text:
Смирнов Олег Леонидович
"Свет небесный" Стихотворения - Челябинск: Издательство "Околица", ТОО "Лад". 1998 г. - 192 стр.
Отв. за выпуск К.М.Макаров. Компьютерное оформление Т.Л.Иванидзе. Компьютерная вёрстка С.В.Коночкин.
Литературно-художественное издание. Лицензия ЛР 030321 от 17.04.97 г.
© О. Смирнов, 1998 год.
ISBN 5-86178-029-3
Есть точный срок у птиц
для возвращенья,
и для цветенья
срок есть у цветка.
В дыханье дня
мы ловим приближенье
и сумерек, и нового ростка.
Нет сроков у поэзии,
Как грани
нет точной
для волнений и
для мук, -
мелодии, -
от таинств, от желаний,
обрушиться на сердце
могут вдруг:
и заклокочет страсть
в объятьях тесных,
то, словно боль,
затихнет через миг...
Иль это сон?
Но зазвенела песня,
как сквозь скалу
пробившийся родник.
Метель метёт, проворна...
У холодов срок длинный...
О чём мечтают зёрна
под снежною периной?
Как потайным дорожкам,
им сладко-сладко спится.
Тогда чего же крошкам
во снах лазурных снится?..
А угадай, коль смелый!
Вопрос-то непростой.
Наверно, колос спелый -
упругий, золотой?
А может, лес заречный,
что во снегах залёг?
А, может, спутник вечный
по жизни - василёк?..
Фантазия просторна.
Мечта же их о том...
Когда проснутся зёрна,
расскажут обо всём.
Звёзды вывела тьма
погулять над селом...
Уж не гостья зима,
а хозяйка во всём.
Пригласила метель,
та, покорно юля,
взбила пышно постель -
вся в сугробах земля.
И легла тишина
во бору за рекой.
Хоть бы ветка одна
прошумела листвой.
Снег пушистый залёг
на сосне, под сосной,
чернобыльник и мох он
укутал собой.
Лес задумчив, молчит,
тень видна от ствола...
Лишь топор простучит
да привзвизгнет пила.
Дальше - глушь, тишина...
Во бору, за горой
ни одна не видна
тропка зимней порой.
Грустит зима, снегами плачет,
и льнёт, и ластится ко мне,
но её ласки мало значат:
все мысли тянутся к весне...
Ещё куражится ненастье,
мороз скрежещет, как наждак,
но с каждым днём рассвет глазастей
и всё пружинистее шаг.
Придут глядящие не хмуро
деньки, где цвет небес иной.
И дед Петро, и тётя Шура
присядут рядышком со мной,
меха гармоники раздвину
по-молодецки горячо...
Восславлю песнею рябину,
твоё почувствовав плечо,
и ты откликнешься на пенье,
улыбки, счастья не тая;
и в сердце мне вернёшь горенье,
и вновь в себя поверю я,
и в предстоящие удачи,
весенней свежестью влеком...
Да и не может быть иначе
всё пробуждается кругом.
Всё звонче птичьи голоса,
искристей рек теченье,
синей и выше небеса,
острее чувств значенье...
Весна... Размах у ней большой,
и серый мир вновь зелен.
И я, оттаявший душой,
сполна весне доверен.
И ночь на майскую Неву
ложится белой тенью.
Опять надеждами живу,
простившись с зимней ленью.
И мысли светлые о том, -
Нева нам, как отрада...
А что полгода подо льдом,
Писать уже не надо.
День весенний быстро мчится,
отлетят заботы прочь,
снова, снова над страницей
ворожить всю буду ночь.
За день много ощущений
дарит нам весна-краса,
и нежданных озарений
не померкла полоса...
Вот вода, вскипая словно,
лёд ломает на реке,
с дна вздымая кверху брёвна,
став сплошь синей вдалеке.
При тепле проклюнув почки,
клейкий обнажив наряд,
вот и первые листочки
новорожденно глядят.
Это всё - как строчки песни,
что озвучит звёздный путь...
И при звёздах интересней
в будущее заглянуть.
Дул ветер с моря, с моря ветер дул,
на берег зло накатывались волны,
и валуны продрогшие безмолвны, -
царил стихии яростный разгул,
чей нрав совсем не женственен, а груб:
коварной жёсткой барышни объятья
из птиц на скалах делали распятья...
И, как маяк, стоял прибрежный дуб.
Шуршали дюны щёткой диких трав,
тепло и тишину мечтая выкрасть...
А дуб стоял решительно, как выкрест,
что весел, веру чуждую приняв.
Шли рыбаки, не сняв плащи, в кино,
шли молодые, юные, седые,
и на песке разбросаны следы их,
как на столе игральном - домино.
Утёс прибрежный полон древних дум,
И вывеска слетела с места - "Почта"...
А что случилось? А случилось то, что
дул ветер с моря, волн вздымая шум...
Полыни горечь в маминых слезах,
мы вдоволь всей семьёю настрадались...
Мечты в таких обуглились кострах -
не предсказал бы даже Нострадамус.
Вон там - долина, а вон там - увал,
их не забуду ни за что на свете:
из Питера тянулась на Урал
тропинка детства через лихолетье...
Осенняя, чуть прелая, теплынь,
мне на поля глядеть - не наглядеться.
Как сладко пахнет горькая полынь,
но уж не так, как в том далёком детстве,
хотя мне дух её, как прежде, мил...
Иль воспитал я силу воли стойко
и научился понимать вдруг мир,
коль с детства сердце выстрадало столько?
Вдалеке от домов и дорог,
позабыв мировые стихии,
с братом жжём у реки костерок,
дышим звёздным простором России.
Сладок запах рыбацкой ухи,
котелок погружается в копоть,
и враспев я читаю стихи;
на кривой полумесяца коготь
и на резвые искры, как дым,
что родился в костре жгучеоком,
восторгаясь, мы с братом глядим,
словно в детстве далёком-далёком:
разбросав по траве угольки,
пламя плещется стайкою алой...
Костерка и ухи у реки
слишком долго душе не хватало.
Шторы скрыли плачущие окна,
в стёкла дождь настойчиво стучит.
Четверть потолка уже намокла,
струйками вода по стенке мчит.
Кровля - дрянь: железо проржавело...
На изъяны эти не смотрю -
мелочи... Ну разве в этом дело?
Разве в этом дело? - говорю...
Что мне дождь, коль не найду сравненье,
образ, от которого светло,
философской мысли озаренье,
свежего эпитета крыло.
Неужели обречён на страхи
одинокой, скучной жизни я,
раз живёт с другим в законном браке
первая избранница моя.
Кто же, кто же будет мне опорой,
мир велик, нет милого лица;
уж не встречу видно, той, которой
мог бы вновь открыться до конца.
Нет её, пока что не приметил.
Повезёт? Гадать уж не берусь.
Потому в душе гуляет ветер,
а в глазах - томительная грусть.
Не помнит сын наш песен колыбельных,
и как их помнить -
он уже большой,
живёт от нас невдалеке отдельно,
и песни пишет, и поёт с душой.
И, чтобы нам о нём ни говорили,
в тех песнях нежность и простор степной,
и как года его ни изменили,
но всё же в кровь
вошёл напев родной.
Не зря же мать баюкала сынишку,
он падал в сон,
что сладок и глубок, -
причмокивал, сопел, терзал пустышку,
пинал ногами сказку "Колобок".
И мать на время оставляла дело,
склонялась к сыну:
"Спи, сынок, усни..."
И, возвращаясь к делу, пела, пела,
и колыбель в лад песенке скрипела...
БУЛЬДОГ ПО ИМЕНИ ДОЗОР
Дозор мерещится живой...
Порода - с примесью дворняги...
Скуластый, рыжий, в доску свой,
не раз бывавший в передряге.
Свидетель - длинный коридор,
квартирной утварью зажатый:
пёс, людям грубым вперекор,
был тихий, мирный и нежадный.
Он узнавать мог голос мой
в холодной трубке телефонной,
и завывал, и звал домой
на завтрак, ужин макаронный.
Нехитрый комнатный мирок:
хлеб, кости прямо у порога...
Мой друг внезапно занемог...
И - нет уж доброго бульдога.
От коммуналки отхожу,
ей посвящая строки эти.
С тех пор собак не завожу,
хоть одинок на этом свете.
ПРОЩАНИЕ С ДРУГОМ
То слякотный дождик смеётся,
То к ясному дню поворот...
Наверное, так и у сердца
меняется времени ход.
Меняется время в июне...
Меняется время во мне...
Гитар заменяются струны,
разбитые окна в окне...
Былой стихотворец и слесарь,
мечтающий рай сотворить,
застыл, точно лёд под навесом,
и нечем его растопить.
Период, почти ледниковый,
сковал его... Слабость - беда:
сгубил себя зельем, бедовый,
сжигая незримо года.
А был боевит и талантлив,
и голос - гудок заводской...
Теперь на поэтов-собратьев
глядит он сквозь веки с тоской.
Его роковое бесплодье
ложится на плечи других...
И как не крути, а сегодня
писать мне уже за двоих.
Дверь в прошлое... За нею - стужа
и тень блокады и войны...
Тропа к ним с каждым годом уже,
немногим дали те видны, -
заполонила жизнь иная.
Стала иной Нева-река...
А у блокадного трамвая
была подножка высока...
И отношенье к коммуналкам
особенное с той поры:
их быта таборного жалко,
но гаснут, гибнут те миры, -
то были вовсе не трущобы...
Дворы-колодцы детских дней
звучали песнею... Ещё бы,
отсюда Родина видней.
Сердце, сердце,
выпали крутые
для тебя года, не только дни...
Бьёшься ты, как листья молодые
в грозы, что безумию сродни,
и зовёшь меня
в любую пору
вдаль -
не торной, трудною тропой,
где впервые
становлюсь я дорог
сам себе,
поднявшись над судьбой...
Сердце, сердце,
ты погодой мглистой
разжигаешь радости костры,
и в любой день,
грустный и лучистый,
строишь между душами
мосты...
Вот заводь - тёмная вода,
здесь двое, помнится, бродили,
они расстались навсегда, -
их отраженья слитно жили.
Вода, ты памятлива так:
что отразилось, то - навеки:
зеркальный срез и донный мрак,
прибрежных ив седые веки.
Ты - Божье око, и в тебе
соединились все начала.
Где двое те? К какой судьбе
рожденье их предназначало?
Кто дал им кров?
Чей принял дом?
Дни лета осенью менялись.
Пришла зима, и надо льдом
всё так же тени их сливались.
Зачем, скажи,
в далёкой стороне
в тот день
я с грустью всматривался в лица...
Звон твоей свадьбы
прилетел ко мне,
и насмехались
надо мной счастливцы...
Меня везли глухие поезда,
не думал, что напрасно приезжаю,
счастливая, красивая, чужая,
ты шла с другим
куда-то сквозь года...
В то, дорогое,
возвращенья нет,
но в нас горит оно, таясь и кроясь.
В черновиках моих -
страданий след,
оборванная утренняя повесть, -
как поезд, отошедший в никуда,
как резь в глазах -
от бешеного света,
как гибельная в омуте вода,
как боль во сне...
Люблю...
Та песнь не спета...
Ты лишь смеялась надо мной...
Удобен, вечно на подхвате,
такой послушный и земной,
всегда во всём бывает кстати
и остаётся одинок...
Униженный, другим неведом,
я у твоих пластался ног...
А ты теряла счёт победам.
Но время минуло - и ты
уже едва ль меня встревожишь.
Глаза любви моей чисты,
и ты их замутить не сможешь...
Горят, поют в печи поленья,
и в полудрёме, в полутьме
далёкой юности виденья
явились в пляшущем огне,
что рассыпает искры с треском...
Вновь чувствую через года,
как взглядом ты и словом резким
мне сердце ранила тогда,
во власти грубого порыва
былого счастья не щадя...
И озираюсь я шутливо:
мол, нет ли рядом здесь тебя.
Нет никого...
Лишь в поддувало
неспешно сыплется зола -
как бы остатки чувств...
Устало
гляжу без ревности и зла...
Душа ещё недолюбила,
к тебе тянусь я каждый час...
Но то, что между нами было,
обратно вряд ли жизнь отдаст.
Не быть нам прежними, моложе,
пусть также искренне любя.
И надо ли так быть похожим
в любви на прежнего себя...
Да, радость встреч и провожанье
ещё меня волнуют, но -
они всего лишь подражанье
чему-то бывшему давно...
И не отбросишь тяжесть лет,
что всякими, конечно, были,
а искорёженные были -
в пути не самый лучший свет.
Мне чужды месть, порывы зла,
своекорыстное стенанье...
И в зеркале воспоминанья
любовь мне давняя мила.
Была любовь... Была печаль...
О них так в юности плачевно
нам заводской гудок кричал...
А я не придавал значенья...
С лихвою бед -
в семнадцать лет,
но было весело бросаться
за женщиной красивой вслед
и ничего не опасаться,
ноздрями втягивая дух,
сказав живой природе: Здравствуй,
прекрасная земля разлук,
и безоглядный холод странствий..."
Жизнь оказалась не игрой:
свои законы сохраняя,
случалась редко - проходной,
была для зла - непроходная...
Но вечен, вечен звездопад
и сквозняки дорог и улиц...
И бормочу я невпопад:
где вы, любовь моя и юность?
НЕВА
Волны в камень колотятся...
Свищет ветр ножевой...
Водяные охотятся...
Клочья туч над Невой.
Глубину не измерил,
тьма присуща воде.
А в спасенье поверил,
как счастливой звезде.
Воды тягостной грудою
налегли мне на грудь,
вязкой мощью орудуя
так, что трудно вздохнуть.
Только ангел-хранитель
руку подал: "Вставай!"
И добавил спаситель:
"Прежде сам не зевай,
был бы только в чистилище,
это в жизни - не в счёт..."
Но Нева - это силища,
так меня и влечёт...
В сонных объятьях
вода увильдинская...
Женщина рядом со мною
тайгинская.
И костерок,
словно призрак блуждающий,
и мотылёк,
возле нас пролетающий.
Пальцы сплетаются
и расплетаются,
женщина в сторону
отодвигается,
будто мечтанием
заворожённая:
близкая, милая
и отчуждённая...
Не разглядеть её глаза,
коса же по груди змеилась;
но и во тьме её краса
звездой небесною светилась.
Мы сели рядом - и тотчас
ночные птицы прилетели,
расположились возле нас
так близко, не боясь, запели.
А я так жарко целовал
цветы, расшитые на платье,
и губы, и плеча овал,
и влёк красу в свои объятья.
В ответ мне тихое: "Люблю"
И словно обморок минутный...
Казалось нам, что на хмелю
настоен был тот вечер чудный...
Эта страсть полна смятенья,
отнимает столько сил...
Случай, ты - слуга везенья,
ты её мне подарил.
Сказочную и земную,
передать - не хватит слов...
Я уже её ревную
и своей назвать готов.
Если чем-либо обижу, -
ревность в сети нас влечёт, -
сам себя возненавижу
за допущенный просчёт.
Все тревоги - мимо, мимо!
Всё прощаю: ну и пусть...
То я зол неукротимо,
то восторг во мне, то грусть.
Свиданье нам дано,
нам отпуск дан из плена.
Как молния, оно -
и вечно, и мгновенно.
Мы встретились, любя,
нам небо было кровом,
и этот миг тебя
представил в свете новом.
С иным сияньем глаз
высокого накала...
И на мгновенье нас
как будто бы не стало.
А возвращаясь в мир,
предметы узнавая,
читал мне мой кумир
"Изгнание из Рая".
Пускай мои края -
в урочище убогом,
и в нём душа моя
поёт высоким слогом.
Где вы, денёчки жаркие,
что томили сердце сладостно...
Словно угли, листья яркие
раздувает ветер яростно.
Травы инеем повязаны -
заморозок лёг таинственный.
Лучшие слова не сказаны
о тебе, моей единственной.
Кроны пышные огнистые
птичьим свистом не озвучены;
воды голубые, чистые
в речке ветром резким вспучены.
Хоть на ласку безответная, -
раз морозам откликается, -
загляденье - даль просветная,
что весёлой просыпается.
И не горестна плакучая
для души - пора осенняя,
на мелодии везучая
при внезапном озарении...
Обнимал мои жаркие плечи,
крепко в губы меня целовал,
а глаза ежедневно при встрече
васильками всегда называл.
Здесь из города краля гостила,
подморгнула разок да другой...
Окрутила его, обольстила,
заманила на звон городской...
Ей, разлучнице, вольно и сладко,
не до горюшка ей моего.
Ну, а я - ни вдова, ни солдатка,
мне одной-то теперь каково?
Не пьяна, а как будто хмельная,
и всё время брожу, как в бреду.
Проклинаю его, вспоминая,
и его же, постылого, жду...
Целовал меня, ласкал,
шептал на ушко...
А проснулась -
испарился мой дружочек;
синим облаком растаял
мой дружочек;
счастье девичье унёс ты,
мой дружочек.
Пробудилась -
и ко мне вернулся разум;
руки, груди холодны и
знобко телу,
будто не было
в руках тепла и силы,
будто ласки я
ни разу не дарила.
Всё стучало моё сердце,
всё стучало,
и кукушкой
будто я сама кричала...
Любовь смеялась надо мной
открыто в молодые годы...
А я, как ты, - вполне земной,
считал насмешки непогодой.
Но я - не ты... Я одинок.
Впервые боль любви изведав,
рабом был у любимых ног, -
ты потеряла счёт победам...
И что мне делать, как мне быть,
куда бежать в безумстве страстном?..
Я не могу тебя забыть,
а ты - моей быть не согласна.
Но всё менялось неспроста,
ушло ненастье юных будней.
Моя любовь теперь чиста,
а прошлое - всего лишь блудня...
Компьютерная графика по картине И. Табольта "Одиночество".
Таинственен чёрный оскал
высоких, обрывистых скал.
Шаг в сторону - гиблая пропасть...
И жизнь завертелась, как лопасть
мотора, что вдруг отказал
в лощине, где выход искал...
А в поле протоптаны тропы,
а в поле - возможны галопы,
разглажены ленты дорог
для транспорта и для ног,
привычная, как бы своя,
любая уже колея...
Накатанный путь на равнине,
но тянет, однако, к вершине:
у пропасти на краю, -
как будто у жизни в строю,
а это почти как награда...
Держать равновесие надо.
ДУМЫ ВСЛЕД
Тает снег... Гляжу в окно...
Снег игривый и пушистый...
Я влюблён в тебя давно,
оттого такой ершистый.
Во дворе, - как в витраже, -
и красиво и уютно,
Только вот в моей душе
что-то холодно и смутно.
За снежинками слежу,
простою до самой ночи.
Я тобою дорожу,
ты нужна мне очень-очень.
В эти пасмурные дни
одарили нас снегами...
Хоть не жаждал западни,
но она вот - в телеграмме..
Ты уехала на юг,
не явилась на свиданье, -
вот где мина мне, каюк,
не исполнилось желанье.
Лишь одним снежинкам рад,
чистотою их любуясь...
Покидаю Ленинград,
за тебя одну волнуясь...
Мне снится русая богиня...
Как явь, воспринимаю сон,
и все слова её отныне
для спящего - уже закон.
Она зовёт к себе: "Смелее!.."
И приближается ко мне...
Я, словно колос, пламенею
на обжигающем огне.
Весь напрягаюсь, замираю,
в душе моей и свет, и грусть...
И, наконец-то, я сгораю
и человеком становлюсь...
Певчие птицы в полёте...
А на земле - воробьи:
серые, вечно в работе,
трели выводят свои...
В поле соломы с половой
много сметал человек.
Только зимою суровой
скирды зароются в снег.
Будут пернатые прыгать,
клювами в окна стучать,
есть из кормушки, чирикать
и на морозе дрожать...
Как же я их понимаю,
не покидающих гнёзд...
Прыгают, ввысь не взлетают,
сереньким впрямь не до звёзд...
МУДРЫЙ СОВЕТ
Да, истину простую
мы видим всё ясней:
и сколько же впустую
растрачено мной дней!
Они уж сбились в стаю,
попробуй, догони...
А, может, наверстаю
упущенные дни?
Конечно, притомился,
но бодр ещё, не сник.
Ко многому стремился -
немного достиг.
Не всё уже поднимешь...
Так много на горбе...
Себя не перепрыгнешь
наперекор судьбе!..
Кому-то, может, нужен?
И не моя вина -
мелодией разбужен,
она лишает сна.
А попугайчик пёстрый
твердит одно: "Уймись!
Давай, не философствуй,
работою займись!"
Ни кранов, ни домов... Как бремя пыток, -
лишь вспененная за кормой вода,
и стаи птиц, и времени избыток,
и дней однообразных чехарда...
Но помню - воды Финского залива,
и как мосты взметнула ввысь Нева,
и храмов белокаменные дива -
как старины глубокой острова.
Какие бы не брать нам перекаты,
вновь возвращаться к Волге и Свири,
и заходить в онежские закаты,
и выплывать из ладожской зари...
Витязь серебряный -
месяц нарядный
ходит и ходит
в ночи непроглядной.
Зорок гуляки
серебряный взгляд,
сад серебрится,
поля серебрят...
Жмурятся окна
от лунного блеска,
и серебрится в лучах
занавеска.
Пёс безмятежно
в своей конуре
спит и не знает,
что он в серебре.
Луч в голубятне...
И снится голубке
сон о серебряной
тёпленькой шубке.
И, неподвижна
в протоке лучистой,
рыба искрит
чешуёй серебристой.
Поздняя осень. Дождливо. Темно.
Ветка сирени в тоске неприметной
вкрадчиво, тихо скребётся в окно,
словно бы весть принесла из Вселенной.
В бочках - вода, между грядок - вода,
льётся вода по брезенту со стога.
Скоро нагрянут уже холода,
сад неспроста обуяла тревога.
Но на пороге унылой зимы
мысли сроднились в строке
вдохновенной...
Поздняя осень, сирень и все мы
с песнями вместе - частицы Вселенной.
Тучи растают, а мы подождём
доброй погоды, как радости здешней.
Сад оголённый дрожит под дождём,
грезя теплынью сиреневой вешней...
Пора буранам снова покориться:
ноябрь к концу, нет выходов иных...
Но пир идёт горой - щеглы, синицы
в рябиннике, средь гроздьев наливных.
Весёлые и юркие пролазы
среди ветвей безлиственных снуют;
не думая про зимние запасы,
неаккуратно щедрый корм клюют.
Казалось, можно всем угомониться,
но на пиру возник какой-то шум...
И про припасы не подскажешь птицам,
у них на то имеется свой ум...
Слепое чувство отчужденья -
тревожное - владеет мной.
И вижу снежное виденье,
а не реальный сон земной.
Отторжена от многословья,
наряд отбросив золотой,
природа, полная безмолвья,
спит, убаюкана зимой.
Цвела ведь, пела с возбужденьем, -
и в снежное взята кольцо.
Кто неожиданным движеньем
вмиг изменил её лицо?..
Не так ли мы себя скрываем
в хитросплетеньях, цель храня...
Стою, стою, неузнаваем,
как бы на грани: я - не я...
Морозная степная сторона,
искрится свежесть выпавшего снега,
голубизна к нему стекает с неба
и солнечных лучей золотизна.
И, радуясь взахлёб великолепью,
моя лыжня стремления полна:
спешит к тебе, обласканная степью...
Хотя в столице Южного Урала
бесчинствует с утра крутой мороз,
но возле мёрзлых городских берёз
мне вновь твоя улыбка засияла.
И это - не случайность, не ошибка:
в моих руках букетик белых роз
согрела неспроста твоя улыбка!
Холода вовсю крепчают,
и уже - куда ни глянь -
степи снежные качают
немо утреннюю рань.
И от речки Юрюзани
по дороге в Усть-Катав
чудо-сани - ой вы, сани! -
мчатся, ветер обогнав.
И вороны врассыпную
устремляются от них.
Хвалят лошадь вороную
и невеста, и жених.
И крещенские морозы
тоже хвалят: "Хороши!"
Прижимают к сердцу розы,
что по-летнему свежи.
Снег искрит... трещат сороки...
Колокольцев перезвон...
Зарумянил твои щёки
посиневший небосклон.
Обтёсана
морозной, звонкой стынью,
стоит зима, очистив небосклон
над городом,
похожим на пустыню,
лишь слышен чуть
трамваев сонных звон.
И холодом небесным
дышат звёзды,
дырявя полог
неподвижной тьмы.
И у прохожих -
торопливых, поздних -
поскрипывают тёплые пимы.
Но мы не слышим,
как в немом сияньу(?е,и)
само собой
свершается в тиши
подспудное и древнее
слиянье
Земли и Неба, Тела и Души...
Удивительно, - зимнее поле
дразнит привкусом хлебушка с солью,
хоть в глазах лишь пустыня безбрежная -
голубая, лиловая, снежная...
Говорят, что ни поле - былинное,
даже если оно не целинное.
Здесь шофёры настырны и ловки,
но в метелях побольше сноровки.
Ветер рвёт пряди снежные в клочья,
он - хозяин, разгневанный, в поле.
А увязнешь в снегах среди ночи -
верь удаче, надежде и воле.
Отнесись философски к заминке,
без истерик, как путник бывалый...
Поутру - ни следа, ни ветринки,
лишь сугробы, что как перевалы.
В небе утреннем -
синь-синева,
Солнце плавает -
жаркая глыба,
самолёт -
как крылатая рыба,
и густых облаков
острова...
И, сомненьем судьбу
не дразня,
всем поклонникам
Аэрофлота
пожелаю
счастливого взлёта,
после - мягкой посадки,
друзья!
Стюардесса,
наш взгляд веселя,
улыбнётся,
как праздник, средь буден...
Пусть нам всем
общежитием будет,
доброй точкой опоры
Земля!
Внезапно, как синь незабудок,
всплеснётся любовь по весне.
И думы, как трели побудок,
царапнут аж по сердцу мне.
Ведь высказал с болью немало
упрёков тебе и обид.
Но сердце, увы, не желало
поверить, что напрочь забыт...
Мгновений желанных и ярких,
наверно, уж быть не должно...
но светом от глаз твоих жарких
дыханье моё зажжено.
Сединки снежинками тают,
надежды спешат налегке:
когда наша встреча? - гадаю, -
в каком потайном уголке?..
Взлетят ли лукаво ресницы,
о чём твои скажут уста...
Любовь не имеет границы
и возраста, если чиста.
СЧАСТЛИВОЕ ПРОБУЖДЕНИЕ
Проснулся поутру,
как в сказке:
всё небо -
в пламенной заре,
анютины смеются глазки,
и пёс зевает в конуре.
Всё в белом -
вишни у беседки
невестами столпились и
ко мне
протягивают ветки,
влекут в объятия свои.
Твоею
опьянён красою,
как вечным солнышком в окне.
И столько света надо мною,
что сам,
как парус на волне...
Вот пекло первое в июне,
изнемогли дома, дворы,
и дети распустили нюни -
неймётся нежным от жары.
Всё замерло, как в наважденье;
замедлен шаг, замедлен жест...
В дремоту впал, прервав круженье,
петух, взлетевший на насест.
И долог путь ещё до ночи -
до звёздной тихой темноты.
И нет у знойной пыли мочи
под ветром уползти в кусты.
Но пробил час на переломе
дня, прокалённого насквозь, -
тревога в отдалённом громе,
зарницей небо занялось.
Стрижи и ласточки взметнулись,
и ветер сена стог терзал.
Все, осознав себя, проснулись -
предгрозье, молния, сигнал...
Июльский день... Ольшаник... Торф...
И кладбище во власти солнца...
Здесь похоронен Бенкендорф -
в болотистой земле эстонца...
На слово местный житель скуп.
Завяли травы на опушке...
А дальше - Лукоморье, дуб,
златая цепь и юный Пушкин...
К счастью будней
мчимся дружно, скоры...
И на этой светлой полосе
радостей не замечаем горы,
кочку же -
мы замечаем все.
Кочка и гора...
Кто склонен к спору?..
Кочку скроют листопад и снег.
Спотыкается, однако,
не о гору,
а о кочку часто человек...
Субботний день... Уныние...
И летний душный зной...
Но, кажется, отныне я
обрёл души покой.
Нашёл себе отдушину -
стихами окрылён...
и Александру Пушкину
нижайший мой поклон.
В стихах его сверкающих
мысль льётся, как ручей...
Он - друг всех созидающих,
враг лютый - палачей.
И звонкие созвучия
полны его тепла, -
глубинные, зовущие
на поиски добра...
И клевер в соку, и жара,
как в доледниковый период...
И вечен я, - рыцарь пера, -
вот главный мой жизненный вывод.
Веками продлятся года,
я опыт бессмертья усвою, -
останусь с тобой навсегда,
пусть даже одетый листвою.
Не сбавлю своих скоростей,
мечты не предам сокровенной.
Рассеяв кометы страстей,
останусь частицей Вселенной.
Останусь дерзать и любить -
то весел, то хмур, то беспечен.
Могло бы меня и не быть,
но если я есть - бесконечен...
Просвеченные солнцем воды,
малина около плетней...
Под зноем млеют огороды,
причалив к золоту полей, -
сплошной стеной стоит пшеница,
качается, как гладь реки,
вот-вот от зноя задымится,
и в ней синеют васильки.
Здесь,
в духоте ночей коротких,
стекает марево в луга;
плывут, как сказочные лодки,
в туман высокие стога.
И озеро Силач
на диво
мне видится не силачом -
играется миролюбиво,
волной касаясь, как плечом...
А рядом...
словно море, вздыблен,
шумит взъярённый Укагач,
но хорошо, что он зарыблен -
не будут волны бегать вскачь...
Я вижу всё
и чутко слышу,
как жизнь по-разному течёт, -
и мысль моя взлетает выше,
пронзая звёздный небосвод.
Вершина лета...
Пароход...
В цветах увязшие поляны...
В зеркальных водах - небосвод:
белесый, синий и румяный.
Гудок -
точно удар под дых
на ринге, где вас ждёт награда.
На сочных травах -
луговых
пасётся племенное стадо.
Притихла как бы речка Сясь -
нет ни волны на ней,
ни зыби.
Здесь чайки стаями, резвясь,
бросают вызов мелкой рыбе.
Сплошной стеной стоит лесок, -
но это издали он низок,
на самом деле -
густ, высок,
почти что к девственному близок...
Компьютерная интерпретация картины Г.Нисского "Радуга"
У парохода на трубе
смешалась копоть с белой краской.
Прибавлен ход -
спешит к губе,
за ней простор и ветр бунтарский...
Меня влечёт не первый год
реки задумчивость и сила,
и чистота целебных вод
меня от хворей исцелила.
Что за краски полевые,
то, что прятались в тумане, -
может, звёзды голубые
засверкали на поляне?..
Незабудки, незабудки,
будто роспись по эмали...
А глаза твои так чутки -
всю красу цветов вобрали.
Свет небесных незабудок -
нежный свет земного рая:
я, теряющий рассудок,
в нём тону, от чувств сгорая.
Отцветёт моя поляна...
Лес в снегах увязнет пресных...
И останусь постоянно
пленником твоих небесных
глаз...
Пригрезилось мне
в воздухе сквозном
средь зыби злаков,
птичьих звонких кличей:
над захмелевшим праздничным столом
сверкнул чуть угловатый
лик девичий.
Сверкнул,
как по сердцу улыбки цвет...
Целую,
белым платьем оттенённый,
горячий локоть твой через запрет,
как прядь целует
истово влюблённый...
А губы -
столько нежности таят...
Прости мне дерзость,
воскресенья ради...
Лукав
блескучий беспокойный взгляд
из-под откинутой небрежно пряди.
И, сбросив ловко
туфли на жнивьё...
Нас ослепило молнией сиянье...
Смеётся белозубо
мне
моё
дарующее жизнь воспоминанье.
Сырой рассвет и тихая постылость
простуженного моего жилья...
Подруженька,
ты где запропостилась?
Припоминаешь, видно,
как твоя
рука светилась,
как снимала бусы
и, весь в цветах, изящный сарафан...
Ужели ослабели наши узы,
и чувства скрыл
наплывший вдруг туман?
Не верю, нет,
и искренне, и ало -
неважно, что преподнесёт молва, -
в твоих глазах
заря тогда играла,
и утверждала,
что любовь - права...
В твоей душе
отнюдь не постояльцем
я был тогда, приветствуя рассвет...
Мной те часы
сосчитаны по пальцам, -
ведь с них я начинался, как поэт...
Скрыл туман верблюжье одеяло -
синий склон чуть видимой горы...
Под беззвёздной крышею устало
в сон уходят сельские дворы.
Стонет перепёлка - тише, тише...
А из черноты, из-за плетня
вурдалачья тень летучей мыши
мчится камнем, брошенным в меня.
Где-то за околицею девки,
наизусть их игры знаю я,
и ловлю сквозь бойкие припевки
гордое безумство соловья.
В безразмерной сумрачной парилке
пахнущие веники берёз
хлещут ночь, - бедняга, на обмылке
поскользнувшись, залегла всерьёз.
Можно ли за пазухою камень
хоть кому держать в такую ночь?
Ведь и влажный сумрак
в вечность канет,
что ни говори, что ни пророчь.
Слышен мык коровий, рык собачий,
детский всхлип и ветряной порыв...
Одарить бы каждого удачей,
чтобы был он в жизни терпелив.
По тропинкам горным,
пыльнобровы,
мы с тобою
к свету пробирались,
поддержать
самих себя готовы
всюду,
где опоры не дождались.
Сколько раз, -
не перечтёшь, пожалуй, -
нас хлестали ветер, ливень, вьюга...
Лишь в пути
к большому перевалу
люди познают в беде
друг друга.
Поделили мы -
излишни споры -
все дороги жизни
на две части.
И на всей земле
крутые горы
укатать не смогут
наше счастье.
В ГОРАХ
Вряд ли стихнут
хоть когда-то споры:
почему
с асфальтовой равнины
так влечёт нас
непременно в горы,
манят страстно
снежные вершины?
По отвесам
волочатся тучи,
град молотит,
подсекает вьюга.
Да, нигде вернее,
чем на кручах,
не познаешь
ни себя, ни друга.
Зря поют:
"Не ходит умный в гору..." -
есть пути иные
для умелых...
Ввысь идёшь -
дорога не к позору,
вниз с вершины -
тоже путь для смелых.
Перрон дорожной полон суеты...
Вхожу в купе,
от проводов расслабясь...
Любимая, спасибо за цветы,
из Питера их увожу в Челябинск.
Рукой ты что-то пишешь на окне,
вмиг отвечаю добродушным жестом.
Я знаю - долго будет сниться мне
всё то,
что с этим связано отъездом.
Вот первое движение колёс -
плывут ларьки, носильщики, тележки...
А у тебя в глазах
не видно слёз...
Домой идёшь, наверное, без спешки.
Как хорошо, что снова поезда
нас возвратят,
хотя мы уезжаем.
Другое дело, если навсегда
мы близкого кого-то провожаем...
Гляжу в глаза твои пытливые -
и словно через толщу лет
увидел искорки счастливые,
весёлый потаённый свет.
То вспыхивают страсти давние,
припорошённые золой...
Как бы приоткрываю ставни я
в мир притягательный, былой.
И, вглядываясь в дали пристально,
я различаю всё ясней
тебя у той далёкой пристани,
в начальной юности моей...
Вдруг горизонт она покинула,
как бы в безвестность уплыла.
Не возвратишь того, что минуло,
там жизнь особая была.
Сквозь это золото осеннее,
сквозь опыт, мудрость, наконец,
худышку, недоразумение
веду, счастливый, под венец...
Любовь - для сердца выручалочка,
так горяча, что бросит в дрожь...
Ты, нежная моя русалочка,
как прежде, царственно цветёшь.
Пора весенняя прекрасная,
чудесна осени пора.
Да, время - нежное и властное,
созрели наши клевера.
Гляжу в глаза твои пытливые
и, как сквозь заросли годов,
в них вижу прошлое счастливое
и слышу дивный "Вальс цветов".
И что-то очень-очень личное,
и радость женскую, и смех,
как и разлуку трёхгодичную,
что нас коснулась, как на грех.
И говорю тебе я искренне:
ещё на много-много дней
вернулась ты к весенней пристани,
к цветущей юности своей.
Я - лебедь... Ты - озеро...
Я парю,
крылья легко распластав,
о синих влажных глазах пою,
притихших в ресницах трав.
Ты мне рассветной улыбкой сверкай,
волны свои успокой.
Мир, что подарен нам, -
это рай,
самый реальный - земной.
Рай этот может взорвать каприз,
но чтобы не быть беде,
я крылья сложу
и стремительно вниз -
к озеру, к синей воде...
Вовсю разрумянились яблоки,
готовые ехать на ярмарки.
И свесились гроздья рябиновые,
как будто созвездья рубиновые.
Коль лето на них урожайное,
есть в этом знамение тайное:
молва покатилась народная,
что зимушка будет холодная...
Время мчит...
Прощаюсь с осенью...
Куржаком мой сад оброс,
ночью спелыми колосьями
расписал окно мороз.
По канавам, по обочинам,
где вчера вода текла,
набросал он озабоченно
ледяные зеркала.
Будут зябнуть зори поздние,
будут дни невелики...
Вновь летят в морозном воздухе
снеговые мотыльки
И вот-вот снежинка беглая
залетит в окошко к нам
и скользнёт, как песня белая,
по моим седым вискам...
Ушли от нас денёчки летние...
Гуляет стынь по вечерам...
Дыханье осени приметнее
в листве, прибитой ко дворам.
Гляжу, как сорван с ветки тополя
и ветром северным гоним,
лист кружится вокруг да около
перед падением своим.
Чуть замерев, движенье выровнял, -
хотя его и отнесло,
он на плечо моё спланировал,
словно почувствовал тепло.
Стряхнул его с плеча поспешно я,
чуть девушку не проглядел.
Куда спешишь, блондинка нежная? -
спросить бы я её хотел.
Короткий плащ... Походка скорая...
Приятна в профиль и анфас.
Возможно, вот она, которая,
как стюардесса, с высших трасс...
Взметнулись крылья вдохновения.
Но оглянись же, красота!..
Ах, эта ветреность осенняя,
что всюду нынче разлита.
Пугает осень наготой
полей, затопленных дождями.
Об осени, о золотой,
пора уж говорить стихами.
Грущу, как в поле стог, один,
припоминая все невзгоды.
Как быстро дожил до седин,
как лихо пролетели годы.
Давно ли палая листва
всю землю пышно устилала,
и непокорная трава
тропинки наши чуть скрывала.
Вот старый мост водой размыт,
вот старый клён, стоящий криво, -
и лист с него уже летит
под мрачным небом сиротливо...
Я осень в памяти ношу
и душу ею согреваю,
и всем, что было, дорожу,
и стылость эту понимаю.
Неделя в поле под дождём,
ни урожая, ни погоды...
Но с выводами подождём,
мой друг, какие наши годы!
Весь вечер дождь,
а утром - первый иней,
что нежен, сер, словно пушок птенца...
Синицы, точно листья на осине,
желтеют возле самого крыльца.
Просёлок взгорблен,
будто смёрзлись кочки.
Шагни - ответит эхом колея...
Ступает день на цыпочках сорочьих,
нисходит свет на стылые поля.
Черны деревья, но светла дорога...
Черны дома, но бел над ними дым...
На свете бы, -
и счастливо и долго, -
и жить да жить не только молодым.
Угли... Хворост...
Ветер пламя простёр...
Петушиная песня пропета...
И не так уже ярок костёр
при избытке небесного света.
Окунувшись в рассветную кровь,
птицы стайкою, -
и с вдохновеньем, -
исполняют без устали вновь
предков гимн переливчатым пеньем...
Научись, друг -
ведь время не ждёт, -
доброте той, всегда неизменной,
устремившей свой взгляд в небосвод
в самом сердце бескрайней Вселенной.
Быть может, я заброшен ветрами
в соцветье лилии по осени...
Как хороши цветы рассветные
с улыбкой, свежестью и с просинью.
Росой божественной пропитаны,
лучами солнца в меру сдобрены,
до сей поры ещё невиданны,
цветок к цветку - ну как подобраны!
Мне кружит голову соцветие
тех лилий ночью, в сновидение...
И за больных людей в ответе я,
за их за творческое рвение.
Пленит и нежностью, и строгостью
названье "Лилия" божественно,
как полевой цветок над пропастью, -
нарядный, - высится торжественно.
Сам Бог даёт семейству "Лилия"
надежду, веру в выживание.
И потому мои усилия
несут любовь и понимание.
КРУГОВОРОТ ВРЕМЕНИ
Да, ты ходил дорогами моими,
искал меня за каменным Уралом,
дал в руки птицу с крыльями тугими,
а сердцу - песню с солнечным накалом.
И долго мы с тобою были вместе,
по жизни шли,
как брат с любимым братом;
как две реки, сливались наши песни;
как две берёзы, мы стояли рядом.
С тех пор прошло
почти тысячелетье,
я умудрился заново родиться.
Другого я певца и брата встретил,
хотелось бы ему с тобой сравниться.
И всё равно мы встретимся с тобою, -
одна судьба нас в мире повязала, -
у моря, власть где отдана прибою,
за тихой речкой, в дебрях краснотала.
И мы поймём, что не беда - разлука,
коль состоялось позднее свиданье.
За все года, где от тебя ни звука,
искать не надо будет оправданья.
Ручей скакал с уступа на уступ
неистово, безудержно, певуче,
ни берегов, ни желобов, ни труб
не признавая, доверяясь круче.
Он извивался, скатывался вниз
и забавлялся ролью водопада,
и расшибался на туманность брызг, -
и думалось, что это так и надо...
Не глубь земли, а голубой ледник,
сползавший, таявший - причина тока...
Ручей кидался в бок и напрямик, -
скакать бы лишь, скакать - нет выше прока!
Возьми он вправо - и открылась бы
прелестная, в зелёной мгле долина,
но он левее взял своей судьбы, -
болотная ручей всосала тина.
Его с вершины горного хребта
раскованным, расхристанным сносила
пьянящая, чужая высота...
Ручей же верил, - собственная сила...
Сказал Урал:
"Бери, что хочешь,
не ограничив выбор свой.
Когда перо своё отточишь,
подарки песнями воспой,
что будут славить без умолку
в отпущенный мне Миром срок -
зарницы городов посёлков,
и труд людей, и мощь дорог;
рек синеву, озёр просторы,
поля, и пашни, и луга,
леса, зверей и рыб, и горы,
непроходимые снега.
И тихий свет лесных избушек
бери, ничто не растеряй;
бездомных забирай кукушек,
приметь стрекоз, - ведь ты курай!
Кумыса воспевай целебность,
ручья, к которому приник,
и нежность девушек, и ревность,
и верности светлейший лик"
И вмиг - ни шороха, ни звука...
Я врос в Урал, ему - родня...
Слова те стрелами из лука
умчались в дали от меня,
блеснув так ярко на прощанье...
Тишь и земная благодать...
И то святое завещанье
курай обязан оправдать.
Ты, край мой таёжный,
мой каменный край,
красою тревожной
под солнцем сверкай.
Коль каменный идол
тебя сторожит, -
и тайны не выдал
твой мох-малахит.
Зелёная змейка -
клубок колдовской,
ты только посмей-ка
нарушить покой
волшебной хозяйки
Зелёной горы,
зелёной лужайки,
июльской жары...
Дремучая хвоя,
босые года.
Здесь небо седьмое
моё навсегда.
Компьютерная интерпретация картины А.Фонвизина "Майя Плисецкая в роли Хозяйки Медной горы".
Табун стекал с горы на водопой,
и щёлкал вдалеке пастуший кнут.
День, как щенок ещё полуслепой,
а спуск к реке извилист, тёмен, крут.
Мне не спалось, я вышел на крыльцо,
туман чуть оторвался от воды -
клубился, полз, образовав кольцо,
и сам свои зализывал следы.
А я всё нянчил боль свою, стерёг,
сам при себе и лекарь, и сестра.
Забыть разрыв наш - не хотел, не мог.
Наверно, просто не пришла пора.
Везде, во всём мерещился твой лик,
твоё лицо бело, как первый снег.
Был миг один, всего какой-то миг,
а вот тоски не утолить вовек.
Звёздные объятья...
Как у королев,
золотые платья
снова у дерев.
Синие просторы,
яркий лунный свет
приковали взоры,
как вселенский след.
Нет дороги выше -
то судьба, то риск...
Тишина... Лишь слышен
комариный писк.
Всё, что в мире, - кровно,
жить бы, не юля...
И в раздумье словно
замерла Земля.
Что обязан знать я?
Как ускорить шаг?
Звёздные объятья -
Всех путей аншлаг.
Вот туча-бегемот
вползла на луг,
дохнула так,
что вздрогнула округа.
Глазами сына
я гляжу вокруг,
и сразу понимаем
мы друг друга.
Вот ливень встал -
подобие стене,
и выпростались молнии из тучи,
стоного зашагали
по стерне,
как лапы
долговязые паучьи.
Вновь испытав
и ужас, и восторг
от первозданной мощи
света, звука,
я с временем реальным
связь расторг
и в мир гляжу
уже глазами внука.
Чем старше мы,
тем, перейдя на рысь,
быстрее годы
мчатся с нами вместе.
Пусть время мчится, -
сам не суетись,
будь верен
совести, добру и чести.
Поддакиванья, лести
не ищи,
не гнись под словом, взглядом, -
ты не ива;
как лист осиновый,
не трепещи
от всякого случайного
порыва.
Коль тяжесть ощутишь,
и не на миг,
в душе тотчас
не взращивай сомненья:
снесёшь тот груз,
ты к тяжестям привык,
тащи сам свой багаж
долготерпенья...
Уж заморозки по утрам...
Не надо, не грусти, -
ведь нашей юности цветам
вовек не отцвести.
И не умолкнуть соловьям,
что пели песни нам.
Не отцвести нашим садам,
не зарасти следам.
Нам славить время суждено,
прочь уходи, тоска.
И ветром вырвано зерно
не зря из колоска.
Пусть лето в осень перейдёт,
зимы придёт черёд,
но по весне зерно взойдёт,
цветок подарит плод...
Как не закрыть пути ветрам,
текущим плавно дням,
так и цвести нашим садам,
петь нашим соловьям.
Эта ночь за живое брала,
хоть была и туманной, и длинной.
Эта ночь отпылала до тла
над великой таёжной пустыней.
Отгорело уже, отцвело,
что привязывало, - без цепочки, -
как собаку родное село,
как к болоту упругие кочки.
От забот, от всего вдалеке...
Жизнь чудесна, навек неоплатна,
будто снова - синица в руке,
всё насквозь, до озноба, понятно.
Никакой не попутает бес,
не обманут - вселенской золою...
Эти звёздные выси небес
невесомо парят над землёю...
Немало встречал я различных людей,
их слёз, и обид, и улыбок,
и тех, что бывали и злей, и лютей
от неудач и ошибок.
У зла и добра - как бы вместе пути,
случается - зрячий не видит.
Несложно до ругани, ссор снизойти,
когда тебя кто-то обидит...
Я брёл по сугробам и шёл по росе,
ведомый людьми и судьбою,
нередко смеялся и плакал, как все,
но всё же - остался собою!
Когда меня сгибают неудачи,
растерянность душой овладевает,
бессонница и страх, - бывает всё, -
я вспоминаю о хороших людях,
о самых близких и не очень близких,
о тех, кто повстречался мне в дороге, -
об искренних, с распахнутой душой...
И мне становится легко на сердце.
Я знаю, -
в шторм всегда всплывают - накипь,
и разный хлам из глубины, со дна,
и я, такое видя очищенье,
спокойно к людям со своею ношей
иду, - и свет сияет впереди...
Дома мне привиделся недавно
радостный, забавный, странный сон,
и к тому же -
с подковыркой явной:
будто я, крылат и невесом,
опускаюсь плавными кругами
с голубых заоблачных высот
вниз...
С Земли же -
машут мне руками
и кричат: куда тебя несёт!
мест здесь нет!
лети вослед за птицей!
рассекай небесную парчу!..
Так ведь и не дали приземлиться,
неужели всё ещё лечу?..
Вновь думы разбегаются мои,
как резвые отары по нагорью.
Попробуй-ка их вместе собери, -
как кудри, жизнью вырванные с болью.
Не кинешься им вслед вперегонки,
и не удержишь, будто плоть, в неволе.
Подпрыгивая, к берегу реки
они спешат, как перекати-поле...
Вершит свой путь, всему наперекор,
времён нерасторжимых вереница.
И зло грозит добру, и до сих пор
людей по странам развела граница.
А думы всё - о новом, светлом дне,
в нём - сокровенные мои заботы,
судьба его небезразлична мне,
как птице в синь манящие высоты.
И от степей и до Уральских гор,
охватываю мыслью мир зелёный,
и непрерывен, зорок мой дозор,
и чуток слух...
И в тишине бессонной
всё думаю о страждущей Стране,
о днях былых и о грядущем дне...
Твой взгляд -
и жаркий, и молящий...
Движенье пальцев по щеке...
Каким оно нам мнилось,
счастье,
у тех излучин на реке?..
Как мы дерзали...
Как хотели
дождаться солнечных минут...
И как мечтали
о метелях,
что наши беды заметут...
И всё
о чём-то нам вздыхалось...
Всё что-то грезилось в тоске...
А счастье?..
Видно, там осталось,
у тех излучин на песке...
И суета, и тяжба с мелочами,
и нервность -
всё осталось позади...
Как птиц,
надежды с ранними лучами
на волю выпускаю из груди.
Они взлетают,
затевая танцы, -
стрижи, кукушки, ласточки, скворцы,
поют синицы, -
юности посланцы, -
улыбчивую песню: ци-ци-ци...
И соловей безудержен, неистов,
рванулся -
петь все ночи напролёт,
не заглушая мелодичных свистов,
не выдвигаясь из певцов
вперёд...
Какой ансамбль,
хор, - ежели хотите, -
вот красота, вот истинный уют...
Прислушайтесь на миг,
не проходите,
надежды-птицы те для вас поют.
Наложил он на имя запрет,
не открылся другим поколеньям...
"Неизвестный армянский поэт" -
начертали под стихотвореньем.
Понимаю певца до конца,
утверждал он, той памяти стоя:
важен стих, а не имя творца;
подвиг сам, а не имя героя...
А бывает - отнюдь не секрет -
имя есть, и награды, и званья,
но, однако, ни капельки нет -
божьей искры, азарта, призванья...
Немощна, ворчлива, бледнолица...
Спутница совсем не по летам,
мысль - пора бы мне угомониться -
наступает, ходит по пятам.
Не лихачу, не гоню по трассе,
на руле - спокойная рука,
зорок глаз... Но много ли в запасе
остаётся дров и огонька?
Опыт мне подсказывает сразу:
порох, мол, в пороховницах есть, -
всё ещё при мне - душа и разум,
и пока не заржавела честь.
Не пришла пора угомониться
и себя покоем окружить.
И покуда будет сердце биться,
мне с любовью велено дружить.
Помню чётко вас красивою,
развесёлой, озорной...
Вы идёте молчаливою
мимо, мимо, стороной.
Оттого и мне не пишется,
остудила вдруг печаль.
Листья тополя колышутся,
улетают птицы вдаль...
Тяжело мне без приветствия
в ваших выцветших глазах
разглядеть вмиг тайну бедствия,
словно бурелом в лесах.
Может, скука заведения
вас застала в выходной;
может, смена впечатления
тяготит вас не впервой?
Возвратите взгляд приветливый,
тот - весёлый, озорной,
искренний и не кокетливый,
в этот, в этот выходной.
И свою печаль прогоните,
и моей исчезнет след.
Вы мне заново напомните,
что я всё ещё поэт...
Как коротка пора
тепла, цветенья...
Вновь краски
начинают увядать...
На переломе осени -
смятенье...
Зима к весне
впадает в благодать...
И лишь тебе, поэзия,
как свету
от солнца,
нет ни края, ни конца...
Коль ты Поэт,
и, окунувшись в Лету,
ты воспоёшь и сына и отца.
Вселенная -
поэзии начало,
чей - вечен срок,
распев - её удел,
в ней солнца лик,
она нас обвенчала
с мечтой,
с надеждой
и с величьем дел...
Поэзия - просторна...
Вошли в мои слова
и борозды, и зёрна,
и неба синева,
и моря позывные,
и нити синих рек,
и дали островные,
и будней вечный бег;
в них вовсе не случайны -
и радость, и беда,
признания и тайны,
ошибок чехарда,
и страсти озорные...
Не зря, волнуя грудь,
мои стихи земные -
крылатые чуть-чуть...
Разум наш мерцает...
Напряжение...
Нервы не выдерживают боли...
В мир приходим непременно с плачем,
а живём - то с посвистом, то с песней.
Любим наносить другим удары,
окружать их -
злостью, едкой склокой.
Выдаём за правду ложь нередко,
позабыв, какое сеем семя...
Обопрись, душа, на мысль
над бездной,
обопрись на опыт всех столетий...
Ясновидицей мечта приходит,
а уходит - молниею в небо.
Мир огромен, да так -
беспредельно в него восхождение,
перед нами пока
в эту высь -
ни дорог, ни следа...
Перекличку веков
сохранит круговое движение,
но возврата к истокам
не будет уже никогда.
Не меняя орбиты,
восходим мы выше и выше,
предрассудки, сомненья, препятствия
смело поправ...
Голос наш,
что прорезался,
звёзды однажды услышав,
может, тоже откликнется,
знак свой ответный подав...
Ветер тучи сгоняет в зенит,
вечер вызнобив возле села...
Тетива горизонта звенит,
и дорога летит, как стрела...
И луна по-над Русью трещит,
как монгольского воина щит...
Нет, я не мучаюсь виной,
не устремляюсь к раю...
Как человек насквозь земной,
на небеса взираю.
Им придаю на склоне лет
особое значенье:
Земля - подробнейший сюжет,
а Небо - обобщенье...
В лугах, в садах гудят шмели
и бабочки порхают,
и родники из-под земли
прозрачно вытекают.
Скользят, прогретые насквозь,
их струйки в даль немую,
а я им подставляю горсть
и воду пью живую.
Кувшинка в заводи цветёт,
туман при зорях тает.
Груз повседневности, забот
меня к земле сгибает.
На горизонте лес стеной
придвинут как бы к краю...
Как человек насквозь земной,
на красоту взираю...
Мотив назрел, он свеж,
он только вымылся,
он ливню подставлял весёлый лик..
Не ясно только - явью или вымыслом
он предо мною празднично возник.
В нём простота и естество слияния
цветка и неба, а не быт, не чад.
Конечно, он возник не без влияния
рубцовских песен, что во мне звучат.
В нём соловей не заглушён сороками:
"Россия, Русь, храни себя, храни..."
Себя сверял я вот с такими строками,
мне будут вечно дороги они...
Братва юнцов бежит, мечтой влекомая,
и парусит былинностью рубах.
О, племя молодое, незнакомое!
Цветов и мёда привкус на губах...
Лист осенний - память лета,
сохрани его, мой друг,
в книге местного поэта:
он во время зимних вьюг
вновь тебе подарит август,
лес со звоном распахнёт,
и в душе поселит радость,
нежность в сердце всколыхнёт...
И цветы - кукушки слёзки -
вспомнишь, кроме всех цветов,
и весёлый лик берёзки,
колкость роз и их кустов.
Этот лист тебя согреет
славной песней о былом...
Подними его скорее,
дышит он ещё теплом.
Окно открыто... Дождь струится,
стучат все капли дружно в лад.
Сумеет досыта напиться
и посвежеть, умывшись, сад.
Трепещут листья... На дорожке
озвучен гравий, будто там
незримые шагают ножки...
Бьют струи резко по цветам.
А гром раскатистый бормочет.
И сад дрожит, грозой пленён,
что сетью тонкой серой хочет
объять весь низкий небосклон.
Хоть будет грозная стараться -
уже наметился просвет,
и серость стала испаряться,
и грома синь накрыла след.
Закрыв глаза, стою, внимая,
как мокрый сад поёт в тиши.
Смывает свежесть дождевая
всю накипь прежнюю с души...
ПРОЯВЛЕННАЯ ФОТОГРАФИЯ
Из ванночки маленькой, чёрной
глядит молодое лицо:
взгляд - милый, игривый, задорный,
а в мочке - сверкает кольцо...
Под лампой багровой - хохочет
лицо в закипевшей волне.
Из вод оно вырваться хочет,
желает рвануться ко мне.
Мечтает глазами скорее
приплыть, укрощая волну...
Тебя я дыханьем согрею,
всей памятью к жизни верну.
Но ты неподвижна, застыла,
разгладилась волн полоса.
Наверно, меня позабыла -
лишь с фото сияют глаза...
Дыханье варненской степи
переплавлялось в жар,
как будто в небе печь топил
незримый кочегар...
Свежо под сенью тополей, -
но краток перерыв...
Трудились мы, чтобы скорей
сердец унять порыв.
Любовь - как синий водоём,
глубин чьих не познать...
И сумерки... И мы вдвоём...
И друг наш - сеновал.
Там были запахи густы,
и дуло из щелей,
и нежно грела руку ты
мою в руке своей.
О чём это тополь бормочет,
ветвями вовсю шевеля?..
Навстречу несущейся ночи
закатом пылает земля.
И лилия шутит с волною, -
все в брызгах кудряшки цветка.
А небо - цветного покроя,
лиловое, как и река...
И с телом сливается тело,
таинственны сполохи глаз.
И всё, что душа захотела,
свершится, наверно, сейчас...
Любовь у нас была похожа
на негасимую звезду.
Ищу её - и не найду,
и лишь тоска мне сердце гложет.
Ещё недавно нам вдвоём
так весело и славно пелось.
Теперь гляжу в лицо твоё
и думаю: куда всё делось?
Ты с фото на меня глядишь, -
в разлуку вечную не верю, -
и словно с грустью говоришь:
"В самом себе ищи потерю..."
Мы собирали яблоки литые
и отдыхали, глядя на Шершни...
Поблёскивали крыши золотые,
цветы качались в травах, как огни...
И всё длиннее становились тени.
Последний луч, проворный и косой,
По Т-образной соскользнул антенне,
прошёл по полю светлой полосой.
Густел и тяжелел вечерний воздух,
и разливалась по округе мгла.
А в тёмном небе зажигались звёзды, -
в нём как бы света музыка жила.
Здесь такая большая вода,
будто небо на землю упало.
Долго шёл я сюда сквозь года, -
и желанная встреча настала...
Я себя находил и терял,
повторяя в миг отдыха краткий:
где-то ждёт меня синий Урал,
где-то ждёт меня синий Зюраткуль...
Это озеро на высоте
глубиной и своей синевою
прибавляло мне силы везде,
хоть и был далеко от него я.
Встаньте, годы мои! Не спеша,
расскажите хоть малую малость,
как одна человечья душа
да к самой же себе пробивалась...
Чтобы нежила душу, ласкала любовь,
чтобы счастье в ней не отцвело,
обратить надо в пепел
лишь несколько слов:
"Одиночество", "Ненависть", "Зло",
Нужно выдумать -
радость и водопад,
на прибрежном песке следы,
нескончаемый август и звездопад,
и рассвет, что красит плоды.
Упадёт на плечи тогда тишина,
и тепло небес обоймёт, -
будет музыка сердца
внятно слышна,
снова жизнь вокруг расцветёт!
А деревья-то всё зелёные,
а в озёрах - вода в цвету,
а денёчки-то раскалённые...
Листья длинные, заострённые -
и все тянутся в высоту.
В небе голос птиц переливчатый...
Камни скал в кореньях витых, -
видно, скалы с душою отзывчивой,
раз деревья растут на них.
Над рекою кручи размытые,
я на срез отвесный гляжу.
Будто в недра земли открытые
по ступенькам цветным вхожу...
Ветер с каждой ромашки сдувает росу...
Мир - в объятиях красок небесных и света...
Над разливом зари пламенеет лазурь,
горы - сине-зелёного цвета.
Как же долго сокрыта была чистота -
то буранною стужей, то мглою ночною.
Мнилось мне: будет вечно отныне седа
эта местность, укрытая снежной грядою.
Но иные одежды на каждой горе,
И заря украшает их просто и мудро...
Вырастает селение на пустыре
из тумана, приветствуя юное утро.
Ты мне снишься...
Не видя, не глядя,
вскинув руки, к тебе я бегу...
Ты отходишь -
волос твои пряди
я ловлю и поймать не могу.
Стал я выглядеть старше годами
без тебя - молодой, золотой...
Я бегу за твоими следами,
лучезарной пленён красотой,
и тебе лишь букеты из лилий
прямо в руки бросаю:
лови!..
Принимаю весенние ливни
за напевы и ласки любви!
Я с криком проснулся:
во мраке ночном
за окнами гулко
шарахался гром.
И молнии мчались
за кем-то вдогон,
а пол колебался
под собственный стон.
Наружу я выбежал -
город исчез,
как будто бы занавес
рухнул с небес...
Словно в платье балетное
разнаряжена лебедь, -
и приходит рассветное
время в ласковый трепет.
Лебедь крылья разбросила,
замедляя движенье...
В светлом зеркале озера -
твоё отраженье.
И восторг, и отчаянье
без тебя, златокудрой.
Словно парус, отчалила
ты в осеннее утро.
Всё равно, по чьей вине -
срок разлуки долог.
Одиночество во мне
ноет, как осколок.
Блеск зрачков и смуглых щёк,
локон вьётся круто,
и натянут свитерок
прямо вмиг как будто.
Но, прощай, прости, забудь...
Вновь тебя, ревнуя,
где-нибудь, когда-нибудь
с кем-нибудь сравню я...
Память, замыкая круг,
будто ненароком
обожжёт касаньем рук,
позабытым током...
Себя один в тиши
я воздухом врачую.
А надо мной - стрижи:
"Ну, здравствуйте!" - кричу я.
И каждый лёгок, лих, -
привольно на свободе.
Я счастлив, что у них
уже птенцы в полёте.
Машу им вслед рукой:
Счастливый путь, стрижата!
И песней молодой
вся облачность объята.
Вспыхивают нехотя зарницы
над уральским гребнем Откликным.
Хвойный лес как будто бы дымится,
тянет ветром - северным, сквозным...
Пахнет можжевельником... Темнеют
травы луга... Чмокает вода...
На дороге - лужи лишь чернеют,
всюду - ни единого следа.
И совсем разжижена, размыта
станция Кувалжиха дождём.
Молнии... И ухает сердито
где-то под Воздвиженкою гром.
Тобой любуюсь я, -
сквозная, продувная, -
ты осень не моя,
ты осень проходная.
Другая мне мила -
огниста, рыжевата,
что по тропе мела
листву - сплошное злато.
Мне, видно, чудодей
прислал её на счастье.
И злата золотей
ты шла по ней, глазаста.
Замедлен листопад, -
успеешь, мир побелишь...
И ярок ещё сад
благодаря тебе лишь.
Такое не забыть,
как первое свиданье.
Дано мне век любить
её неувяданье.
Снег в предгорьях, на хребтах Урала
и в заречном глинистом логу.
Полыхают ветки краснотала
на миасском низком берегу.
Холодно, безоблачно, бесстрастно -
приутихли даже ветряки.
Но среди сугробов так прекрасно
неозябшее лицо реки.
Но упорно двигается наледь, -
в ширь, в длину - велик её оплот.
До весны упрячет воды заметь
снежная и синий-синий лёд...
И с рекой прощаюсь я на мысе,
хлёсткий ветер по лицу сечёт.
Но весёлой согреваюсь мыслью,
что и подо льдом вода течёт.
Вдоль опушки рощи,
около скирды
вьются по пороше
свежие следы.
Разбираю почерк:
зайчик - прыг да скок,
косачей цепочка,
птичий бисерок.
Кружево и вышивка
гладью и крестом...
Вот виляла мышка
маленьким хвостом.
Чудо что творится!
Будто школьный класс
пачкает страницы -
кто во что горазд!
Сидят и не враждуют меж собой
серьёзные орлы, смешные совы,
сработанные резчика рукой -
кудесника с ухватками Бажова.
Хозяин улыбается, строча
свои стихи, над ними воспаряя.
А рядом, несравненна и свежа,
струится песня дерева живая...
Так и живёт он - весь в цветах, в мечтах
и чудодейных любопытных птицах!
Крик петуха и крик небесных птах
мне слышен на любых его страницах...
У всех такое впечатленье,
что у весны нехватка сил:
знобит её, но отопленье
котельщик Мира не включил.
И снег мешает в даль всмотреться,
дом ближний еле различим.
Одно желание - согреться,
и мы скорей в дома спешим.
И вновь серебряная хвоя
стучится в стылое стекло...
А на морозе бродят двое,
им - тепло...
Не верю
непогодью затяжному...
А вот и вышел
по весне из дому, -
и рядом клён,
в объятиях зарниц,
был полон
малых неприметных птиц.
Пичуги, поднапрягшие усилья,
за пол-минуты прекратили гам,
отщебетали, расправляя крылья,
и разлетелись по своим делам.
Они ведь из крылатого все рода, -
судачили, наверно, про апрель...
И надо же -
улучшилась погода,
и звонкая взметнулась в небо трель.
Отпечатано с оригинал-макета заказчика в издательстве "Челябинский Дом печати". Формат 70 х 901/32. Печать офсетная. Усл. п. л. 6,96. Тираж 1000 экз. Заказ 3247.
454080 Челябинск, Свердловский пр-т, 60.


text:
Это стихотворное переложение русской народной сказки "Царевна-лягушка", сделанное Евгением Ивановичем Рединым. Книга была издана Детгизом в 1956 и 1958 годах.
Е. И. Редин родился в 1882 году в селе Торопове Калужской губернии, в семье учителя. Последние годы жизни посвятил стихотворной обработке русских народных сказок. Умер Е. И. Редин в 1957 году. Незадолго до смерти закончил стихотворное переложение "Сказки о гусляре".
Царством некоторым встарь
Своенравный правил царь.
Пировать любил он очень,
Пировал и дни и ночи,
И за пиром у стола
Он вершил свои дела.
А царица, не скучая,
Всем хозяйством заправляя,
За пять первых брачных лет
Принесла на белый свет
Трёх детей. И, сыновьями
Похваляясь пред гостями,
Каждый раз богатый пир
Царь давал на целый мир.
Выше старшего - Антона,
Крепче среднего - Сафрона,
Вырос третий сын - Иван.
И кудряв он, и румян,
И удачлив, и приветлив,
На ученье скор и сметлив,
В играх, плясках - удалец,
В битвах - первый молодец.
Скоро сказка говорится,
Да и время быстро мчится.
Двадцать с лишним лет прошло -
Словно в море утекло.
Как-то раз, когда в светлице
Царь беседовал с царицей,
Три царевича вошли,
Поклонились до земли,
Да и стали молча рядом.
Глянул царь пытливым взглядом,
Видит - смотрят неспроста,
Словно совесть нечиста.
Сыновьям он молвит: "Ну-ка,
Что у вас там за докука?
Или плохи пироги?
Иль сносились сапоги?
Иль затеяли забаву -
В поле ехать на облаву,
Иль в поход на басурман?
Говори хоть ты, Иван".
Тут Иван вперёд выходит
И такую речь заводит:
"Царь-отец, царица-мать!
Не извольте в гнев принять.
Мы живём у вас раздольно,
И всего у нас довольно.
Не плохи нас пироги,
Не сносились сапоги,
Не нужны нам и забавы -
Ни звериные облавы,
Ни поход на басурман...
Правда, есть у нас изъян,
Иль, вернее, недохватка,
Да другого, вишь, порядка
Это... к этому... к тому..." -
"Ничего я не пойму, -
Перебил тут царь Ивана. -
Говоришь ты больно странно.
Отвечайте мне все враз:
Что за дело есть у вас
И чего вам не сидится?"
"Царь-отец, дозволь жениться!" -
Отвечали все втроём,
На пол бухнув пред царём.
Мать с отцом переглянулись...
"Что вы, детки! Аль рехнулись?
Из пелёнок да в мужья!
Вот возьму-ка плётку я!.."
А они в ответ всё то же:
"Разреши жениться всё же.
Народим тебе внучат -
Сам де после будешь рад".
Царь с царицей так и эдак,
Те - своё. И напоследок
Царь-отец промолвил так:
"Дело это - не пустяк.
Утро будет мудренее -
Спать ложитесь поскорее.
Утром - все на царский двор,
Там и кончим разговор".
Подобрав кафтанов полы,
Братья чинно встали с пола,
Поклонились до земли,
Повернулись и ушли.
Утром только цветом алым
Зорька в небе запылала,
А уж братья тут как тут -
На дворе царёвом ждут.
Пробуждается столица.
Вот и царь, а с ним царица.
Сыновей он подозвал
И такую речь держал:
"Мы с царицей ночь не спали,
Долго думали-гадали
И решили наконец -
Под венец так под венец!
Раз уж так - скорей за дело:
Принесите самострелы!" -
"А на кой они нам ляд?" -
Сыновья тут говорят.
"Приказал - так, значит, нужно.
Ну, живее!" Братья дружно
С места бросились тотчас
Исполнять царёв приказ.
Притащили самострелы,
Стрел колчан набрали целый,
Ждут, что дальше скажет царь,
Их отец и государь.
"Эва, - молвил тот, - куда там
Столько стрел!.. Одной на брата
Вам довольно. Станьте врозь
Да стреляйте на авось.
А потом идите сами
За своими за стрелами:
Где найдёте стрелы, там
И невесты будут вам.
Пусть судьба распорядится -
Ведь недаром говорится:
Суженую и конём
Не объедешь нипочём".
Братья тотчас взяли в руки
Самострельчатые луки,
Наложили по стреле,
Стали твёрже на земле.
Тетивы их зазвенели,
Стрелы в воздухе пропели
И пропали вмиг из глаз.
"Ждут теперь невесты вам, -
Царь промолвил. - Отправляйтесь
Да без них не возвращайтесь!"
К югу старший брат, Антон,
За стрелой пошёл. Софрон
Было по праву руку брату
И направился к закату,
А Ванюша в путь потёк
Полевее - на восток.
Царь по случаю такому,
Дня не тратя по-пустому,
Ожидаючи троих,
Пировал за четверых...
...Старший сын спешит обратно;
Едет он с невестой знатной:
Дочь боярскую нашла
Легкокрылая стрела.
Вот четвёртый день проходит.
Мать с окошка глаз не сводит.
...Ввечеру во весь опор
Тройка мчит на царский двор.
Средний сын спешит с заката
В дом с невестою богатой:
Дочь купецкую нашла
Легкокрылая стрела.
Между тем Иван к востоку
Шёл да шёл, не зная сроку.
От села спешит к селу,
Ищет он свою стрелу.
...А места кругом всё глуше,
Встречный ветер свищет в уши,
Он несёт громады туч.
Всё пустынно, лес дремуч,
Да кустарник, да болото.
Уж и петь-то неохота!
"Ишь, проклятая стрела
В глушь какую завела!"
Вдруг он видит - у кусточка
На глухом болоте кочка,
А на ней стрела лежит,
Наконечником блестит.
На стреле сидит лягушка,
Сероспинка-белобрюшка.
Смотрит - глазом не моргнёт,
Словно здесь кого-то ждёт.
Подошёл царевич ближе,
Молвит с сердцем: "Вот поди же!
Знать бы - вовсе б не искал,
Сапоги лишь истаскал.
Шутит, вишь, судьба со мною..." -
И нагнулся за стрелою.
А лягушка в этот миг
На плечо к Ивану - прыг
Да ему по-человечьи
Говорит: "Иван-царевич,
Ты возьми меня с собой,
Отнеси меня домой.
Должен ты на мне жениться".
На неё Иван дивится:
От лягушки в первый раз
Человечий слышит сказ.
Пораздумался немного
Да в обратную дорогу
С лягушонкою пошёл -
Благо, не был груз тяжёл.
Ветер стих умчались тучи,
Расступился лес дремучий.
Путь назад куда как скор -
Вот пред ними царский двор.
К ним навстречу из светлицы
Выбегает мать-царица,
Бросив пир, спешит отец
Сына встретить наконец,
А за ним неторопливо,
Горделиво и спесиво
Братья старшие идут
И невест с собой ведут.
А Иван стоит невесел,
Буйну голову повесил.
"Где, Ванюша, долго был? -
Царь-отец его спросил. -
Есть ли вести о невесте?" -
"Был отсюда вёрст за двести.
Там в болотине стрела
Мне невесту и нашла..." -
"А кого ж?" - "Да, вишь, квакушку..."
И с плеча он снял лягушку.
Тут такое началось,
Что хоть просто сказку брось.
Кто кричит, а кто хохочет,
Мать бежать топиться хочет,
Братья в голос: "Ха-ха-ха!
Хорошо, что не блоха!"
И невесты их туда же:
"Что блоха!.. Лягушка гаже,
Во сто раз мерзей блохи!.."
"Ги-ги-ги!" да "хи-хи-хи!"
Царь-отец, на них не глядя,
Правой рученькой погладил
Лягушонку по спине
Да промолвил: "А по мне -
Не в лягушьей коже сила.
Коль судьба так рассудила,
Значит, дело в самый раз.
Обвенчаем нынче вас".
А как вечером венчали,
Из невест одну держали
Пред налоем и попом
На подносе золотом.
По скончанию обряда
Царь поздравил всех, как надо,
И сказал: "Ну, в добрый час!
А теперь даю наказ
Каждой дочке в одиночку -
По ковру расшить за ночку
Да по хлебу спечь к утру.
Вот тогда я разберу,
Хороша ли кто, плоха ли".
Две невестки заскучали,
Слыша это, но потом
Указательным перстом
На лягушку стали тыкать
Да опять над ней хихикать -
Мы, мол, вышьем да спечём,
А лягушка - нипочём.
Две невестки печь топили,
Тесто квасить становили -
Подойдёт, чай, до поры!
А покуда за ковры
Обе сели под лучиной
Да без дела над холстиной
Языком мололи час.
Притомились обе враз,
Одолела их зевота.
"Ох, вздремнуть охота что-то! -
Говорит одна другой. -
Нету мочи никакой!.."
...Поутру - и смех и грех! -
Кое-как да всё наспех
Да друг друга попрекая,
Принялись та и другая
Снова печку разжигать,
С пола тесто подбирать...
Впору бросить бы им дело,
Да блажная мысль засела,
Что лягушке всё равно
Шить и печь не суждено -
Значит, царь её осудит
И доволен ими будет.
А Иван повечеру
К своему пошёл двору,
На плече неся подружку -
То ль девицу, то ль лягушку.
Проклинаючи судьбу,
Он вошёл к себе в избу
Да на лавку опустился.
"Лучше б я и не родился,
Чем терпеть такой позор!
Жил спокойно до сих пор -
Нет, пришла же дурь жениться!"
А лягушка суетится,
Так и скачет вкруг него,
Муженька-то своего.
Взял Иван лягушку в руки,
Приласкал её от скуки:
"Что ж нам делать-то, мой свет?"
А она ему в ответ
Молвит речью человечьей:
"Не горюй, Иван-царевич,
Не печалься, не томись,
Лучше спать скорей ложись.
Это дело - безделушка,
Не работа, а игрушка.
Я придумаю за ночь,
Как и в чём беде помочь".
Услыхав такие речи,
Ей не стал Иван перечить -
Лёг, разок-другой вздохнул,
Богатырским сном заснул.
А лягушка кувыркнулась,
Кожу сбросила, встряхнулась
И встаёт из кожи той
Свет-царевной молодой,
Василисою Прекрасной.
Встала краше зорьки ясной,
И румяна, и нежна,
Как берёзонька, стройна.
С пола кожу поднимает
Да за печь её бросает,
А потом в ладоши бьёт -
Мамку-нянюшку зовёт.
Дверь со скрипом растворилась,
Мамка-нянюшка явилась,
С нею десять молодых
Красных девушек сенных...
"Ох ты, мамушка родная,
Не управлюсь тут одна я.
Нужно мне в короткий срок
Для царя испечь пирог,
Вышить коврик для царицы".
Мамка молвит: "Потрудиться
Для тебя, душа моя,
Всякий час готова я,
Ты одна - моя забота!"
И пошла у них работа
В двадцать с лишним женских рук.
Дело делалось не вдруг,
По порядку, да с терпеньем,
Да с великим разуменьем.
А когда алел восток,
На столе стоял пирог
И лежал ковёр расшитый.
...Их царевна проводила,
За труды благодарила
И сказала: "Скоро, знать,
Позову тебя опять.
Уж прости, коль потревожу".
А потом надела кожу
Да лягушкой у стола
И сама вздремнуть легла.
Поутру лягушка рано
Поднялась будить Ивана.
Сел царевич и глядит -
Перед ним пирог стоит:
Целый город с теремами
Да с зубчатыми стенами;
В колоколенках церквей
Видны спины звонарей;
По углам - четыре башни,
И, чтоб было жить не страшно,
Этот город сторожа,
В башнях ходят сторожа.
Всё цветисто и красиво.
"Ну, кажись, такого дива
Не видал я отродясь", -
Говорит Иван дивясь.
Поглядел потом правее -
Так и ахнул: "Ну затея!
Это что ж?" Ковёр лежит,
Златом-серебром расшит,
А на том ковре всё царство -
Всё царёво государство.
Не ковёр, а чудеса!
Тут и море, и леса,
Пашни, степи, горы, долы,
Города, деревни, сёла,
Реки блещут бирюзой,
Птицы в зелени густой,
Зверь лесной таится в чаще -
Всё, как в жизни настоящей!
Три часа Иван сидел -
Всех чудес не разглядел.
А лягушка знай хлопочет -
Проводить Ивана хочет:
Царь, мол, ждёт - пора к нему.
"Если ж спросит, почему
Я с тобой не прискакала,
Объясни, что, мол, устала,
Ей подняться-то невмочь:
Ведь работала всю ночь,
Утомилась до упада -
Много ль ей, лягушке, надо!
Спит теперь без задних ног,
Добудиться, мол, не смог".
А тем часом в самом деле
Царь с царицею сидели
В лучшей горнице своей,
Поджидая сыновей.
Вот и входят к ним с поклоном
Сыновья - Антон с Софроном.
По ковру в руках у них -
Вроде тряпок половых.
Позади несут их жёны
Хлебы, наспех испечёны,
В виде двух больших лепёх.
И взглянуть-то не дай Бог -
До того лепёхи плохи.
Посмотрел царь на лепёхи,
Посмотрел царь на ковры,
Молвит: "Это вот дары!..
Я видал подарки всяки,
Да ведь хлеб-то ваш собаки
Есть не станут. Стыд и срам!..
Взять да бросить хлеб свиньям!
Эти ж грязные тряпицы,
Постирав, на половицы
За порогом разостлать,
Чтобы ноги вытирать.
Ай, невестки! Удружили!"
Сыновья тут затужили,
А их жёнам нипочём
Срам такой перед царём:
"Поглядим-ка те игрушки,
Что получит от лягушки.
Вот где не было б стыда!
Посмеёмся мы тогда!.."
Только так перешепнулись,
Двери тихо распахнулись,
Глядь - Иван стоит в дверях.
Царь с царицей "ах!" да "ах!".
На серебряном подносе
Он пирог в палату вносит,
На плече висит ковёр,
На ковре - цветной узор.
Царь работу не ославил,
Взял пирог, на стол поставил,
Чтобы всяк увидеть мог
Знаменитый тот пирог.
...А ковёр каков!.. Царица
На него не наглядится.
Златом-серебром расшит,
Он, как солнышко, горит.
...От ковра царица-мать
Глаз не может оторвать.
А невестки смотрят - злятся:
"Надо ж было просчитаться!.."
Говорит тут мать-царица:
"Где же наша мастерица?
Почему, сынок родной,
Ты не взял её с собой?"
Объяснил царевич дело,
Как лягушка повелела:
"Ей подняться-то невмочь,
Ведь работала всю ночь,
Утомилась до упада -
Много ль ей, лягушке, надо!
Спит теперь без задних ног,
Добудиться я не смог". -
"Ничего! Пусть отоспится, -
Молвил царь. - А мастерица
У тебя и впрямь она!
Будет золото-жена.
А теперь, хоть нынче будни,
Приходите пополудни
С нами вместе пировать -
Я гостей хочу созвать".
Тут невестки вновь хихикать,
На Ивана пальцем тыкать:
Удивит-де, мол, гостей
Он лягушкою своей...
В дом Иван пришёл невесел,
Буйну голову повесил.
А лягушка говорит:
"Что, Иванушка, сердит?
В чем, скажи, твои печали?
Иль подарки подгуляли?
Не хорош царю пирог,
Иль ковром он пренебрёг?
Что сидишь, как на погосте?"
А Иван ей: "Просит в гости
Царь-отец. Он ласков был,
За подарки похвалил,
Да приду на пир с тобою,
С лягушонкою рябою, -
Засмеют на целый свет;
Отказаться ж нам не след".
Говорит ему лягушка:
"Это дело - безделушка!
Ты на пир один иди
Да царя предупреди,
Что лягушка, мол, хлопочет,
Приодеться к пиру хочет,
Чтоб на пире пред царём
Не ударить в грязь лицом.
А как станет мать-царица
Приглашать за стол садиться,
Вдруг раздастся стук и гром, -
Успокой гостей на том,
Что гремит, мол, коробчонка,
В коробчонке - лягушонка".
Делать нечего, Иван
Обрядился в свой кафтан
Да на пир один явился.
Царь к нему и обратился:
"А твоя лягушка что ж?
Иль ей пир наш не хорош?"
Объяснил царевич дело,
Как лягушка повелела:
"Я, отец, пришёл вперёд,
А она сейчас придёт.
Лягушонка всё хлопочет,
Приодеться к пиру хочет,
Чтоб на пире на твоём
Не ударить в грязь лицом".
...Приглашает всех царица
За почётный пир садиться.
Вдруг раздался стук и гром,
Словно рушится весь дом.
Царь с царицей побледнели,
Гости на пол так и сели,
Сам Иван едва стоит,
Да гостям и говорит,
Что гремит, мол, коробчонка,
В коробчонке - лягушонка!
Все - к окну. А за стеной
В колымаге расписной,
Златоверхой, среброспицей,
С удалым, лихим возницей,
Василису кони мчат,
Подковами грохоча.
Арапчонок на запятках,
Бубенцы на всех лошадках,
Колокольчик дорогой
Под серебряной дугой.
У крыльца возница бойко
Осадил лихую тройку,
И царевна, наконец,
Входит в царский во дворец.
Вот идёт - светлее света,
В шёлк и бархат разодета,
Косы русые до пят,
Ленты алые горят,
Ручки - в перстнях драгоценных,
Ножки - в туфельках отменных,
Шея - в ясных жемчугах,
Серьги-яхонты в ушах.
Лёгкий стан - что стебель гибкий,
Губы светятся улыбкой,
Из очей - снопы лучей
Красна солнышка ярчей.
Царь с царицей с места встали,
Гости рты поразевали
И дивятся в простоте
Небывалой красоте.
А Иван опешил разом,
Словно ум зашёл за разум,
Еле справился с собой
Да к царевне молодой
Поскорей пошёл навстречу,
Встретил ласковою речью,
Взял за ручку и повёл
Василисушку за стол.
Гости пили, пировали -
Глаз с царевны не спускали.
Царь с царицею-женой
Говорили с ней одной.
А царевна не чинится -
Ест, и пьёт, и веселится.
Выпьет чарочку вина
Да в рукав сольёт со дна,
Косточку лебяжью сгложет
Да в другой рукав положит.
Пошептавшись меж собой,
Две невестки вперебой
Сами стали делать то же -
Пригодится, мол, быть может:
"Лягушонка для царя
Это делает не зря...".
Пир кончается богатый -
Гусляры идут в палаты.
...На весёлый складный лад,
Сами гусли говорят!
И под голос их напевный
В лёгкий пляс пошла царевна.
Взмыла правым рукавом -
Перед створчатым окном
За одно мгновенье ока
Пруд раскинулся широко.
Левой ручкой повела -
И по пруду поплыла,
Белизною крыл блистая,
Лебедей сребристых стая -
Несказанная краса!
Ахают на чудеса
Царь с царицею и гости.
А невестки в ярой злости
Мечут искрами из глаз
И пустились сами в пляс.
Пляшут, топают ногами,
Размахались рукавами,
Всех гостей-то за столом
Позабрызгали вином,
А как косточки бросали,
Так в глаза царю попали
И царице прямо в нос.
Царь того не перенёс,
И, разгневавшись нещадно,
Впредь чтоб было неповадно,
Двух невесток тотчас он
В наказанье выгнал вон.
А Иван сидел угрюмо
Да такую думал думу,
Глаз с царевны не сводя:
"Как бы, с пира-то уйдя,
Раскрасавица-подружка
Вновь не сделалась лягушкой,
Кожу вздевши на себя!
Ин, спасу-ка я тебя -
Побегу да эту кожу
Лягушачью уничтожу,
И останешься тогда
Ты царевной навсегда".
Так и сделал, как задумал,
Потихонечку, без шума.
Только кожа запылала,
Василиса и вбежала.
Нету кожи, где была,
В печке - пепел да зола.
Подкосились резвы ножки.
"Подождал бы ты немножко, -
Тихо молвила она, -
И была б я спасена!
Знай - в лягушку злым Кощеем,
Колдуном и чародеем,
На год я превращена.
Через день от колдуна
Я б навек освободилась,
В кожу больше б не рядилась.
Колдовства бы срок истёк,
Если б кожу ты не сжёг.
А теперь в волшебном царстве,
В тридесятом государстве,
У Кощея в терему
Я должна служить ему,
Быть Кощеевой рабою.
Нету счастья мне с тобою!.."
Обняла Ивана раз
И исчезла вмиг из глаз.
Постоял Иван, горюя,
Да решил: "Пойду к царю я.
Коль наказан - поделом!
Буду бить царю челом
Да просить благословенья
И царёва разрешенья
На Кощея мне идти,
Чтоб Кощея извести".
Разузнавши, что случилось,
Мать-царица огорчилась.
Царь-отец сказал, однако:
"Знаю я, Кощей - собака,
Душегуб и лиходей.
Много он сгубил людей.
Коль тебе, Иван, расправа
С ним удастся - честь и слава!
За решение хвалю.
Подойди - благословлю".
Вот царевич снарядился
И в далёкий путь пустился.
Год прошёл, прошло и два.
Третий раз растёт трава,
Третий раз цветут деревья,
Третий раз идёт кочевье
Перелётных с юга птиц,
А Кощеевых границ
По неведомой причине
Что-то нету и в помине.
Вот на третьем на году
И попал Иван в беду:
Он с пути-дороги сбился -
В глухомани заблудился.
Бродит по лесу три дня
Без еды и без огня.
Лес всё диче, глуше, гуще -
Нет конца проклятой пуще,
Ни тропинки, ни жилья,
Ни пернатых, ни зверья.
Наконец, совсем измучен,
Сел Иван в лесу дремучем
На осиновый пенёк:
"Видно, час мой недалёк.
Не бывать в родимом доме!.."
Слышит, чащу кто-то ломит.
Встал царевич поглядеть -
Перед ним большой медведь.
"Я брожу в лесу без пищи,
А меня тут пища ищет!" -
Лук схватив, сказал Иван
Да скорее за колчан.
...Вдруг медведь, разинув пасть,
Молвит речью человечьей:
"Не стреляй, Иван-царевич!
Дорога мне жизнь моя, -
Пригожусь тебе и я".
Подивившись этой речи,
Вскинул вновь Иван за плечи
Лук с тугою тетивой.
"Ладно, - молвит, - бог с тобой!
Потерплю ещё немножко..."
Пожевал Иван морошки,
Подкрепился тем чуть-чуть
И пустился дальше в путь.
Глядь, виднеется лужайка,
На лужайке серый зайка,
Длинноухий и косой,
Растянулся под сосной.
"Я в лесу без пищи рыщу,
А меня жаркое ищет!" -
Лук схватив, сказал Иван
Да скорее за колчан.
...Вдруг зайчишка говорит
Чистой речью человечьей:
"Не стреляй, Иван-царевич!
Дорога мне жизнь моя, -
Пригожусь тебе и я".
Подивившись этой речи,
Вскинул вновь Иван за плечи
Лук с тугою тетивой.
"Ладно, - молвит, - бог с тобой!
Мне ещё не вовсе плохо".
Съел лишайничка да моха,
Подкрепился тем чуть-чуть
И пустился дальше в путь.
Тропка кажет путь Ивану
На зелёную поляну;
Посреди поляны той
Озерцо блестит водой;
Камыши растут высоко,
Шелестит листом осока,
И, краса озёрных вод,
Сизый селезень плывёт.
"Я измаялся без пищи,
А меня тут пища ищет!" -
Лук схватив, сказал Иван
Да скорее за колчан.
...Вдруг Ивану говорит
Птица речью человечьей:
"Не стреляй, Иван-царевич!
Дорога мне жизнь моя, -
Пригожусь тебе и я".
Подивившись этой речи,
Вскинул вновь Иван за плечи
Лук с тугою тетивой.
"Ладно, - молвит, - бог с тобой!
Мне попить - и то годится".
Зачерпнул Иван водицы,
Да и дальше в путь потёк
Через реденький лесок.
Вот последние кусточки,
И царевич из лесочка
Вышел на берег к реке.
На прибрежном на песке
Видит он большую щуку.
Взял царевич щуку в руку,
Да и молвит сам себе:
"Вот спасибо-то судьбе!
Без еды терплю я муки,
А еда плывёт мне в руки".
Острый нож он достаёт.
Вдруг и щука, в свой черёд,
Молвит речью человечьей:
"Не губи, Иван-царевич!
Дорога мне жизнь моя, -
Пригожусь тебе и я".
Тут совсем Иван дивится -
Ну, добро бы зверь иль птица,
А то рыба обо всём
Молвит русским языком.
Говорит он щуке чудной:
"Мне удел достался трудный -
Я Кощея здесь ищу,
Коль поможешь, отпущу".
Тут ему сказала щука:
"Не простая это штука,
Знает путь одна Яга,
Деревянная нога".
..."Как же мне найти Ягу?" -
"Это я сказать могу.
За рекою есть опушка,
На опушке той избушка -
Просто чудо из чудес:
К людям задом, дверью в лес,
И стоит на курьих ножках.
Крикни ты избе в окошко:
"Обернись сюда лицом,
Задом в лес, ко мне крыльцом!".
Всё пошло по речи щучьей,
За рекой быстротекучей,
Где густой лежал туман,
Разыскал избу Иван -
Дверью в лес, на курьих ножках.
Подошёл, взглянул в окошко
Да как гаркнет во всю мочь,
Чтобы робость превозмочь:
"Эй, по щучьему веленью,
Моему соизволенью,
Обернись сюда лицом,
Задом в лес, ко мне крыльцом!"
Как сказал, так и случилось:
Вмиг изба оборотилась,
И царевич внутрь вошёл.
Видит печку, лавку, стол,
Слышит бабий голос с печи:
"Чей тут запах человечий?
Прочь отсюда, русский дух!"
Отвечал царевич вслух:
"Кабы честь была у бабы,
Меня баба не гнала бы.
Накормила б поскорей -
Я не ел уж десять дней;
Накормила б, напоила,
Отдохнуть бы уложила,
А потом у молодца
Расспросила б про отца,
Да что мать, да как невеста,
Да зачем в глухое место
Этот молодец попал..."
Словом, в стыд Ягу вогнал.
...Накормила, напоила,
Спать на лавку уложила.
Отдохнул он, а потом
Рассказал ей обо всём
И спросил, как поскорее
Разыскать ему Кощея.
И ответила Яга:
"Жизнь Кощею дорога,
Не напрасно так ведётся,
Что Бессмертным он зовётся:
Смерть он держит взаперти.
Надо смерть его найти,
И тогда конец Кощею,
Душегубу и злодею.
Вот тебе веретено -
Доведёт тебя оно
Вплоть до синего до моря.
Дуб стоит у лукоморья,
На дубу - корявый сук,
На суку висит сундук,
Спит в нём заяц тупорылый,
В зайце утка белокрыла,
В утке той яйцо лежит,
А в яйце игла блестит.
Заколдована иголка:
У иголки стоит только
Отломать один конец -
Тут Кощею и конец".
...Помня древнюю указку,
За совет, приют да ласку
Ей Иван поклоны бьёт,
С веретёнцем в путь идёт.
Покатилось веретёнце
По тропинке против солнца.
Вслед Иванушка потёк,
Под собой не чуя ног.
Долго ль, коротко ль то было,
Много ль дней, ночей уплыло,
Но настал желанный миг -
Лукоморья он достиг.
Только, вишь, какое горе:
Дуб стоит у лукоморья,
На дубу - корявый сук,
На суку висит сундук,
Да висит под облаками -
Не достать его руками,
Не добраться одному...
Вдруг медведь бежит к нему.
Был могуч он и проворен,
Он подрыл у дуба корень,
Дуб свалился, треснул сук,
Оземь брякнулся сундук.
А царевич чуть не плачет -
Из обломков заяц скачет,
Мчится серый прямо в лес.
Ан ему наперерез
Заяц выскочил из бора.
Вмиг догнал он зайца-вора,
Разодрал напополам.
А из зайца к небесам
Тотчас взмыла утка бела
Да над морем полетела,
Шею вытянув вперёд.
Белу утку, в свой черёд,
Сизый селезень сбивает
Да на части раздирает -
Только пух летит везде,
А яйцо уже в воде.
Вновь Иван у моря тужит,
Глядь, ему и щука служит -
Чинно к берегу плывёт
И яйцо в зубах несёт.
Взял царевич в белы руки
То яйцо у верной щуки,
Из яйца берёт иглу
Да ломает о скалу.
Тут конец пришёл Кощею,
Колдуну и лиходею,
Смертный час его настал!
А где раньше дуб стоял,
Пред Иваном снова диво:
Разукрашенный красиво,
Убран тонкою резьбой,
Весь прозрачный, кружевной,
Терем высится хрустальный,
У окна тиха, печальна
Василисушка сидит,
В даль далёкую глядит,
Ждёт и мамка с нею вместе
От Ивана доброй вести,
И хлопочут возле них
Десять девушек сенных.
Он царевну окликает,
А царевна выбегает
И стрелой летит с крыльца,
Чтобы встретить молодца...

domain: music


text:
Jazz Piano
Выпуск 5
Гарри Уоррен
Берни Миллер
Бад Пауэлл
Боб Брукмейер
Боб Карлтон
Коул Портер
Дюк Эллингтон
Дэйв Брубек
Анри Превен
Жозеф Косма
Билли Тейлор
Джордж Ширинг
Бернар Пеффер
МУЗЫКА
ББК 85.315
Д 40
Издание охраняется законом об авторских правах.
Ни одну часть этого издания, включая внутренние материалы и внешнее оформление, нельзя воспроизводить или использовать в какой бы то ни было форме, для каких бы то ни было целей или какими бы то ни было средствами (графическими, электронными или механическими, включая светокопирование, магнитную запись, а также любые системы хранения и поиска информации) без письменного разрешения издателя.
Нарушение этих ограничений преследуется в судебном порядке.
Составитель Владимир САМАРИН
Д 40 Jazz Piano. Вып. 5 / Сост. В. Самарин. - М.: Музыка. - 64 с.
ISMN 979-0-66006-202-9
Сборник содержит популярные джазовые и эстрадные композиции в адаптированном изложении для фортепиано.
Адресуется учащимся эстрадно-джазовых отделений детских музыкальных школ и музыкальных колледжей, а также любителям джазовой музыки.
ISMN 979-0-66006-202-9
© Издательство "Музыка", 2007
ЧАТТАНУГА ЧУ-ЧУ
Chattanooga Choo-Choo
Гарри УОРРЕН
Harry WARREN
МЕЛОДИЯ БЕРНИ
Bernie's Tune
Берни МИЛЛЕР
Bernie MILLER
ПАРИЖСКАЯ МАГИСТРАЛЬ
A Parisian Thoroughfare
Бад ПАУЭЛЛ
Bud POWELL
ОТКРЫТАЯ СТРАНА
Open Country
Боб БРУКМЕЙЕР
Bob BROOKMEYER
ДЖА-ДА
Ja-Da
Боб КАРЛТОН
Bob CARLETON
СО МНОЙ ВСЕ В ПОРЯДКЕ
It's All Right with Me
Коул ПОРТЕР
Cole PORTER
ЛЕНИВЫЙ ДЮК
LAZY DUKE
Дюк ЭЛЛИНГТОН
Duke ELLINGTON
ЖУРАВЛИНАЯ ТЕМА[1]
Toki's Theme
Дэйв БРУБЕК
Dave BRUBECK
В ДУХЕ БЛЮЗА
Like Blue
Андре ПРЕВЕН
André PREVIN
ВЕРЬ ТОЛЬКО МНЕ
Do Nothin' till You Hear from Me
Дюк ЭЛЛИНГТОН
Duke ELLINGTON
НАСТРОЕНИЕ ИНДИГО
Mood Indigo
Дюк ЭЛЛИНГТОН
Duke ELLINGTON
ИСКУШЕННАЯ ЛЕДИ
Sophisticated Lady
Дюк ЭЛЛИНГТОН
Duke ELLINGTON
ПОДПРЫГИВАЮЩИЙ ДЖИП
The Jeep Is Jumping
Дюк ЭЛЛИНГТОН, Джонни ХОДЖЕС
Duke ELLINGTON, Johnny HODGES
ОПАВШИЕ ЛИСТЬЯ
Autumn Leaves
Жозеф КОСМА
Joseph KOSMA
ПРОХЛАДА И НЕГА
Cool and Caressing
Билли ТЕЙЛОР
Billy TAYLOR
НАКОНЕЦ-ТО ДОМА
Home at Last
Дэйв БРУБЕК
Dave BRUBECK
КОЛЫБЕЛЬНАЯ
Lullaby of Birdland
Джордж ШИРИНГ
George SHEARING
ПАРИЖСКАЯ БАЛЛАДА
Ballad in Paris
Бернар ПЕФФЕР
Bernard PEIFFER
ЖИВЧИК
A Live One
Билли ТЕЙЛОР
Billy TAYLOR
Два ансамбля для фортепиано в четыре руки
Я ШАГАЮ ПО МОСКВЕ
Андрей ПЕТРОВ
ПОДМОСКОВНЫЕ ВЕЧЕРА
В. СОЛОВЬЕВ-СЕДОЙ
Аранжировки No 1, 2, 4, 5, 6, 14, 17, 20, 21 выполнил В.П. Чех.
Нотное издание
JAZZ PIANO
Выпуск 5
Составитель Самарин Владимир Аркадьевич
Редактор В. Самарин
Лит. редактор В. Мудьюгина
Худож. редактор Д. Аникеев
Техн. редактор А. Петрова
ИБ No 5143
Формат 60x90 1/8. Объем печ. л. 8,0 Изд. No 16152
АО "Издательство "Музыка", 123001, Москва, Б. Садовая, д. 2/46, стр. 1 Тел.: +7 (499) 503-77-37, тел./факс: +7 (499) 254-65-98
www.musica.ru www.music-izdat.ru


text:
ЛЮБИМЫЕ МЕЛОДИИ
Легкие переложения для фортепиано
Составитель В. Самарин
FAVOURITE TUNES
Easy arrangements for piano
Compiled by V. Samarin
ББК 85.315
Л 93
Издание охраняется законом об авторских правах.
Ни одну часть этого издания, включая внутренние материалы и внешнее оформление, нельзя воспроизводить или использовать в какой бы то ни было форме, для каких бы то ни было целей или какими бы то ни было средствами (графическими, электронными или механическими, включая светокопирование, магнитную запись, а также любые системы хранения и поиска информации) без письменного разрешения издателя.
Нарушение этих ограничений преследуется в судебном порядке.
This publication is protected by the copyright laws.
Neither part of this publication, including the internal materials or external design, can be reproduced or otherwise used in any form, for any purpose or by any means (graphic, electronic, or mechanical, including the blue printing and/or magnetic recording, as well as any other systems for storing and retrieving information) without written permission of the publisher.
The violation of these restrictions will be punishable by law.
Составитель В. САМАРИН
Compiled by V. SAMARIN
Л 93 Любимые мелодии: Легкие переложения для фортепиано. Вып. 1 / Сост. В. Самарин. - М.: Музыка. - 40 с.
ISMN 979-0-66006-244-9
В сборник включены фрагменты популярных классических произведений в легком переложении для фортепиано. В ряде случаев сочинения транспонированы в удобные тональности.
Адресуется широкому кругу любителей музыки.
Favourite Tunes: Easy Arrangements for Piano. Book 1 / Comp. by V. Samarin. - Moscow, Muzyka. - 40 p.
The collection includes excerpts of popular classical works in easy arrangement for piano. Sometimes the pieces are transposed to other, more convenient keys.
For general music lovers.
ISMN 979-0-66006-244-9
© Издательство "Музыка", 2014
© Muzyka Publishing House, 2014
ТОККАТА ре минор
TOCCATA in D minor
И. С. БАХ
J. S. BACH
AVE MARIA
AVE MARIA
И. С. БАХ - Ш. ГУНО
J. S. BACH-Ch. GOUNOD
АРИЯ из оперы "Ринальдо"
ARIA from the opera "Rinaldo"
Г. Ф. ГЕНДЕЛЬ
G. F. HANDEL
DIGNARE
DIGNARE
Aria from the cantata "Dettingen Те Deum"
Г.Ф. ГЕНДЕЛЬ
G.F. HANDEL
СИМФОНИЯ No 94 "С ударом литавр"
Вторая часть
SYMPHONY No. 94 "With the kettledrum stroke"
Second movement
И. ГАЙДН
J. HAYDN
МАЛЕНЬКАЯ НОЧНАЯ СЕРЕНАДА
Вторая часть
EINE KLEINE NACHTMUSIK
Second movement
В.А. МОЦАРТ
W.A. MOZART
КОЛЫБЕЛЬНАЯ
LULLABY
Б. ФЛИС
В. FLIES
СИМФОНИЯ No 5
Первая часть
SYMPHONY No. 5
First movement
Л. ван БЕТХОВЕН
L. van BEETHOVEN
СИМФОНИЯ No 5
Вторая часть
SYMPHONY No. 5
Second movement
Л. ван БЕТХОВЕН
L. van BEETHOVEN
СИМФОНИЯ No 7
Вторая часть
SYMPHONY No. 7
Second movement
Л. ван БЕТХОВЕН
L. van BEETHOVEN
ПРИВЕТ ЛЮБВИ
LOVE'S GREETING
Э. ЭЛГАР
Е. ELGAR
АНТРАКТ
из оперы "Лоэнгрин"
INTERLUDE
from the opera "Lohengrin"
P. ВАГНЕР
R. WAGNER
ВЕСЕННЯЯ ПЕСНЯ
SPRING SONG
Ф. МЕНДЕЛЬСОН
F. MENDELSSOHN
НОКТЮРН
из музыки к комедии У. Шекспира "Сон в летнюю ночь"
NOCTURNE
from the music to "A Midsummer Night's Dream"
Ф. МЕНДЕЛЬСОН
F. MENDELSSOHN
DREAMS OF LOVE
ГРЕЗЫ ЛЮБВИ
Ф. ЛИСТ
F. LISZT
ЭТЮД
ETUDE
Ф. ШОПЕН
F. CHOPIN
Op. 10 No3
ВАЛЬС
WALTZ
Ф. ШОПЕН
F. CHOPIN
Op. 69 No 1
АСТУРИЯ
ASTURIAS
И. АЛЬБЕНИС
I. ALBÉNIZ
ПРОБУЖДЕНИЕ
AFTER A DREAM
Г. ФОРЕ
G. FAURÉ
МЕЛОДРАМА
из оперы " Кармен"
MELODRAMA
from the opera "Carmen"
Ж. БИЗЕ
G. BIZET
СИМФОНИЯ No 3
Третья часть
SYMPHONY No. 3
Third movement
И. БРАМС
J. BRAHMS
ЛУННЫЙ СВЕТ
из "Бергамасской сюиты"
CLAIR DE LUNE
from Suite bergamasque
К. ДЕБЮССИ
С. DEBUSSY
РАЗЛУКА
Ноктюрн
SEPARATION
Nocturne
М. ГЛИНКА
М. GLINKA
СИМФОНИЯ No 1 "ЗИМНИЕ ГРЕЗЫ"
Вторая часть
SYMPHONY No. 1 "WINTER DREAMS"
Second movement
П. ЧАЙКОВСКИЙ
P. TCHAIKOVSKY
ВСТУПЛЕНИЕ
из оперы "Евгений Онегин"
INTRODUCTION
from the opera "Eugene Onegin"
П. ЧАЙКОВСКИЙ
P. TCHAIKOVSKY
КОНЦЕРТ No 1
Первая часть
CONCERTO No. 1 for Piano and Orchestra
First movement
П. ЧАЙКОВСКИЙ
P. TCHAIKOVSKY
УЛЕТАЙ НА КРЫЛЬЯХ ВЕТРА
из оперы "Князь Игорь"
FLY ON THE WINGS OF THE WIND
from the opera "Prince Igor"
А. Бородин
A. Borodin
ШЕХЕРАЗАДА
Третья часть
SCHEHERAZADE
Symphonic suite
Third movement
H. РИМСКИЙ-КОРСАКОВ
N. RIMSKY-KORSAKOV
ВСТУПЛЕНИЕ
из оперы "Борис Годунов"
INTRODUCTION
from the opera "Boris Godunov"
М. МУСОРГСКИЙ
M. MUSORGSKY
СТАРЫЙ ЗАМОК
из цикла "Картинки с выставки"
OLD CASTLE
from the cycle "Pictures from an Exhibition"
М. МУСОРГСКИЙ
M. MUSORGSKY
СИМФОНИЯ No 1
Третья часть
SYMPHONY No. 1
Third movement
В. КАЛИННИКОВ
V. KALINNIKOV
КОНЦЕРТ No 2
для фортепиано с оркестром
Первая часть
CONCERTO No. 2 for Piano and Orchestra
First movement
С. РАХМАНИНОВ
S. RACHMANINOFF
ПРЕЛЮДИЯ
PRELUDE
С. РАХМАНИНОВ
S. RACHMANINOFF
Нотное издание
ЛЮБИМЫЕ МЕЛОДИИ
Легкие переложения для фортепиано Выпуск 1
Составитель Самарин Владимир Аркадьевич
Редактор В. Самарин
Лит. редактор В. Мудьюгина
Худож. оформление серии Д. Аникеев
Техн. редактор А. Петрова
Формат 60x901/8. Объем печ. л. 5,0 Изд. No 17185
АО "Издательство "Музыка", 123001, Москва, Б. Садовая, д. 2/46, стр. 1 Тел.: +7 (499) 503-77-37, тел./факс: +7 (499) 254-65-98
www.musica.ru www.music-izdat.ru