text:
Владимир Файнберг
Стихи последних лет
Пловец
Кто в 70 лет
переплыл Гибралтар
а после него Ла Манш,
тот на поверку совсем не стар,
ему тридцати не дашь!
Кто делал это
только в мечтах -
тоже большой молодец.
мечты о покое
развеял в прах.
Плывет из конца в конец!
Когда-то я Волгу переплывал
туда и еще назад,
поскольку там брюки с рубашкой лежат,
без них не войдешь в Сталинград.
А в прошлом году
Адриатикой плыл
от Итальянской земли.
Один во всем утреннем море я был,
дельфины меня стерегли.
Теперь, когда стукнуло
70 лет,
знает трехлетняя дочь,
пусть ее папа и хром, и сед,
его не накрыла ночь.
Если бы был под рукой океан,
встал бы на берегу
и выпил вина последний стакан.
За что - сказать не могу.
В порту
Возле яхт и мимо джаза,
возле труб, лебёдок, чаек,
возле арии Карузо,
возле трапа сухогруза
набережная качает.
Мимо солнца, мимо тени,
а верней, из солнца в тень,
как качели, как смятенье,
молодости возвращенье.
Остальное - дребедень.
Мимо лени всех кофеен,
где на солнце старики
в белых креслицах стареют,
а напротив флаги реют,
пароходные дымки.
Мимо запахов канатов,
мокрых якорных цепей.
Я их помню, знал когда-то...
Бело-синий флаг Эллады
не уходит из очей.
Крабы, ракушки, макрели
брошены в садках на мель.
Я прошлялся день без цели.
Есть ли в жизни лучше цель?
Марина,
одного мне жалко -
что ты залив не видишь.
С двух сторон
маяк и проблесковая мигалка
пульсируют друг с другом в унисон.
Весь звёздный сонм
над средиземной ночью
вздыхает, как мигалка, как маяк.
Корабль какой-то
ярким многоточьем
проходит к близкой Африке
сквозь мрак.
В ночи не видны
ярусы прибоя.
Но при внезапных
вспышках маяка
они видны.
Точь-в-точь, как мы с тобою
видны друг другу,
пусть издалека.
Внезапно сердце
о тебе заплачет
и чуть затихнет,
чтоб заплакать вновь.
И если это
ничего не значит,
то что же называется любовь?
Уроки греческого
Заговорил я языком Гомера -
апопси, калинихта, калимера.
И самого себя мне слышать дико,
когда со мной толкует Эвридика.
Я говорю ей, улыбаясь криво,
о том, что симера немного крио.
Она же говорит: "Кало! Кало!"
Да, ей "кало", в её дому тепло.
Ловлю кефаль я, стоя на причале.
- Владимирос! - зовёт меня Пасхалис,
кричит, мешая греческий с английским,
что хочет мне поставить стопку виски.
А я в ответ, мол, сенькью, эвхаристо!
Клюёт. Я не могу покинуть пристань.
По вечерам дев старых взгляды, вздохи.
Но непреклонно говорю я: - Охи!
Живите в мире,
кириос, кикири!
Когда покину остров сей Скиатос,
я с борта корабля скажу вам: - Ясос!
Обои
Скутер тянет за собою
пенный след.
Жалко, что таких обоев
в мире нет.
У меня бы во всю стену
шли бы скутера,
за собой тянули пену
с самого утра.
На стене второй, красиво
избочась,
шли бы яхты вдоль залива
всякий час.
На стене на третьей просто -
синий окоём,
и под солнцем виден остров
с маяком.
А стены четвёртой нету,
там окно.
За которым вплоть до лета
снег, темно...
Декабрь
Зима. И люди со своими нуждами
виднее Богу.
Метёт метель над полем, над старушкою,
одолевающей дорогу.
Дымки деревни воздымают руки
в немой молитве
о торфе, о дровах... И эти строки
средь снежных рытвин
бредут с обугленной от горя беженкой.
ведущей за руку ребёнка,
что разрумянился, как вишенка,
до плеч закутан шалью тонкой.
Бредут с надеждой к далям города.
А там в подземных переходах
слепцы, терзаемые голодом,
бомжи и нищие - невпродых.
И эти строки с ними молятся,
не у людей - у Бога просят.
Метель кружит у моего лица,
не отличишь - где снег, где проседь.
А я любил её всю жизнь,
Взаимностью не одарила.
Скажу: спасибо, не убила.
А я любил её всю жизнь.
За человека не считала.
И дыры нищета считала.
Подонкам отдавала тело,
любви моей не захотела.
А я любил ее всю жизнь,
Теперь она в грязи, в позоре.
Я греюсь у чужого моря.
Плохой приёмник очень редко
доносит голос до меня.
Шкала частот и волн, как клетка.
А он звучит, звучит, маня...
Баллада о сносимом доме.
ЖЭК, милиция, префектура -
все выживают нас.
Вырублено электричество
и перекрыт газ.
Сидим при свечах на кухне,
как во время войны.
Чадит допотопный примус.
Сдаваться мы не должны.
Пришёл конец коммуналкам,
сносят наш старый дом.
Всем ордера на квартиры
выписал исполком.
В разные жилмассивы
нас хотят расселять.
А мы хотим жить все вместе,
жильцы дома номер пять.
Здесь ссорились, пели песни,
здесь отпевали, росли...
Теперь друг без друга, хоть тресни,
нет неба нам, нет земли.
Пусть в отдельных квартирах,
но в общий поселят дом!
...Уже разбирают крышу,
в стене зияет пролом.
Но никто не сдаётся,
никто ордера не берёт.
Мы думали - мы соседи,
оказалось - народ.
Ответ
С мальчишества я избегаю сборищ.
ни разу с демонстрацией не шёл.
От митингов рокочущего моря
становится нехорошо.
Таскают кто хоругви, кто - портреты,
скандируют, что крикнут им с трибун.
Но левых, правых - всех относит в Лету.
Политики их видели в гробу.
Не здесь дела вершатся мировые.
И грохот сборищ - только нужный фон.
А люди прут, как стадо. Все такие...
Милиция стоит со всех сторон.
Вы замечали - к толпам примыкая,
своё лицо теряет человек?
А жизнь, она короткая такая,
такой короткий человечий век...
Таверна Александра
Живу я у "Таверны Александра" -
вот неофициальный адрес мой.
Матрос, наверно, закричит: "Полундра!",
когда он в шесть придёт ко мне домой.
С утра пораньше дверь мою отыщут
гипертония, ишиас, мигрень,
бездетность, две цыганки, просто нищий,
а так же все, кому не лень.
Сам виноват. Пронёсся слух, что русос
и лечит, и ни драхмы не берёт.
Кто входит с импотенцией, кто с флюсом.
Был псих, скакавший задом наперёд.
Миллионер, расталкивая ближних,
явился из японского авто.
- Имею девять дочек, очень пышных,
но только замуж не берёт никто.
Я говорю: - Срок не пришёл, наверно...
И думаю: "Когда же перерыв?"
Напоминает вывеска таверны -
мой батюшка был терпелив.
К шести часам матрос угрюмый Янис,
меня спасая, разгоняет всех.
И только на рыбалку мы собрались.
как валит снег.
Баллада о пароходном воре
Норд-ост крепчал.
Далёк причал.
До него ещё ночь пути.
Вор пароходный права качал -
искал, чего не найти.
От качки выводя
кренделя,
ударяясь о койки в твиндеках,
до последнего обирал рубля
каждого человека.
Каждый пластом
лежал на своём
месте, вцепившись во что-то.
А вору морская болезнь нипочём,
одна у него забота:
"Золота нет.
Бумажник - скелет.
Не пассажиры - голь!
Хоть этот в добротный пиджак одет.
А ну, дай сниму, позволь!"
Не мог никто
отстоять пальто,
фуфайку, портки, кепарь.
В две наволки злобно пихал он то,
что есть нищеты словарь.
Наверх,
куда всех
не пускают днём,
где второй и где первый класс,
полез он по трапу за длинным рублём,
не удовлетворясь.
А судно, то вбок,
(спаси меня, Бог!),
то вниз швыряло, да так,
что из "люкса" через порог
вылез, рыдая, толстяк.
Пока,
обняв, как братка,
часы снимал с него вор,
тот с помощью кулака
грозил на весь коридор.
- Знает народ.
кто тут плывёт!
Знает команда, факт.
Остановите пароход!
У меня был инфаркт.
...Днём, наконец.
отдали конец.
Был спущен на пристань трап.
Пастухом впереди овец
вор волочил свой скарб.
- Ну-ка, постой.
мой дорогой, -
сказал я ему. - Алло!
Всю ночь, как тень, ходил за тобой...
Ищите, где чьё барахло.
Вопль
Мы все умрём.
От истины столь пошлой
становится не по себе.
Живущий между будущим и прошлым,
и ты всеобщей подчинён судьбе.
И что б ни говорили, ни писали
от первых дней до нынешнего дня
узнаем точно мы с тобой едва ли
зачем тебя, его, меня
родили матери и похоронят внуки,
чтобы самим потом истлеть в гробу.
И к Богу мы протягиваем руки -
зачем такую нам избрал судьбу?!
Я, между прочим, пережил войну.
Я помню эту тишину,
что после взрыва бомбы
оседает...
Мать молодая, а уже седая.
С ней, наступая на шнурки ботинок,
бежишь ребёнком прятаться в метро.
Над самой головою - поединок
зениток с "юнкерсом".
Прожектора во тьме...
Уже тогда забрезжило в уме,
что я заброшен в сумасшедший дом.
...Не говоря уже о том,
что пережил потом.
Март на краю Москвы
Свет в глаза
до боли резкий.
Солнце. Снег. Голубизна.
Поле. Дали. Перелески.
Скоро сбудется весна.
Раньше было. Будет снова.
Но сегодня я стою
и, не проронив ни слова,
вешний воздух жадно пью.
За спиною город, люди.
Здесь же воля, тишина.
Раньше было. Снова будет.
Даль слепящая ясна.
За спиной трамваев грохот.
Скрип и скрежет тормозов.
Без людей мне очень плохо.
Слышу ваш ревнивый зов.
Сердцем к сердцу
до конца
быть бы в декабре и в мае...
Но не как близки сердца
в переполненном трамвае.
В аптеке
Век ХХ,
опершись о палку XXI века,
входит в аптеку походкой старого зека.
- Есть лекарство от СПИДа,
от коровьего бешенства есть?
Если нет, я не выйду.
А выйду - заражу всех как есть!
В пустыне
Казалось бы, чего делить,
ведь смертен ты, и я, и каждый.
Под солнцем трещины земли
горючею дышали жаждой.
Змеёю вился старый спор.
То угасал, то жалил снова.
Смертельно жалило в упор
в сердцах оброненное слово.
Разбиты, опустошены,
казалось, всех несчастней в мире,
плелись средь мёртвой тишины -
мишени в сатанинском тире.
Казалось, каждый одинок,
и больше нет мостов отныне.
И каждый доживёт свой срок
в своей исхоженной пустыне.
Мы долго шли в земной пыли,
уже не злобствуя, не споря.
Когда из глобуса земли
вдруг выдвинулся глобус моря.


text:
Жан Фоллен
"Тоскливый голос взывает беззвучно" Стихи
Вступительная статья
Жан Фоллен (1903-1971) практически неизвестен в России. Нельзя сказать, что и во Франции у него широкая слава. Во французской литературе XX века, обильной громкими именами, вообще трудно выделиться. Но дело еще в том, что поэзия Фоллена (и его поэтическая проза) будто неуловима, ускользает от каких-либо трактовок и филологического инструментария, сам же он избегал комментировать собственные сочинения. Однако тихое, при этом настойчивое, и с годами, пожалуй, все более заметное, присутствие Фоллена во французской культуре никогда не позволяло отнести его к писателям второстепенным.
Фоллен чуть опоздал к расцвету французского авангарда, вошел в литературу на самом излете 20-х годов, когда иссяк его революционный порыв. Авангардная поэзия, понятая или недопонятая, уже стала не скандальна, а привычна, отметавшая все обыденное, она почти превратилась в литературную обыденность. Молодежь искала иные пути. Создавались новые сообщества, которые, однако, смотрятся вяловатыми, не вдохновленные буйной агрессией поэтов предшествующего поколения - дадаистов и сюрреалистов. Совсем юным Фоллен примкнул к группе парижских писателей и художников "Sagesse", основанной поэтом Фернаном Марком, одно наименование которой не предполагало дерзких манифестов и скандальных перформансов: его можно перевести, как мудрость, но и как умеренность или "скромность". Впрочем, оно также отсылает к одноименному сборнику Верлена. Можно сказать, что, в какой-то мере, участники группы через голову предыдущего поколения обращались к их учителям, включая Лотреамона, Рембо, Малларме. Но это сообщество - все-таки скорей дружеская компания, чем творческая группа, - не предполагало строгой дисциплины и вовсе не декларировало разрыва с литературой начала века. Причастность к нему, а позже к так называемой Рошфорской[1] школе, гораздо решительней отмежевавшейся от наследия сюрреалистов, опробовав термин "сюрромантизм", отнюдь не помешала близости Фоллена с Максом Жакобом, его многолетним корреспондентом, и Андре Сальмоном, написавшим предисловие к его раннему сборнику "Теплая рука" (1933).
Да и вообще, по мнению французской критики, какие-либо эстетические теории мало повлияли на творческое становление Фоллена. Однако при всей творческой самостоятельности, Фоллен вовсе не был принципиальным эскапистом. Этот провинциал, уроженец нормандского городка Канизи, получивший и вполне провинциальное образование, - в коллеже соседнего Сен-Ло, в котором преподавал его отец, и Канском университете, где изучал право, - очень быстро освоился в Париже. Не отказавшись ради поэзии от юридической карьеры - сперва адвокат, затем судья, - он всегда находился в эпицентре культурной жизни. Долгие годы был связан дружеским общением не только с Жакобом и Сальмоном, но, в большей или меньшей степени, и с другими писателями их генерации - Андре Бретоном, Пьером Реверди, Блезом Сандраром, Пьером Мак-Орланом, а также сверстниками - Жаном Тардьё, Эженом Гильвиком, Рене Шаром... Да собственно едва ль не со всеми наиболее значительными писателями своего времени. Не только писателями, но и художниками. Кстати, был женат на дочери Мориса Дени, художнице Мадлен Дине.
Можно сказать, что Фоллен стяжал все атрибуты признания, такие как Большая премия Французской академии, премия Малларме, еще несколько литературных премий, а теперь во Франции вручается и премия Жана Фоллена. Однако его поэзия задает едва ль не более изощренную задачу теоретикам и читателям, чем поэзия авангарда, как раз и стремившаяся озадачить. Сочинения Фоллена, в ранних книгах проникнутые впечатлениями его нормандского детства, постепенно сошли (или взошли) к полному аскетизму, избавленные также и от временных и территориальных примет. Не только ничего похожего на цветистые грезы сюрреалистов, их могучие образы, но весьма вольный стих зрелого Фоллена, не скованный просодией, будто вовсе лишен формальных признаков поэзии, даже метафор. Но тревожные, ранящие образы его сочинений всегда поэтичны. Как и его литературные предшественники, Фоллен стремился к "непредвзятому пониманию мира", правда, в отличие от них, трезвому - не обогащенному алкогольно-наркотическими фантазиями и не искаженному душевной экзальтацией. Не сказалась ли тут юридическая закваска Фоллена, его уважение к установленному факту? Но свидетельства Фоллена будто обращены в пустоту, коль, по словам самого автора, поэт "одинок на этой странной земле". И все ж угадывается его затаенная надежда быть понятым.
Попытки раскрыть тайну "непоэтичной" поэтики Фоллена предпринимались неоднократно. Сальмон, не только поэт, а и проницательный критик, назвал Фоллена "создателем нового реализма". Этот "реализм" можно понять примерно в том смысле, который ему придавали средневековые схоласты, то есть как веру в реальное существование универсалий, общих понятий. Поскольку внятно чувствуется, что образы Фоллена, зримые, плотные, хотя они будто существуют вне времени и пространства, - эмблемы, знаки, отсылающие к начальным истинам. Еще его стихи сравнивают с живописью, уподобляют натюрмортам, а иногда - с фотографиями. Однако они подвижны - чаще не картинки, а эпизоды, скорей перекликающиеся с интеллектуальным кинематографом.
Столь доступный дружескому общению и в то же время сокровенный, загадочный Фоллен, наверно, все-таки в первую очередь писатель для писателей. Ими он не только не забыт, но посмертно обращен в легенду. Тардьё ему благоговейно нашептывал:
Вот ты стоишь возле мольберта
к нам обернувшись спиной
но будто всегда у окна где Вермеер
внимал исподволь благовещенью света...
...надо чуть подождать
грядущего пополнения пространства
где все разрешится
где нагроможденье предастся Спасительной пустоте
где мы достигнем тебя Жан Фоллен.
"Достичь" Фоллена не теряют надежды и поэты следующих поколений, включая таких известных, как Ги Гоффет, автор стихотворного диптиха "Повадка Фоллена", или Жак Реда, сочинивший ему эпитафию:
Жан Фоллен, неугомонный,
тут отбросив за ненадобностью привычки
праздношатающегося топографа
выкроил из времени вневременное пространство.
Недаром сказано, что поэзия Фоллена не современна, но актуальна.
Александр Давыдов
ЕДИНСТВЕННЫЙ ЧЕЛОВЕК
Муха полирует крылышки
банка полна горелых спичек
в закругленном стекле отражаются лица,
будто покрытые шрамами
друг в друга вперившиеся бесстрастно.
На просторах
унылой деревни
движется человек
словно чтобы явить себе одному
не напоказ
целиком человечество.
ПОГОНЯ
Ржавчина разъедает
самый кончик пики
кони замерли
притом что длится погоня
за единственным человеком
ускользающим лабиринтами
и руинами
поскольку так и не сумел
свыкнуться с этим временем.
ЗАВЛАДЕТЬ ЗЕМНЫМ ШАРОМ
Житель уехал
ржавая лопата и щербатые грабли
уже не восстановят аллею
со следами здешнего зверья
ребенок приносит глобус
на бронзовой подставке
и медленно крутит его в сторону мрачных взгорий
осенний ветер
овевает его нежные кисти
он сразу зажмурится
лишь только взметнется
сухая красная
пыль.
ЗАВЯЗАТЬ РАСПУСТИВШИЙСЯ ШНУРОК
Когда сумерки поигрывают
своей облачной плотью
заметно что пламя трав
дымками курится
цветами порастают лощины
остается довольно света
чтобы мальчик
в серенькой блузе
уткнувшись в колею
завязал распустившийся шнурок
без лености проживанья жизни
безо всякого легкомыслия.
ДВЕРЬ
Батрак горбится за прополкой
до самой ночи,
уверяет, что давно
замкнута дверь амбара
на задвижку со свиным хвостиком,
дверь уже изнурена до смерти,
ему слышится ее стон.
Какое будущее, произносит он,
нас ожидает.
У ног его дремлют
цепные псы.
КОЛЕСО
Железо наводит скуку
каретник думает
если б вдруг пропало бы колесо
я познал бы истинный покой
созерцал бы тень от столешниц
не шатался б из стороны в сторону
будто пьяница
ощутил бы силы земли
речь втулки и обода позабудется
мне откроется морской ветер
как и нежнейшее сиянье.
ОБРУЧИ
Длинноволосые женщины
принарядили своих детей,
гоняющих обручи
по каменистой дороге.
Первая звезда
себя явила саду.
Покой низошел на те веси,
где привыкли наблюдать светила
в неустанных поисках
разгадки.
СТАТУИ
Статуи нагих существ
с их длинными ногами
в античных позах поруганы
иногда поранив грудь
удавалось их столкнуть
рукой ли камнем ли в закатную слякоть
конечно не со зла
но столько губ
лепетало у хрупких постаментов
столько лиц
принимали нежные руки
бьют все разом колокола
невесть по какой причине
тоскливый голос взывает
беззвучно.
ПОДЖИГАТЕЛИ
Встретились два поджигателя старый и молодой
разглядели друг друга в зеркалах
низринутых магазинов
их память угасла
груда осколков
упорно метала блики
на дереве ни единый лист
не подобен другому
они скопом трепещут
чтобы выжить.
ПРОТИВОСТОЯТЬ ЗВЕРЮ
Не так-то легко противостоять зверю
даже если он на вас глядит спокойно без ненависти
вглядывается пристально
кажется высокомерным
он будто хранит
глубочайшую тайну
непредвзятого понимания мира
которая дни и ночи
терзает и ранит душу
громогласно ли, тишком ли.

domain: music