительностью" и "направлением"[966]. Можно предположить, что Дункан, подолгу жившая в Париже и общавшаяся с рафинированными интеллектуалами, знала идеи Бергсона. Сама она ссылалась на теорию эволюции в изложении Эрнеста Геккеля, говоря о том, что танец "рождает в бесконечном совершенствовании все высшие и высшие формы, выражение высших идей и мотивов"[967]. Айседора считала, что движения в танце должны повторять природные формы и следовать друг за другом, подобно развертыванию лепестков цветка или струению его аромата. Этим она подчеркивала отличие "естественного" танца от балета, где "ни движение, ни поза, ни ритм не рождаются... из предыдущего и... не способны дать импульс последующему". Напротив, в свободном танце каждое движение "несет в себе зародыш, из которого могли бы развиваться все последующие"[968]. Растительные метафоры, орнаменты из переплетающихся линий, похожие на ветви и травы, приобрели популярность также благодаря стилю ар-нуво (в немецкой традиции - югенд-штиль, в русской - стиль модерн). Так, эмблематичная для этого стиля танцовщица Лой Фуллер (в труппе которой начинала Дункан) запатентовала специальные палочки с закругленными концами. Спрятанные под вуалью, в которую была облачена танцовщица, палочки продолжали движения ее рук. Округлые, спиральные траектории вуали напоминали зрителям языки пламени, крылья бабочки или цветы[969].
Как и текучесть, понятие целостности восходило к органической натурфилософии и отсылало к витализму - полумистической концепции (ее разделял и Бергсон) о жизненной силе. Натурфилософия считала, что в природе нет ничего изолированного - все связано с предшествующим и последующим, с тем, что находится рядом, снизу и сверху. Возникшая из нее в XIX веке физиология готова была это подтвердить. Физиологи заявили, что "изолированное движение противоречит природе" и что мышца никогда не выступает как "изолированный индивидуум"[970]. В начале ХХ века английский физиолог Чарльз Шеррингтон ввел понятие об интеграции, а его российские коллеги А.А. Ухтомский и Н.А. Бернштейн - о доминанте и о координации, или построении, движений. Все три понятия были призваны раскрыть физиологические механизмы, сообщающие движению слитность.
Идея целостности содержалась и в восточных философиях, и в теософии Блаватской, и антропософии Штайнера[971]. "Отдельное слово, отдельный жест ничего не стоит, - писал в наброске "Танцовщица" (1907) Гуго фон Гофмансталь. - Мы не воспринимаем менее сложную весть, чем образ целостного существа... Мы хотим прочесть целостные иероглифы"[972]. Музыкант и художник Михаил Матюшин призывал видеть в "текучести всех форм... след высшего организма"[973]. В свою очередь, практики отрабатывали приемы, с помощью которых движениям можно придать целостный, слитный характер. Согласно Дельсарту, целостность и слитность достигаются тогда, когда движение берет начало в торсе, а голова и конечности от него приотстают. В своей "выразительной гимнастике" Рудольф Боде использовал упражнения, включающие в движение все тело. Вслед за ними, "пластички" Зинаида Вербова и Людмила Алексеева требовали "тотальности - чтобы танцевало все тело"[974]. Стоит освободить тело от сковывающей его неудобной одежды и навязанных ему противоестественных привычек, верили дунканисты, и движения станут "волнообразно лучиться", "течь из середины тела"[975]. Идею "излучения" позаимствовал у Рудольфа Штайнера Михаил Чехов; он также советовал актеру представить воздух как водную поверхность, по которой его движения "текут... мягко и плавно"[976].
Однако эстетические ориентиры быстро менялись. Кубизм в живописи расколол и выпрямил округлые, плавные линии ар-нуво; непрерывность сменилась разломом. Конструктивизм в архитектуре и дизайне стал антиподом "естественности". У Мейерхольда увлечение комедией дель арте и пластикой сменилось биомеханикой. Музыка Стравинского с ее сложнейшей ритмической тканью придавала хореографии новые пульсации. Джаз с его синкопами привел к разорванным танцевальным движениям; в европейских кабаре Жозефина Бейкер демонстрировала ни на что не похожие, "дикие" движения своего чрезвычайно гибкого и подвижного тела[977]. На смену телу целостному, замкнутому пришло такое, отдельные части которого действовали как бы независимо друг от друга, обособленно, "спонтанно". На вопрос, "с чего все начинается", Марта Грэм однажды ответила: "возможно, с наших поисков целостности - с того, что мы устремляемся в путешествие за целым"[978]. Тем не менее созданный ею стиль модерн отличали движения линейные, геометрические, угловатые. Поиск целостности сменился препарированием, анализом и конструированием движений нарочито искусственных. Фореггер в России (а также Оскар Шлеммер и Курт Шмидт в Германии) ставили "механические танцы". Американский танцовщик Мерс Каннингем, начавший свою карьеру у Марты Грэм, считал, что движения надо сделать случайными и фрагментарными, и сознательно упражнялся в их расчленении. В противоположность принципам Дельсарта, танцовщики Каннингема учились перемещать центр тяжести каждой части тела в отдельности и совершать независимые движения разными частями тела[979]. Использование музыкального ряда, никак не связанного танцем, выбор нарочито дисгармоничной музыки или шумового аккомпанемента были призваны подчеркнуть расчлененность тела и разорванность его движений, чтобы тем самым окончательно констатировать отсутствие гармонии и целостности в современном человеке.
Легкость и усилие
Дункан восхищала зрителей легкостью и грациозностью не только на сцене, но и в жизни. Невозможно было представить, чтобы она, к примеру, гналась за уходящим поездом[980]. По словам художника Михаила Нестерова, "смотреть на нее в те далекие дни доставляло такое же радостное чувство, как ходить по молодой травке, слушать пение соловья, пить ключевую воду"[981]. Казалось, пляска - естественное состояние ее тела, не требующее никаких усилий[982].
Конечно, это было не так. Однажды Айседора призналась: чтобы сделать один простой и правдивый жест, ей потребовались годы борьбы, тяжелого труда и поисков. Однако, считая физическую работу неизящной и вульгарной, она эти усилия тщательно скрывала и никогда не упускала возможности покритиковать балет за то, что он требовал дисциплины, труда и пота. Спорт она тоже на словах отвергала, говоря, что "ненавидит мускулы, руки, ноги", хотя периодически занималась гимнастикой с преподавателем[983]. Любя свободу, досуг и роскошь, Дункан не могла допустить, чтобы ее танец ассоциировали с дисциплиной и необходимостью. Представляя танец занятием приятным и беззаботным, Дункан одной из первых ввела ненапряженные, расслабленные позы и движения, в том числе партерные, превратив отдых, расслабление из физиологически вынужденной паузы в выразительный элемент.
Создавать впечатление легкости Дункан было проще, когда она была юной и стройной. Со временем ее тело отяжелело, и зрители замечали: "начиная танец, она... начинает трудную борьбу; кончая его, она отдыхает". Прежде ее танец своей непосредственностью "противостоял балету, был пляской"; теперь в этом "состязании за овладение косностью тела"[984] он сравнялся с балетом. Ее искусство - искусство молодости, подводил неутешительный итог критик. Не пытаясь отрицать вес собственного тела, Айседора, напротив, сделала его художественным приемом. По словам Александра Румнева, она открыла то, чего не знала эстетика классического танца - "могущественное значение в танце тяжести раскрепощенного тела"[985]. Ощущение тяжести, весомости использовалось и для выразительности, и в пластическом тренаже. Элла Рабенек "приучала своих учениц постепенно чувствовать вес своего тела и его отдельных частей"[986]. Наталья Бутковская развивала "мышечное чувство" через осознание весомости тела[987]. Клавдия Исаченко рекомендовала ученицам упражнение, придуманное еще Дельсартом: попытаться ощутить сопротивление среды, почувствовать "уплотнение воздуха" - и тогда, по контрасту, придет ощущение легкости[988]. "Гептахор" тренировал "пружинность" движений, направляя внимание занимающегося на контакт ног с опорой, ощущение "вязкости" опоры (одно из упражнений оригинального тренажа "Гептахора" так и называется - "месить тесто")[989]. Ученицы Марты Грэм пытались придать своим движениям упругость, вышагивая по песчаным пляжам Лонг-Айленда.
Вслед за Рудольфом Боде Людмила Алексеева построила свою "художественную гимнастику" на принципе "напряжения и отпускания мышц"[990]. Даже в трудовой гимнастике и "физкульт-танце" не рекомендовалось "давать все на напряжении"[991]. Смена напряжения и расслабления стала визитной карточкой танца-модерн: Лабан и Мэри Вигман говорили об "Anspannung" и "Abspannung", Марта Грэм - о "contraction" и "release". Раздосадованный тем, что на Западе танец модерн по популярности затмил классический балет, Михаил Фокин выбрал мишенью своей критики прежде всего именно эту идею напряжения и расслабления. "Беспричинное расслабление тела, имитация парализованных конечностей и сухотки спинного мозга противны здоровому человеку", - утверждал балетмейстер и вопрошал: "Где вы найдете эти Anspannung и Abspannung?"[992] Тем не менее никто не сомневался, что в танце обязательно должно быть и то и другое. Когда в 1919 году балетмейстер Большого театра А.А. Горский задумал объединить балетные студии с пластическими, он мотивировал это созданием оптимального тренажа. Вместе две эти школы должны были научить танцовщиков вызывать "то максимальное напряжение мышц (балет), то максимальное их ослабление (пластика в узком смысле)"[993].
Из всех видов социального использования тела, танец, по словам социолога Пьера Бурдьё, служит "наиболее полным отражением буржуазного использования тела... знаком легкости и беззаботности"[994]. После революции эта "буржуазная" связь свободного танца с отсутствием усилия, легкостью и беззаботностью превратилась в компрометирующую. Пластический танец теперь упрекали в "отрешенности" и "декадентстве", называли "буржуазным мистическим искусством"[995]. Оправдываясь, танцовщики говорили: расслабление - не более чем обратная сторона напряжения мышц, мускульной работы. Они ссылались на необходимость экономии сил, о которой так много говорили в НОТ (рационализаторы труда старались убрать все лишние движения и найти наиболее экономичный в физиологическом отношении способ выполнить операцию). Одним из первых, кто обосновал роль "усилия" в танце, стал Рудольф Лабан. Во время Второй мировой войны он начал выполнять в Англии социальный заказ - участвовать в рационализации трудовых движений на военных заводах. В результате в его теории танца, которую он разрабатывал с начала 1920-х годов, появилось понятие об "усилии" (effort). Лабан даже называл танец "поэмой усилия"[996]. В противоположность физической силе, усилие - это энергетический или мотивационный аспект движения, импульс, из которого оно вырастает. С тем, что "пластическое движение требует минимальной траты сил и максимального расхода энергии" (то есть максимального усилия), соглашался и танцовщик Александр Румнев[997]. А актер и режиссер Михаил Чехов рекомендовал сохранять необходимое усилие даже при легких движениях - и, напротив, тяжелые действия выполнять с легкостью[998]. Уже в наши дни парадокс "силы" и "усилия" воспроизвел Эудженио Барба: в противоположность технике обыденного использования тела, нацеленной на достижение максимального результата минимальными средствами, сценическая техника - "техника "экстра-обыденного"... основывается на "расширении энергии", когда создается впечатление, что актер использует максимум энергии для достижения минимума результата"[999].
Начиная с Карла Бюхера, многие авторы еще в XIX веке отмечали связь работы и ритма. Лабан также связал усилие с ритмом, говоря, что в действиях рабочего есть ритм, и напротив - за ритмом музыки стоит усилие музыканта. "Усилие-ритм", которое творец вложил в свою вещь, в ней же и остается. При желании в любом произведении архитектуры, живописи или скульптуры можно различить приложенное при их создании "усилие-ритм". При помощи усилия Лабан перебрасывал мост между внешними параметрами движения и его внутренней динамикой и мотивацией. В одно и то же время физические и ментальные, телесные и психологические понятия - такие как усилие, ритм, напряжение и расслабление - отражали взаимные переходы внутреннего и внешнего. А это подводило к еще одной дилемме свободного танца: движение "внутреннее", индивидуально-выразительное versus движения "внешнего", "абсолютного".
Индивидуальность и абсолют
Дункан льстило, что художник Эжен Каррьер назвал ее танец проявлением ее личности. Она и сама любила говорить, что движения каждого должны быть индивидуальны - соответствовать физическому сложению, возрасту, характеру. "Согнутые ножки маленького ребенка прелестны, - утверждала она, - у взрослого они выглядели бы уродливо"[1000]. Айседора критиковала балет за приведение к стандарту, унификацию, ведущую к нивелировке индивидуальности. "Когда у меня будет своя школа, я не буду учить детей танцевать так, как танцую я, - говорила она. - Я буду только помогать им совершенствовать их природные данные"[1001]. Своих учениц, даже самых маленьких, она не учила отдельным па, а просила почувствовать, как "в ответ на музыку приподнимается голова, вздымаются руки, как ноги медленно ведут их к свету". Ей казалось, что дети ее понимают и что их внутреннее я пробуждается ей навстречу[1002].
В своих декларациях свободный танец отдавал предпочтение "внутреннему" - ощущениям, переживаниям танцующего - по сравнению с его внешностью и движениями. Так, чтобы дать ученицам почувствовать себя "изнутри", научить доверять внутреннему чувству, американка Маргарет Эйч-Дублер раздавала им повязки на глаза[1003]. С этой же целью Рабенек убрала зеркала и советовала ученицам танцевать "как будто вы спите", - возможно, думая, что так им легче решиться на проявление индивидуальности. "Жест, - считала она, - должен рождаться сам по себе от каждого нового музыкального такта, меняясь, варьируясь, преображаясь согласно индивидуальности и настроению каждой из учениц". По мнению зрителя, "некрасивых" среди ее учениц не было - каждая плясала "танец своей индивидуальности"[1004]. Когда ученица Рабенек Мила Сируль стала сама преподавать танец, она поставила целью "формирование личности" занимающегося[1005].
У последователей Дункан идея о том, что свободный танец - выражение индивидуальности - превратилась в стереотип[1006]. Однако, как мы видели выше, уже к концу 1910-х годов возникла противоположная идея - о том, что в танце важна не индивидуальность, а "чистое движение". Танец должен отрешиться от внутреннего, психологического и стать "абстрактным" и "абсолютным", а танцовщик - забыть, потерять себя или, говоря современным языком, "деперсонифицироваться"[1007]. Мерс Каннингем использовал с этой целью случай - ведь случайность объективна, и в этом смысле она - антипод индивидуального. Когда Каннингем, выбирая, какое движение совершить следующим, бросал игральные кости или использовал компьютерную программу, ему казалось, что он заменяет индивидуальную волю танцовщика на действие безличных сил. Он надеялся решить сразу несколько задач: уйти от нарративности, создать инновационную хореографию и использовать "энергию", присущую объективной случайности. Возможно, Каннингем надеялся на то, что случай, как сила надындивидуальная, способен сделать танец универсальным, придать ему космическое измерение и таким образом превратить в абсолют.
Но можно ли считать представление о танце как "абстрактной игре сил" или философию случайности Каннингема признанием того, что танцевальное движение ничем не отличается от перемещения неодушевленного тела? Вряд ли танцовщики с этим согласятся; несмотря на различие направлений, концепций и стилей, все они сходятся на том, что человеческое движение больше просто физического. Даже физиологи, занимающиеся изучением движений человека - кинезиологией, по собственному признанию, не могут оставаться в пределах натуралистической концепции человеческого движения[1008]. Недостаточно вычислить мощность движений танцовщика в лошадиных силах, необходимо танец понять, интерпретировать в человеческом контексте. Самое "физическое" движение совершается в мире людей. Так, его могут исполнять танцовщики для зрителей - чтобы, если повезет, встретиться в одном смысловом пространстве. Даже самые радикальные сторонники "абсолютного" движения не могут - да и не хотят - лишить его смысла. По словам философа Мориса Мерло-Понти, именно абстрактное движение, дистанцированное от индивидуальных субъективных ощущений, "наслаивает на физическое пространство пространство виртуальное, или человеческое"[1009]. Из индивидуального, то есть замкнутого в отдельном теле, такое движение становится социальным и значимым. Как только движение рассматривается в качестве знака или символа, оно из разряда физических явлений переходит в разряд социальных значений и смыслов[1010].
Такие принципы, как игра центра тяжести или слитность и текучесть, оказываются общими для многих видов художественного движения и наделяются похожим смыслом. Свои приемы придания движениям текучести или создания неустойчивого равновесия есть и в танце, и в театре, и в восточных практиках. Считается, что эти приемы делают движение выразительным, превращают в художественное событие. Неустойчивое, динамическое равновесие - условие постоянной готовности к движению - говорит о воле к движению, о незатухающем импульсе, который танцовщик лелеет и поддерживает в своем теле, как огонь в очаге. Парадоксальным образом, неустойчивость оказывается символом жизненной прочности:
Устойчивые вещи рухнут.
Только движение способно сопротивляться[1011].
Движение ритмичное, текучее, длящееся говорит о продленном в будущее существовании[1012]. Движения неожиданные, абсолютно новые или случайные - как те, которые придумывает Мерс Каннингем, - заставляют работать наше воображение - в том числе "кинестетическое", скрывающееся в нашем теле, в бессознательном. Энергия, интенсивность прикладываемых усилий придает движению pathos, поднимает танцовщика над бытом, где такой расход сил - непрактичен, непозволительная роскошь[1013]. Эти и другие принципы, над формулировкой и практическим воплощением которых вот уже более столетия работает театр танца, служат одному: чтобы на наших глазах совершилось чудо и обычное тело с его движениями обрело художественный смысл, стало произведением, событием. Здесь поэтика движения смыкается с поэтикой других искусств[1014].
Эпилог
Итак, мы вернулись к тому, с чего начали книгу. Смысл танца вырастает из контекста культуры - целей, ценностей, эстетических и других предпочтений тех, кто его творит и кто воспринимает. В широком смысле танец - форма жизни, которую создают вместе танцовщики и их зрители.
В России, особенно в начале ХХ столетия, существовало множество разных форм и образов жизни. Расцвет свободного танца был бы невозможен без культурного, интеллектуального и художественного капитала, которым обладали люди Серебряного века. С утратой многообразия форм жизни постепенно должен был исчезнуть и свободный танец. Но пока этого не произошло, он процветал на "античных утренниках" и "вечерах освобожденного тела", в кружках артистической интеллигенции, на занятиях "художественной гимнастикой", в студиях и школах пластики - везде, где люди пытались найти смысл через свободное движение.
Создатели свободного танца - визионеры и реформаторы - мечтали о танцующем человечестве. Их преемники, однако, пошли каждый своим путем. Родоначальники современных направлений унаследовали лишь некоторые из тех идей, которыми питался свободный танец в начале ХХ века. Последующие поколения танцовщиков и хореографов искали новые художественные формы - а не нового человека, совершенствовали движения - а не жизнь. Они многого достигли. Благодаря им, танец поднялся на такую высоту, на какой до этого стояли только изобразительные и словесные искусства. Они были не меньшими экспериментаторами в искусстве и по-своему великими. Но их идеи не выходили за пределы сцены, а потому они сделали и бесконечно много, и слишком мало.
Утопия танцующего человечества не дожила до наших дней. Подобно спорту, танец профессионализировался и превратился в коммерческое шоу. Вокруг него сложилась целая сеть отношений, со своими критиками и теоретиками, обществами и ассоциациями, премиями и фестивалями, появились зрелищные проекты, где танец играет главную роль. Но, став частью индустрии развлечений, современный танец потерял то, что, по крайней мере в замысле, было у танца свободного, - мессианский пафос и эгалитаризм. Правда, в последние десятилетия профессионализация танца стала уравновешиваться тенденцией к его демократизации. Возникли новые направления и жанры - танцевальный перформанс, контактная импровизация, танцетерапия[1015]. Хореографы и режиссеры заговорили об "анти-театральности", о выходе за пределы сцены, за рамки привычных жанров. Отчасти благодаря телешоу, где танцевать учатся те, кто никогда прежде этим не занимался, танец завоевывает все большую аудиторию, приобретая не только зрителей, но и активных участников. Наконец, всегда ассоциировавшийся с молодостью, он расширяет свои возрастные границы: люди зрелого и пожилого возраста охотнее посещают танцклассы и даже выступают со сцены. Это говорит о его нереализованном еще потенциале - способности быть чем-то большим, чем искусство только для исполнителей и знатоков. Ведь танец, о котором говорилось в этой книге, с самого своего рождения был предназначен всем тем, кто чувствует себя свободным.
Библиография
Абашов В.В. Танец как универсалия культуры Серебряного века // Время Дягилева. Универсалии Серебряного века / Под ред. В.В. Абашова. Пермь: Арабеск, 1993. С. 7-19.
Абдоков Ю. Музыкальная поэтика хореографии. Пластическая интерпретация музыки в хореографическом искусстве. Взгляд композитора. М.: ГИТИС, 2009.
Абрамов А. Машинные танцы [Эксцентрические танцы Парнаха] // Театр и музыка. 1922. No 13. С. 363-364.
Абрамов А. Танцующая дегенерация // Театр и музыка. 1922. No 10. С. 174-175.
Абрамов А. Эротика или порнография? // Зрелища. 1923. No 41. С. 4.
Авдеев В.И. Новый свободный творческий танец // Искусство. 1929. No 5/6. С. 124-134.
Адорно Т.В. Избранное. Социология музыки. М.; СПб.: Университетская книга, 1998.
Азадовский К. "Совершенные существа" (Райнер Мария Рильке и русский театр марионеток) // Кукла. Материалы лаборатории режиссеров и художников кукол под рук. И. Уваровой. М.: СТД РФ, 2008. С. 101-107.
Азизян И.А. Диалог искусств Серебряного века. М.: Прогресс-Традиция, 2000.
Айламазьян А. О судьбе музыкального движения // Балет. 1997. No 4. С. 20-23.
Айламазьян А. Эстетика свободного танца // Свободный стих и свободный танец: движение воплощенного смысла. М.: Смысл, 2011. С. 360-373.
Айседора Дункан / Сост. С.П. Снежко. Киев: Мистецтво, 1989.
Айседора Дункан в России [В школе Дункан] // Зрелища. 1923. No 59. С. 10-13.
Александров А.Н. Воспоминания. Статьи. Письма. М.: Советский композитор, 1979.
Александрова Н.Г. Запись ритма трудовых движений // Организация труда. 1922. Кн. 2. С. 128-132.
Александрова Н.Г. Система Далькроза // Зрелища. 1922. No 2. С. 9-10.
Александрова Н., Бурцева М., Шишмарева Е. Массовые агит-пляски. М.; Л.: ОГИЗ, 1931.
Алексеева Л.Н. Из тетрадей // Двигаться и думать: Сборник материалов. М.: [б.и.], 2000. С. 44-50.
Алексеева Л. Книга о ХаГэ (Записки честного авантюриста) [1962] // Двигаться и думать: Сборник материалов. М.: [б.и.], 2000. С. 20-24.
Алкемейер Т. Стройные и упругие: политическая история физической культуры // Логос. 2009. No 6 (73). С. 194-213.
Амар Ж. Человеческая машина / Пер. с фр. под ред. В.А. Анри и К.Х. Кекчеева. М.: ГИЗ, 1921.
Анатолий Зверев. На концерте Марселя Марсо. Графика, видео, фотография [электронный текст, URL: http://www.rusiskusstvo.ru/exhibitions/moscow/a1179].
Андрющенко А., Бескова Д. Телесность с точки зрения психосоматического континуума "здоровье - болезнь" // Телесность как эпистемологический феномен / Под ред. И.А. Бескова. М.: Ин-т философии РАН, 2009. С. 180-198.
Анненков Ю.П. (Б. Темирязев). Повесть о пустяках. СПб.: Изд-во Ивана Лимбаха, 2001.
Анненков Ю.П. Театр до конца / Републикация, вступ. текст и примеч. Е.И. Струтинской // Мнемозина: Ист. альманах. Вып. 2. М.: УРСС, 2006. С. 21-51.
Античный профиль танца. Василий Ватагин, Матвей Добров, Николай Чернышев: Каталог выставки / Сост. Е. Грибоносова-Гребнева, Е. Осотина. М.: Галерея Г.О.С.Т, 2006.
Анциферов Н.П. Из дум о былом: Воспоминания / Вступ. ст., сост., примеч. и аннот. указ. имен А.И. Добкина. М.: Феникс; Культурная инициатива, 1992.
Аппиа А. Живое искусство / Сост. А. Бобылева. М.: ГИТИС, 1993.
Арсеньев Н. О московских религиозно-философских и литературных кружках и собраниях начала ХХ века // Московский Парнас. Кружки, салоны, журфиксы Серебряного века, 1890-1922 / Сост. Т.Ф. Прокопов. М.: Интелвак, 2006. С. 300-321.
Ахутин А.В. и др. Теоретическая культурология. М.: Академический проект; Екатеринбург: Деловая книга; РИК, 2005.
[Б.] Какой танец нужен рабочим // Зрелища. 1923. No 42. С. 10.
Бабайцев А.Ю. Искусственное и естественное // Постмодернизм. Энциклопедия / Сост. А.А.Грицанов, М.А.Можейко [электронный текст, URL: http://infolio.asf.ru/Philos/Postmod/isskustviestestv.html].
Барба Э. Бумажное каноэ: Трактат о Театральной Антропологии / Пер. с фр. СПб.: Изд-во Санкт-Петербургской гос. академии театрального искусства, 2008.
Басов М.Я. Новые данные к обоснованию естественно-экспериментального метода исследования личности // Вопросы изучения и воспитания личности. 1922. No 4/5. С. 918-933.
Бахтаров Г.Ю. Записки актера. Гении и подлецы. М.: Олма-пресс, 2002.
Бахтин М.М. Автор и герой в эстетической деятельности // Бахтин М.М. Эстетика словесного творчества. М.: Искусство, 1986. С. 9-191.
Бачелис Т.И. Крэг и Россия (материалы) // Диалог культур. Проблема взаимодействия русского и мирового театра ХХ века: Сб. статей. СПб.: Дмитрий Буланин, 1997. С. 19-38.
Беззубцев-Кондаков А. Три героя Василия Розанова. Дункан // Топос. Литературно-философский журнал. http://www.topos.ru/article/6370#1 (24/07/2008).
Беликова М.Г. Литературный конкурс 21/02/06 [электронный текст, URL: http://www.penza-online.ru/konkurs-penza.78.htm].
Белый А. Безрукая танцовщица [1918] // Публ. Е.В. Глуховой, Д.О. Торшилова // Literary Calendar: The Books of Days. 2009. No 5 (2). С. 19-20.
Белый А. Луг зеленый: Книга статей. М.: Альциона, 1910.
Белый А. Между двух революций. М.: Художественная литература, 1990.
Белый А. Начало века. М.: Художественная литература, 1990.
Белый А. Почему я стал символистом // Символизм как миропонимание. М.: Республика, 1994. С. 418-495.
Бенуа А. В ожидании гимна Аполлону // Аполлон. 1909. No 1. С. 5-11.
Бенуа А.Н. Мои воспоминания. Т. 2. М.: Наука, 1990.
Бергсон А. Опыт о непосредственных данных сознания [1889] // Бергсон А. Собрание сочинений. М.: Московский клуб, 1992. Т. 1. С. 51-159.
Бергсон А. Философская интуиция. Доклад на философском конгрессе в Болонье 10 апреля 1911 г. [электронный текст, URL http://www.philosophy.ru/library/berg/bergson_intuit.html]
Березкин В. Театр художника. Россия. Германия. М.: Аграф, 2007.
Бернштейн Н.А. Биомеханика // Большая медицинская энциклопедия. М.: Советская энциклопедия, 1928. Т. 3. С. 456-463.
Бернштейн Н.А. Биомеханика // Большая советская энциклопедия. М.: Советская энциклопедия, 1927. Т. 6. С 345-348.
Бернштейн Н.А. Биомеханика для инструкторов. М.: Новая Москва, 1926.
Бернштейн Н.А. Биомеханика мышечной системы человека // Большая медицинская энциклопедия. М.: Советская энциклопедия, 1931. Т. 19. С. 440-455.
Бернштейн Н.А. Биомеханическая нормаль удара при одноручных ударно-режущих операциях // Исследования ЦИТ. 1924. Т. 1. Вып. 2. С. 54-119.
Бернштейн Н.А. Исследования по биомеханике удара с помощью световой записи // Исследования ЦИТ. 1923. Т. 1. Вып. 1. С. 19-79.
Бернштейн Н.А. К вопросу о восприятии величин (О роли показательной функции ex в процессах восприятия величин) // Журнал психологии, неврологии и психиатрии. 1922. Т. 1. С. 21-54.
Бернштейн Н.А. Логарифмические свойства клавиатуры музыкальных инструментов // Журнал психологии, неврологии и психиатрии. 1922. Т. 1. С. 153-155.
Бернштейн Н.А. Общая биомеханика. Основы учения о движениях человека. М.: РИО ВЦСПС, 1926.
Бернштейн Н.А. О ловкости и ее развитии / Под ред. И.М. Фейгенберга. М.: Физкультура и спорт, 1991.
Бернштейн Н.А. Физиология движений и активность / Под ред. О.Г. Газенко, подготовка изд. И.М. Фейгенберга. М.: Наука, 1990.
Беспалов О.В. Символическое и дословное в искусстве ХХ века. М.: Памятники исторической мысли, 2010.
Бехтерев В.М. Основные задачи рефлексологии физического труда // Вопросы изучения и воспитания личности. 1919. No 1. С. 1-51.
Биомеханика. Из беседы с лаборантами Вс. Мейерхольда [С.М. Эйзенштейном и В.И. Инкижиновым] // Зрелища. 1922. No 10. С. 14.
Бирюкова И.В. Аутентичное движение и мудрость тела // Журнал практической психологии и психоанализа. 2005. No 1 [электронный текст, URL: http://psyjournal.ru/j3p/pap.php?id=20050110].
Бланшо М. Неописуемое сообщество / Пер. с фр. М.: Московский философский фонд, 1998.
Блауберг И.И. Анри Бергсон и философия длительности // Бергсон А. Собрание сочинений. М.: Московский клуб, 1992. Т. 1. С. 6-44.
Блауберг И. Субстанциональность времени и "позитивная метафизика": из истории рецепции философии Бергсона в России // Логос. 2009. No 3 (71). С. 107-114.
Блок Л.Д. Возникновение и развитие техники классического танца (Опыт систематизации) // Блок Л.Д. Классический танец. История и современность / Сост. Н.С. Годзина. М.: Искусство, 1987. С. 23-398.
Блок Л.Д. Заметки о балетах Дидло // Блок Л.Д. Классический танец. История и современность / Сост. Н.С. Годзина. М.: Искусство, 1987. С. 401-433.
Бобринская Е. Жест в поэтике раннего русского авангарда // Авангардное поведение. Сб. материалов научной конференции Хармс-фестиваля в Санкт-Петербурге. СПб.: Хармсиздат, 1998. С. 49-62.
Богданов А.А. Всеобщая организационная наука (Тектология). СПб.: Тип. Семенова, 1913.
Богданов Г.Ф. Самобытность русского танца. М.: Изд-во МГУК, 2003.
Богданчиков С.А. Происхождение марксистской психологии: дискуссии между К.Н. Корниловым и Г.И. Челпановым. Саратов: СГУ, 2000.
Богданчиков С.А. Феномен Енчмена // Вопросы психологии. 2004. No 1. С. 144-155.
Боглачев С. Историческая личность: издатель Бутковская // Адреса Петербурга. No 21/33 [электронный текст, URL: http://www.adresaspb.ru/arch/adresa_21/21_012/21_12.htm].
Бонч-Томашевский М. Книга о танго. Искусство и сексуальность. М.: Изд-во М. В. Португалова, в тип. И. Люндорф, 1914.
Боулт Д.Э. Двигай свое тело! Ипполит Соколов и теория двигательной культуры // Искусство движения. История и современность. Материалы научно-практической конференции. М.: ГЦТМ, 2002. С. 9-19.
Боулт Д. Органическая культура и наследие символизма // Органика. Беспредметный мир Природы в русском авангарде ХХ века. Выставка в галерее Гмуржинска. Кёльн, 1999-2000. М.: RA, 2000. C. 31-35.
Брагинская Н.В. Славянское возрождение античности // Русская теория. 1920-1930-е годы. Материалы Десятых Лотмановских чтений. М.:РГГУ, 2004. С. 49-80.
Брик О.М. Судьба танца // Зрелища. 1923. No 23 (6-12 февраля). С. 10-11.
Брукер М. Танец и эмансипация: культивирование сообщества через практику ритмического танца Флоренс Флеминг Нойс // Свободный стих и свободный танец: движение воплощенного смысла. Сб. материалов конференции, МГУ, 1-3 октября 2010 г. М.: Факультет психологии МГУ, 2011. С. 241-246.
Булгакова О. Фабрика жестов. М.: Новое литературное обозрение, 2005.
Бурдьё П. Как можно быть спортивным болельщиком? // Логос. 2009. No 6 (73). С. 99-113.
Бурцева М.Е. Массовые пляски. Хороводные для клубных вечеров, экскурсий и прогулок. Харьков: Вестник физической культуры, 1929.
Бурцева М.Е. Художественное движение / Под ред. В. Михельса. М.: Физкультура и спорт, 1930.
Бутыркин В.В. Краткое изложение курса лекций по теоретической анатомии. Смоленск: Смоленский гос. ун-т, 1925.
Быкова А.Г., Рыженко В.Г. Культура Западной Сибири: История и современность. Хроника культурной жизни Омска 1917 г. [электронный текст, URL: http://www.humanities.edu.ru/db/msg/20972].
Быстрова И.В., Рассказова Я. Высшая школа художественного движения // Моя Галактика: Ежегодный альманах. 2010. No 6. С. 153-157.
Валери П. Душа и танец [1921] // Валери П. Об искусстве / Сост. В.М. Козовой. М.: Искусство, 1993. С. 183-204.
Валери П. Об искусстве / Сост. В.М. Козовой. М.: Искусство, 1993.
Валери П. Поэзия и абстрактная мысль [1939] // Валери П. Об искусстве / Сост. В.М. Козовой. М.: Искусство, 1993. С. 313-337.
Ванечкина И.Л., Галеев Б.М. От аналогии и синестезии к синтезу: эволюция идей "видения музыки" // Музыка и время. 2005. No 4. С. 62-66.
Варакина Т.Т., Варшавская Р.А. Роль Института имени П.Ф. Лесгафта в становлении и развитии художественной гимнастики (рукопись).
Варшавская Р.А. Художественное движение как часть эстетического и физического воспитания: Дис. ... канд. пед. наук (по физической культуре). Л.: Ин-т физкультуры им. П.Ф. Лесгафта, 1945.
Васенина Е. Российский современный танец: Диалоги. М.: Emergency Exit, 2005.
Ватагин В.А. Воспоминания. Записки анималиста. Статьи. М.: Искусство, 1980.
Вашкевич Н. История хореографии всех времен и народов с иллюстрациями. Вып. 1. М.: Изд-во И. Кнебель, 1908.
Вашкевич Н. Праздник тела (Вечер пластики Е.И. Книппер) // Рампа и жизнь. 1910. No 15 (11 апреля). С. 244-245.
Веберн А. Лекции о музыке. Избранные письма / Пер. с нем. В.Г. Шнитке. М.: Музыка, 1975. С. 11-31.
Вейдле В. О смысле мимесиса // Вейдле В. Эмбриология поэзии: Статьи по поэтике и теории искусства. М.: Языки славянской культуры, 2002. С. 331-350.
Вербов А.Ф. К вопросу об объективном изучении движений // Первый всесоюзный съезд физиотерапевтов 23-27 мая 1925 г. Л.: Ленинградский Гублит, 1925. С. 14.
Вербова З.Д. Искусство произвольных упражнений. М.: Физкультура и спорт, 1967.
Вербова З. Работа над телом, как материалом для зрелища // Ритм и культура танца. Л.: Academia, 1926. C. 74-77.
"Вечера Красоты" Берлинского художественного общества "Красота". Главная исполнительница - Ольга Десмонд. СПб.: Тип. Левине, [б.г.].
Витте Г. Текучесть слова: об изгибах одной поэтологической метафоры // Чувство, тело, движение / Под ред. К. Вульфа и В. Савчука. М.: Канон+, 2011. С. 273-289.
Войскун Л. Хореограф Вера Шабшай. Забытая "амазонка авангарда": Альбом-монография. М.: Гешарим - Мосты культуры, 2008.
Волконский С.М. Выразительный человек. Сценическое воспитание жеста (по Дельсарту). СПб.: Изд. "Аполлона", 1913.
Волконский С. Мои воспоминания: В 2 т. Т. 1: Лавры. Странствия; Т. 2: Родина. М: Искусство, 1992.
Волконский С. Человек на сцене. СПб.: Изд. "Аполлона", 1912.
Волошин М. Айседора Дункан [1904] // Айседора. Гастроли в России / Сост. Т.С. Касаткина. М.: Артист. Режиссер. Театр, 1992. С. 30-48.
Волошин М. Античные танцы в студии Е.И. Рабенек (Книппер) // Волошин М. "Средоточенье всех путей..." Избранные стихотворения и поэмы. Проза. Критика. Дневники. М.: Московский рабочий, 1989. С. 242-243.
Волошин М. Весенний праздник тела и пляски [1904] // Волошин М. Путник по вселенным. М.: Советская Россия, 1990. С. 84-90.
Волошин М. Культура танца [1911] // Волошин М. "Жизнь - бесконечное познанье": Стихотворения и поэмы. Проза. Воспоминания современников. Посвящения / Сост. В.П. Купченко. М.: Педагогика-Пресс, 1995. С. 289-293.
Волошин М. Письмо из Парижа (Исадора Денкан) // Весы. 1904. No 5. С. 37-39.
Волошин М. Проповедь "новой естественности" (о романе А. Каменского "Люди") // Аполлон. 1909. No 3. С. 42-45.
Волошина (Сабашникова) М. Зеленая змея. История одной жизни. М.: Энигма, 1993.
Волынский А.Л. Книга ликований (Азбука классического танца). Л.: Изд. Хореографического техникума, 1925.
Воспоминания счастливого человека: Стефанида Дмитриевна Руднева и студия музыкального движения "Гептахор" в документах Центрального московского архива-музея личных собраний / Сост. А.А. Кац. М.: Главархив Москвы; ГИС, 2007.
Всеволод Мейерхольд и Михаил Гнесин. Собрание документов / Сост. И.В. Кривошеева и С.А. Конаев. М.: РАТИ-ГИТИС, 2008.
Всеволодский-Гернгросс В.Н. Крестьянский танец // Крестьянское искусство СССР. Сборник секции крестьянского искусства Комитета социологического изучения искусств: В 2 т. / Гос. ин-т истории искусств. Л.: Academia, 1928. Т. 2: Искусство Севера. C. 235-248.
Вульф К. Жесты как язык чувств. Миметический и перформативный характер жестов // Чувство, тело, движение / Под ред. К. Вульфа и В. Савчука. М.: Канон+, 2011. С. 80-104.
Выготский Л.С. Психология искусства [около 1925]. М.: Педагогика, 1987.
Гаевский В.М. Стальной скок (Постановка С.П. Дягилевым балета С.С. Прокофьева: Париж, 1927) // Наше наследие. 2001. No 56. С. 186-197.
Галанина Ю.Е. Любовь Дмитриевна Блок: Судьба и сцена. М.: Прогресс-Плеяда, 2009.
Галеев Б.М. Художники авангарда и светомузыкальный "Gesamtkunstwerk" в театре // Авангард и театр 1910-1920-х годов / Под ред. Г.Ф. Коваленко. М.: Наука, 2008. С. 346-373.
Галкин О. Введение в музыкальную психологию (на основе энергетической концепции Эрнста Курта) // Психология музыки и музыкальных способностей. Хрестоматия / Сост. А.Е. Тарас. М.; Минск: Аст Харвест, 2005. С. 362-617.
Гарафола Л. Русский балет Дягилева / Пер. с англ. под ред. М. Ивониной и О. Левенкова. Пермь: Книжный мир, 2009. С. 50-53.
Гастев А. Двигательная культура // Организация труда. 1921. No 6. С. 13.
Гастев А. Как надо работать. Архангельск: [б.и.], 1922.
Гастев А. На перевале // Организация труда. 1924. No 6/7. С. 9.
Гастев А. Народная выправка // Правда. 12 июля 1922 г.
Гастев А. Наша практическая методология // Организация труда. 1925. No 6. С. 18. Гастев А.К. Наши задачи. М., 1921.
[Гастев А.К.] Организационная и научная жизнь Института труда // Организация труда. 1922. No 3. С. 168-169.
Гастев А. Ордер 05 // Гастев А. Пачка ордеров. Рига: [б.и.], 1921.
Гастев А. О тенденциях развития пролетарской культуры // Пролетарская культура. 1919. No 9/10. С. 35-45.
Гастев А.К. Структура работы ЦИТ. М.: ЦИТ, 1921.
Гастев А. Трудовые установки [1924] / Под ред. Ю.А. Гастева, Е.А. Петрова. М.: Экономика, 1973.
Гвоздев А. Айседора Дункан [1927] // Айседора: Гастроли в России / Сост. Т.С. Касаткина. М.: Артист. Режиссер. Театр, 1992. С. 309-312.
Гвоздев А.А. Предисловие // Ритм и культура танца. Л.: Academia, 1926. С. 3-6.
Гвоздев А.А., Пиотровский А. Петроградские театры и празднества в эпоху военного коммунизма // Искусство советского театра. Л.: Гос. изд-во художественной литературы, 1933. Т. 1: 1917-1921. С. 81-290.
Гептахор // Ритм и культура танца. Л.: Academia, 1926. C. 60-65.
Гердер И.-Г. Идеи к философии истории человечества / Пер. с нем. А.В. Михайлова. М.: Наука, 1977.
Гидони А. Дунканизм [1927] // Айседора: Гастроли в России / Сост. Т.С. Касаткина. М.: Артист. Режиссер. Театр, 1992. С. 306-307.
ГИТИС // Театр. Энциклопедия / Сост. О. Дубровская. М.: Олма-пресс, 2002. С. 109-110.
Гладков А. Мейерхольд. Т. 2. М.: СТД, 1990.
Гладков А. Пять лет с Мейерхольдом [Записи 1934-1939 гг.] // Гладков А. Мейерхольд. М.: СТД, 1990. Т. 2. С. 309-310.
Глебова Т. Пластическое движение // Ритм и культура танца. Л.: Academia, 1926. C. 66-73.
Гнесин М.Ф. Музыка речи и движения // Всеволод Мейерхольд и Михаил Гнесин. Собрание документов / Сост. И.В. Кривошеева и С.А. Конаев. М.: РАТИ-ГИТИС, 2008. С. 59-62.
Голощапов Б.Р. История физической культуры и спорта. М.: Изд. центр "Академия", 2008.
Горнфельд А. Дузе, Вагнер, Станиславский // Театр: Книга о новом театре. Сборник статей. СПб.: Шиповник, 1908; М.: ГИТИС, 2008. С. 56-78.
Городецкий С.М. Жизнь неукротимая: Статьи. Очерки. Воспоминания / Сост. В. Енишерлов. М.: Современник, 1984.
Горячева Т.В. Театральная концепция Уновиса на фоне современной сценографии // Русский авангард 1910-1920-х годов и театр / Отв. ред. Г.Ф. Коваленко. СПб.: Дмитрий Буланин, 2000. С. 116-128.
Гращенкова И.Н. Кино Серебряного века: Русский кинематограф 10-х годов и кинематограф русского послеоктябрьского зарубежья 20-х годов. М.: [б.и.], 2005.
Гречко П.К. Философия постмодернизма // Интернет-портал "Российское образование" [электронный текст, URL: http://www.humanities.edu.ru/db/msg/8592].
Гринер В. Воспоминания: Фрагменты из книги / Публ. М. Трофимовой // Советский балет. 1991. No 5. С. 40-45; No 6. С. 45-51.
Гринер В., Трофимова М. Ритмика Далькроза и свободный танец в Росии 20-х годов // Мнемозина: Документы и факты из истории русского театра ХХ века. М.: ГИТИС, 1996. С. 124-148.
Грифцов Б.А. Психология писателя. М.: Худож. лит., 1988.
Гройс Б. Дневник философа. Париж: Беседа-Синтаксис, 1989.
Дадамян Г.Г. Театр в культурной жизни России (1914-1917). М.: Изд-во РАТИ; ООО "Дар-Экспо", 2000.
XXV-летие общественной и педагогической деятельности в области ритмического воспитания Нины Георгиевны Александровой. М.: [б.и.], 1935.
Делёз Ж., Гваттари Ф. Анти-Эдип: Капитализм и шизофрения / Пер. с фр. Екатеринбург: У-Фактория, 2008.
Деметер Г.С. Очерки по истории отечественной физической культуры и олимпийского движения. М.: Советский спорт, 2005.
Державин К.Н. Страница из истории советского театрального образования [1926] / Публ. О.Н. Купцовой // Мейерхольд и другие. Документы и материалы. Мейерхольдовский сборник. Вып. 2 / Ред. - сост. О.М. Фельдман. М.: ОГИ, 2000. С. 607-611.
Дидро Д. Добавление к "Путешествию Бугенвиля" // Дидро Д. Собрание сочинений: В 10 т. М.: Academia, 1935. Т. 2. С. 35-84.
Джаз-банд и "левый театр": Письма В.Я. Парнаха Вс. Э. Мейерхольду (1922-1930) / Публ., вступ. статья и коммент. О.Н. Купцовой // Мнемозина. Вып. 4. М.: Индрик, 2009. С. 817-841.
Джэмс У. Психология / Пер. И.И. Лапшина. СПб.: Риккер, 1911.
Дмитриев Ю.А. Мюзик-холлы // Русская советская эстрада 1930-1945. Очерки истории. М.: Искусство, 1977. С. 15-54.
Дмитриевский В.Н. Формирование отношений сцены и зала в отечественном театре в 1917-1930 годах. М.: ГИТИС, 2010.
Добровольская Г. Михаил Фокин. Русский период. СПб.: Гиперион, 2004.
Добровольская Г. Танец. Пантомима. Балет. Л.: Искусство, 1975.
Добровольская Г.Н. Федор Лопухов. Л.: Искусство, 1976.
Достоевский Ф.М. Полн. собр. соч. Т. 10. Л.: Наука, 1974.
Дунаева Н. О Валентине Преснякове, авторе танца Лилит // Мейерхольдовский сборник. Вып. 2 / Ред. - сост. О.М. Фельдман. М.: ОГИ, 2000. С. 179-184.
Дункан А. Встреча с товарищем Подвойским // Айседора Дункан и Сергей Есенин: Их жизнь, творчество, судьба / Сост. И. Краснов. М.: ТЕРРА - Книжный клуб, 2005. С. 288-292.
Дункан А. Движение - жизнь // Изадора Дункан. М.: Изд. Школы Дункан, 1921. С. 1.
Дункан А. Танец будущего / Пер. с нем. Н. Филькова под ред. Я. Мацкевича. М.: Заря, [б.г.].
Дункан А. Танец будущего // Айседора Дункан / Сост. С.П. Снежко. Киев: Мистецтво, 1989. С. 15-26.
Дункан И., Макдугалл А.Р. Русские дни Айседоры Дункан и ее последние годы во Франции / Пер. с англ. М.: Московский рабочий, 1995.
Евреинов Н.Н. В школе остроумия. Воспоминания о театре "Кривое зеркало". М.: Искусство, 1988.
Евреинов Н.Н. Далькроз и его школа // Pro Scena Sua. Режиссура. Лицедеи. Последние проблемы театра. СПб.: Прометей, [б.г.]. С. 178-181.
Евреинов Н.Н. Кульбин. Impressio Н.Н. Евреинова // Оригинал о портретистах. М.: Совпадение, 2005. С. 116-117.
Евреинов Н.Н. Самое главное: Для кого комедия, а для кого и драма, в 4-х действиях [1920]. М.: Совпадение, 2006.
Евреинов Н.Н. Театр у животных (О смысле театральности с биологической точки зрения) // Евреинов Н.Н. Оригинал о портретистах. М.: Совпадение, 2005. С. 263-315.
Енишерлов В. Дом ученых Москвы: К 80-летию основания // Наше наследие. 2002. No 63/64 [электронный текст, URL: http://www.nasledie-rus.ru/podshivka/6413.php].
Жак-Далькроз Э. Ритм, его воспитательное значение для жизни и искусства. Шесть лекций / Пер. Н. Гнесиной. СПб.: Изд. журн. "Театр и искусство", б.г.
Жак-Далькроз Э. Ритм / Пер. Н.Т. Гнесиной, предисл., коммент. и примеч. Ж. Пановой. М.: Классика - XXI, 2006.
Жаккар Ж.-Ф. Даниил Хармс и конец русского авангарда / Пер. с фр. СПб.: Академический проект, 1995.
Жаккар Ж.-Ф. От физиологии к метафизике: видеть и ведать. "Расширенное смотрение", "внесетчаточное зрение", ясновидение // Научные концепции ХХ века и русское авангардное искусство / Сост. К. Ичин. Белград: Филол. фак. Белградского ун-та, 2011. С. 72-92.
Жбанкова Е.В. "Искусство движения" в русской культуре конца XIX в. - 1920-х годов. М.: Изд-во Моск. ун-та, 2003.
Жбанкова Е.В. "Искусство движения" в русской культуре конца XIX века - 1920-х годов: от эстетической идеи к идеологической установке: Дис. ... доктора ист. наук. М.: МГУ, 2004.
Забродин В. Эйзенштейн: попытка театра. М.: Эйзенштейн-центр, 2005.
Заламбани М. Искусство в производстве. Авангард и революция в Советской России / Пер. с итал. М.: ИМЛИ РАН; "Наследие", 2003.
Зелинский Ф.Ф. Античный мир в поэзии А.Н. Майкова // Русский вестник. 1899. No 7. С. 138-158.
Зелинский Ф.Ф. Из жизни идей (Научно-популярные статьи). Репринтное воспроизв. 3-го изд. (Пг, 1915). СПб.: Алетейя; Логос-СПб., 1995.
Зелинский Ф.Ф. Рабочая песенка // Из жизни идей (Научно-популярные статьи). Репринтное воспроизв. 3-го изд. (Пг, 1915). СПб.: Алетейя; Логос-СПб., 1995. С. 326-341.
Зимин Г. Скрябин в танце Лукина. М.: Ин-т востоковедения, 1922.
Золотницкий Д.И. Зори Театрального Октября. Л.: Искусство, 1976.
Золотницкий Д. Мейерхольд: Роман с советской властью. М.: Аграф, 1999.
Золтаи Д. Этос и аффект: История философской музыкальной эстетики от зарождения до Гегеля / Пер. с нем. М.: Прогресс, 1970.
Иванов В.И. О веселом ремесле и умном веселии // По звездам: Статьи и аформизмы. СПб.: Изд-во "Оры", 1905. С. 233-246.
Ивинг В. [Виктор Иванов] О Пифагоре, Чингис-хане, звездах и чемоданчиках // Театр и музыка. 1923. No 28. С. 942.
Изыскательные учреждения в Москве и Петрограде, изучающие труд // Организация труда. 1921. No 1. С. 69.
Институт ритмического воспитания // Зрелища. 1922. No 2. С. 18.
Исаченко К. Программа школы пластики и сценической выразительности. Пг.: Тип. "Копейка", [б.г.]
Искусство движения: История и современность / Под ред. Т.Б. Клим. М.: ГЦТМ им. Бахрушина, 2002.
Кан Е. Тело и одежда // Зрелища. 1922. No 7. С. 16.
Кандинский В. Новый натурализм? [1922] // Кандинский В. Избранные труды по теории искусства. М: Гилея, 2008. Т. 2: 1918-1938. С. 93-95.
Кандинский В. О сценической композиции [1913] // Кандинский В. Избранные труды по теории искусства. М.: Гилея, 2008. Т. 1: 1901-1914. С. 258-274.
Кандинский В. [Ответ художника на анкету "Современное искусство живее, чем всегда", 1935] // Кандинский В. Избранные труды по теории искусства. М.: Гилея, 2008. Т. 2. С. 319-327.
Кандинский В. Схематическая программа Института художественной культуры по плану В.В. Кандинского [1920] // Кандинский В. Избранные труды по теории искусства. М: Гилея, 2008. Т. 2: 1918-1938. С. 53-73.
Кандинский В. Точка и линия на плоскости / Сост. С. Даниэль. М.: Азбука-классика, 2005.
Карпов А.В. Русский Пролеткульт: идеология, эстетика, практика. СПб.: Санкт-Петербургский гуманит. ун-т профсоюзов, 2009.
Касьян Голейзовский: Жизнь и творчество. Статьи, воспоминания, документы / Сост. Н. Чернова. М.: Всероссийское театральное общество, 1984.
Качулина Н.Н. Сокольская гимнастика // Юбилейный сборник трудов ученых РГАФК, посвященный 80-летию академии. М.: РГАФК, 1997. Т. 1. С. 15-18.
Кекчеев К.Х. Изучение рабочих движений при помощи метода циклограмм // Организация труда. 1921. No 1. С. 62-65.
Керженцев П.М. Принципы организации: Избранные произведения / Сост. И.А. Слепов. М.: Экономика, 1968.
"Киев понемногу превращается в глухую провинцию..." Письма В.Н. Вайсблата П.Д. Эттингеру / Публ., вступ. заметка и коммент. А. Рудзицкого // Альманах "Егупец". No 17 [электронный текст, URL: http://www.judaica.kiev.ua/Eg_17/Egupez17-06.htm].
Кириллов В. Из прошлого нашего искусства. Цветаевские курсы [электронный текст, URL: http://www.ruscircus.ru/forum/index.php?showtopic=3426].
Клейст Г. фон. О театре марионеток // Клейст Г. фон. Избранное. Драмы. Новеллы. Стихи. М.: Худож. лит., 1977. С. 512-518.
Кнабе Г.С. Русская античность. Содержание, роль и судьба античного наследия в культуре России. Программа-конспект лекционного курса. М.: РГГУ, 2000.
Книппер-Чехова О.Л. Письмо В.Л. Книпперу (Нардову). 24(11) февраля 1905 г. // Антон Павлович Чехов [электронный текст, URL: http://apchekhov.ru/books/item/f00/s00/z0000032/st068.shtml].
Коган Г.А. Биологические основы предтуберкулезного периода хронического легочного бациллоза (Раннее распознавание туберкулеза). Отд. 4. Биомеханические основы предтуберкулезного периода. Тамбов: Тип. Губернского земства, 1907.
Коган Г.А. Научные основы медицинской механики органов движения и стояния (Теория физического развития человека. Биомеханика твердых тел): В 4 ч. Тамбов: Тип. Губернского земства, 1910.
Коган Г.А. Научные основы медицинской механики: О мотивах к открытию Курсов физического развития, а равно и о необходимости существования кафедры "Медицинской механики" при медицинских факультетах российских университетов (Предисл. авт. к 1-му изд. "Научных основ медицинской механики"). [СПб.]: Владим. типо-лит., [1913].
Коган Г.А. Основы биомеханики рабочей живой машины. Л.: Наука и школа, 1926.
Коган Г.А. Основы биомеханики физических увечий. Строительная биомеханика. Л.: Наука и школа, 1926.
Колесникова Н. Театр большой гимнастики. М.: Советская Россия, 1981.
Колязин В.Ф. Мейерхольд и Рейнхардт // Диалог культур: Проблема взаимодействия русского и мирового театра ХХ века. Сб. статей. СПб.: Дмитрий Буланин, 1997. С. 39-63.
Кон И.С. Мужское тело в истории культуры. М.: Слово, 2003.
Кондратьев А.И. Хореологическая лаборатория РАХН // Искусство. Журнал РАХН. 1923. No 1. С. 442-443.
Кончаловская Н. Дар бесценный. М.: Детская литература, 1983. С. 307.
Коонен А. Страницы жизни. М.: Изд-во "Кукушка", 2003.
Корицкий Э.Б., Лавриков Ю.А., Омаров А.М. Советская управленческая мысль 20-х годов: Краткий именной справочник. М.: Экономика, 1990.
Красовская В.М. Западноевропейский балетный театр: Очерки истории. Эпоха Новерра. Л.: Искусство, 1981.
Кривошеева И. Музыкальное чтение - от идеи к воплощению // Всеволод Мейерхольд и Михаил Гнесин: Собрание документов / Сост. И.В. Кривошеева и С.А. Конаев. М.: РАТИ-ГИТИС, 2008. С. 272-287.
Кропотова К.А. Александр Румнев. Эстетические идеалы // Искусство движения. История и современность / Под ред. Т.Б. Клим. М.: ГЦТМ, 2002. С. 77-84.
Крэг Э.Г. Воспоминания, статьи, письма. М.: Искусство, 1988.
Кузмин М.А. Декларация эмоционализма [1923] // Русский экспрессионизм: Теория. Практика. Критика / Сост. В.Н. Терехина. М.: ИМЛИ РАН, 2005. С. 489.
Кулагина И.Е. Кто она - Элла Рабенек? // Балет. 2000. No 108. С. 52-53.
Кулагина И.Е. Музыка и движение (к 115-летию Л.Н. Алексеевой) // V международный фестиваль аутентичного музыкально-театрального искусства "Московское действо" / Сост. И.Е. Сироткина. М.: Комитет по культуре, 2005. С. 62-66.
Кулагина И.Е. Русское зарубежье Эллы Рабенек. М.: [б.и.], 2010.
Кулагина И.Е. Школа движения Людмилы Алексеевой: К 120-летию со дня рождения (1890-1964). М.: [б.и.], 2010.
Кулагина О.С. Л.Н. Алексеева - хроника жизни и творчества (по материалам ее архива) // Двигаться и думать. М.: [б.и.], 2000. С. 51-71.
Кулаков В.А., Паппе В.М. 2500 хореографических премьер ХХ века (1900-1945): Энциклопедический словарь. М.: Дека-ВС, 2008.
Культ тела (из беседы с Е.И. Книппер) // Новости сезона. М., 29 янв. 1910 г. C. 7.
Купцова О.Н. О письмах К.Н. Державина В.Э. Мейерхольду // Мейерхольд и другие: Документы и материалы. Мейерхольдовский сборник. Вып. 2 / Ред. - сост. О.М. Фельдман. М.: ОГИ, 2000. С. 567-572.
Купченко В. Труды и дни Максимилиана Волошина: Летопись жизни и творчества. 1917-1932 гг. СПб.: Алетейя; Симферополь: Сонат, 2007.
Куриленко Е.Н. Балет-драма и балет-симфония // Музыкальный театр ХХ века: События. Проблемы, перспективы / Ред. - сост. А.А. Баева, Е.Н. Куриленко. М.: Едиториал УРСС, 2004. С. 250-264.
Куров Н. "Вечер античных танцев" // Театр. 1911. No 934 (21-22 окт.). С. 6.
Курт П. Айседора Дункан / Пер. с англ. С. Лосева. М.: Эксмо, 2007.
Курт Э. Тонпсихология и музыкальная психология // Психология музыки и музыкальных способностей: Хрестоматия / Сост. А.Е. Тарас. М.; Минск: Аст Харвест, 2005. С. 618-698.
Лаборатория театра экспрессионизма // Зрелища. 1922. No 2. С. 17.
Лакан Ж. Семинары. Кн. 2 / Пер. с фр. М.: Гнозис; Логос, 1999.
Лаку-Лабарт Ф. Musica Ficta. Фигуры Вагнера / Пер. с фр., послесл. и примеч. В.Е. Лапицкого. СПб.: Axioma/Азбука, 1999.
Ларионов А. Художественное движение // Теория и практика физкультуры: Сб. научных трудов и статей по вопросам физкультуры. М.: Физкультиздат, 1925.
Ларионов М.Ф. Классический балет и "босоножки" // Поспелов Г.Г., Илюхина Е.А. Михаил Ларионов. М.: Галарт; Русский авангард, 2005. С. 351-353.
Лахути Г.Г. Айседора Дункан: круги на воде // V международный фестиваль аутентичного музыкально-театрального искусства "Московское действо" / Сост. И.Е. Сироткина. М.: Комитет по культуре, 2005. С. 57-61.
Левенков О. Джордж Баланчин. Ч. I. Пермь: Книжный мир, 2007.
Лейбовский В. Сестры Лисициан - свободный танец // Спортивная жизнь России. 2004. No 4. С. 40-43.
Лекции Рудольфа Штайнера о драматическом искусстве в изложении Михаила Чехова. Письма актера к В.А. Громову / Вступ. текст В.В. Иванова, публ. С.В. Казачкова и Т.Л. Стрижак // Мнемозина. Вып. 2. М.: УРСС, 2006. С. 85-142.
Ленин В.И. Полн. собр. соч. 5-е изд. М.: Изд-во полит. литературы, 1965-1975.
Леонид Сергеевич Вивьен: Актер, режиссер, педагог / Сост. В.В. Иванова. Л.: Искусство, 1988.
Леонтьев А.Н. Проблема возникновения ощущения // Леонтьев А.Н. Проблемы развития психики. М.: Изд-во АПН РСФСР, 1959. С. 9-127.
Лесгафт П.Ф. Основы естественной гимнастики. [Б.м. и изд.], 1874.
Лесгафт П.Ф. Отчет о деятельности Курсов воспитательниц и руководительниц физического образования за 1898 г. // Лесгафт П.Ф. Избр. педагогические соч. М.: Педагогика, 1988. С. 382-385.
Лесгафт П.Ф. Руководство по физическому образованию детей школьного возраста [1888] // Лесгафт П.Ф. Избр. педагогические соч. М.: Педагогика, 1988. С. 228-263.
Летописец. Отплясывающие // Зрелища. 1922. No 17. С. 5.
Ли [Черепнин А.А.]. Вечер Лукина // Зрелища. 1924. No 78. С. 12.
Ли [Черепнин А.А.]. Вечер сценического движения всех видов // Зрелища. 1924. No 72. С. 8-9.
Ли [Черепнин А.А.]. Итоги и виды // Зрелища. 1924. No 89. С. 10.
Ли [Черепнин А.А.]. На закрытых спектаклях // Зрелища. 1924. No 76. С. 6.
Ли [Черепнин А.А.]. Система Далькроза перед судом науки // Зрелища. 1924. No 9. С. 13.
Ли [Черепнин А.А.]. Теория и практика под Госфлагом // Зрелища. 1924. No 83/84. С. 8-9.
Ли [Черепнин А.А.]. Тифлисские босоножки - Институт ритма и пластики (С. и Л. Азарапетиян) в Доме культуры ССР Армении // Зрелища. 1924. No 76. С. 6.
Ли [Черепнин А.А.]. Фореггер // Зрелища. 1924. No 82. С. 11.
Ли [Черепнин А.А.]. Цветочепуха // Зрелища. 1924. No 83/84. С. 9.
Ли [Черепнин А.А.]. Экстренный вечер Голейзовского // Зрелища. 1924. No 74. С. 6.
Ливак Л. "Героические времена молодой зарубежной поэзии". Литературный авангард русского Парижа (1920-1926) // Диаспора: Новые материалы. Вып. VII. СПб.: Феникс; Париж: Athenaeum, 2005. С. 131-242.
Лисициан Н. Корни и ветви: Несколько страниц из истории семьи Лисициан // Армянский вестник [электронный текст, URL: http://www.hayastan.ru/Vestnik/vestnik.phtml?var=Arkhiv/2002/1-2/statya7&number=-1-2+2002Р].
Лисициан Н.С. С.С. Лисициан-Азарапетиан и ее методика преподавания свободного танца // Искусство движения. История и современность / Под ред. Т.Б. Клим. М.: ГЦТМ, 2002. C. 117-130.
Лисициан С. Запись движения (кинетография) / Под ред. Р.В. Захарова. М.; Л.: Искусство, 1940.
Лопатин А.А. Икар - дерзкий полет в пародийный танец // Страницы истории балета. Новые исследования и материалы. СПб.: Санкт-Петербургская гос. консерватория, 2009. С. 204-218.
Лопухов Ф. Величие мироздания. Танцсимфония. Пг.: Изд. Г.П. Любарского, 1922.
Лопухов Ф. Из режиссерской экспозиции 1930 года // ГАБТ России. Дмитрий Шостакович. "Болт" / Сост. В. Вязовкина. М.: Театралис, 2005. С. 42-43.
Лопухов Ф. Машинно-танцевальные движения городов // Лопухов Ф. Пути балетмейстера. Пг.: Петрополис, 1925. С. 149-159.
Лопухов Ф. Пути балетмейстера. Пг.: Петрополис, 1925.
Лосев А.Ф. Из бесед и воспоминаний // Студенческий меридиан. 1988. No 8. С. 20-27.
Лосев А.Ф. Музыка как предмет логики [1926] // Лосев А.Ф. Из ранних произведений. М.: Правда, 1990. С. 195-392.
Лотман Ю.М. Роман Пушкина "Евгений Онегин": Комментарий. Л.: Просвещение, 1980.
Л.Н. Алексеева. 100-летний юбилей / Сост. И.Е. Кулагина. М.: Дом ученых АН СССР. 1990.
Луговая Е.К. Философия танца. СПб.: Изд-во Санкт-Петербургского ун-та, 2008.
Лукин Л. О танце // Театральное обозрение. 1922. No 4. 14 (2 февраля). С. 4.
Лукомский Г. Пластические танцы // Аполлон. 1909. No 3. С. 40-41.
Лукьянченко О. Фаддей Зелинский в переписке с младшей дочерью Ариадной. Неизвестные страницы биографии // Новая Польша. 2009. No 7/8. http://www.novpol.ru/index.php?id=1179.
Луначарский А.В. Социализм и искусство // Театр: Книга о новом театре. Сборник статей. СПб.: Шиповник, 1908; М.: ГИТИС, 2008. С. 5-33.
Львов Н. Выступление школы Дункан // Правда. 15.09.1922.
Львов Н. Ирма Дункан // Зрелища. 1922. No 4. С. 16.
Маквей Г. Московская школа Айседоры Дункан (1921-1949) // Памятники культуры: Новые открытия / Сост. Т.Б. Князевская. М.: Наука, 2003. С. 326-475.
Маквей Г. Сергей Есенин и Айседора Дункан // Русский альманах. Париж, 1981 [электронный текст, URL: http://esenin.ru/content/view/1442/144/].
Маковский С. Проблема "тела" в живописи // Аполлон. 1910. No 11 (окт. - ноябрь). С. 5-16.
Малахов В.С. Тело // Современная западная философия: Энциклопедический словарь / Ред. О. Хеффе, В.С. Малахов, В.П. Филатов. М.: Культурная революция, 2009.
Мальцев В.В. Русской авангард и формирование национальных традиций (Сценография белорусских театров 1920-х годов) // Авангард и театр 1910-1920-х годов / Ред. Г.Ф. Коваленко. М.: Наука, 2008. С. 221-279.
Мальцев В.В. Театр 1920-х годов в оценке Л.С. Выготского // Русский авангард 1910-1920-х годов и театр / Отв. ред. Г.Ф. Коваленко. СПб.: Дмитрий Буланин, 2000. С. 208-221.
Мандельштам О. Государство и ритм [1918] // "И ты, Москва, сестра моя, легка..." Стихи, проза, воспоминания, материалы к биографии. Венок Мандельштаму. М.: Московский рабочий, 1990. С. 229-232.
Мариенгоф А. Циники: Роман. М.: Современник, 1990.
Марков П.А. Книга воспоминаний. М.: Искусство, 1983.
Масс А. Из бывших: Наталья Николаевна Щеглова-Антокольская // Масс А. Вахтанговские дети. - М.: Аграф, 2005 [электронный текст, URL: http://www.pahra.ru/chosen-people/antokolsky/natali/index.htm].
Масс В. Деэстетизация искусства // Зрелища. 1922. No 5. С. 7-8.
Масс В. Мастерская Л. Алексеевой // Зрелища. 1923. No 43. С. 7.
Массовые игры и пляски / Сост. - бригада Гос. студии музыкального движения "Гептахор". Л.; М.: ОГИЗ, 1933.
Матич О. Покровы Саломеи: эрос, смерть и история // Эротизм без границ / Сост. М. Павлова. М.: Новое литературное обозрение, 2004. С. 90-121.
Махов А.Е. Musica literaria. Идея словесной музыки в европейской поэтике. М.: Intrada, 2005.
Маяк И.Л. Воспоминания дочери // Искусство движения. История и современность / Под ред. Т.Б. Клим. М.: ГЦТМ, 2002. С. 131-147.
Медушевский В.В. Интонационная форма музыки. М.: Музыка, 1993.
Мейерхольд В.Э. Лекции: 1918-1919 / Сост. О.М. Фельдман. М.: О.Г.И., 2001.
Мейерхольд В. Принципы биомеханики / Запись М.М. Коренева, публ. В. Щербакова // Театральная жизнь. 1990. No 2 [без указ. стр.].
Мейерхольд В.Э. Театр (К истории и технике) // Театр. Книга о новом театре. Сборник статей. СПб.: Шиповник, 1908; М.: ГИТИС, 2008. С. 101-147.
Мейерхольд В., Бебутов В., Державин К. Театральные листки 1. Драматургия и культура театра // Вестник театра. 1921. No. 87/88. С. 2-3.
Мейерхольд и другие. Документы и материалы. Мейерхольдовский сборник. Вып. 2 / Ред. - сост. О.М. Фельдман. М.: ОГИ, 2000.
Мейерхольд - Луначарскому. Стенограмма речи, произнесенной на диспуте в Театре Актера... // Эрмитаж. 1922. No 2 (22-28 мая). С. 3-4.
Мельникова М. Алексеевская гимнастика перешла в ХХI век // Музыка и время. 2001. No 4. С. 37-38.
Мерло-Понти М. Феноменология восприятия [1945] / Пер. с фр. под ред. И.С. Вдовиной, С.Л. Фокина. СПб.: Ювента; Наука, 1999.
Милях А.С. Теории новой антропологии актера и статья С. Эйзенштейна и С. Третьякова "Выразительное движение" // Мнемозина: Документы и факты из истории русского театра в ХХ веке. Вып. 2. М.: УРСС, 1996. С. 280-305.
Мислер Н. В начале было тело... Забытые страницы истории / Пер. с итал. // Человек пластический: Каталог выставки. М.: ГЦТМ, 2000. С. 4-18.
Мислер Н. В начале было тело: Ритмопластические эксперименты начала ХХ века. Хореологическая лаборатория ГАХН. М.: Искусство - XXI век, 2011.
Мислер Н. От Айседоры Дункан к российскому авангарду: исследование одного случая // Сб. материалов конференции "Свободный стих и свободный танец: движение воплощенного смысла", МГУ, 1-3 октября 2010 г. М.: Факультет психологии МГУ, 2011. С. 285-298.
Мислер Н. Хореологическая лаборатория ГАХНа // Вопросы искусствознания. 1997. Т. IX. No 2. C. 61-68.
Мислер Н. Эксперименты А. Сидорова и А. Ларионова в Хореологической лаборатории ГАХН // Искусство движения: История и современность / Под ред. Т.Б. Клим. М.: ГЦТМ им. Бахрушина, 2002. С. 20-27.
Морозов А.И. Воспоминания и письма. 1902-1997. Иваново: Ивановский областной художественный музей, 2006.
Морозова Г.В. Биомеханика: наука и театральный миф // Сценическое движение. Вып. 100. 2005. No 12. С. 111-155.
Морозова Г.В. Пластическое воспитание актера. М.: Терра-Спорт, 1998.
Московская хроника // Театр и музыка. 1922. No 1/7. С. 23.
Московский Парнас: Кружки, салоны, журфиксы Серебряного века, 1890-1922 / Сост. Т.Ф. Прокопов. М.: Интелвак, 2006.
Мосс М. Техники тела // Человек. 1993. No 2. С. 64-79.
Мочульский К.В. Письма к В.М. Жирмунскому / Вступ. статья, публ. и коммент. А.В. Лаврова // Новое литературное обозрение. 1999. No 35. http://infoart.udm.ru/magazine/nlo/n35/pism.htm
Набоков В. Рассказы. Воспоминания. М.: Современник, 1991.
Назайкинский Е.В. О предметности музыкальной мысли // Музыка как форма интеллектуальной деятельности / Сост. и ред. М.Г. Арановский. М.: URSS, 2007. С. 44-69.
Невзорова И. "Привычка быть исправной" // Простор. 2008. No 4 [электронный текст, URL: http://prostor.ucoz.ru/publ/32-1-0-638].
Нелидова Л.Р. Искусство движений и балетная гимнастика: Краткая теория, история и механика хореографии. М.: Хореографическая школа, 1908.
Немировский Е.Л. Алексей Алексеевич Сидоров // КомпьюАрт. 2007. No 8 [электронный текст, URL: http://www.compuart.ru/article.aspx?id=17999&iid=832].
Нерлер П.М. Поэт и город // "И ты, Москва, сестра моя, легка..." Стихи, проза, воспоминания, материалы к биографии. Венок Мандельштаму. М.: Московский рабочий, 1990. С. 3-20.
Нестеров М. О пережитом. 1862-1917 гг. Воспоминания / Подгот. текста М.И. Титовой и др. М.: Молодая гвардия, 2006.
Никифоров А. Бехтерев (Серия "ЖЗЛ"). М.: Молодая гвардия, 1986.
Ницше Ф. Так говорил Заратустра / Пер. Ю.М. Антоновского // Ницше Ф. Соч.: В 2 т. М.: Мысль, 1990. Т. 2. С. 5-237.
Нуриджанова С.А. К истории Гептахора: От Айседоры Дункан к музыкальному движению. СПб.: Академический проект; Изд-во ДНК, 2008.
Нэтеркотт Ф. Философская встреча: Бергсон в России (1907-1917) / Пер. с фр. М.: Модест Колеров, 2008.
Огурцов А.П. Подавление философии // Суровая драма народа. М.: Изд-во политической литературы, 1989. С. 355-356.
Ольга Розанова: "Лефанта чиол..." / Сост. А. Сарабьянов и В. Терёхина. М.: RA; Русский авангард, 2002.
Ольденбург С.Ф. Гептахор // Театральный еженедельник. 1924. No 2 (15) С. 3.
Органика. Беспредметный мир Природы в русском авангарде ХХ века / Ред. А. Повелихина. Кельн: Галерея Гмуржинска; М.: Изд-во "RA", 2000.
Ортега-и-Гассет Х. Дегуманизация искусства [1925] // Самосознание европейской культуры ХХ века: Мыслители и писатели Запада о месте культуры в современном обществе / Сост. Р.А. Гальцева. М.: Изд-во политической литературы, 1991. С. 230-263.
Парнах В. Древность и современность в слове и движении // Театр и музыка. 1922. No 10.
Парнах В. Жирафовидный истукан: 50 стихотворений. Переводы. Очерки, статьи, заметки / Сост. Е.Р. Арензон. М.: Пятая страна - Гилея, 2000.
Парнах В. Мимический оркестр // Зрелища. 1922. No 4. С. 13.
Парнах В. Новое эксцентрическое искусство [1922] // Парнах В. Жирафовидный истукан: 50 стихотворений. Переводы. Очерки, статьи, заметки / Сост. Е.Р. Арензон. М.: Пятая страна - Гилея, 2000. С. 152-154.
Парнах В. Опыты нового танца [1922] // Парнах В. Жирафовидный истукан: 50 стихотворений. Переводы. Очерки, статьи, заметки / Сост. Е.Р. Арензон. М.: Пятая страна - Гилея, 2000. С. 157-158.
Парнах В.Я. Пансион Мобер: Воспоминания / Вступ. статья П. Нерлера. Публ. и коммент. П. Нерлера и А. Парнаха. Подгот. текста П. Нерлера, Н. Поболя и О. Шамфаровой // Диаспора: Новые материалы. Вып. VII. СПб.: Феникс; Париж: Athenaeum, 2005. С. 7-91.
Парнах В. Танец в РСФСР // Зрелища. 1923. No 42. С. 6-7.
Пастернак А. Воспоминания. М.: Прогресс-Традиция, 2002.
Пастернак А. Метаморфозы Айседоры Дункан // Айседора: Гастроли в России / Сост. Т.С. Касаткина. М.: Артист. Режиссер. Театр, 1992. С. 325-341.
Песочинский Н. Мейерхольд и большевики // Мейерхольд, режиссура в перспективе века. Материалы конференции. Вып. 1 / Ред. - сост. Б. Пикон-Валлен, В. Щербаков. М.: ОГИ, 2001. С. 158-180.
Петр Францевич Лесгафт: История жизни и деятельности / Ред. В.А. Таймазов, Ю.Ф. Курамшин, А.Т. Марьянович. СПб.: Печатный двор, 2006.
Письма В.Н. Вайсблата П.Д. Эттингеру / Публ., вступ. заметка и коммент. А. Рудзицкого // Альманах "Егупец". No 17 [электронный текст, URL: http://www.judaica.kiev.ua/Eg_17/Egupez17-06.htm].
Платонов К.К. Мои личные встречи на великой дороге жизни (Воспоминания старого психолога) / Под ред. А.Д. Глоточкина и др. М.: Ин-т психологии РАН, 2005.
Подвойский Н. О физической культуре // Красная нива. 1923. No 9. С. 26.
Позднев А. Тейлоризм на сцене // Зрелища. 1922. No 5. С. 8-9.
Попова Л. О точном критерии, о балетных номерах, о палубном оборудовании военных судов, о последних портретах Пикассо и о наблюдательных... школы военной маскировки в Кунцеве // Зрелища. 1922. No 1. С. 5-6.
Попова Т.С., Могилянская З.В. Техника изучения движений / Под ред. Н.А. Бернштейна. М.; Л.: Биомедгиз, 1935.
Программы по хореографическим дисциплинам / Под ред. И.И. Соллертинского, Ю.О. Слонимского. Л.: НКП РСФСР; Ленингр. гос. хореографический техникум, 1936.
Пунина З., Харламов Ю. Ритм (о системе Жака-Далькроза и работе отделения ритма Института сценической выразительности) // Ритм и культура танца. Л.: Academia, 1926. С. 21-30.
Работы Института по изучению мозга и психической деятельности в области изучения проблем труда // Вопросы изучения и воспитания личности. 1921. No 3. С. 491-500.
Раев А. От "танцующих одежд" к "игровому телу": Костюм и движение в театре русского авангарда // Русский авангард 1910-1920-х годов и театр / Отв. ред. Г.Ф. Коваленко. СПб.: Дмитрий Буланин, 2000. С. 47-58.
Ратанова М.Ю. Неоклассические тенденции в дягилевском "Русском балете" 1920-х годов: Б. Нижинская, Д. Баланчин // Авангард и театр 1910-1920-х годов / Отв. ред. Г.Ф. Коваленко. М.: Наука, 2008. С. 430-442.
Рафалович С. Айседора Дункан // Айседора: Гастроли в России / Сост. Т.С. Касаткина. М.: Артист. Режиссер. Театр, 1992. С. 55-59.
Рахманов Н.Н. Шопен у Лукина // Зрелища. 1924. No 70. С. 12.
Реорганизация хореообразования // Зрелища. 1923. No 49. С. 9.
Реорганизация и закрытие хорео-школ в Москве // Новая рампа. 1924. No 12. С. 7.
Рич. Нас восемьдесят // Эрмитаж. 1922. No 7. С. 8.
Розанов В. Ученицы Дункан [1914] // Руднев П. Театральные взгляды Василия Розанова. М.: Аграф, 2003. С. 359-361.
Розанова Н.В. Из моих воспоминаний / Вступ. статья, публ. и коммент. А.Н. Богословского // Литературоведческий журнал. 2000. No 13/14. С. 6-185.
Россихина В.П. Н.Г. Александрова и ритмика Далькроза в нашей стране // Из прошлого советской музыкальной культуры. Вып. 3. М.: Музыка, 1982.
Россолимо Г.И. Искусство, больные нервы и воспитание (по поводу "декадентства"). М.: [б.и.], 1901.
Руднев А.Д. Мелодии монгольских племен. СПб.: Русское географическое о-во, 1909.
Руднев П. Театральные взгляды Василия Розанова. М.: Аграф, 2003.
Руднева С., Фиш Э. Ритмика. Музыкальное движение. М.: Просвещение, 1972.
Руднева С., Фиш Э. Музыкальное движение: Методическое пособие для педагогов музыкально-двигательного воспитания, работающих с детьми дошкольного и младшего школьного возраста. 2-е изд., перераб. и доп. / Перераб., доп. В. Царьковой. СПб.: Гуманитарная академия, 2000.
Рудницкий К. Мейерхольд. М.: Искусство, 1981.
Румнев А. "Минувшее проходит предо мною..." // Айседора: Гастроли в России / Сост. Т.С. Касаткина. М.: Артист. Режиссер. Театр, 1992. С. 355-368.
Румнев А. Реализм в танце // Жизнь искусства. 1928. No 39. С. 6.
Русские пляски: Запись И.В. Быстрениной. М.: Всесоюзный дом народного творчества им. Н.К. Крупской, 1946.
Рыбкина Т.В. Музыкальное восприятие: пластические образцы ритмо-интонации в свете учения Б.В. Асафьева: Дис. ... канд. искусствоведения. Магнитогорская гос. консерватория им. М.И. Глинки, 2004.
Рындина Л. Ушедшее // Воспоминания о Серебряном веке / Сост. В. Крейд. М.: Республика, 1993. С. 412-429.
Рюмин Е. Массовые празднества / Под ред. О.М. Бескина. М.; Л.: ГИЗ, 1927.
С.А. [Сергей Ауслендер] Танцы в "Князе Игоре" // Аполлон. 1909. No 1. С. 29-30.
С.М. Проект-театр // Правда. 22 ноября 1922 г.
Сабанеев Л.Л. Воспоминания о Скрябине. М.: Классика - XXI, 2003.
Савин О.М., Тюстин А.В. Быстренины / Пензенская энциклопедия. М.: Большая Российская энциклопедия, 2001. С. 76-77.
Салон Натальи Тиан / Семейные предания [электронный текст, URL: http://community.livejournal.com/n_tian].
Сарадзе Г. Лукин // Зрелища. 1923. No 20. С. 17.
Сборник художественно-гимнастических композиций, коллективных танцев, пантомим и инсценировок / Сост. Н.Д. Королев и др. Л.: Изд-во книжного сектора ЛГОНО, 1925.
Светлов В. Дункан // Айседора: Гастроли в России / Сост. Т.С. Касаткина. М.: Артист. Режиссер. Театр, 1992. С. 48-53.
Светлов В. Терпсихора. СПб.: [б.и.], 1906.
Сендерович С.Я. Ф.Ф. Зелинский и Вяч. Иванов: Начала и концы // Вячеслав Иванов. Исследования и материалы. Вып. 1. СПб.: Изд-во Пушкинского Дома, 2010. С. 391-401.
Сергеев А. Циркизация театра: от традиционализма к футуризму. СПб.: Санкт-Петербургская гос. академия театрального искусства, 2008.
Сидоров А. Новый танец // Красная нива. 1923. No 52. С. 19-20.
Сидоров А. Пластический танец и его зритель (Н. Тиан) // Театральное обозрение. 1922. No 6. 16 (4 апреля). С. 4-5.
Сидоров А. Современный танец // Альманах "Стремнины". Кн. 2. М.: Изд. Л.А. Слонимского, 1918.
Сидоров А. Современный танец. М.: Первина, 1923.
Сироткина И.Е. Выдающийся физиолог. Классик психологии? (К 100-летию со дня рождения Н.А. Бернштейна) // Психологический журнал. 1996. No 5. С. 116-127.
Сироткина И.Е. Из истории одной психологической категории: музыкальные аффекты, чувства, эмоции // Методология и история психологии. 2009. Т. 4. Вып. 2. С. 146-159.
Сироткина И.Е. История Центрального института труда: воплощение утопии? // Вопросы истории естествознания и техники. 1991. No 2. С. 67-72.
Сироткина И. Пляска и экстаз в России от Серебряного века до конца 1920-х годов // Российская империя чувств. Подходы к культурной истории эмоций / Под ред. Я. Плампера, Ш. Шахадат и М. Эли. М.: Новое литературное обозрение, 2010. С. 282-305.
Сироткина И.Е. Танец как практическая философия: категории "естественное" и "искусственное" в танце // Новые российские гуманитарные исследования. 2009. No 4 [Электронное изд.: http://www.nrgumis.ru/articles/article_full.php?aid=103&binn_rubrik_pl_articles=194].
Скадовский С.Н. Из автобиографии [электронный текст, URL http://herba.msu.ru/biostantion/skadovsky/glava1/7.pdf].
Скляревская И. Формирование Темы. (Раннее творчество Баланчина) // Театр. 2004. No 3. С. 82-87.
Слонимская Ю. Марионетка // Аполлон. 1916. No 3. С. 41-42.
Смирнова Г. Музыка Шопена на балетной сцене // Музыкальный театр ХХ века: События, проблемы, итоги, перспективы. М.: УРСС, 2004. С. 310-324.
Смирнова-Искандер А.В. О тех, кого помню. Л.: Искусство, 1989.
Смит Р. История гуманитарных наук / Пер. с англ. под ред. Д.М. Носова. М.: Изд. дом ГУ ВШЭ, 2008.
Смолярова Т.И. Париж 1928: Ода возвращается в театр // Сер.: Чтения по истории и теории культуры. Вып. 27. М.: РГГУ, 1999.
Современная западная философия. Энциклопедический словарь / Под ред. О. Хеффе, В.С. Малахова, В.П. Филатова. М.: Культурная революция, 2009.
Соколов Б.Г. Ритм и смысл // Социальная аналитика ритма. Сборник материалов конференции. СПб.: Санкт-Петербургское философское о-во, 2001. С. 171-174.
Соколов И. Бедекер по экспрессионизму // Русский экспрессионизм: Теория. Практика. Критика / Сост. В.Н. Терехина. М.: ИМЛИ РАН, 2005. С. 61-64.
Соколов И. Био-механика по Мейерхольду // Театр. 1922. No 5. С. 149-151.
Соколов И. Воспитание актера // Зрелища. 1922. No 8. С. 11.
Соколов И. Далькроз и физкультура: В порядке дискуссии // Эрмитаж. No 9. С. 13.
Соколов И. Индустриальная жестикуляция // Эрмитаж. 1922. No 10. С. 7.
[Соколов И.] Программа занятий Центрального Клуба Московского Пролеткульта имени Ф.И. Калинина по искусству // Горн. 1923. No 8/9. С. 1.
Соколов И. Ритм вообще и ритм по Далькрозу // Театр и музыка. 1922. No 10. С. 184-185.
Соколов И. Стиль Р.С.Ф.С.Р. // Зрелища. 1922. No 1. С. 3.
Соколов И. Театрализация Всевобуча // Вестник театра. 1921. No 89/90. С. 3.
Соколов И. Театрализация физкультуры // Эрмитаж. 1922. No 7. С. 15.
Соколов И. Театрология // Театр. 1922. No 4. С. 106-107.
Соколов И. Тейлоризм в театре // Вестник искусств. 1922. No 5. С. 21-22.
Соколов И. Тейлоризованный жест // Зрелища. 1922. No 2. С. 10-11.
[Соколов И.] Тефизкульт (история возникновения) // Вестник театра. 1921. No 93/94 (15 августа). С. 22-23.
Соллертинский И.И. Об Айседоре Дункан [1927] // Айседора: Гастроли в России / Сост. Т.С. Касаткина. М.: Артист. Режиссер. Театр, 1992. С. 323-324.
Соллертинский И.И. Музыкальный театр на пороге Октября и проблема оперно-балетного наследия в эпоху военного коммунизма // История советского театра. Л.: Гос. изд-во худож. лит., 1933. Т. 1: Петроградские театры на пороге Октября и в эпоху военного коммунизма. 1917-1921. С. 290-356.
Соллертинский И.И. О выставке искусства движения [1929] // Статьи о балете / Сост. И.Б. Белецкий. Л.: Музыка, 1973. С. 61-65.
Соллертинский И.И. Проблема симфонизма в советской музыке [1929] // Из истории советской эстетической мысли, 1917-1932. М.: Искусство, 1980. С. 440-444.
Соловьев С. Айседора Дункан в Москве [1905] // Айседора: Гастроли в России / Сост. Т.С. Касаткина. М.: Артист. Режиссер. Театр, 1992. С. 84-87.
Сологуб Ф. Дрессированный пляс // Театр и искусство. 1912. No 48. С. 947.
Сологуб Ф. Театр одной воли // Театр: Книга о новом театре. Сб. статей. СПб.: Шиповник, 1908; М.: ГИТИС, 2008. С. 148-165.
Соснина Е.Б. Музы Трехпрудного переулка: Неизвестное о семье Цветаевых в письмах, фотографиях, документах. М.: Дом-музей Марины Цветаевой; Иваново: Референт, 2005.
Станиславский К.С. Из записных книжек: В 2 т. М.: Всероссийское театральное общество, 1986. Т. I: 1880-1911.
Станиславский К.С. Моя жизнь в искусстве. М.: Искусство, 1983.
Станиславский К.С. Работа актера над собой. Работа над собой в творческом процессе переживания. Дневник ученика // Станиславский К.С. Работа актера над собой. Чехов М.А. О технике актера / Предисл. О.А. Радищевой. М.: Артист. Режиссер. Театр, 2008. С. 12-367.
Станиславский К.С. Собрание сочинений: В 8 т. М.: Искусство, 1957. Т. 3.
Стахорский С.В. Искания русской театральной мысли. М.: Свободное изд-во, 2007.
Степанов З.В. Культурная жизнь Ленинграда 20-х - начала 30-х годов. Л.: Наука, 1976.
Степанова Г.А. Идея "соборного театра" в поэтической философии Вячеслава Иванова. М.: Гитис, 2005.
Стигнеев В. Фотография на выставках "Искусство движения" // Человек пластический: Каталог выставки. М.: ГЦТМ, 2000. С. 19-22.
Страда В. Литература конца XIX века (1890-1900) // Серебряный век / Под ред. Ж. Нива и др. М.: Прогресс-Литера, 1995. С. 11-47.
Струве А. Пластические этюды. Стихотворения для "танцев под слово". М.: Изд-во Б. Решке, 1913.
Студия Веры Майя // Зрелища. 1922. No 1. С. 15.
Сурина Т.М. Рудольф Штейнер и Всеволод Мейерхольд (эвритмия, биомеханика, вечное становление) // Модернизм. Авангард. Постмодернизм. Литература, живопись, архитектура, музыка, кино, театр / Сост. В.Ф. Колязин. М.: РОССПЭН, 2008. С. 91-125.
Суриц Е. Балет и танец в Америке: Очерки истории. Екатеринбург: Изд-во Уральского ун-та, 2004.
Суриц Е.Я. Балеты-симфонии Л.Ф. Мясина // Музыкальный театр ХХ века: События, проблемы, итоги, перспективы. М.: УРСС, 2004. С. 295-309.
Суриц Е.Я. Московские студии пластического танца // Авангард и театр 1910-1920-х годов / Ред. Г.Ф. Коваленко. М: Наука, 2008. С. 384-429.
Суриц Е.Я. Начало пути: Балет Москвы и Ленинграда // Советский балетный театр / Отв. ред. В.М. Красовская. М.: Искусство, 1976. С. 7-105.
Суриц Е.Я. Николай Степанович Позняков: Работа в ГАХН и на ритмопластическом отделении "Острова танца" // Искусство движения. История и современность / Под ред. Т.Б. Клим. М.: ГЦТМ, 2002. С. 47-56.
Суриц Е.Я. Н.С. Позняков и Е.В. Яворский: Работа в области теории и практики танца // Вопросы искусствознания. 1998. No 1. С. 318-328.
Суриц Е.Я. О записи танца в Государственной академии художественных наук // Страницы истории балета. Новые исследования и материалы. СПб.: Санкт-Петербургская гос. консерватория, 2009. С. 219-235.
Суриц Е.Я. Пластический и ритмопластический танец: его жизнь и судьба в России // Советский балет. 1988. No 6. С. 47-49.
Суриц Е.Я. Предисловие // Айседора: Гастроли в России / Сост. Т.С. Касаткина. М.: Артист. Режиссер. Театр, 1992. С. 5-29.
Суриц Е.Я. Хореографическое искусство двадцатых годов. М.: Искусство, 1979.
Суриц Е.Я. Эмиль Жак-Далькроз в России // Театр и русская культура на рубеже XIX-XX веков. М.: ГЦТМ, 1998. С. 55-64.
Таймазов В.А., Курамшин Ю.Ф., Марьянович А.Т. Петр Францевич Лесгафт: История жизни и деятельности. СПб.: Печатный двор, 2006.
Театр РСФСР Первый. Лаборатория // Вестник театра. 1921. No 80/81. С. 22.
Тейдер В. Гептахор - студия музыкального движения // Альманах Московской гос. академии хореографии. 2006. No 6. С. 75-88; No 8. С. 61-77.
Тейдер В.А. Дункан в Советской России // Вопросы театрального искусства. М.: ГИТИС, 1977. С. 354-377.
Тейдер В.А. Касьян Голейзовский: "Иосиф Прекрасный". М.: Флинта, 2001.
Тело в русской культуре / Под ред. Г. Кабакова, Ф. Конт. М.: Новое литературное обозрение, 2005.
Теории новой антропологии актера и статья С. Эйзенштейна и С. Третьякова "Выразительное движение" / Публ. и вступ. ст. А.С. Миляха // Мнемозина: Документы и факты из истории русского театра в ХХ веке. Вып. 2. М.: УРСС, 1996. С. 280-305.
Тённис Ф. Общность и общество: Основные понятия чистой социологии / Пер. с нем. СПб.: Владимир Даль, 2002.
Тильберг М. Цветная вселенная: Михаил Матюшин об искусстве и зрении / Пер. с англ. М.: Новое литературное обозрение, 2008.
Тиме Е. Дороги искусства. М.: Всероссийское театральное общество, 1967.
Тихонов Н.П. Изучение трудовых движений с помощью циклографического метода // Исследования ЦИТ. 1923. Т. 1. Вып. 1. C. 1-18.
Тихонова Н. Девушка в синем. М.: Артист. Режиссер. Театр, 1992. С. 178.
Толстой Л.Н. Крейцерова соната // Собр. соч.: В 22 т. Т. 12. М.: Худож. лит., 1982.
Толстой Л.Н. Собр. соч.: В 22 т. Т. 12. М.: Худож. лит., 1982.
Топоровский Я. В начале было тело... Человек Запада // Еврейское слово. 2006. No 34 (307) [электронный текст, URL: http://www.e-slovo.ru/307/8pol1.htm].
Трофимова М.П. Князь С.М. Волконский и его курсы ритмической гимнастики // Искусство движения: История и современность / Под ред. Т.Б. Клим. М.: ГЦТМ, 2002. С. 85-92.
Трофимова М. Ритмика и балет: Педагогическая деятельность князя Сергея Михайловича Волконского в России 1920-х годов // Пермский ежегодник. Вып. 1. Хореография: История. Документы. Исследования. Пермь: Арабески, 1995. С. 80-97.
Трувит [А.И. Абрамов]. Композиции Лукина // Зрелища. 1923. No 36. С. 7.
Т.С. Есенина о В.Э. Мейерхольде и З.Н. Райх: Письма к К.Л. Рудницкому / Сост. и коммент. Н.Н. Панфиловой, О.М. Фельдмана. М.: ГИИ, 2003.
Тугендхольд Я. Русский балет в Париже // Аполлон. 1910. No 8 (май - июнь). С. 69-71.
Тугендхольд Я. "Русский сезон" в Париже // Аполлон. 1910. No 9 (июль - август). С. 5-11.
Турчин В.С. Театральная композиция В.В. Кандинского // Русский авангард 1910-1920-х годов и театр / Отв. ред. Г.Ф. Коваленко. СПб.: Дмитрий Буланин, 2000. С. 59-105.
Тымянский Г.С. "Перспективы классовой борьбы на теоретическом фронте": Доклад на конференции ячеек содействия ОВМД 7 мая 1930 г. // Репрессированная наука. Л.: Наука, 1991. Т. 1. С. 476-477.
Тыркова-Вильямс А. То, чего больше не будет. М.: Слово, 1998.
Тютюнникова Т.Э. Видеть музыку и танцевать стихи... Творческое музицирование, импровизация и законы бытия. М.: Книжный дом "Либроком", 2010.
У истоков НОТ: Забытые дискуссии и нереализованные идеи / Сост. Э.Б. Корицкий. Л.: Изд-во Ленингр. ун-та, 1990.
Уварова Е.Д. Эстрадный театр: миниатюры, обозрения, мюзик-холлы (1917-1945). М.: Искусство, 1983.
Удин Жан д'. Искусство и жест / Пер. с фр. кн. С. Волконского. СПб.: Изд. "Аполлона", 1912.
Фельдман О.М. О наших подходах к изучению "Наследия" В.Э. Мейерхольда // Мейерхольд, режиссура в перспективе века. Материалы конференции. Вып. 1 / Ред. - сост. Б. Пикон-Валлен, В. Щербаков. М.: ОГИ, 2001. С. 70-87.
Федоров В. "Актер будущего": Доклад Вс. Мейерхольда в Малом зале Консерватории 12 июня 1922 г. // Эрмитаж. 1922. No 6. С. 10-11.
Федоров В. Левый фронт. Мейерхольд - в Политехническом // Зрелища. 1922. No 9. С. 11.
[Фингер] Finger J. О джаз-банде // Зрелища. 1923. No 10. С. 11.
Фокин М.М. Против течения: Воспоминания балетмейстера. Сценарии и замыслы балетов. Статьи, интервью, письма. Л.: Искусство, 1981.
Фореггер Н. Опыты по поводу искусства танца // Ритм и культура танца. Л.: Academia, 1926. C. 37-54.
Фореггер Н. Пьеса. Сюжет. Трюк // Зрелища. 1922. No 7. С. 10.
Фохт-Ларионова Т. Воспоминания [электронный текст, URL: http://feb-web.ru/feb/rosarc/rab/rab-643-.htm].
Франк. Механические танцы // Зрелища. 1923. No 26. С. 16-17.
Франк. Физкультура и "плаституция" // Эрмитаж. 1922. No 12. С. 9.
Фрейденберг О.М. Университетские годы (отрывки из воспоминаний) / Публ. и коммент. Н.В. Брагинской // Человек. 1991. No 3. С. 145-156.
Фридрих Ницше и философия в России / Сост. Н.В. Мотрошилова, Н.Е. Синеокая. СПб.: Изд-во Русско-христианского гуманитарного ин-та, 1999.
Фуко М. Герменевтика субъекта / Пер. с фр. А. Г. Погоняйло. СПб.: Наука, 2007.
Фуко М. Надзирать и наказывать: Рождение тюрьмы. М.: Ad marginem, 1999.
Фукс Г. Революция театра. История Мюнхенского художественного театра / Пер. с нем. СПб.: Типо-литография "Якорь", 1911.
Футуризм. Радикальная революция. Италия - Россия / Под ред. Е. Бобринской. М.: Изд-во "Красная площадь", 2008.
Хардт И. Выразительный танец в Германии // Модернизм. Авангард. Постмодернизм. Литература, живопись, архитектура, музыка, кино, театр / Сост. В.Ф. Колязин. М.: РОССПЭН, 2008. С. 502-517.
Харитонов Е.В. Пантомима в обучении киноактера: Дис. ... канд. искусствоведения. М., 1971.
Херманн Х.-К. фон. Мета-механика. Театр машин Жана Тэнгли // Логос. 2010. No 1 (74). С. 133-144.
Хмельницкий Ю.О. Из записок актера таировского театра. М.: ГИТИС, 2004.
Хоружий С.С. Трансформация славянофильской идеи в ХХ веке // Вопросы философии. 1994. No 11. С. 52-56.
Хренов Н.А. Игровые проявления личности в переходные эпохи истории культуры // Общественные науки и современность. 2001. No 2. С. 167-180.
Хореостудии: Из беседы с Верой Майя // Зрелища. 1923. No 66. С. 11.
Хроника // Зрелища. 1922. No 6. С. 25.
Хроника // Зрелища. 1924. No 72. С. 44.
Хроника // Эрмитаж. 1922. No 5. С. 15.
Хроника // Эрмитаж. 1922. No 8. С. 13.
Хроника. Институт мозга // Вопросы изучения и воспитания личности. 1919. No 1. С. 136-140.
Хронологическая канва жизни и творчества М.А. Волошина / Сост. В.П. Купченко [электронный текст, URL: http://lingua.russianplanet.ru/library/mvoloshin/kv_hron.htm].
Цветкова Е. Музыка Скрябина как феномен пластической интерпретации: К. Голейзовский. "Скрябиниана" // Музыкальный театр ХХ века: События, проблемы, итоги, перспективы. М.: УРСС, 2004. С. 325-350.
Цивьян Ю. На подступах к карпалистике. Движение и жест в литературе, искусстве и кино. М.: Новое литературное обозрение, 2010.
Цивьян Ю. О Чаплине в русском авангарде и о законах случайного в искусстве // Новое литературное обозрение. 2006. No 81 [электронный текст, URL: http://magazines.russ.ru/nlo/2006/81/ci7.html].
Человек пластический: Каталог выставки / Cост. Н. Мислер и др. М.: Минкульт РФ; ГЦТМ, 2000.
Чепалов А. Судьба пересмешника, или Новые странствия капитана Фракасса: Театральный роман-исследование // Журнал "Самиздат". 13.01.2005 [электронный текст, URL: http://zhurnal.lib.ru/c/chepalow_a_i/foregger.shtml].
Чернецкая И.С. Основные элементы искусства танца: Методические указания для руководителей танцевальных кружков. М.: Всесоюзный дом народного творчества им. Крупской; Музкомбинат, 1937.
Чернецкая И. О танце // Театр и студия. 1922. No 1/2. С. 35.
Чернецкая И. Чествование В.Я. Брюсова // Айседора: Гастроли в России / Сост. Т.С. Касаткиной. М.: Артист. Режиссер. Театр, 1992. С. 341-355.
Чернова Н.Ю. От Гельцер до Улановой. М.: Искусство, 1979.
Чернова Н.Ю. Касьян Голейзовский: школа миниатюр // Мнемозина: Документы и факты из истории отечественного театра ХХ в. Ист. альманах. Вып. 2. М.: УРСС, 2006. С. 338-349.
Черных П.Я. Историко-этимологический словарь русского языка. М.: Русский язык, 1993. Т. 2.
Чехов М.А. О технике актера // Станиславский К.С. Работа актера над собой. Чехов М.А. О технике актера / Предисл. О.А. Радищевой. М.: Артист. Режиссер. Театр, 2008. С. 371-485.
Чехов М. Театр будущего // Чехов М. Литературное наследие: В 2 т. М.: Искусство, 1995. Т. 2. С. 147-148.
Шагинян М. Столетие лежит на ладони: Очерки и статьи последних лет. М.: Современник, 1981.
Шантич Е. Авангардный танец подсознания: Хореографические эксперименты Елены Поляковой и Клавдии Исаченко (Белград, 1923 г.) // Русский авангард 1910-1920-х годов и театр / Отв. ред. Г.Ф. Коваленко. СПб.: Дмитрий Буланин, 2000. С. 272-278.
Шаршун С. Мое участие во французском дадаистическом движении // Воздушные пути. Нью-Йорк, 1967. No 5. С. 168-174.
Шевченко О.В. Музыка и танец в искусстве "Серебряного века" // Музыка и танец: вопросы взаимодействия. Майкоп: Адыгейский гос. ун-т искусств, 2004. С. 188-198.
Шереметьевская Н. Молодые балетные театры // Советский балетный театр / Отв. ред. В.М. Красовская. М.: Искусство, 1976. С. 155-217.
Шереметьевская Н. Прогулка в ритмах степа. М.: Печатное дело, 1996.
Шереметьевская Н.Е. Танец на эстраде // Русская советская эстрада 1930-1945: Очерки истории. М.: Искусство, 1977. С. 304-356.
Шереметьевская Н.Е. Танец на эстраде. М.: Искусство, 1985.
Шестаков В.П. История музыкальной эстетики от античности до XVIII века. 2-е изд. М.: URSS, 2010.
Шик М. Вечер Голейзовского // Театральное обозрение. 1921. No 10. С. 8-9.
Шкловский В.Б. Эйзенштейн. М.: Искусство, 1973.
Шнейдер И. Встречи с Есениным: Воспоминания // Айседора Дункан / Сост. С.П. Снежко. Киев: Мистецтво, 1989. С. 217-318.
Шпет Г.Г. Театр как искусство // Густав Густавович Шпет: Архивные материалы. Воспоминания. Статьи / Под ред. Т.Д. Марцинковской. М.: Смысл, 2000. С. 111-134.
Штайнер Р. Сущность музыкального [Das Wesen des Musikalischen und das Tonerlebnis im Menschen, 1906-1923] / Пер. с нем. Ереван: Лонгин, 2010.
Щербаков В. Подражание Шампольону // От слов к телу: Сборник статей к 60-летию Юрия Цивьяна. М.: Новое литературное обозрение, 2010. С. 393-428.
Щукова С. Дебюсси и танец // Музыкальный театр ХХ века: События, проблемы, итоги, перспективы. М.: УРСС, 2004. С. 365-373.
Эйгес И. Воззрение Толстого на музыку [1929] [электронный текст, URL http://feb-web.ru/feb/tolstoy/critics/est/est-241-.htm].
Эйгес К. Очерки по философии музыки [1913, 2-е изд. 1918] // Звучащие смыслы: Альманах / Сост. С.Я. Левит, И.А. Осиновская. СПб.: Изд-во СПбУ, 2007. С. 175-222.
Эйзенштейн С.М. Театральные тетради / Публ., вступ. текст, примеч. и текстология М.К. Ивановой и В.В. Иванова // Мнемозина: Документы и факты из истории отечественного театра ХХ в. Ист. альманах. Вып. 2 / Сост. В.В. Иванов. М.: УРСС, 2006. С. 190-279.
Эйзенштейн о Мейерхольде. 1918-1948 / Сост. В.В. Забродин. М.: Новое издательство, 2005.
Эко У. Поиски совершенного языка в европейской культуре / Пер. с итал. СПб.: Alexandria, 2007.
Эко У. Эволюция средневековой эстетики / Пер. с итал. СПб.: Азбука-классика, 2004.
Энциклопедический словарь по физической культуре / Сост. Б.М. Чесноков под ред. Н.А. Семашко. М.; Л.: Гос. изд-во, 1928.
Эрмано В. На лекции В.Э. Мейерхольда // Театр. 1922. No 4. С. 120-121.
Эфрос А. Айседора Дёнкан [sic!] // Театральное обозрение. 1921. No 1. С. 8-9.
Юнггрен М. Русский Мефистофель: Жизнь и творчество Эмиля Метнера. СПб.: Академический проект, 2001.
Юшкова Е. Пластика преодоления. Ярославль: Ярославский гос. пед. ун-т, 2009.
Юшкова Е. Пластический театр ХХ века в России: Дис. ... канд. искусствоведения. Ярославль: ЯрГУ, 2005.
Яловый А.А. Методы световой записи работы при рубке зубилом // Исследования ЦИТ. 1924. Т. 1. Вып. 2. С. 45-53.
Ямпольский М. Демон и Лабиринт (Диаграммы, деформации, мимесис). М.: Новое литературное обозрение, 1996.
Ярошевич Е. Фореггер Н.М. // Энциклопедия "Кругосвет" [электронный текст, URL: http://www.krugosvet.ru/articles/111/1011174/1011174a1.htm].
Arrêt sur image, fragmentation du temps: Stop Motion, Fragmentation of Time / Dir. F. Albera, M. Braun, A. Gaudreault. Lausanne: Payot, 2002.
The American Illustrated Medical Dictionary / Ed. W.A. Newman Dorland. 22nd ed. Philadelphia etc.: W.B. Sauders Co, 1951.
Authentic Movement: Essays by M. Stark Whitehouse, J. Adler and J. Chodorow / Ed. P. Pallaro. Philadelphia, PA: Jessica Kingsley Publisher, 1999.
Aveline C., Dufet M. Bourdelle and the Dance: Isadora and Nijinsky. Paris: Arted, Éditions d'Art, 1969.
Banes S. Foreword // Ross J. Moving Lessons: Margaret H'Doubler and the Beginning of Dance in American Education. Madison: U. of Wisconsin P., 2000.
Basic Biomechanics / Ed. S.J. Hall. Boston etc.: McGraw Hill, 2003.
Baxmann I. Mouvement, espace et rythme dans l'imaginaire communautaire moderne en Allemagne // Être ensemble: Figures de la communauté en danse depuis le XXe siècle. Pantin: Centre national de la danse, 2003. Р. 123-142.
Baxmann I. Mythos: Gemeinschaft, Körper- und Tanzkulturen in der Moderne. München: Wilhelm Fink Verlag, 2000.
Bazerman C. Shaping Written Knowledge: The Genre and Activity of Research Article in Science. Madison: U. of Wisconsin P., 1988.
Berchtold A. Émile Jaques-Dalcroze et son temps. Lausanne: L'Âge d'Homme, 2000.
Benedikt M. Das biomechanische (neo-vitalistische) Denken in der Medizin und in der Biologie. Jena: Gustav Fischer, 1903.
Benedikt M. Über mathemаtischce Morphologie und über Biomechanik. Vortrag auf der Wiesbadener Naturforscher-Versammlung (O.J. u. O.O., 1887).
Black's Medical Dictionary / Ed. H. Marlovitch. London: A&C Black, 2005.
Blair F. Isadora Portrait of the Artist as a Woman. New York: McGraw-Hill Book Company, 1986.
Bolens G. Le Style des gestes: Corporéité et kinésie dans le récit littéraire. Lausanne: Éditions BHNS, 2008.
Boutkowsky N. Danse et pantomime // Archives Internationales de la danse. 1935. No 5. P. 7-8.
Bowlt J.E. Ippolit Sokolov and the Gymnastics of Labour // Experiment. 1996. Vol. 2. Р. 411-421.
Brandenburg H. Der Moderne Tanz. München: Georg Müller, 1921.
Bridgwater P. Nietzsche in Anglosaxony: A Study of Nietzsche's Impact on English and American Literature. Leicester: Leicester U.P., 1972.
Brooker L.M. Florence Fleming Noeys: Cultivating community through rhythmic dance practice. MFA Thesis. Austin: U. of Texas, 2009.
Cantarutti S. Le goût pour l'antique // Isadora Duncan 1827-1927: une sculpture vivante. Paris: Musée Bourdelle, 2009. P. 235-240.
Carroy J. Hypnose, suggestion et psychologie. L'invention de sujets. Paris: Presses Universitaires de France, 1991.
La Chambre des poètes russes // Montparnasse. 1 décembre 1921. No 6. Р. 7.
Chepalov A. Nikolai Foregger and the dance of Revolution // Experiment. 1996. Vol. 2. P. 359-379.
Chernova N. Kasian Goleizovsky and eccentric dance // Experiment. 1996. Vol. 2. Р. 381-410.
Chimènes M. Pieds nus dans les salons de la Belle Époque. Les debuts parisiens d'Isadora Duncan // Isadora Duncan 1827-1927: une sculpture vivante. Paris: Musée Bourdelle, 2009. P. 24-27.
Cirul M. La formation de la personnalité // Archives Internationales de la danse. 1935. No 5. Р. 20-21.
Clowes E.W. The Revolution of Moral Consciousness: Nietzsche in Russian Literature, 1890-1914. DeKalb, Ill.: Northern Illinois U.P., 1988.
Copeland R. Beyond expressionism: Merce Cunningham's critique of "the natural" // Dance History: A Methodology for Study / Ed. J. Adshead and J. Layson. New York: Routledge, 1994. P. 182-197.
Counsell C. Dancing to utopia: modernity, сommunity and the movement choir // Dance Research. Vol. XXII, no. 2 (winter 2004). P. 154-167.
Craig E.G. The Actor and the Über-Marionette [1908] // Craig E.G. On the Art of the Theatre. New York: Theatre Arts Books, 1956. P. 80-94.
Dagognet F. Etienne-Jules Marey: A Passion for the Trace / Transl. R. Galota. New York: Zone Book, 1992.
Daly A. Done into Dance, Isadora Duncan in America. Bloomington: Indiana U.P., 1995.
Daly A. Isadora Duncan and the distinction of dance // Critical Gestures: Writing on Dance and Culture. Middletown, Connecticut: Wesleyan U.P., 2002. Р. 246-262.
Daly A. Isadora Duncan's dance theory // Critical Gestures: Writing on Dance and Culture. Middletown, Connecticut: Wesleyan U.P., 2002. Р. 262-273.
La danse grecque antique / Dir. G. Prudhommeau. T. I, II. Paris: Centre National de la Recherche Scientifique, 1965.
The Dance Theatre of Kurt Jooss / Ed. S.K. Walther // Choreography and Dance: An International Journal. 1993. Vol. 2. Pt 3.
Daston L., Vidal F. Doing what comes naturally // The Moral Authority of Nature / Еd. L. Daston and F. Vidal. Chicago and London: U. of Chicago Р., 2004. Р. 1-20.
David A.P. The Dance of the Muses: Choral Theory and Ancient Greek Poetics. Oxford: Oxford U.P., 2006.
Delavaud-Roux M.-H. Embodied sense in motion: defining and redefining freedom in ancient Greek poetry and dance in cultural contexts. The example of the dactylic rhythm // Свободный стих и свободный танец: движение воплощенного смысла: Сборник материалов конференции, МГУ, 1-3 октября 2010 г. М.: Факультет психологии МГУ, 2011. С. 38-44.
Demenÿ G. Mécanisme et l'éducation des mouvements. Paris: Éditions Revue E.P.S, 1903/1993.
Didi-Huberman G. Invention of Hysteria: Charcot and the Photographic Iconography of the Salpêtrière / Trans. A. Hartz. Cambridge, MA: The MIT Press, 2003.
Didi-Huberman G., Mannoni L. Mouvements de l'air. Etienne-Jules Marey, photographe des fluides. Paris: Gallimard, 2004.
Dienes G.Р. A Mozdulatművészet Története: A History of the Art of Movement. Budapest: Orkesztika Alapítvány, 2005.
Dienes V. Az Orkesztika Iskola Története Képekben / Ed. M. Fenyves. Budapest: Orkesztika Alapítvány, 2005.
Dienes G.P. Early days of modern dance in Hungary // Материалы конференции "Свободный танец: история, философия, пути развития". Москва, 7-8 июля 2005 г. [электронный текст, URL http://www.heptachor.ru/Early_Days_of_Modern_Dance_in_Hungary].
Dienes G.P. Isadora in Sweden // Remembering Isadora Duncan - Emlékkönyv. Budapest: Orkestika Alapítvany, 2002. Р. 71-85.
Dikovskaya L., Hill G.M.F. In Isadora's Steps: The Story of Isadora Duncan's School in Moscow, Told by Her Favourite Pupil. London: Dance Books, 2008.
Dufresne C. Il était une fois Joséphine Baker. Neuilly-sur-Seine: Michel Lafon, 2006.
Duncan I. Ce que devrait être la danse // Musica-Noël. 1912. No 123. P. 240.
Duncan I. Isadora Speaks / Ed. Franklin Rosemont. San Francisco, 1981.
Duncan I. My Life. New York: Boni and Liveright, 1927.
Duncan I., Macdougall A.R. Isadora Duncan's Russian Days and Her Last Years In France. New York: Covici Friede, 1929.
Emmanuel M. The Antique Greek Dance, After Sculpture and Painted Figures / Transl. H.J. Beavley. London: John Lane, 1916 (1st ed.), 1927 (2nd ed.).
Emmanuel M. La danse grecque antique d'après les monuments figurés. Paris: Hachette, 1896.
Engelstein L. The Keys to Happiness: Sex and the Search for Modernity in Fin-de-Siècle Russia. Ithaca and London: Cornell U.P., 1992.
Figes O. Natasha's Dance: A Cultural History of Russia. New York: Picador, 2002.
Flournoy T. Choréographie somnambulique. Le cas de Magdeleine G. // Archives de рsychologie de la Suisse romande. 1904. T. 3. P. 357-374.
Foster S.L. Dancing bodies // Meaning in Motion: New Cultural Studies of Dance / Ed. J.C. Desmond. Durham and London: Duke U.P., 1997. P. 235-257.
Franko M. The Work of Dance: Labor, Movement, and Identity in the 1930s. Middletown, CN: Wesleyan U.P., 2002.
Fuller L. Danseuse de l'art nouveau. Paris: Éditions de la Réunion des musées nationaux, 2002.
Galtsova E. Du spleen à la danse: Paris dans La Pension Maubert, mémoires inédits de Valentin Parnak // Paris-Berlin-Moscou: Regards croisés (1918-1939) / Dir. W. Asholt, C. Leroy. Paris: Université Paris-X, 2006. P. 67-84.
Garafola L. Soloists abroad: The Pre-war careers of Natalia Trouhanova and Ida Rubinstein // Experiment. 1996. Vol. 2. Р. 9-40.
Gert V. Je suis une sorcière. Kaléidoscope d'une vie dansée / Traduit de l'allemand et annoté par P. Ivernel. Bruxelles: Editions Complexe, 2004.
Gilbert L. Danser avec le IIIe Reich. Les danseurs modernes sous le nazisme. Paris: Éditions Complèxe, 2000.
Gilman C. The Fox-trot and the New Economic Policy: A Case-study in "thingification" and cultural imports // Experiment. 1996. Vol. 2. P. 443-476.
Ginner R. The Technique of the Revived Greek Dance. London: The Imperial Society of Teachers of Dancing, 1963.
Golinski J. Making Natural Knowledge: Constructivism and the History of Science. Cambridge: Cambridge U.P., 1998.
Goodbridge J. Rhythm and Timing of Movement in Performance: Drama, Dance and Ceremony. London and Philadelphia: Jessica Kingsley Publs, 1999.
Gordon M. Valentin Parnakh, apostle of eccentric dance // Experiment. 1996. Vol. 2. P. 423-441.
Gremlicová D. Isadora in Bohemian spas (Forgotten events) // Remembering Isadora Duncan - Emlékkönyv. Budapest: Orkestika Alaptvany, 2002. Р. 63-70.
Hadot P. The Veil of Isis: An Essay on the History of the Idea of Nature / Transl. M. Chase. Cambridge, MA, and London: The Belknap Press of Harvard UP, 2006.
Halphen D. et Pontan M. Méthode Hellerau-Laxenburg // Archives Internationales de la Danse. 1935. No 5. P. 16-17.
Haraway D.J. Simians, Cyborgs, and Women: The Revolution of Nature. New York: Routledge, 1991.
Hartmann T., Hartmann O. Our Life with Mr Gurdjieff / Ed. T.C. Daly and T.A.G. Daly. London: Penguin Arkana, 1992.
Hellebust R. Flesh to Metal: Soviet Literature and the Alchemy of Revolution. Ithaca: Cornell U.P., 2003.
Henderson L.D. Cubism, futurism and ether physics in the early twentieth сentury // Science in Context. 2004. Vol. 17(4). P. 423-466.
Hewitt A. Social Choreography: Ideology and Performance in Dance and Everyday Movement. Durham and London: Duke U.P., 2005.
Hodgson J., Preston-Dunlop V. Rudolf Laban: An Introduction to His Work and Influence. Plymouth: Northecote, 1990.
Human Movement - a Field of Study / Ed. J.D. Brooke, H.T.A. Whiting. London: Henry Kimpton, 1973.
Husserl E. Vorlesungen zur Phänomenologie des inneren Zeitbewußtseins / Hsg. M. Heidegger. Tübingen, 1928.
In principio era il corpo... L'Arte del Movemento a Mosca negli anni '20 / Ed. N. Misler. Milano: Electa, 1999.
Isadora Duncan 1827-1927: une sculpture vivante. Paris: Musée Bourdelle, 2009.
Issatschenko C. Le ballet plastique et la culture physique esthétique // Archives Internationales de la danse. 1935. No 5. P. 5-6.
Ivanova P. Kinesthetic imagination and free meaning in the work of Merce Cunningham // Свободный стих и свободный танец: движение воплощенного смысла. Сборник материалов конференции. МГУ, 1-3 октября 2010 г. М.: Факультет психологии МГУ, 2011. C. 338-358.
Johnson L. Early Russian modern dance: Lev Lukin and the Motobio-skul'ptura // Experiment. 2004. Vol. 10. Р. 11-27.
Johnstone M. The Phenomenology of Dance. New York: Books for Libraries, 1980.
Joly A. Culture physique et interprétation musicale // Archives Internationales de la danse. 1935. No 5. P. 15-16.
Jowitt D. Time and Dancing Image. Berkeley: U. of California P., 1988.
Karina L. and Kant M. Hitler's Dancers: German Modern Dance and the Third Reich. New York: Berghahn Books, 2004.
Katine T. Méthode Dorothée Günter // Archives Internationales de la danse. 1935. No 5. P. 17-18.
Kerstin E. Dance and technology at the turn of the last and present centuries // Dance and Technology, Moving Towards Media Productions / Ed. S. Dinkla and M. Leeker. Berlin: Alexander Verlag, 2002. Р. 30-65.
Kintzel O. La danse, expression de l'âme // Archives Internationales de la danse. 1935. No 5. Р. 25-26.
Klages L. Der Geist als Widersacher der Seele (1929-32, Hauptwerk in 3 Bänden). 5. Aufl. Bonn: Bouvier, 1972.
Koritz A. Culture Makers: Urban Performance and Literature in the 1920s. Urbana: U. of Illinois P., 2009. P. 16-17.
Koritz A. Gendered Bodies / Performing Art: Dance and Literature in Early Twentieth-century British Culture. Ann Arbor: U. of Michigan P., 1995.
Kullikki Z. Movement within nature: Boris Ender and the Geptakhor Studio // Experiment. 1996. Vol. 2. P. 293-305.
Laban R. Modern Educational Dance. London: Macdonald and Evans, 1975.
Laban R., Lawrence F.C. Effort: Economy of Human Movement [1947]. London: Macdonald and Evans Ltd, 1974.
LaMothe K.L. Nietzsche's Dancers: Isadora Duncan, Martha Graham, and the Reevaluation of Christian Values. New York: Palgrave MacMillan, 2006.
Langer S.K. Feeling and Form: A Theory of Art Developed from "Philosophy in A New Key". London: Routledge & Kegan Paul, 1953.
Law A. and Gordon M. Meyerhold, Eisenstein and Biomechanics: Actor Training in Revolutionary Russia. Jefferson, NC: McFarland Publs., 1996.
Loe Fuller: Danseuse de l'art nouveau / Dir. V. Thomas, J. Perrin. Paris: Éditions de la Réunion des musées nationaux, 2002.
Lovejoy A.O. "Nature" as aesthetic norm [1927] // Lovejoy A.O. Essays in the History of Ideas. Baltimore: The Johns Hopkins U.P., 1948. Р. 69-77.
McCarren F.M. Dance Pathologies: Performance, Poetics, Medicine. Stanford: Stanford U.P., 1998.
McCarren F.M. Dancing Machines: Choreographies of the Age of Mechanical Reproduction. Stanford: Stanford U.P., 2003.
Madika. L'enseignement de la danse par la poésie // Archives Internationales de la danse. 1935. No 5. Р. 24-25.
Magnin É. L'Art et l'hypnose. Interprétation plastique d'oeuvres littéraires et musicales. Genève: Atar; Paris: Alcan, ca 1910.
Maletić V. Body, Space, Expression: The Development of Rudolf Laban's Movement and Dance Concepts. Berlin-New York: Mouton de Gruyter, 1987.
Manning S. Ecstasy and the Demon: Feminism and Nationalism in the Dances of Mary Wigman. Berkeley: U. of California P., 1993.
Mannoni L. Georges Demeny: Pionnier du cinéma. Paris: Pagine, 1997.
Marey É.-J. La Machine animale: Locomotion terrestre et aérienne. Paris: Baillière, 1873.
Marey E.-J., Demenÿ G. Études de physiologie artistique faites au moyen de la Chronophotographie. Paris: Société d'éditions scientifiques, 1893.
Marey: Pionnier de la Synthèse du Mouvement. Beaune: Musée Marey, 1995.
Marquié H. Les jeux de la nature dans la danse moderne contemporaine // Ecritures de femmes et autobiographie / Dir. G. Castro, M.-L. Paoli. Pessac: Maison des sciences de l'homme d'Aquitaine, 2002. P. 17-27.
Martin J. The Modern Dance. New York: A.S. Barnes, 1933.
Mehnert E. Biomechanik erschlossen aus dem Principe der Organogenese. Jena: Verlag von Gustav Fischer, 1898.
Mensendieck B. Körperkultur der Frau. München: Brukmann, 1923.
Mensendieck B. Standards of Female Beauty. New York: Schob und Wisser, 1919.
Merleau-Ponty M. Nature / Compiled by D. Séglard. Evanston, Ill: Northwestern U.P., 1995. P. 208-211.
Merce Cunningham: Dancing in Space and Time / Ed. R. Kostelanetz. New York: Da Capo Press, 1998.
Merz M. Memoires of the "Dance Convent" and its inhabitants // Isadora and Elisabeth Duncan in Germany / Ed. F.-M. Peter. Cologne: Wienland, 2000. P. 153-173.
Mester T.A. Movement and Modernism: Yeats, Elliot, Lawrence, Williams and Early Twentieth-Century Dance. Fayetteville: U. of Arkansas P., 1997.
Misler N. The Art of Movement // Spheres of Light. Stations of Darkness. The Art of Solomon Nikritin. Catalogo della mostra. Salonicco: State Museum of Contemporary Art, 2004. P. 362-369.
Misler N. A Choreological Laboratory // Experiment. 1996. Vol. 2. P. 169-200.
Misler N. Le corps Tayloriste, biomécanique et jazz à Moscou dans les anneés 1920 // Être ensemble. Figures de la communauté en danse depuis le XXe siècle. Paris: Centre nationale de la danse, 2003. P. 103-122.
Misler N. Designing gestures in the laboratory of Dance // Russian Avant-garde Stage Design, 1913-1935 / Ed. N. van Norman Baer. San Francisco: The Fine Arts Museums of San Francisco, 1992. Р. 157-162.
Misler N. L'idole-girafe, Moscow 1920 // Experiment. 2004. Vol. 10. P. 97-103.
Moore J. Chronology of Gurdjieff's Life [электронный текст, URL: http://www.gurdjieff.org.uk/gs9.htm].
Morris G. Bourdieu, the body, and Graham's post-war dance // Dance Research. 2001. Vol. 19/2. P. 52-82.
MOTO-BIO - The Russian Art of Movement: Dance, Gesture, and Gymnastics, 1910-1930 / Ed. N. Chernova // Experiment. 1996. Vol. 2.
Nancy J.-L. Communism, the word (Notes for the London conference, March 2009) [электронный текст, URL: http://www.lacan.com/essays/?page_id=126].
Nikolais A., Louis M. The Nikolais/Louis Dance Technique: A Philosophy and Method of Modern Dance. New York: Routledge, 2005.
Parnac V. Histoire de la danse. Paris: Les Édtions Rieder, 1932.
Partsch-Bergsohn I. Modern Dance in Germany and the United States: Crosscurrents and Influences. Newark, NJ: Harwood Academic Publs, 1994
Performing Art and the Avant-garde / Ed. M. Konecny // Experiment. 2004. Vol. 10.
Pléh C. History and Theories of the Mind. Budapest: Akadémiai Kiadó, 2008.
Popard I. La gymnastique harmonique // Archives Internationales de la danse. 1935. No 5. P. 14.
Preston-Dunlop V., Sanchez-Collberg A. Dance and the Performative: A Choreological Perspective. Laban and Beyond. London: Verve Publishing, 2002.
Purtova T. The Proletariat performs: Workers' clubs, folk dancing and mass culture // Experiment. 1996. Vol. 2. Р. 477-487.
Rabinbach A. The Human Motor: Energy, Fatigue, and the Origins of Modernity. Berkeley: U. of California P., 1992.
Reynolds D. Rhythmic Subjects: Uses of Energy in the Dances of Mary Wigman, Martha Graham and Merce Cunningham. Alton: Dance Books, 2007.
Rochas A. de. Les Sentiments, la musique et le geste. Grenoble: Librairie Dauphinoise, 1900.
Ross J. Moving Lessons: Margaret H'Doubler and the Beginning of Dance in American Education. Madison: U. of Wisconsin P., 2000.
Ruggiero E. Alexander Rumnev and the new dance // Experiment. 1996. Vol. 2. Р. 221-228.
Rumnev A. Before me moves the past... // Experiment. 1996. Vol. 2. Р. 229-239.
Ruyter N.L.C. Antique longings: Genevieve Stebbins and American Delsartean performance // Corporealities: Dancing Knowledge, Culture and Power. London and New York: Routledge, 1996. Р. 70-89.
Ruyter N.L.C. The Cultivation of Body and Mind in Nineteenth-Century American Delsartism. Westwood, CT: Greenwood Press, 1999.
Die Sacharoffs: Two Dancers within the Blaue Reiter Circle / Ed. F.-M. Peter, R. Stamm. Köln: Wienand Verlag, 2003.
Sachs C. World History of the Dance / Transl. B. Schoenberg. New York: Bonanza Books, 1937.
Sakharoff A. Reflexions sur la musique et sur la dance. Buenos-Aires: Editorial Viau, 1943.
Salzmann J. de. Behind the Visible Movement. Quotations as Recollected by Her Pupils / Gurdjieff Electronic Publishing [электронный текст, URL: Spring 2002 Issue, Vol. V (1)].
Schwartz É. Isadora Duncan, chorégraphe pionnière et la transmission de la danse // Isadora Duncan 1827-1927: une sculpture vivante. Paris: Musée Bourdelle, 2009. P. 37-45.
Segonzac A.D. de. XXX dessins. Nus. Isadora Duncan. Ida Rubinstein. Boxeurs. Paris: Éditions du Temps, [1913].
Shapin S. and Schaffer S. Leviathan and the Air-Pump: Hobbes, Boyle and the Experimental Life. Princeton: Princeton U.P., 1985.
Sheets-Johnstone M. The Phenomenology of Dance. New York: Books for Libraries, 1980.
Sinclair F.R. Without Benefit of Clergy. Bloomington, IN: Xlibris corporation, 2005.
Sirotkina I. La danse et l'opposition "naturel-artificiel" // Pour l'Histoire des Siences de l'Homme. Bulletin de la SFHSH. 2007. No 31. P. 9-18.
Sirotkina I. The ubiquitous reflex and its critics in post-revolutionary Russia // Berichte zur Wissenschaftsgeschichte. 2009. Vol. 32. Issue 1. Р. 70-81.
Smith R. "The sixth sense". Part I: The empiricist background to the muscular sense; Part II: The physiological and psychological understanding of kinaesthesia // Gesnerus (в печати).
Snyder J. Visualization and Visibility // Picturing Science, Producing Art / Ed. C.A. Jones, P. Galison, A. Slaton. New York: Routledge, 1998. P. 379-400.
Soupault P. Terpsichore. Arles: Actes Sud-Papiers, 1986.
Splatt C. Isadora Duncan and Gordon Craig: The Prose and Poetry of Action. San Francisco: The Book Club of California, 1988.
Steegmuller F. "Your Isadora": The Love Story of Isadora Duncan and Gordon Craig Told through Letters and Diaries. New York: Vintage Books, 1976.
Stites R. Revolutionary Dreams: Utopian Vision and Experimental Life in the Russian Revolution. New York: Oxford U.P., 1989.
Strigalev A. Alexandra Korsakova-Rudovich // Experiment. 1996. Vol. 2. P. 241-251.
Stüdemann N. Roter Rausch? Isadora Duncan, Tanz und Rausch im ausgehenden Zarenreich und der frühen Sowjetunion // Rausch und Diktatur: Inszenierung, Mobilisierung und Kontrolle in totalitären Systemen / Ed. A. von Klimo and M. Rolf. Frankfurt: Campus Verlag, 2006. Р. 95-117.
Surits E. Russian dance studios in the 1910-1920s // Experiment. 2004. Vol. 10. Р. 85-95.
Surits E. Studios of plastic dance // Experiment. 1996. Vol. 2. Р. 143-167.
Suquet A. Scènes. Le corps dansant: un laboratoire de la perception // Histoire du corps. Vol. 3: Les mutations du regard. Le XXe siècle / Dir. J.-J. Courtine. Paris: Éd. du Seuil, 2005. Р. 393-415.
Szeemann H. Monte Verità // Être ensemble. Figures de la communauté en danse depuis le XXe siècle / Dir. Claire Rousier. Pantin: Centre national de la danse, 2003. P. 17-40.
Tels E. Le système du geste selon François Delsarte // Archives Internationales de la danse. 1935. No 5. Р. 6-7.
Thrift N. The still point: Resistance, expressive embodiment and dance // Geographies of Resistance / Ed. S. Pile and M. Keith. London and New York: Routledge, 1997. Р. 124-151.
Toepfer K. Empire of Ecstasy: Nudity and Movement in German Body Culture, 1910-1935. Berkeley: U. of California P., 1997.
Toepfer K. Major theories of group movement in the Weimar Republic // Experiment. 2004. Vol. 10. P. 187-216.
Tomko L. Dancing Class: Gender, Ethnicity and Social Divides in American Dance, 1890-1920. Bloomington: Indiana U.P., 1999.
Tönnies F. Gemeinschaft und Gesellschaft. Leipzig: Fues's Verlag, 1912.
Tsivian Y. The tango in Russia // Experiment. 1996. Vol. 2. P. 307-335.
Vaccarino E. Enrico Prampolini and avant-garde dance: The luminous stage of Teatro della Pantomima Futurista, Prague-Paris-Italy // Experiment. 2004. Vol. 10. P. 171-186.
Veroli P. Alexander Sacharoff as Symbolist dancer // Experiment. 1996. Vol. 2. P. 41-54.
Veroli P. I Sakharoff. Un mito della danza. Bologna: Edizioni Bora, 1991.
Verrièle P. La Muse de mauvaise réputation: Danse et érotisme. Paris: La Musardine, 2006.
The Vision of Modern Dance: In the Words of Its Creators / Ed. J.M. Brown, N. Mindlin and C.H. Woodford. London: Dance Books, 1998.
Villaret S. Histoire du naturisme en France depuis le siècle des Lumières. Paris: Vuibert, 2005.
Voskresenskaia N. Lev Lukin and the Moscow Free Ballet // Experiment. 1996. Vol. 2. Р. 201-219.
Williams D. Anthropology and the Dance. Ten Lectures. 2nd ed. Urbana and Chicago: University of Illinois Press, 2004.
Windholz G. Emmanuil S. Enchmen: А Soviet behaviorist and the commonality of "Zeitgeist" // The Psychological Record. 1995. Vol. 45. Р. 517-533.
Список сокращений
ГЦТМ - Государственный центральный театральный музей им. А.А. Бахрушина.
РГБ - Российская государственная библиотека.
РГАЛИ - Российский государственный архив литературы и искусства.
ЦМАМЛС - Центральный московский архив-музей личных собраний.
Experiment - Experiment/Эксперимент. A Journal of Russian Culture.
Список использованных архивных фондов
Государственный центральный театральный музей им. А.А. Бахрушина
Фонд 150. Львов Николай Иванович.
Фонд 517. Российская академия художественных наук.
Фонд 518. Румнев Александр Александрович.
Фонд 718. Лукин Лев Иванович.
Фонд 741. Алексеева Людмила Николаевна.
Научная библиотека МГУ. Отдел устной истории
Кассета No 186. Руднева Стефанида Дмитриевна. Интервью В.Д. Дувакину, 28 апреля 1971 г.
Российская государственная библиотека. Отдел рукописей
Фонд 178. Музейное собрание. Русская (и славянская) часть.
Российский государственный архив литературы и искусства
Фонд 941. Российская академия художественных наук.
Фонд 2721. Румнев Александр Александрович.
Центральный московский архив-музей личных собраний
Фонд 140. Руднева Стефанида Дмитриевна.
American Philosophical Society
Ms. Coll. 106. Albert de Rochas Papers. Электронный текст, URL: http://www.amphilsoc.org/library/mole/r/rochas.htm
Иллюстрации
Айседора Дункан с ученицами. Парфенон, 1920 год.
Фото Эдварда Штайхена
Айседора Дункан с ученицами. Эрехтейон, 1920 год.
Фото Эдварда Штайхена
Антуан Бурдель. Серия рисунков "Айседора Дункан в танце".
Рис. 26. "Экстаз".
Источник: Claude Aveline, Michel Dufet. Bourdelle and the Dance: Isadora and Nijinsky. Paris: Arted, Éditions d'Art, 1969.
Эмиль Жак-Далькроз с ученицами.
Институт ритма. "Дебюсси. Кэк-Уок". Петроград, начало 1920-х годов.
Источник: Ритм и культура танца (Л.: Academia, 1926)
Институт ритма. "Групповые упражнения". Петроград, начало 1920-х годов.
Источник: Ритм и культура танца (Л.: Academia, 1926)
Наталья Тиан. До 1922 года. Частный архив.
Наталья Педькова и Стефанида Руднева.
Студия "Гептахор". Петроград, первая пол. 1920-х годов. Частный архив
Студия "Гептахор". Петроград, первая пол. 1920-х годов.
Источник: Ритм и культура танца (Л.: Academia, 1926)
Владимир (Вульф) Бульванкер. Студия "Гептахор". Петроград, первая пол. 1920-х годов.
Источник: Ритм и культура танца (Л.: Academia, 1926)
Людмила Алексеева ведет занятие в детском санатории.
Евпатория, 1930-е годы. Частный архив
Александр Румнев. Хореографический этюд. Москва, 1923 год.
ГЦТМ им. А.А. Бахрушина
Николай Фореггер. "Танцы машин". Москва, начало 1920-х годов.
Источник: Ритм и культура танца (Л.: Academia, 1926)
Тамара Глебова. Minstrel - Débussy. Петроград, первая пол. 1920-х годов.
Источник: Ритм и культура танца (Л.: Academia, 1926)
Студия Тамары Глебовой. "Гавот - Прокофьев". Петроград, первая пол. 1920-х годов.
Источник: Ритм и культура танца (Л.: Academia, 1926)
Т.А. Глебова. Петроград, первая пол. 1920-х годов.
Источник: Ритм и культура танца (Л.: Academia, 1926)
Студия Веры Майя. "Этюд".
Москва, 1926 год. ГЦТМ им. А.А. Бахрушина