text:
Сергей Шервинский
Избранное
из ранних стихов
Сумрак. Внемлю липы трепет
Сумрак. Внемлю липы трепет
Шёпот вешнего листа;
Разумею вещий лепет:
То не листья, - то уста...
Но, деревьям не внимая,
Не устанет мимо течь
Речь иная, речь пустая,
Человеческая речь...
Сребра и злата не хочу,
Сребра и злата не хочу,
Ни их бряцанья, ни мерцанья.
Опять я лёгкий улечу
В мир отрешённый созерцанья.
За сей спасительной грядой
Не жжёт мороз, не реют грозы,
И дни проходят чередой
Благоуханные, как розы.
Я улыбнулся призракам людей,
Я улыбнулся призракам людей,
Их говору, речам, делам и целям.
Толпой живых, - но заживо теней, -
Идут они к подземным асфоделям.
И я меж них - мгновеннейшая тень,
И ты меж них - цветок, цветущий день,
Но тени плоть огонь таит бесплотный,
И в вечности, куда наш общий путь,
Где трепету земному не уснуть,
О вечности узнает мимолётной.
Безумец, сам не чуешь ты,
Безумец, сам не чуешь ты,
Какие ныне ты рвёшь цветы.
Цветов таких ты в жизни целой
До старости слепой и белой
В своих садах не встретишь вновь.
Растит их небо, поит их нежность,
Их обвевает души мятежность,
И миррой каплет с них любовь!
Свирели звуки в камыше, -
Свирели звуки в камыше, -
И всё с таинственной согласно,
Всё покоряется пристрастно
Сосредоточенной душе.
Но замолчал певец ночной, -
И мир восстал расцепенённым,
Шумит и жаждет: быть пленённым,
Свирели рабствовать земной.
Душу негой услаждают
Душу негой услаждают
Злая лень и пустота.
Самовольные уста
Стих бессмысленный рождают.
Чувством беден, словом щедр,
Нерешительный немею:
Не хочу иль не умею
Пробудить душевных недр?
Но, быть может, стих бездомный,
Как случайное дитя,
Будет полон жизни томной,
В мир явившийся шутя,
И людей пленит беспечный
Сын, не знающий отца, -
Стих, рождён от правды вечной,
Не открывшей мне лица...
из "Стихов об Италии"
Язык Венеции
Не часто радует нас голос человечий.
В однообразии шумливых наших дней
Мы в четырёх стенах людские слышим речи -
То фразы лектора, то диалог друзей.
Но в странном городе на заводях лагуны,
Где лучезарны дни и благосклонны луны,
Где в лодках нежится благоуханный май,
Там говору людей на воле ты внимай.
Где тихие мосты, где до морских окраин
Доносится удар гигантовых часов,
Где каждый стройный миг из тишины изваян,
Услышишь пенье, крик, брань, ропот голосов -
Их гулко отдают зелёные глубины.
Язык Венеции - что рокот голубиный, -
Тех смирных голубей, чей лёгкий трепет мил
Плечу бывалому. Давно ли их кормил
И я на площади у Марковых подножий,
Где, виден издали, исконный Вены враг,
На мачте треплется красно-зелёный флаг
Турина гордого над ветхим градом дожей.
Отъезд
Ты, море тайное, ты, чаша из лазури,
Которую сам Дий украсил по краям,
Где играет дельфин, и чайки, жёны бури,
Прикрепляют полёт к трепетным кораблям!..
Когда уходят вдаль, бледнея, гор уклоны, -
Генуэзский залив, - и дрожит пароход,
Тех индийских морей предчувствуя циклоны,
Взгляды любви скользят долго по лону вод...
И тихая душа, привыкшая к безлюдью,
Тоскует и живёт жизнью чаек и туч.
Простясь с лучом зари, вольной вздыхаю грудью,
Не зная, что сулит утра нового луч...
Но будет, будет миг: вдруг божества морские
Лазурный горизонт позволят разгадать,
Вдруг розами пахнёт земная благодать
И скажет капитан седой: "Александрия!"
из цикла "Соловей"
Ребёнок кашляет в постели,
Ребёнок кашляет в постели,
Часы стучат, горит свеча,
Печь топлена, истома в теле
И рифма бродит у плеча.
А рядом, в парке голосистом
У ночи есть дела свои -
Всю ночь под окна с буйным свистом
На приступ лезут соловьи.
из "Стихов об Армении"
Целый день над сырой Эриванью,
Целый день над сырой Эриванью,
Длинноухим мохнатя бока,
Неприязненной серою рванью
Дождевые ползли облака -
Не затем ли, чтоб нам на прощанье
Поднести, как на золоте плод,
Этот вечер и с ним обещанье
От Армении новых щедрот?
На окраине
Как поднимешься в старый город,
Перепрыгнешь пенный поток,
Из проспектов и парков скоро
В вековой перейдёшь восток.
Здесь ветшающие балконы
Всем узором своих затей
Тени вписывают в наклоны
Облупившихся плоскостей.
Здесь отпасть зеркала не успели
В сталактитовых потолках,
Опрокинувшие постели
С заплатами на тюфяках.
Здесь под аркой былой мечети
Несмолкающий гам игры,
Койки ржавчина, чан из меди,
Поистёршиеся ковры.
А там, по безлюдью сухому
У последних лачуг на слом,
Где безликий небесный омут
Перерезан косым стволом,
По каменьям бредя из упорной
Городской базарной жары,
Ослик тащится черномордый
В лёгкий воздух своей горы.
Кондитер
Над уступом скалы, на белёсом пути к Канакеру
За камнями ограды - ручьём перерезанный сад,
Где чинар сановитый, где персики сладки не в меру
Где топорщатся смоквы и мреет серебряный пшат.
Здесь кондитер живёт. Он потеет над тестом и кремом
Целый день в Ереване. Вернётся домой Арташес,
Гостя сам зазовёт, - к философским склонен он темам.
Прочитает стихи, а супруга очистит дюшес.
Как-то в день выходной, под скалою, где сад Арташеса,
Брёл я в гору - и вижу: кондитер, до пояса гол,
Мерно ломом долбит вековечную толщу отвеса:
Вырубает ступени, уже до четвёртой дошёл.
Я приветствовал друга. В поту и в пылище знакомо
Улыбнулся кондитер: - "К полудню закончу ступень.
Остаётся шестнадцать. По лесенке ближе до дома". -
Лом на солнце блеснул и в горячий вонзился кремень.
из "Коктебельских стихов"
Бухта забыла о жизни. Как полно и пусто!
Вытерты ветрами горных расщелин плащи.
Здесь остывает сует непоседливых усталь, -
Здесь и камней у вечерней воды не ищи.
Крепость молчанья от века холмы образуют.
Искрятся слюдами оползни пепельных лав.
Скинешь одежды, - одни лишь одежды связуют
Цельность твоих первобытных раскованных прав.
Даже и слово на воздух ложится как бремя,
Сумрачный ветер аканфом*) сухим шелестит.
Похолодели пески, и теряется время, -
Ты не заметил, что лунным потоком залит.
Коктебель
У самых скал, отвесных и суровых,
Едва заметная скользит ладья.
В утёсах тайный смысл читаю я, -
Но взором не достичь вершин терновых.
Мрак нам идёт навстречу. Бухт лиловых
Волнуются пустынные края:
Нечеловеческого бытия
Покой в их озареньях вечно-новых.
Мы нашим криком, брошенным с зыбей,
Вспугнули крылья диких голубей,
Смутили речью ночь береговую...
В той трещине, сквозь кварц и сардоникс
Вы видите мерцанье? - это Стикс...
О повернём назад ладью живую!..
из "Феодосийских сонетов"
Немолодой мне женщиной предстала.
Ты в доме родовом своём таишь
Страстей и крови каменную тишь.
Состарилась от них, но не устала.
Давно сошла достойно с пьедестала
И вдовствующая теперь молчишь.
Но в складке губ невольно различишь
Величье дней, когда и ты блистала.
Ты царственно отцом наречена.
Пусть летопись твоя помрачена
И о тебе безмолвствуют витии.
Но у фонтана из-за тощих плеч
С кувшинами, мне греческая речь
Доносит знойный ветер Византии.
А иногда предстанешь сердцу ты
А иногда предстанешь сердцу ты
Четырнадцатилетней, полной страсти,
Но сдержанной, уж знающей отчасти
Жизнь, терпкую, как и твои черты.
Тогда к тебе безумствуют мечты,
И силы нет бороться против власти
Суровых рук, без золотых запястий,
И строгих глаз - их умной черноты.
И ты сама не знаешь, как смесила
Мне чувства все младенческая сила,
Как сладостно разбить влюблённый стих
Об твой разгорячённый, нежный камень,
Рассыпать жарко пепел свой и пламень
На ласковую грудь холмов твоих.
из цикла "Из записной книжки"
В этот край, на место общей встречи,
В этот край, на место общей встречи,
Византиец бледный подплывал;
К северной приспособляясь речи,
На привале готском торговал.
До сих пор в селениях суровых
Вдруг чернёных перстней бирюза
Обернётся близ ворот тесовых
В голубые готские глаза.
Уж не здесь ли около кургана,
Выходя из каменных хором,
Пели девы месть за Шарукана,
Киевским звенели серебром?
И во мне, забывшем их напевы,
Теплится та древняя весна;
У меня - наследье готской девы
Прибалтийских глаз голубизна.
Золотой Будда
Пальцы правой руки упокоились в левой ладони;
Вверх пятою ступни прикасаются к бронзе колен.
Я принёс бы цветов, я изжёг бы ему благовоний,
Но не нужен ему ни жасмина, ни ладана тлен.
Выраженье лица - словно долго страдавшее тело
Облегчение чувствует; он осторожно следит
За мгновеньями, зная, что боль навсегда отлетела,
Что теперь бестревожно он веки веков просидит.
Он избавлен от мира. Сама Безысходная вечность
Не нарушит покоя, - обрёл он предел тишины.
И при чём здесь божественность духа? При чём человечность?
И живёт, и не мыслит; к нему не слетают и сны.
Только отдых от мук: от корысти, от злости, от хвори,
Многолюдства и голода. Бронзовый лотос плывёт.
Розовеют зубцы отрешённых тибетских нагорий.
Кто живёт, тот страдает. Блаженствующий не живёт.
Конец Давида
Псалмопевец кончался. Молчали врачи,
И волхвы, и придворная клика.
Созерцали, как поздние гаснут лучи
На снегах помертвевшего лика.
И решили: чтоб юная дева пришла
И нагая к Давиду прильнула,
И ему прикасаньем живого тепла
Холодевшую кровь всколыхнула.
И решенью покорна пришла красота
И нагая со старцем лежала,
И ему в говорившие с Богом уста
Непорочным дыханьем дышала.
И не мог он постигнуть, душа или плоть
С ним была в полноте совершенства, -
Лишь сказал, умирая: "Велик же Господь,
Смерть мою превративший в блаженство!"
Анне Ахматовой
Я плыл Эгейским морем. Вдалеке
Зарозовел у берегов азийских
Мусический и грешный остров Сафо.
Кто ей внимал? Пять-десять учениц;
Немногим боле - граждан Милитенских.
Пределом песен пенный был прибой.
Различны судьбы: ныне вся земля,
Многоравнинна, многоокеанна,
Лелеет имя сладостное - Анна.
Мне радостно, что в годы личных бед
И горестей я мог вам предоставить
Недели тишины в моих Старках,
Отторгнутых потом по воле века.
Лета стояли знойные, но дом
Бывал прохладен и прохладен сад.
На каменной террасе, окаймлённой
Чугунными решётками, случалось,
Мы накрывали вместе чайный стол, -
Я снимок берегу, где профиль ваш
Соседствует с семейным самоваром.
Я вам носил подушки на гамак, -
Читали вы подолгу, и никто
Смутить не смел уединенья гостьи.
Мы в сумерках бродили вдоль реки,
Беседуя о всяческом. Я знал,
Что под руку иду с самою Музой.
Вы едете - о том шумит молва -
В Италию принять дары признанья, -
Уже давно там лавры заждались.
Когда венчал Петрарку вечный Рим,
То честь была взаимная обоим.
из цикла "Дома"
Постный рынок
Между кровель и труб одинокий Василий Блаженный
В стаях мартовских птиц, в тишине предвечерних снежинок
И, как был до Петра, на реке, под стеною смиренной
Постный торг, православный, с татарской сумятицей, рынок.
Смесь полозьев и дуг, рукавиц, и прилавков и лавок;
Конь косматый жуёт, по глаза в мешковине с овсом;
Изобилует снедями ряд, склизок, солон и сладок;
Горстью грузди гребут; коченеют навага и сом.
Носят квас; постный сахар пестреет, - вкусней апельсинный,
Белый пахнет синильной отравой; сочится халва.
Почему-то в толпе с полушубками, нёсшими псиной,
Груды всяких сластей покупала б охотней Москва.
Вспоминаю ещё: в коробочках белёсых из драни
Духовитый до одури зимний крупичатый мёд.
Вот и бродишь средь луж в этом синем московском тумане,
Воробьи под ногами клюют лошадиный помёт.
Из соломы чернеют горшки, обливные посудки,
Там - из липы ковши - эти точат внарок для поста -
В них я ставил потом голубые как день незабудки,
Что с рассыльным не раз присылала мне чья-то мечта.
Возвращались - и вечер кончался нельзя беззаботней,
Как обычно у нас завершались тогда вечера:
Чай в семейном кругу, звон от всенощной, вешний, субботний,
Лёгкой юности сон и любовные сны до утра.
из цикла "Барокко"
Оливковое дерево
Старая ты, старая олива!
Меж сестёр, серебряных олив,
Поневоле стала сиротлива,
Их на триста лет опередив.
Приподняв твои печали вдовьи
На пустынный ветра произвол,
Расщепился в две ноги слоновьи
Пепельный, в сухих морщинах ствол.
Но ещё, забывшись, ливней просят
И цветут как бы изподтишка,
И в усердьи крайнем плодоносят
Три твоих ещё живых сучка.
И не видно, как за ливнем следом,
И таясь, и млея, и спеша,
Закипает юношеским бредом
Древняя древесная душа.
Фонтан Треви
Плески, выплески, блёстки и блески,
Через камни, в камнях, из камней,
Брызги, дребезги, всплески и плески
В ноги женщин, в ноздри коней.
Днём и ночью трепещут, блещут
Водопады пленной струи,
Белый мрамор полощут, плещут
В скопы раковин и чешуи.
В бурном гоне, в хмеле агоний
Мчатся в бездну, из бездны скача,
Водяные безумные кони
Под трезубцем Бородача.
из цикла "Озарённый"
Мне ль не любить аквариум земной,
Мне ль не любить аквариум земной,
Где сам живу? Разлит до стратосферы
Лазурный газ. Под нами пламень серы,
Над нами космос чёрно-ледяной.
Мерещился нам в горних мир иной,
Но Люцифер не потерпел химеры, -
Он предложил без телескопа веры
Довольствоваться явью водяной.
Как водоросль, в эфире безмятежном
Купает верба гибкую лозу,
И сквозь эфир мы видим стрекозу,
Дрожащую на тростнике прибрежном.
Как рыбы, дышим в этом слое нежном,
Хоть смерть вверху и та же смерть внизу.
Мир ясен стал, а был куда туманен
Мир ясен стал, а был куда туманен.
Ты, Люцифер, ускорил мыслей бег.
Спешит забыть прозревший человек,
Что дух его бывал сомненьем ранен.
Доволен будь: и я не одурманен,
Ни перед чем не опускаю век.
Меня усовершенствовал мой век, -
Странней всего, что я себе не странен.
Не жалуюсь, что ты меня лишил
Беспечных слов, лампадку потушил,
Кое-какие отнял наслажденья.
О чём жалеть? О нет, пока дышу,
Я, Люцифер, лишь об одном прошу:
Мне возвратить свободу заблужденья.
Сказала жизнь: "Молчать не смеешь, пой!" -
Сказала жизнь: "Молчать не смеешь, пой!" -
А я лежал в своём отребье старом,
Сражённый навзничь молнийным ударом,
Средь лопухов, - немой, глухой, слепой.
Прошли стада с холма на водопой
Вдоль спелой ржи, ещё дышавшей жаром,
И в предвечерье под лесистым яром
Чета бродила тайною тропой.
И ожил я. Вновь петь я обязался,
Но должен был всё начинать с аза,
Хоть видели отчётливо глаза
И голос мой на звуки отзывался.
Великий свет влила в меня гроза,
А я себе обугленным казался.
из цикла "На путях"
Пыль прилегла -
Пыль прилегла -
Рассеялся чад.
В била бьют.
Петухи кричат.
Над мадрасами
Чалма за чалмой
Чёрные гнёзда.
Над глиняной тьмой -
Звёзды,
Звёзды,
Звёзды.
из стихов поздних лет
Память
Где голубь бродит по карнизу
У самых Спасовых бровей,
Взмывает кверху, реет книзу
Сонм убиенных сыновей.
То скопом, то поодиночке
Встаёт из памяти людской, -
Не для бессмертья, лишь отсрочки
Даны им старческой тоской.
И видит иерей, к народу
Из царских выходя дверей,
Как на глазах от года к году
Ряды редеют матерей.
Ведь ангелы сторожевые
Всечасно тут и старых ждут.
Когда умрут ещё живые,
И те - умершие - умрут.
из цикла "Из бесед с другом"
Чтобы достойно делал историю
Мир, став честным и чистым, как дети,
Надо б устроить его в санаторию
На пять, на десять, на двадцать столетий.
Чтобы в воздушном раю палаты
Его, как сёстры, минуты лелеяли,
Чтобы откуда-то лились кантаты
И в окна пальмы вайями веяли.
Там было б запретно слово кромешное
"Война", чтоб учуяв былое в слове,
Вдруг пациент не вскинулся бешено,
Как тигр, лизнувший каплю крови.
Врачи, учась на его полумумии,
Его истощенья блюдя наглядность,
Постигли б, что значит, когда безумием
Под старость лет осложнится жадность.
Назначили б миру режим и лечение,
Но не злопамятством и не бесстрастьем:
Ища естественнейшего назначения,
Его лечить бы решили - счастьем.
И если б болящий утих, избавясь
От ненасытности антропофаго,
В сердце его созрела бы завязь
Ещё не пророчествованного блага.
Я к ней вошёл по пропуску родства
Я к ней вошёл по пропуску родства
Один. И видел чудо: предо мною
Она лежала, подлинно мертва,
И красотой сияла неземною.
Уж были чьей-то убраны рукой
Её часы, термометр и лекарства,
И в комнату уже вошёл покой
Небесного обещанного царства.
А между тем, когда была жива,
Она, я знал, завистлива и лжива,
Перед людьми и Богом не права,
Равно душой и телом некрасива.
И думал я: умели ж исказить
Её черты скопившиеся годы,
И только смерть могла осуществить
Первоначальный замысел природы.
А можно, глядя на скворешню,
А можно, глядя на скворешню,
На ряску сонную пруда,
В духу крапив и яблонь здешних
Просозерцать свои года
Лишь изредка, над облаками
Оставшись за полночь одна,
Неостывающая память
Луной спускается до дна.


text:
ТОТ ПРАЗДНИК
Послевоенное движенье
Восстановления страны...
Еще в сердцах не стихло жженье
Среди знамен и тишины.
И скорбны траурные марши,
И марши майские гремят.
И слез бессмертные помарки
На лицах пламенно горят.
А мы, умыты и одеты,
Простором серым и сквозным
Идем, войны великой дети,
На Праздник Мирной Борозды.
Гремит оркестрами округа...
И было правильно вполне,
Что дети первыми за плугом
Прошли по выжженной стерне.
Мне нынче видится острее
Земли родной и боль, и власть,
Что, каждым зернышком радея,
Из ран и пепла поднялась.
Та борозда легла победно.
Но стоит лишь закрыть глаза,
Как снова на щеке рассвета
Она темнеет, как слеза.
По убиенному соседу,
По тети-машиной судьбе,
По обезумевшему деду,
По охолонувшей избе.
И станет страшно вдруг и странно,
Что больших не было чудес,
Чем праздника того убранство,
Чем этот ровный свет с небес.
СТАРЫЕ ГНИЛИЩА
Старые глинища...
Тропка примятая в детство,
В детство, что пахнет войною еще
И разрухой.
Старые глинища...
Хата с рекой по соседству.
В хате ничья,
Позабытая всеми старуха.
Пять пацанов.
Плутоватых,
Никчемных,
Бездомных -
Горькой слезою
На впалой щеке у народа...
Облаком желтым
Пылит над замесом солома.
Десять картошек
Старуха несет с огорода.
Десять картошек,
По паре картошек на брата.
Десять картошек,
Работой случайной добытых!..
Что ж ты молчишь,
Опоздавший, застенчивый пятый!
Платье потерто твое
И ботинки разбиты.
Что ж ты молчишь,
Словно речи лишился
И слуха?
Что ж ты молчишь
Над водой золотой и зеленой,
Словно вот-вот
Запуржит и запляшет солома,
Словно вот-вот
Одинокая выйдет старуха,
ОБЕЛИСКИ
Бабье лето высушило травы,
Там, где от реки наискосок
у заросшей, старой переправы
обелиски из досок.
Там земля вокруг пропахла мятой,
чабрецом, ромашкой луговой.
Спят под обелисками солдаты -
облака над головой.
Спят они.
Над ними медлит ветер.
И ничто не тронет тишины...
Тихо так, что кажется, на свете
не было еще войны.
ПЕСНИ ЛЮБВИ
Тишина.
Золотая.
Большая.
Дальний всплеск,
И опять - тишина.
Это, видно, река,
Засыпая,
Окуней выпускает со дна.
Вздохи трав.
Предвечернее вече
Тишины
Над покоем полей...
Отдохни, человече!..
- Мне почудился скрип костылей
В затухающей песне кузнечика.
Успокойся.
Отринь.
Нам не время сейчас об утратах...
Не печальный пустырь -
Новый день зачинается в травах,
Вызревают овсы -
Будут с кормом и овцы, и кони.
Человеческий сын,
Ты в любви эту землю
Запомни.
Эти реки не вспять,
Эти чистые луны над степью.
Вот - молчок.
Вот - опять!
Это песню кузнечик затеплил.
Запеваю потому, что запевается.
Затеваю потому, что затевается.
Лишь бы только допеть
Жизнь до донышка.
Отковать бы успеть
Всем по солнышку.
Чтоб любая изба - не расшатана.
Чтоб трубили о свадьбах глашатаи.
Чтоб орлами - сыны.
Ну а девицы -
Не обманницы чтоб, а степенницы.
Было чтоб не во вред,
Что ни делается...
Отковать бы успеть
Всем по солнышку.
В дреме любви краткой
Реки - твои речи...
Песню допел кузнечик
И оборвал струны.
В дреме любви краткой
Тайны какой вече?
Страсти какой ветер
Испепелил губы?..
- Это пылал полдень.
Это была жатва.
И не жалел струны
Мастеровой счастья.
Если однажды ветер
Губы мои остудит,
Разве убудет песен?
Разве любви убудет?
Разве убудет в веснах
Кипени белопенной?..
Дочь родилась Елена.
Дочь родилась Елена!..
Нетленна жизнь,
Нетленны наши речи,
Пока не пулемет стучит
В ночи,
А запевала маленький,
Кузнечик,
По наковальне маленькой стучит.
Пулямы ще й саблямы козакы-молодцы
Далы досыть ворогу огню прыкурыты.
Казачья песня
Ворог мой, постой - покури.
Дай хотя бы слово домолвить...
Лучших дней моих янтари
Полевой повиты соломой.
А солома - колых, колых
На ветрах синевы неблизкой.
Птицей, тополем, полем чистым
Бьют по сердцу любви стволы
А все травы шумят вдогон.
Под каким бы высоким кровом
Ни был потчеван, самый кровный
Вам, рассветные, мой поклон.
А все птицы летят, летят
Под застрехи сердца ли, солнца.
Подниму воды из колодца:
Пейте, птицы, и поле, и сад.
Ворог мой, постой - покури.
Я по гроб с этой высью повенчан...
Русь моя, ты и тихая вербность,
И суровый набат зари.
Только сердце - колых, колых.
А все травы шумят вдогон.
А все птицы летят, летят.
Только прах - с четырех сторон.
...У невесты горячи январи.
Ты подумай, ворог мой, покури...
А какая она, моя мечта?
Оранжевая?..
Розовая?..
Голубая?..
Я спросил у старого сталевара,
какая у него мечта.
- Красная, - говорит.
Я спросил у агронома,
какая у него мечта.
- Зеленая, - говорит.
Я спросил у знакомого летчика,
какая у него мечта.
- Синяя, - говорит.
У мальчишек, гоняющих мяч,
я попросил немножко мечты.
Насовсем.
Согласно засмеялись:
"Возьмите".
Агроном сказал:
"Бери, парень".
Летчик сказал:
"Дерзай, парень".
Старый сталевар сказал:
"Будь здоров, парень
Бери одну половину -
другая уже сбылась..."
...Есть у меня мечта.
Оранжевая.
Розовая.
Голубая.
МУЖЧИНЫ
В пыли оранжевой
и в грохоте
гудели тяжко голоса,
когда огромные,
как роботы,
они взбирались на леса.
Качались ферм стальные лесенки,
качался папиросный дым.
Они насвистывали песенки,
и было все для них простым.
А у меня бугрилась кладка,
ложились косо кирпичи.
И было мне еще неладно
мужчиной быть среди мужчин.
И неприветливые внешне
они на помощь шли ко мне.
С их грубоватой, строгой нежностью
я был упрямей и сильней.
Завидовал я их уменью
И ровным взмахам мастерка,
и угловатым их движеньям,
и жилистым, большим рукам.
Завидовал широким спинам.
Как сладко я мечтал о том,
что скоро стану сам мужчиной
вот в этом грохоте густом.
Еще темны, что мамонты,
Дома стоят.
И мамонтами краны
Спят, не скрипят.
Молчание резонно -
Мертвы леса.
Но вот - над стройкой сонной
Смех, голоса.
Шагают крановщицы,
Задиристо-горды.
Легко девчонкам дышится
В утрах седых.
Легко девчонкам движется -
Хрустят ледком.
К работе время движется
Ладком, ладком...
Вот в синеву уходят,
В сырую темь.
Вот солнышко выводят...
- Да будет день!
БОЙ
Фронтовою командой
Поднимал бригадир:
- Не сгибаться, ребята.
Бой еще впереди.
Это только начало.
Будет стоящий бой.
Нас усталость шатала.
Так шатала, ой-ой!
Кто-то крикнул:
- Довольно...
Перекур, бригадир!..
По отсекам бетонным
Гул тяжелый ходил.
Но удар за ударом -
Взгляд - удар,
Взгляд - гроза, -
Темнота отступала,
И светлели глаза.
Уходили с победой,
Без знамен, без похвал.
- Это наш не последний,
Кто-то тихо сказал.
Работа выходила боком.
В буквальном смысле. И плечом.
Вся - на дыхании глубоком,
вовсю алея кумачом.
Она встречала нас морокой,
не отпуская до пяти.
А в пять за ягодой-морошкой
я к дальним сопкам уходил.
Я забирался в ельник частый.
А он, и сумрачен, и скуп,
вдруг оборачивался чашами
полян в серебряном цвету.
Я ватник стлал.
Я спичкой чиркал.
Закатом я руководил.
Лес надо мной свистел и тинькал,
озерной свежестью сквозил.
Мою усталость принимала
земля на вечные крыла.
А там, где дыбью перевала
она светилась, вся кругла,
как из подтекста, из тумана -
в пол-окоема паруса -
в синь водружились цвета знамени
и цвета правды - корпуса.
И вызревали, как морошка,
и подавали голоса:
Работничек! Одна морока...
Ишь, по морошку моду взял...
Заварим чай калиной красной.
Присядем молча у огня...
Десятый день ведем мы трассу,
кляня погоду, грунт кляня.
Он мне по нраву, этот грубый,
суровый, словно Север, труд.
Когда порой ничто не любо,
когда порой, как дьявол, лют.
Когда в брезентовой одежде,
мошкой обросший и дождем,
припомнишь вдруг девчонку нежную,
родимый край, родимый дом.
И веришь, что сполна зачтется
сумятица дорог, тревог...
И добрым словом отзовется
все, что успел, и все, что смог.
И то, что мамы беспокоятся,
одни в неласковых ночах,
о наших буднях, о бессонницах
и о натруженных плечах.
Целительны источники истории.
Не первые мы входим в эту жизнь,
затем, чтоб изучить ее теории,
познать ее крутые виражи,
познать садов цветенье, птичье пенье,
магнитное явленье полюсов...
Литейщик первый.
Землепашец первый.
Кузнец, нам завещавший ремесло...
В КИНОТЕАТРЕ
В кинотеатре летнем
На экране - ветер.
Наганы да кожанки -
Двадцать первый год.
Чапаевским Петькой,
Отчаянным Петькой,
Я за власть Советскую
Ухожу на фронт.
Звезды на буденовках
Мигают тревожно.
Белая ли армия,
Черный барон...
"Капитала чертова
Накрепко стреножим" -
У костра я выведу
Заржавленным пером.
В ночь умчится конь мой,
Окровавив губы.
Упаду, изрубленный,
У тоненьких берез.
На минуту смолкнут
Боевые трубы.
Я умру, как надо,
Не рассыпав слез.
Я умру, как надо,
Но последним часом,
Но предсмертным мигом
Будет мне дано
Родину увидеть
Нежной и прекрасной.
Вздрогнут и погаснут
Звезды надо мной...
Но покуда в сердце -
Никакой печали.
Там с любовью рядом
Ненависть цветет
Алою звездою
Пятипалой.
До судьбы.
До вздоха.
До пули влет...
Я О ЗНАМЕНАХ ОГНЕННЫХ...
Я о знаменах огненных,
о флагах,
что красным осеняют и венчают
просторную сплоченность демонстрантов
по датам праздничным и всенародным.
Мы их выносим бережно и свято
из красных уголков, из кабинетов.
Выносим их. И - словно песнь поем
земле и солнцу; к солнцу поднимаем
у всех трибун восторженной земли.
И вот я древко в синеву вонзаю.
И тетя Клава, женщина, которой
досталась от войны в наследство песня
о синеньком платочке, мне кивает
и начинает громко "Марсельезу".
Пою я "Марсельезу". С тротуара
мне машет Клим, сосед мой добродушный.
Он был в полку когда-то знаменосцем.
Сегодня он особенно сияет
и машет детским маленьким флажком.
Я понимаю Клима. Понимаю
необходимость медного оркестра
и праздничного неба солидарность,
одетого в спецовку облаков.
А после в общежитье я спешу.
Мне нужно отоспаться перед сменой.
Заказываю пива у киоска.
С залетною сорокой пререкаюсь.
А после в общежитье я спешу,
насвистывая тихо "Марсельезу",
ладонью еще чувствуя прохладный
и гладкий ствол стремительного древка.
ВЕСЕННИЙ СНЕГ
А было так:
белым-бело
деревья цветом замело.
Заборы пахли свежей краской.
И был прекрасен
летящий из промытых окон
весны проклюнувшийся кокон -
мотив старинный.
Лебедино
рождалась радость.
И нежданно стал падать он.
Стал падать, падать.
И таять, и вспухать дождинами
на сизых ветках
снег случайный.
Смущенный,
смутный и отчаянный,
он сразу стаял.
Серпантинно
синело взмокшее шоссе.
Земля парилась.
Было дымно
от птиц и музыки.
И смех
сыпуче лился.
О погоде
вещала щедро синева.
Дышали влажно дерева.
Весенний снег...
у подворотен
водой кружил он, вороша
и лист, и мусор прошлогодний,
округе всей отпороша,
о том, что отшумели вьюги
и что зима во всей округе
действительно уже
прошла.
СТАТУИ
Статуи,
Как вам ночами спится,
Если спится?
Что тогда вам снится?
Снятся ли вам добрые ваятели,
Те, кому вы красотой обязаны?
Снятся ли вам строгие смотрители
В синих фартуках, тесемками подвязанных?
Так нежны их руки
И внимательны...
Статуи,
А вам понять такое -
Ливня линии,
Метелей маята,
Медленные, нежные уста,
И на сонных улицах с утра
Тополей зеленое "ура".
Статуи,
Не спится вам, не снится.
Паузой - застывшие ресницы.
Паузой - мерцающие плечи.
И грустить вам не о чем
И нечем.
И чисты вы в красоте своей,
И безгрешны в наготе своей.
Ухожу ль от споров грошевых,
Роюсь ли в искусства тайниках,
Статуи,
О ваших двойниках Думаю -
О грешных и живых.
Ходит женщина вдоль по скверику.
Зачарованно вслед гляжу.
С модой самою новой сверено
ее платьице-парашют.
Ее молодость так и светится,
и помадой не сожжена.
Мне о ней говорили соседи:
- Это бывшая чья-то жена.
Говорили о ней соседи:
- Приходил к ней какой-то хлюст...
- Это ль грусть? - говорю. - Разберусь.
Вам-то что, говорю, усердствовать?
Я ведь знаю -
зовут Аленкой.
Слишком долгой была зима.
Знаю - дома пеленки, пеленки,
а давно ль из пеленок сама.
И отдарком какому лиху -
челка, платьице-парашют?..
Я сегодня ее окликну.
"Как, Аленка, живешь?" - спрошу.
СТАРИК
И птиц осенний перелет,
и листьев перелет
на переплет окна
и на
моста литой пролет.
И на руках у высоты
чугунной, словно взят
ты на поруки ею,
ты
вперед спешишь, назад.
Мне не узнать начал,
начал
согбенности твоей.
(Но вот ведь - соловей зачах,
а песенка светлей).
И середины не узнать.
(Но строг и светел лик)...
Прости, старик.
Прощай, старик.
Не обессудь, старик.
Как одиночество твое,
распахнут окоем.
В нем крыл прощальных острие
И листьев лет. И в том
я понимаю, человек,
растерянность твою,
как и листвы последний сверк
за полосою вьюг.
Снуют под мостом катера.
И не спеша, не вдруг
идет природа на таран,
на следующий круг.
ХУДОЖНИК
Снегами взята в белое кольцо
трамвая остановка кольцевая.
Февраль.
И стужа на одно лицо
прохожих лица перелицевала.
В канун сосулек
и в прилет синиц -
сутулость жестов, сумеречность лиц.
Поскольку нам вслепую, по пятам
холодного движенья не отринуть...
Но в самый раз зато
начать картину
"Прилет синиц. Большие холода".
Так он размыслил, человек хороший.
А размышляя, краски разминал.
Он валенки затем и к ним калоши,
как мелочь, на ботинки разменял,
И вышел,
на тепло рукой махнув,
так, словно бы на время промакнув
угрюмый хаос, выстудивший город,
над коим, через силу колоколя,
зашлись навзрыд осин колокола.
И млечным светом серого стекла
денницы свет - и нежен, и доверчив,
едва достигнув уровня деревьев,
из обихода утра был изъят.
Но ощупью почти, как бы незряч,
он оттенял и чествовал кончину
зимы, сошедшей все ж наполовину,
так, словно проследив первопричину,
округе разрешал он этот плач.
Однажды все обиды выплачь,
приникнув к косяку дверному,
до капельки всем бедам выплати
и настроению дурному.
Вглядись -
он пацаном чумазым,
твой хмурый день, красив и чуток.
Вот босиком проспектом вмазал
ушастый чудик.
Везьмет тебя твой день подножкой,
чтоб не ушиблен, -
обычного грузовика подножкой
чтоб был ожизнен.
Рекою самой синей масти
притормозит он,
твой добрый день,
твой умный мастер,
твой композитор.
Он вслед тебе помашет пристально
на прощанье.
И ты поймешь, что был он присказкой
и причастьем
к тому, что так красиво выпала
река тебе, что позабыты
твои горчайшие обиды
и беды, что вчера ты выплакал.
ДРУГ
Мне сегодня звонят, звонят.
И летят голоса в зенит...
Вы, друзья, оставьте меня.
Ты, красивая, не звони.
Время движется. Вечер тих.
И единственная строка
Без обмана уходит в стих
Из потемок черновика.
Я ее отдышал: "Живи
Плотью пашен, теплом полей,
А когда не хватит любви,
Умереть по-людски сумей..."
Шел я городом. Дождик шел,
Крыш остукивал позвонки...
Все я выдумал про звонки.
Никакой строки не нашел.
Просто шел посреди светил
Городских. На исходе дня
Друг старинный, о ком забыл,
В толчее окликнул меня.
Мир становится осязаемым,
геометричным и сообразным -
мы взрослеем.
Но зачем же тогда
слетаются не однажды
на свет наших зеленых полуночных ламп
(или сиреневых, или голубых)
все бабочки детства, бесполезно погубленные
нами
в нашем давно-давно?
Но зачем же тогда не однажды
хочется приподнять черствый ли,
набухший ли дождями клинышек земли,
как резиновый клинышек двухцветного мяча,
понапрасну испорченного нами
в нашем давно-давно,
приподнять и посмотреть - а что там, внутри,
Или же зачем не однажды
хочется прильнуть колкой щекой
к старой коричневой яблоне,
столько раз ограбленной нами
в нашем давно-давно, -
стыдно попросить хоть одно яблочко.
...Мы идем не однажды
веселой аллеей откровений и истин
наших давно-давно.
И становятся резче
мысли задуманных нами стихов,
и прекрасней проекты задуманных зданий.
Сегодня постучался в окна моих очков
белый-белый, добрый-добрый
мотылек.
АЗИМУТ
В забытом,
в прошлом,
где степей страницы
листает ветер,
за черным Чехраком
лежат моих прапрадедов станицы,
землею почерненных чумаков.
Они ушли,
не зная революций,
дорогами, сожженными огнем копыт...
Мне слышится - степные песни льются.
И ночь храпит.
И каганец коптит.
И он,
которого лишь по музеям знаю,
в медвежью шкуру завернувшись глубоко,
грустит по мне.
В его зрачках тоска глухая.
В его живых зрачках
тупая боль веков.
Но прорезается
и у виска стучится
мысль,
до бунтарства жгуча, высока...
Вселенная созвездьями струится.
Скользят планеты по его щекам.
Николай.
Ни кола, ни двора.
Только дымное эхо костров.
Только буйное эхо подков.
Черноморская злая бора.
Только смутное эхо веков, -
сладость соли и табака.
И сидят у огня чумаки.
Бородаты. На песню легки.
Нет у них ни кола, ни двора,
- Николай, - говорят, -
нам пора.
Наша воля, куда нам пора.
Хоть до Стенькина та-бо-ра.
От России
до скифских могил
затерялись вы, предки мои.
Мое имя от вас -
Николай.
Ни двора не хочу,
ни кола.
Судьба нам прочила, пророчила
недоброе и нерезонное...
Пальто демисемисезонное
семью ветрами оторочено.
Навстречу мне клекочут лебеди
над тундрой,
над моею Летою.
Но кличет степь ковыльным лепетом:
- Ах, лепо ли?.. Не лепо ли?..
Не лепится судьба?
Нелепица!
Земля сама навстречу вертится.
И - ни кола нам.
И - не встретиться.
Своя у вас, другая летопись.
И - ни двора.
В дорогу верится.
И новым смыслом песня полнится.
И где-то впереди заветрено
то слово, что насущно молвится.
Я к тебе войду не постучав,
попрошу напиться.
Хрупкая соломинка луча
вслед за мной скользнет по половицам.
И войдет со мной в твое жилье
запах дыма,
горький привкус хвои...
Расскажу тебе я о своем
песенном, тревожном непокое.
И тебя за тридевять земель
уведу по клавишам паркета
в область ту, где не бывает лета,
где моих бессонниц карусель.
Где во все границы - ледостав.
Где любовь моя - во все границы.
...Далеко-далеко города
от моей полуночной столицы.
НА ОСТРОВАХ
Солнечно. Сонно.
Медленный вдох
с выдохом леса перемежается.
Перемещается облако в дождь.
К сердцу бережно принимая
лесотень,
светосинь,
начинаю
этот день
под синичью морзянку "тинь-тинь".
Островной государь,
лес уводит лосиной тропой, -
отрывной календарь
над распахнутой чьей-то судьбой.
Отмахнусь ли
от наплыва березовых струй,
как от чистого говора струн
потревоженных гуслей.
И у сосен ростральных,
где глухарь, где добыча легка,
боль свою не истрачу,
как зазря не затрону курка.
Говорун и молчальник,
повстречавшийся мне на пути, -
окаянный маячник,
ты по сердцу меня рассуди:
то ли так одичал я,
то ли стал я к себе же добрей,
то ли это - начало
самой истинной жизни моей.
В ДОЛИНЕ СМЕРТИ[1]
Адским кашлем пушки изошли.
43-й. Бронзовеют лица.
Это страшно - прахом раствориться,
чтоб глаза цветами проросли.
Это зябко - в те цветы глядеть,
как в друзей невозвратимых лица...
Каска проржавевшая.
Надень.
Лютик твой нелеп уже в петлице.
И уже ты старше двадцати,
строже двадцати на 43-й.
И уже тебя мне не спасти
если вдруг ты упадешь, прострелен,
как солдат,
которому была
так необходима каска эта.
А в долине полдень.
Добела
даль крахмалит сопки вешним светом.
Мы молчим с товарищем моим.
А на вербах розовеет завязь.
У бойниц о павших говорим,
о дождях дремучих над Рязанью.
Мы запомним: вербами прошит
дота череп.
Воскресенье, Зоннтаг...
А на запад, выверив по солнцу
азимут,
геологи прошли.
КРЕЧЕТ
И бродяга и ушкуйник
По судьбе и по душе,
У земли живу на первом
Неоглядном этаже.
В государстве полуночном
Неба, сосен и болот.
Благодарствуя за то, что
Писем почта не несет.
И за то, что каждый вечер
Ходит в небе тяжело
Золотой окраски кречет,
Опираясь на крыло.
То он ближе, то далече.
От беды ли? От тоски...
И каким ветрам навстречу -
Два крыла, как две руки.
От какой кручины кружит,
Нежит небо тяжело...
С высотою то ли сдюжит,
То ли выронит крыло?..
Нет видимости. Словно бы в кино,
где первозданно барахлит экран,
он вплавь идет, тяжелый, как бревно,
чукотский продолжительный туман.
Из всех небесных и земных прорех,
как сто разлук моих и сто потерь,
по створам ледоносных диких рек
он скрадывает нас, как зверя зверь.
В такую пору не сойти б с ума.
В такую пору разум бередит
чукотский продолжительный туман.
Ты прав, полярный старый следопыт, -
присутствует оптический обман
над постоянством вечной мерзлоты...
Дочитан приключенческий роман.
Не радуют унылые цветы.
Шепчу: "Люблю". Безмолвно все вокруг.
Все несоизмеримо - далеко.
Не разомкнуть закоченелых рук.
Прочь не уйти бездумно и легко.
Шепчу: "Люблю". Кручу теодолит.
Что отписать тебе из дальних стран?..
Бывает, крепко душу бередит
чукотский продолжительный туман.
И красивы, и огнеопасны
Северных сияний витражи...
- Ты откуда, Машенька?
- Из сказки.
- Так порадуй, сказку расскажи
Хочешь, просто намолчи,
Но до конца все ж,
До того удачного венца,
Где сердца - в сердца
Ладони - настежь,
И выходит счастье на ловца.
Где и птице надобна и зверю
Дружбы неподкупная рука...
Отпускает рыбицу Емеля,
А ведь мог сгубить наверняка.
А ведь мог, по щучьему веленью
Всей царевой завладеть казной.
...Упаду ребенком на колени
Пред нехитрой этой простотой.
Чтоб однажды среди бела дня
Этой сказке на слово поверить,
Птице, травам
И лесному зверю
У людского вечного огня.
ДОБРОТА
Ларисе
Так вышло:
ехал без билета.
Был недалек Полярный круг,
вращалась весело планета...
Но контролер явился вдруг.
Метнулась темень за составом...
В снегу едва приметный след -
за полустанок,
где меж ставен
светлинки в рубленой избе.
О избы северных окраин!
В них доброта от всей Руси,
Вот впущен, вот сижу за чаем,
дорог случайный отпускник.
И мой соседствует ботинок
с бахилом грубым под столом.
И мне хозяин два с полтиной
из-под клеенки достает.
И пламенеющая пава
в патриархальнейшей тиши:
- Счастливо, парень.
И - без паник.
А как доедешь, напиши...
Я в скором ехал.
И мерцала
вдали,
и брезжила едва,
и синим снегом осыпалась -
на счастье - синяя звезда.
Ненадолго от белых зимовий
возвращаясь к людскому жилью,
за снегами подворье
Прасковьи издалека еще узнаю.
Угадаешь ты сразу едва ль
по весьма обиходным приметам -
допотопный домишко ли это,
допотопный ли это корабль.
Кто хозяин?
И чем знаменит
на поморье старинном?..
Во дворе колоколец гудит.
Якорей неприкаянный вид
средь студеной равнины.
Далеко колоколец гудит.
Окликает. Но сердце саднит
от протяжного, долгого гуда.
Оттого ль, что товарищ зарыт
у Прасковьина сруба?..
Оттого ль, что опять замела
непогода по отмелям ржавым.
И студеные пальцы свела
на окрайне державы?..
Но сойдутся в пространстве одном
заповедным огнем очищенья
эта боль
и свеченье
непочатых снегов за окном.
Изыскатель улыбки людской,
свято верящий в дружбу людскую,
память людям оставлю какую,
уходя на последний покой?..
А Прасковья достойно жила,
эту землю по чести блюла,
берегла этот край от потравы,
знала тропы и броды, и травы,
веслецом хорошенько гребла.
Переможется грусть,
и за грустью
журавлиный затеплится клин.
И частушечный пламень рябин
разольется от Ковды до Устюга.
Отзовется в крови. Обоймет
лесом, берегом ли. И тихо
мне припомнится журавлиха
у иных, пламенеющих вод.
У степных,
самых первых моих
берегов,
у отеческой песни,
что была мне, как есть, поднебесьем
и дыханьем осенних гвоздик.
И теплом предвечерних полей...
Но в веселом сиянье денницы
не накличут усталые птицы
и вестей от тебя, ни гостей.
Лишь помыслится тихо о том,
что и жизнью немного отпущено.
Как же надо любить эти кущи,
чтоб не мучиться горько потом
над судьбой обездоленной птахи
и в осенних ветрах над жнивьем
не грустить, не вздыхать и не ахать
одиноким, как есть, журавлем.
И ОТЧИЙ ДОМ, И РОДИНЫ ЧЕРТЫ...
Недавно все:
Стучит капель в окно,
Горланит громко
Запоздалый кочет.
Я замирал,
Я становился кротким, -
Сияли детством
Степи
Предо мной.
И отчий дом,
И Родины черты, -
Черты любви земной
И постоянства...
Летели поезда,
Роняя дым.
Рвалась душа
В оглохшие пространства.
Мелькали реки,
Лица,
Города...
Но так внезапно все остановилось,
Как будто никуда мне не стремилось,
Как будто не спешилось
Никуда.
Как будто
Лишь затем и уезжал,
Чтоб навсегда однажды
Возвратиться,
Смахнуть слезу,
Пред мамой повиниться,
Над жизнью поразмыслить
Не спеша.
Заметить -
Быстротечны дни.
И ты
Уже давно,
Уже давно - не мальчик,
И все, к чему спешил, -
Не эти ль дали?..
И отчий дом.
И памяти скрижали.
И Родины негромкие черты.
ЕДИНОЙ ПРАВДОЙ И ОГНЁМ ОДНИМ
Гром отгремел,
Рассыпав дождь по травам.
Седой старик,
Ты расскажи опять
И как мечталось
О красивых странах,
И Перекоп
Как приходилось брать.
Как мчались кони,
Устали не зная.
А ты чубат
И молод, и красив...
Промчалась
Твоя юность боевая
На полный вымах
Ярости и сил.
Теперь ты сед.
И спать ложишься рано.
И, словно память
Отгремевших лет,
Болит твоя открывшаяся рана,
И долго-долго
Сна ночами нет.
Старик, старик,
Я знаю, не помогут
Лекарства,
Что приносят доктора,
Если опять пригрезилась
Дорога
И если ею
Бредишь до утра.
И снова
За Окой и Чертороем,
Клинком сверкая,
Уж в который раз,
Безбожно в бога,
В мать и в душу кроя,
Ты целишь в черный
И бровастый глаз.
И взгляд в упор -
Матерый и колючий.
Ты выпускаешь
В этот взгляд заряд.
И падает,
Всплеснув руками,
С кручи
Тот, кто ходил
В кулацких главарях.
И снова -
Наземь рыжие восходы.
И въелась в тело,
И ржавеет пыль.
И стонет под копытами
Ковыль.
И снова бой...
Нет. Здесь помочь
Не смогут
Умнейшие на свете
Доктора.
Если опять
Пригрезилась дорога.
И если ею
Бредишь до утра.
Ты сетуешь на память,
Что, как шхуна,
По руслу лет
Уносится назад,
Туда, где первой на селе
Коммуне
Бандиты одичавшие грозят...
Собрания,
агитки,
продотряды.
И протокол
В крови секретаря...
И пламень строк
В расстрелянной тетради:
"Горят над нами
Зори Октября".
IV
Ты вспоминаешь -
Что за лето было!
В низинах,
У разливистой реки
же траву высокую
Косили
Облитые загаром мужики.
И косишь ты.
С тобой два сильных сына.
И тот, что поплечистей, -
Мой отец.
Шутили все:
- Не слаб детина.
По всем статьям
В отца пошел малец.
Ты говоришь,
И я пошел в отца.
...Есть обелиск
За морем чабреца.
А жизнь спешит.
А жизнь неукротима.
И стонет в жилах
Дерзновенный век.
И, утверждая
Власть свою над миром,
Взошел над миром
Гордый человек.
Под ним клубятся
Древние преданья.
Над ним повисли
Гроздьями миры.
А жизнь спешит.
О радость созиданья
И светлые улыбки
Детворы!..
VI
Я выйду в поле
Самой ранней ранью
И посмотрю вокруг
Из-под руки.
И выплывут навстречу
Из тумана
Крапленные заре
Материки.
А я,
Вселенной
Молодой хозяин,
В спецовке синей
Землю обойду.
Мне - от Москвы
До самых до окраин
Растить хлеба
И добывать руду.
Мне все успеть,
Что деды не успели.
И все,
Что завещали нам отцы.
Поверь, старик, -
Мужчины мы на деле.
Мы только с виду
Мальчики, юнцы.
Сегодня нас благословляет
Родина
На трудные
И славные дела.
Ракеты мчатся,
Тая в синей роздыми.
И сталь в мартенах
Буйствует, бела.
И пусть не все
Спокойно на планете.
Но в жизнь входя,
Мы знаем наперед,
Что в час любой
Мы на земле в ответе
За Правду,
За Любовь
И за Добро!
VII
Горят над нами
Зори Октября...
Отмечены высокою судьбою,
Мы нынче пашем
И плотины строим,
И в Арктике бросаем якоря,
И спорим хлестко,
Если что - не так,
Идя по жизни
С Ильичевой верой.
По сердцу нам
Тугие ветры века
И звездная по силам
Высота.
И пусть не все
Спокойно
На планете, -
В грядущий день
Распахнуты глаза.
Поверьте, деды,
И отцы, поверьте -
Мы в трудный час
Не повернем назад.
VIII
Гром отгремел,
Рассыпав дождь
По травам...
Седой старик,
Ты расскажи опять
И как мечталось
О красивых странах,
И Перекоп
Как приходилось брать.
Как мчались кони,
Устали не зная,
А ты чубат
И молод,
И красив...
Промчалась
Твоя юность боевая
На полный вымах
Ярости и сил.
А дед выходит
В кацавейке куцей
К косому
И клыкастому плетню.
И вижу я, -
Он тихо улыбнулся
Навстречу звонкому
И солнечному дню.
Он,
Этот мир узнавший
Не по книжкам
И смерть не раз увидевший
В глаза,
Он слышит - где-то,
Где-то очень близко
Вздыхает сено
На степных возах.
И дед смеется,
Как смеются дети,
Любой травинке
И дождинке рад...
Растут хлеба,
Кричат грачи на ветках,
И набирает соки
Виноград.

domain: music


text:
А небо - уже в снегу...
Из аннотации к книге:
"В стихах Алексея Горобца нет надуманности, нет звона и веселья, нет красивой тоски. А есть простота и ясность, глубина чувств и доверие к читателю. Из обыденной жизни, из мелочей и деталей, из кусочков бытия складывается полнокровный вещный и духовный мир, и порою нам чудится, что вот ещё немного - и мы узнаем об этом мире решительно всё и ещё что-то, что-то неведомое, невыразимое... Сам ритм, отточенность выбранных слов, неожиданность метафор вызывают радость, ощущение щедрой доброты и гармонии, удивляют тем чувством меры и вкуса, без которых подлинного искусства быть не может." "Мир Алексея Горобца", Викентий ПУХОВ, член Союза писателей Москвы. (Из статьи в альманахе "Лебедь" No 368, 2004 г. - Бостон, США).
Представленный вниманию читателей сборник стихов развивает избранную поэтом однажды и навсегда линию философской поэзии, в которой у Горобца глубина мысли сочетается с богатством образов, чувством меры, лиризмом и безупречной красотой слога. В его стихах "философскость" неизменно и всегда неожиданно возникает из того, что окружает поэта в обыденной повседневности - прохожие собаки ведут с ним разговор, степенно жалуясь на стылую погоду; дом, старая дорога, камыш, солнце над ним, ветер, мороз вдруг оживают у Горобца и начинают говорить о вечности, об истине, о сложной простоте бытия, о том, что делает человека Человеком в попытке своего осмысления. Поэзия позднего периода, в который написаны стихи данного сборника, отличается глубиной затрагиваемых тем и силой воздействия на читателя.
Памяти Тамары
Свой тайный свет, своя длина волны,
Помехи, фон...
Кто знает? Может статься,
Всё это - чтоб вернее затеряться
В глухой траве межзвёздной целины.
Светлы и праведны
Грехи земной весны!
Мне до тебя уже не достучаться...
Но в солнечных лучах,
В ветвях акаций,
В скрипичных снах ночных радиостанций -
О, как они ярки, протуберанцы
Твоей
Неугасающей волны...
Памяти Тамары
Пишу письмо - давно тебе пишу -
На кисее дождя, в линованной тетради
Трамвайных улиц, истинности ради
Все мелкие детали привожу.
Почтовый дилижанс куда-нибудь
Его свезёт. Мне адрес неизвестен.
Но лошадям овса, вознице - песен
И мудрости достанет на весь путь.
А впрочем, торопиться ни к чему,
Поскольку - зимний дождь,
И мостовая
Скользит, звенит, подковы обрывая
У лошадей почтовых,
И уму
Непостижима дикость расстоянья,
Что вдруг легло меж нами...
И стоянье
В очередях, где прошлогодний снег
Дают задаром (было бы желанье
Его спросить) - бессмысленно:
Он - снег.
Он знает срок, он снег,
Он изначально
Нам неподвластен -
Здесь, тем паче - там...
И по заросшим силовым полям
Петляя дилижанс, как будто впрямь
Он тягло и возница,
И в звучанье
Его рожка - сиротство бытия,
Где сам не зная, сберегаю я
И мокрядь луж,
И кисею дождя.
2001
Как же слякотен первый снег!
Вот он падает вниз, на землю...
Я приемлю её, подъемлю,
Эту осень, одну для всех.
Эту тёплую дымь, пургу,
Я давно перед ней в долгу -
Возлюблю я её, смогу
В толчее быть, в бедламе, в гаме,
Где кружится грязь под ногами,
Ну, а небо - уже в снегу...
Ткнулись в пыль
Сердитых капель рыльца.
Замолчал и спрятался петух.
От ненастья торопясь укрыться,
Пробежал по ниточке паук.
Паутина, путаница слухов,
Всхлипов, разговоров, луж - и вдруг
Ахнул гром - и загремел, заухал
Ливень
И обрушился на луг.
И подспудно,
Смутно понимая,
Что означен, начат зимний путь,
Он сверкал, страдал у края мая,
Мокрыми руками обнимая
Высоту, которой не вернуть.
Мне нечего сказать себе, пожалуй.
В пустых вощинах мёду не сыскать.
Душа стара - седа, ни дать, ни взять:
Скрипучий стол, горбатая кровать,
И навсегда здесь поселилась жалость.
И что с того, что было нам постигнуть
Дано любовь, восторженность... Увы!
Самообман - лишь версия судьбы,
Где и найти, и потерять не стыдно.
И нас несёт земное бытиё
Сквозь листопады, хляби там и вёдро,
И тянет к нам заплаканные морды
Лесное и дворовое зверьё.
И застят свет подсолнечные стебли,
И солнечных идей крутая рать
Спешит опять судьбу переиграть...
И любим мы,
И тихо губим Землю,
Самих себя отчаявшись понять...
Безлистый дуб -
Как резкий иероглиф
На мутноватой желтизне заката.
Морозность рельс, вороньи крики,
Окрик
Товарняка, летящего куда-то
В закаты,
По следам вчерашних листьев,
Пылающих, палящих над лесами,
Над голосами птиц, над полюсами,
Что на концах земной оси повисли
И крутят Землю, возвращая мысли
К исходным холодам,
Где дуб безлистый
Начертан на закатной желтизне,
Чтоб мир был полон
И понятен мне...
Уже сентябрь.
Набухшая калина
Докрашивает гроздья на весу.
Скользнёт едва заметно по лицу
Мгновенный дождь -
Бесцветный, паутинный,
Ударится сухой орех о жесть
Капота, вызывая вскрик сигнала,
И мало остаётся, очень мало
Всего, что пережить и перенесть
Ещё мы в силах.
Летние дороги
Кончаются, и осени порог
Уже нас принял, но не уберёг
От стылости предзимнего простора,
Где ни любви,
Ни слов твоих, ни ссор и
Где нам вдвоём - ни тропок,
Ни дорог...
Уже сентябрь.
И скоро, очень скоро,
Как и всегда,
Как некогда,
Как встарь,
Ударит в белый колокол декабрь...
Уныние осенних отпусков,
Когда пусты сады и бродит сусло
В бутылях тёмных с горловиной узкой,
И на холстине зреет курага,
И время не торопится, пока
Мы не поймём,
Что свято место - пусто,
Что ближние дороги и пути
Успело листопадом замести
И размесить,
И унавозить густо.
И наша догорающая дружба
Уже сквозит прохладой,
И, шепча
О прошлом,
Ты глуха к моим речам,
Губам, рукам,
И не любовь, а служба
Давно привычному нас сводит по ночам,
Где тайна и спасительный расчёт
Свечи ночной,
И время вспять течёт.
Гармония рождается из хаоса.
Ну, мысль, положим, взята напрокат.
Однако внять ей надобны талант,
Сестра таланта краткость,
Ну, и брат -
Как некий, скажем, тормоз Вестингауза,
Как препинанье,
Твёрдый знак в конце,
Тот самый еръ, что мы подзагубили
И тащимся теперь в поту и мыле
Над тайным смыслом слов...
А на лице
Стихов твоих - заботы и смиренье,
И сонные дожди прикосновенья,
И мокрых фонарей ночное зренье,
И сполохов осенних озаренье,
И память о любви, и тишь -
Не тронь её...
И чайник на плите -
И вся гармония.
Мы другие. И неча завидовать
Хитромудрым чужим чудесам.
Все свободы, красоты и виды вот
Эти там я вам даром отдам.
Мы - другие. Ну, где-то крива
Наша правда - но с нею нам просто...
Снег да снег...
И худа, и неброска
Всё скрипит на погосте берёзка,
Удивляясь тому, что жива.
Не можешь ты быть понят до конца.
И слава Богу. И совсем не надо.
Тебе и без того почти что рады
Вот эти - вдоль дороги - деревца.
И луч меж туч не отвернёт лица,
С тобою на бегу столкнувшись взглядом.
И гуси-лебеди - они, конечно, рядом,
Жуют себе крапиву у крыльца.
А над тобой - аркады, балюстрады,
Дворцы воздушные, там раздают награды,
Там блиц-турнир комет и плац-парады
Созвездий - скажем, Рыб или Тельца...
И все они - земного образца,
И тянутся, пророчат от лица
Судьбы -
И понимать их до конца
Не в силах ты, да это и не надо.
Жизнь движется.
Всему черёд, всё в меру.
К утру - дожди, закат-восход светил.
А позже, днём - отряхиванье крыл
Счастливых птиц,
Но недостанет сил
Сверкнувший мир опять принять на веру!
И гонит хлад и смрад, и палит серу
Лукавый Щур с хвостом и при рогах,
И где оно, любви ночное "ах!..",
И листья на измученных кустах
Чуть-чуть - и не удержат атмосферу...
А этот гад всё гонит, гонит серу...
И помнятся нам засухи...
Но травный
Июль, что на заброшенных лугах
Безлюдье пережил и не зачах,
И выстоял с тобой почти на равных,
Июль,
Распятый хлябью и жарой,
Отвергнутый и вписанный по новой,
Он стал для нас погибелью,
Голгофой
Любви,
Вернув и боль её, и зной.
И, припадая к прошлому, мы знали,
Что краток, иллюзорен наш возврат,
Что путь назад
Печальней во сто крат
Дорог, где мы друг друга потеряли.
Но был июль!..
И мы себя распяли -
На травных тех, крапивных простынях
Земли родной,
Где счастлив только страх...
С грехом бранись,
А с грешником - мирись
И не зови ему небесной кары.
Печален мир!
И общий грех наш старый
Печален, как осенний жёлтый лист.
И нет нужды приумножать страданья
Дерев, сжигая листья -
И мосты,
Где берега, заснежено пусты,
Сведут нас снова,
И ни я, ни ты
Не минем той Любови - той беды! -
Где ни смиренья нам, ни покаянья...
И ревности свирепые пираньи
Простят нас, обглодав до чистоты.
Кричит кикимора. Агукает кукушка.
На плёсе веселится водяной.
Через забор собачка-потаскушка
Собачится вовсю, и пёс цепной
К ней тянется, рыдает сам не свой,
И про любовь агукает кукушка.
О, жрица земноводная - лягушка!
Вопи своё, и комарьё в тоске
Пусть пляшет с водяным накоротке,
И глаукомно щурится избушка,
И стынет чайник,
И прикрыта вьюшка,
И отдыхает пахнущая стружка,
И спит сверчок в углу на верстаке
И крадется с кувалдой в кулаке
По свежим стружкам
Тихий Буратино.
Чуть-чуть любви,
Слегка тепла и света,
И вот они - осенние костры!
Листвы несметной путаная смета
Списала, разменяла бабье лето
На медь дождей,
На голый холод веток -
И ни прогляда нам,
И ни просвета,
Лишь травостоя жертвенный надрыв
Нас повторяет,
Веря до поры
В осенние дымучие костры...
Бетон и ржавчину опор
Трава и мох прикроют синие,
И утекут электролинии
По огородам за бугор.
И, как затёртых два рубля,
Нам сберегут в похмельной этике
Магистры чёрной энергетики
Заначку в два ведра угля.
Труба печная, дым в поля!..
И тишь да гладь в родной державе!
И сам собою гаснет спор
О вечной стуже, вечной славе,
О трын-травы дремучем нраве...
И негасимом нашем праве
На этот нищенский костёр
Любви,
Что тлеет до сих пор...
В близорукой,
Седой беспечности
Мы предвидеть никак не могли:
Астероид, осколок вечности,
Закрутился вокруг Земли.
И Земля вдруг сошла с орбиты,
И земное сошло с ума...
Мы, конечно, и жизнью биты,
И с судьбой далеко не квиты,
Но поверим - любовь сама
Расписала по траекториям
Звездопады, и что сума,
Что чума им теперь,
Что горе им,
Этим истовым, как зима,
Этим звёздным изгоям вечности,
Обречённым в холодной млечности,
Как и ты,
О любви лишь речь вести -
Без надежды
И без ума...
Куплю шалаш - недорого и срочно.
Продам - хоть на запчасти! - Мерседес.
Мы веруем во всё, что так непрочно...
А ты - грешна, светла и непорочна -
Всё чаще и всё злее смотришь в лес.
А жизнь легко играет мелочами,
Слюной и влагой застит нам глаза,
Чтоб мы, хватив любви, не различали,
Где стоп-сигнал, где газ, где тормоза.
И как-то невзначай да ненарочно,
Забыв асфальт, калеча Мерседес,
Я бьюсь о пни,
Я мыкаюсь окрест,
Чтобы найти
В твоём лесу чудес
Шалаш для нас -
Недорого и срочно...
Поверим в лучшее.
Возьмём да и поверим!
Как верит в тишину лесная чаща.
Как верит в борону больная пашня.
Как верит сам в себя твой день вчерашний.
Как старый трактор в травополье верит.
Поверим! -
И немереные будни
К медовым да кисельным берегам
Нас понесут, потащат, чтобы там
Мы голы-босы, прикрывая срам,
Тщету надежд обретши в полной мере,
Фанерой пролетели в стратосфере...
Поверим в лучшее.
Поверим - и забудем.
Как выстрадано практикой и опыт
Показывает - твой, да и всеобщий -
Довольствоваться лучше малым...
Впрочем,
Поторопись в любви своей - уж очень
Туманны дни, а ночи всё короче.
К полудню - оживленье, ропот, рокот
Оттаявших ручьёв, и гарь, угар,
Где старый путь Сухуми - Краснодар
Кружит - и ненадёжен, и неточен.
И смотрится асфальт совсем чужим,
И на дорожных знаках - многоточья,
И оступиться ты неправомочен,
И за душой -
Всё та же хмарь и дым...
И будто день уже не для работы,
И будто ночь уже не для любви,
Последнюю надежду на исходы
Счастливые - иди, зови, лови...
О чём он помнит,
Что он знает,
Совсем свихнувшийся мороз!
Твой гололёд,
Твой лёд - и наледь! -
Закрыли о весне вопрос.
Но затаившаяся похоть
Ветров
Вдруг землю обнажит,
И будет преть,
Стонать и охать
Земля, и значит - будет жить.
И лето где-то сформирует
Птиц перехожих первый клин,
И оперит их
И обует,
И поведёт среди руин.
И образумит,
И охает
Весну, усталую от слёз,
В сугробах,
Там, где отдыхает
Упавший на спину мороз.
Какая высь!
Какой покой и воля!..
Не сдержит влаги обострённый глаз.
На траверзе своих подзвёздных трасс
Они уходят, окликая нас,
И ты на миг,
На жалкий миг, не боле! -
Очнёшься,
Чтобы тихо возрыдать
Над тем,
Чего ты смолоду не понял,
Что в старости - уже и не понять...
В усадьбе, где вишнёвый сад
Раскинул розовые крылья,
Где сны, побасенки и были
Хранят истлевший свой наряд,
О, я всему, всему здесь рад!
Уже который век подряд
В усадьбе, где вишнёвый сад,
Брожу, не замечая пыли...
Как Фирс, которого забыли.
И всё затихло. Тучи улеглись.
Пригаснул ветер,
Дождь свернулся в морось,
И ломаных ветвей сухая хворость
Запуталась, упала, пала ниц.
Умчалась буря.
Спор любви с судьбой -
Он завершён, решён для нас с тобой:
Чертополох да подзаборье хрена,
Блистанье луж, валежник под ногой...
И эта морось и ночной покой
Души земной -
И суета вселенной.
Поверю снам, доверюсь музе я
И прогоню тоску взашей.
О, эта вечная иллюзия
Любви, уставшей от дождей!
Как льют дожди!..
И нам не верится,
Что есть им и предел, и срок,
Что для весны - пустяк, безделица
Весь этот вздыбленный поток.
Как льют дожди! -
Ретивы, пылки,
И ни узды им, ни вожжей...
И в страх вгоняют сторожей
Грозы трескучие ухмылки,
И бредят косы и косилки
Травой,
Заждавшейся ножей.
И всё-то нам по жизни не хватает,
Чего - давно и тихо не пойму.
Хватаешься за строчку - исчезает
Опора слов,
За слово - слово тает
И что-то тайное своё нам оставляет
В закатном, синем, облачном дыму.
И мы, теряясь, то горим, то стынем
В вечерней мгле - и тихо дорожим
Вот этим счастьем - облачным и синим,
Случайным, вроде бы,
И оттого - большим...
Мороз пригас, приглох, но грязь достала.
И от грачей ни радости, ни проку.
Зима ушла поспешно и до срока:
Не стало снега - и зимы не стало.
И влажное, вспотевшее светило,
Набросив кисею слепых дождей
На лица, руки, голоса людей,
Для нас с тобой зимы не отменило.
И хвойных чащ лесное забытьё
Плывёт смолой, теплом - а нам морозно,
И розно, и неправедно, и слёзно...
И, вечные, уходят в небо сосны,
Прощая нам и правду, и враньё...
Не суетливым быть, а деловым
Житейская нас мудрость призывает.
О, этот мир проснулся и зевает,
И квохчет кочет, и фырчит и лает
Дворовый пёс, и неосуществим
Твой стон насчёт свободы и покоя.
День тронулся - просторно и легко, и
Ему твои печали ни к чему.
И всё, что достаётся одному
Ему - оно вполне твоё по праву:
И хмель в саду, кудряво-кучерявый,
И старого платана ствол корявый,
И плесень в неухоженном дому -
Где, нищие, мы честно, деловито,
Пока ещё свобода не забыта,
Осуществляли некий тайный план.
Мы так старались, что рыдал диван,
И щерилось разбитое корыто,
И в будущее дверь была открыта,
И утренней зари вино разлито,
И жаждал губ
Полупустой стакан...
Кто торопится жить в добродетели -
Дай-то Бог! - никогда не умрёт...
Эти хвои, секвойи - свидетели
Дней ли наших,
Эпох ли, столетий ли,
Эти сосны там - старцы ли, дети ли,
Небо всех нас в одно соберёт,
И объявит нам нечто о времени,
Где теперь - ни потерь, ни разлук,
Где всё так же уходят на юг
Наши пращуры -
Когтем и теменем
Прикрывая воскрылых подруг.
И чем дальше, тем ярче и шире
Означается тихий излом
В нашем мире - в изменчивом мире -
Страшноватом,
Счастливом,
Большом.
О-о, зима-а-а... - сказал мне незнакомый
Озябший пёс, зевая у ворот.
В природе что-то сдвинулось,
И кроме
Снегов шальных,
Смятением влекомый
Вернулся этот стон, душе знакомый -
Как будто дел опять невпроворот,
Как будто снова и зима, и стужи,
И поздняя любовь в преддверии весны,
Как будто ты опять
И зван, и где-то нужен,
И беды впереди
Не определены...
Поститься,
Молиться истово,
Лопатить залежи книг,
Глядишь - и постигнешь истину.
Я её не постиг.
Ну как мне понять,
Принять её,
Когда расшибают лбы,
Железные сжав объятия,
Друг другу чужды,
Понятия
Случайности и Судьбы...
И в срок свой, по расписанию,
Без всякой твоей вины,
Охлынут и ливни ранние,
И мятой травы стенания,
И смелые сны весны...
И ты остаёшься в мире, как
Иссякнувший суховей,
Как всхлип в тишине аллей,
И ближе и всё милей
Душе твоей горькая лирика
Полыни
И пыль полей.
Тесен мир и просторен -
Вздорен
Этот вывод лишь наяву.
А во сне он вполне бесспорен,
Если вникнуть - не в суть,
Но в корень...
Словно в поезде я живу.
Словно в тесном купе,
А окна
Распахнули глаза вовне.
И дожди моросят -
И мокнут
Отраженья твои в окне.
И летят, и сквозят просторы
В хлябь небесную - мчат, бегут,
Завершая земные споры
Хриплым кашлем своих простуд.
И уже ни тебя, ни речи
О тебе,
И в тоске, наугад,
И бедой, и любовью мечен,
Ты срываешь стоп-кран, калеча
Тормоза...
И о нашей встрече
Поезда
До сих пор
Кричат.
Падает на землю суховей.
Обрывает листья, тащит юзом.
От жары взрываются арбузы
И репей
Прилипчивей и злей.
А судьба -
Уже почти обуза.
А любовь -
Всё мельче и больней...
А за нами -
Пыли серый шлейф
Обрывает с прошлым
Наши узы.
Где не хватает силы поразмыслить,
Отдайся случаю - авось, не подведёт.
От пристани отчаль - и отнесёт
В туманы вод,
И потеряешь пристань,
И бакены, и берег, и маяк,
Чей долг и назначенье - выручать нас,
Хотя ты для него всего лишь частность,
И он тебе значенья - это так! -
Ни придаёт нисколько.
Уносимый
И брошенный неведомо куда,
Ты, в общем, оставляешь навсегда
И пепел, и огонь свой негасимый,
И берега, что в дымке залегли.
И там, за горизонтами, за краем
На трёх китах дрейфующей Земли,
В конце концов мы всё-таки узнаем,
Куда нас эти чуда завезли.
И выясним - случайна ли случайность,
Тверда ли и устойчива твердынь,
И в чём она, светил необычайность,
И чем чревата утренняя стынь.
Но это - там.
А здесь - мы здесь готовы
Молиться травам, что клонятся вниз,
И ловим жёлто-красный лист кленовый,
Где на ветру - застенчивое шоу
Русалок поздних,
И дождём рисован
Берёз багряный медленный стриптиз...
...И никогда не устоять на месте!
Иди вперёд или сползай назад.
Таков сюжет, увы - таков расклад,
Живи хоть сто, хоть полновесных двести.
И растекаясь по стеклу водой
Дождя или растаявшего снега,
Не прекращай погони, рыси, бега
За мыслью там, за строчкой налитой,
За вроде бы живительной идеей,
Понятной, может, снегу и воде
В стекле оконном, чтобы разглядев
Размытый горизонт - теплей, светлее
Выказывалась осень ли, весна ль...
И ладно, Бог с ним, что в окне февраль
И в лужах снег, и грязь на тротуарах!
О хворях позабыв и об ударах,
Не видя луж, угадывая даль,
(А там опять зацвёл в снегах миндаль!).
Шагай, плыви в своих штиблетах -
Старых
И старомодных, как твоя печаль...
Всё чаще нам снятся дремучие травы,
Дремотные чащи.
Всё чаще корявый,
Измотанный ветром приземистый лес
Под окнами бродит.
И манна небес
Касается губ первоснежной прохладой!
И с памятью той никакого нет сладу:
Тревожит, треножит, средь бед и забот -
Как будто поможет,
Как будто спасёт...
Дурные соки в травах колобродят.
Кричит сова, отпугивая тишь.
Летучая летает в небе мышь,
И жрут потраву мыши в огороде.
Что движет временем?
Куда оно уходит?
Особенно, к примеру, по ночам?
Кто этим хороводом хороводит
И тянет руку,
И часы заводит,
Молчит и ждёт?..
И я бы помолчал.
Но жрут потраву мыши в огороде,
И время всё безжалостней уходит,
И бестолковы совы по ночам.
Дом постарел.
Он по ночам трещит.
Пугают эти шорохи и трески.
А ночь глуха.
Но аргументы вески:
Чердак простыл, балясина болит...
Он, как и ты, не спит,
Всё бродит где-то,
Всё больше там, где не было и нету
Ни радости, ни счастья,
Где заря
И зарево почти неотличимы,
Где разум трудно сопрягать с умом
И горе остаётся меньшим злом,
Поскольку иногда проходит мимо,
Не узнаёт, и лишь необходимо
Чуть упредить замах его руки...
И немощность сжимает кулаки,
И тычут пальцем в небо ветряки,
Приткнув к земле обтрёпанные крылья,
По большей части - траченные зря...
И пухом нам
Родимая земля.
Ты оглянись вперёд,
Устань смотреть назад.
Устань крутить кино о непрошедшем бывшем.
Там до сих пор кипит вендетта, газават
Любовей и надежд - несбывшихся, небывших.
Там чуть живой прибой
Припал к остаткам скал
И бьётся головой, моля о снисхожденье,
И высохшей реки пустое нисхожденье
Сменяют оползней ухмылка и оскал.
Устань смотреть назад.
Теперь тебе вздохнуть,
Чуть переждать, пока осядет муть вся,
Вперёд неторопливо оглянуться
И удивиться - он всё тот же, путь!..
И никого ему не обмануть,
И самому никак не обмануться...
К старости
Время летит всё быстрей и быстрее.
Скушное чувство!
И как-то не сразу поймёшь:
Тянет тебя и клонит,
Возвращает к земле - и
Кажется - всё,
Не найдёшь, не вернёшь - пропадёшь!
И не вернёшь, ведь!
Ни сил, ни любви, ни печали
Первых потерь,
Первых ссадин в душе, синяков...
Как же легко ты себя позабыл -
И отчалил,
И отвалил
От далёких теперь берегов!
Юные липы твои
Перестарились и задубели.
Не пережили своих ожиданий дубы.
Всё возлагалось - как есть! -
На "авось" да "кабы",
Да кабы знать, сколь мятежны
Метельные в рощах постели...
Время летит,
Неуступчиво, зло, нетерпимо,
Нам оставляя лишь крохи,
Ну, что там - додумать, дожить...
И непонятное чьё-то,
Почти что беззвучное имя, -
Полузабытое,
Душу
Всё точит,
Мозжит...
Трудяга-дождь...
Уныло и устало
Шуршит его сырое помело.
Ушло, устало лето, перестало
Тебя любить, и да не будет мало
Тебе тепла и места, где светло!..
Не жадничай, не злись -
И жизнь добавит
Ещё чуть-чуть нам, зная наперёд,
Что и остынет где-то,
И устанет
Судьбе твоей перечить,
И достанет
Последний свой пятак,
И не обманет -
За всё воздаст,
Ничем не обойдёт.
Тропа, терновник, тернии и тени.
Дорога ввысь - невероятность и обман.
Скрывая намеренья, застит зренье
Полуслепой и путаный туман.
Забыв потери, веря в обретенья,
Лови его пустые миражи.
Шуршат листвой в терновнике ежи,
И ни уменья нам, ни разуменья
Понять вдруг, как щемящее хороши
Тревоги все и горести души,
Пока она с тобой...
Шуршат ежи
В иссохнувшей листве,
И дуновенье
Рассветной высоты,
И ветер свеж...
И полон утра, ветра и надежд,
Твой новый век
Продолжит восхожденье...
И жаждет, ждёт земного воплощенья
Душа,
Что рядом, около и меж.
Живи, не споря с веком и людьми.
Меняются суждения и моды,
Стареют этносы, спиваются народы,
И на ветрах разнузданной свободы
Ты всё-таки помысли и возьми:
Не всякие дела твои - деянья,
Не всяко лыко - во строку привет,
И не во благо ложь, пусть даже нет
Совсем надежд,
И спятил белый свет,
И сам себя назначил на закланье...
И не ветшают наши заклинанья
Из прежних лет,
Из давних прежних лет...
Забыть и не вспомнить,
Что было единственным знать:
Сомненья дождей и тревоги травы
Неразумны.
Безумны цветы по ночам,
А дубы - многодумны
И, вросшие в вечность,
Не сдвинут себя ни на пядь.
Скупой разговор между кроной и падшей листвой.
Глухой разговор между небом и павшей водою.
И был он тобой, и остался тобой и с тобою -
Тот жёлудь в подзоле, тот выживший в зиму подвой.
И что нам страдать
О погибнувших тысячелетьях,
О гиблой и гибельной
В долготерпенье зиме...
Желаньям оставим предлоги,
Любви - междометья,
Тоске - тишину
И последнее слово -
Тебе.
К теплу, на юг ушёл косяк
Осенних поздних птиц.
Их поднял ввысь гусак-мастак,
Вожак, знаток границ.
И вот внизу и плёс, и лес,
И ты чужой, ничей.
И лишь камыш
Талдычит текст
Ночных твоих речей.
И жёлтой прелью болен лес,
И желчны сны дубрав,
И страх, и стресс,
И тьмы прогресс,
И, отказавшись наотрез
От сумрачных своих небес
Любви,
Ты был неправ...
А ветер, старый мракобес,
Уже унёс, разнёс твой текст,
Всё честно переврав.
И ни печали несть, ни воздыхания
На этих отрешённых берегах!..
Заржавленный отряхивая прах,
Швартовы мрака рвёт "Луизитания",
Вздымаясь из пучины -
И в мирах,
Где паруса воздушных каравелл
Упруги и чисты, и ветер смел,
И ветрен, смел, и значит, счастлив ты,
И никакой не может быть беды -
Когда б да если бы!..
Где так близки следы
Твоих надежд,
Где память - жаркой тенью...
Где сослагательное наше наклоненье
Спасает
От душевной пустоты.
Последних трав зелёное пижонство.
Перерасход осенней желтизны.
И звёздное ночное многожёнство
Степных небес в отсутствие луны.
Скупое незатейливое время.
Волненье одиноких холодов,
Когда ты остаёшься с ними -
С теми,
Кто угасить и выстудить здоров
Пыльцовый рай прибрежной чемерицы
И тёплый сумрак присмиревших рек,
И гарь сухих лугов, где не резвиться
Уже стрижам, где замедляет бег
Любви твоей зима,
Чтобы обрушить
Нас в снегопады, в ранний снег, во зло
Позёмок, вьюг, где нам почти везло,
Где вечность льдов,
Ветров шальные души,
Безмерность стужи -
И твоё тепло...
Ничто вокруг не терпит пустоты.
В самом ничто -
Не так-то уж и пусто.
Незримо, неприметливо и грустно,
Совсем не ты, но, в общем, всё же - ты,
Там существуешь,
И, твердя урок,
Что извлечён из пережитой жизни,
На собственной, пожалуй, даже тризне
Ты вытеплишь свой слабый уголёк.
И то, что есть ничто, нас в никуда,
В куда-нибудь нас уведёт, в куда-то,
Где расщеплён и обескрылен атом
И выцвела сухая лебеда.
И вязаны высокой простотой,
И перед общим небом одиноки,
Мы только на земные наши сроки
Всего-то и расстанемся с тобой.
Уйдя в дожди, в туманы лебеды...
И небо нам
Отпустит доброты...
Тепло золы сгоревшего костра...
Звезды угасшей, сгибшей, убиенной,
(Теперь там мрак, там чёрная дыра.
А он себе летит, как и вчера)
Негромкий свет
Звезды на дне вселенной.
Он всё сберёг -
Тепло золы, земли,
Любви все, потери и разлуки...
И холодов стремительные руки
Меня осенним счастьем обожгли.
И будет просыпаться до утра
Сырой рассвет,
А на краю вселенной
Он всё в пути -
Твой вечный, твой нетленный,
Твой малый свет
Сгоревшего костра...
Зацепиться за слово, движенье, случайную мысль,
За случайный клочок, отдождившей, иссякнувшей тучи,
Но остаться с тобой, рядом с небом, простудами, близь
Этих серых рассветов, Бог знает, куда нас несущих.
Засмотреться на ветер, на мокрое утро, на тень
Потерявших себя белых птиц у подножья прибоя.
Как случиться смогла эта синяя сень, эта звень
Непокоя воды и небес неземного покоя!
Нам довольно удалось - и упасть, и друг друга найти
В сенокосье лугов, где звенят свиристелей цевницы,
Где забыть - и не слушать,
Не слышать, как время стучится
И потерянным птицам стремится на помощь прийти...
Чтоб случилось,
Сбылось,
Всё, что с нами не может случиться...
Люблю грозу в начале мая - вот он,
Твой вешний мир: акации, асфальт,
Разлапистая оторопь катальп,
Бесстрашных тополей громоотводы,
И ливень
С градом, ошалелым в дым,
По тротуарам лупит голубым!
Люблю ненастье -
Мокрый зонт на счастье
И бормотуху торопливых струй.
Ты душу-то замшелую разуй,
Ослабони от хомутов да сбруй...
А если не воздать ей всё сейчас, то
Изветрится акаций белый смог,
Раскиснет чернозём степных дорог -
И ты опять
Найти себя не смог,
Меж вёдром выбирая и ненастьем...
Где хлябь и хлипь,
И неземные страсти
Ужей в саду,
И въедливое "Здрастье!"
Твоих размокших,
Стоптанных сапог...
Всё проходит. И это пройдёт -
Рёвы, рокоты, выхлопы, рыки,
Толчея и толкучие рынки,
И визгливый трамвай на Дубинке,
Устремлено ползущий вперёд.
Всё проходит. Я тоже пройду.
Я сойду, оторвусь от подножки,
И завихрится пыль по обложке
Там, на полке, в последнем ряду.
И остынут руины-слова,
И зальют их дождей послесловья...
И займётся трудом и любовью,
Прорастая сквозь камни трава.