text:
Иней
Никогда уже! Снежком хрустят полозья,
Зимний лес проносится назад...
Смотрит он в твои, такие звездные,
Мною так любимые глаза.
Синь очей твоих принадлежит другому,
Голос нежный для других поет...
Как в бездонный, беспросветный омут,
Я гляжу в грядущее свое.
Погляди и ты из-под ладони,
Но не в омут, лучше просто в даль,
Не мое ли сердце топчут кони,
Не мою ли песню и печаль?
Сани мчатся, сани улетают,
В брызгах снега их не видит глаз...
Я вдогонку песню посылаю,
Может, хоть она догонит вас,
Может, догоняя, поцелует
Губ тепло, ресницы, холод век,
Всю тебя, извечно дорогую,
Но потерянную мной навек.
И потом, запутавшись, немая
В соснах, где царит мертвящий свет,
Ветви голубые покачает,
Засыпая инеем ваш след.
Я помню
Темные, как сажа, ночи лета,
Прядь тумана в поле пролегла...
До щеки моей коснулся ветер
Легким дуновением крыла.
Кто это? Зачем меня ласкает?
Вздохи чьи тихонько пронеслись?
Может, это вышла дорогая
Навестить меня из-под земли?
Превратилась в нежное дыханье,
В тихий полуночный ветерок
И пришла избавить от страданья
Друга, что остался одинок.
Милая, прижмись хоть на мгновенье.
Вижу. Пью. Без горя и без слез
Нежное твое прикосновенье,
Мягкое, как шелк твоих волос.
Где ты? Где ты? Где твое дыханье?
Может, ты осталась навсегда
Одинокой прядкою тумана,
Что ушла неведомо куда?
Что это? Откуда эти звуки?
Вздохи, улетевшие навек?
Протянув навстречу ветру руки,
Вслушиваясь, замер человек.
Беларусская песня
Где мой край? Там, где вечную песню поет Беловежа,
Где закаты над Нёманом, словно пролитая кровь,
На холмах Наваградка, где дремлют суровые вежи,
Где вишневые кроны глядятся в широкий Днепро.
Ты лежишь там, где синяя Припять так ласково вьется,
Где София, как белая лебедь, плывет над Двиной...
Там, где сердце мое с первым шагом, как молот, забьется,
Даже если б слепым я пришел на свиданье с тобой.
Что слепым! Даже мертвым я вспомню высокие звезды,
Над рекою багряной и темной полет кожанов,
Белый парус на синих озерах, широких и гордых,
И боры-океаны, и небо - цветение льнов.
Где мой край? Там, где люди вовеки не будут рабами,
За похлебку влачащими жизнь в безнадежной тюрьме,
Где мальцы-удальцы молодыми взрастают дубами,
А мужчины, как скалы: ударишь - сломается меч.
Где мой край? Там, где мудрые предки средь сосен уснули,
Там, где женщины - сон во стогах под июньской зарей,
А девчата, как дождь золотой. А седые бабули,
Как жнивье с паутиньем, как солнце осенней порой.
Там бессмертные песни звенят, несказанное чудо,
Там от века звучит мой язык, словно звонкий булат.
Этот гордый язык - мы его и тогда не забудем,
Когда солнце с землею в последний погрузятся мрак.
Ты - наш край. Ты - цветущая груша над дедовским домом,
Метеоров осенних густых фосфорический рой,
Ты - наш стяг, и тебя никому ни за что мы
Не дадим опоганить, забыть иль попрать чужеземной ногой.
Мы клянемся тебе бороздой своей первой на поле,
И последним дыханьем своим, в небытье уходя,
Мы клянемся тебе, что ни в горькой, ни в радостной доле -
Никогда,
Никогда,
Никогда
Не покинем тебя.
Братья по несчастью
Ай, Аю-Даг, что ты делаешь с морем?
Думаешь выпить до дна, оглашенный?
Брось, набухторишься только с горя
И не напьешься, ведь море соленое.
Брось эту пьянку, лихая головушка,
Чтобы наутро с тоски не повеситься:
Лодка с твоею любовью-соловушкой
Очень далеко, у лодочки месяца.
Лучше давай я вина раздобуду,
И под кефаль усидим его разом...
Выпьем за губы моей златокудрой
И за измену твоей черноглазой.
Зимняя элегия
Сегодня что-то тишина такая,
Что хочется присесть и погрустить.
Звезда печально над землей мерцает,
И липа чуть от холода дрожит.
А я все почему-то забываю,
Что день прошел, угаснувший в тиши,
Что время мчится и что ты - другая,
И я исчез уж из твоей души.
Журнал передо мной с твоим портретом -
Глядишь с улыбкой светлой в тишине,
И я припоминаю Днепр и лето,
И тень каштана на сухой стене.
Но странно, я совсем не вспоминаю
Тот день, когда тебя увидел я
Впервые. Может, осень золотая,
А может, вешний день был в тех краях.
Но очень четко помню я: девчачий
Покой, Чайковский хмурый на стене,
Рояль о чем-то сиротливо плачет
И призраки каштанов на окне.
Ты помнишь: поздней осенью туманной,
Когда с деревьев все летит долой,
Лист желтый остается на каштанах,
Где конусы фонариком сплело?
Фонарь - и желтый шарик на каштане,
Всех братьев рядом вымела метла.
Вот так и я к любимой льнул, желанной,
И жил лишь только у ее тепла.
Меня влекли невиданные очи,
Похожие на просинь у небес,
И скромности девичьей многоточье,
И святость, как судьбы пресветлой крест.
Есть мелочи великого значенья:
Любовь, которая растопит лед,
И даже половицы в темных сенях
Век памятны, как сказок хоровод.
И может, для того она приходит,
Чтоб мы запомнили с тобою на века,
Как пахнут рыбою ночные воды,
Каков полет ночного светлячка;
Чтобы века не забывало сердце
Спокойный дым над зеркалами рек,
Чтоб каждый был до старости, до смерти -
Достойный, настоящий человек.
Я помню все: тугая ряска
Стянула пруд. Минул наш первый май.
Какой казался нам волшебной сказкой
Наш пригородный лес - как некий рай!
Пусть каждый хоть на миг поймет единый,
Как бесконечно сложен божий свет,
Как просто разминуться с той, любимой,
Которую ты ждешь десятки лет!
Уходят дни и годы. Понимаю,
Что счастье не бывает без Творца.
А боль живет, и сердцем ощущаю,
Что жить извечно будет, до конца.
И все ж на склоне дня, и утром ранним,
И в ясный день, в полночной кабале
Я жизнь благодарю за тень признанья,
За то лишь, что живешь ты на земле.
Сижу в гостиной рядом с печкой дымной.
Шипит пластинка. В сердце много дум.
Кручу "Над домом флюгер у любимой",
И Шуберт слушает со мною ветра шум.
О "Зимний путь"! Забытые строенья,
Забытый вкус твоих любимых губ.
Шарманки звуки стынут, как виденья,
Промерз у деревенской хаты дуб.
Благодарю тебя. И пусть чужая,
Пусть для другого источаешь свет, -
Ты есть, ты где-то есть, и ты живая,
Ты ходишь ранним утром по траве!
Твои в загаре руки куст ломают.
Живи и вечной славой пламеней!
Рукой закрыв глаза, я улыбаюсь...
Ты есть на свете. И довольно мне.
"И прощай. Не нужно сожалений..."
И прощай. Не нужно сожалений.
Что мне в них, когда на боль иным
Светит мне любовь благословенно,
Словно месяц, светом не своим.
Руки твои - солнечная сказка,
Только что заменит доброту?
Что мне солнце без тепла и ласки?
Что мне губы, где огонь потух?
Кипарисовые шуточки
Нету берез. Одни кипарисы:
Будто торчком поставили лисы
Хвосты зеленые, необычайные -
В город зашли, такие отчаянные.
И ты со мною совсем как лисица,
Смех на беленьких зубках искрится.
Смеешься, играешь в чижики-пыжики.
Лисица. Только обычная. Рыжая.
Глупого волка ко льду приморозила,
Да только и ждешь, чтобы броситься в лозы,
Кликнуть братцев своих кипарисов,
Зеленых лисов, зеленых лисов,
Выставив хвост, разразиться над бедным -
"Рогатый, рогатый!" - смехом победным.
Корчмы
Корчмы... Дороги... Лира за спиною...
В годах Христовых - бедным школяром...
Идут ли дни и ночи чередою,
Повсюду мне любовь, и стол, и дом.
А в торбе за спиной слова - не ново, -
Для песен клетка, соль, фонарь-ночник,
Табак и нож, и вышитый суровый
За годы не протершийся рушник.
И горьких шуток воз везу без лени -
Любой садись, отдам и не совру,
Я утираюсь полотенцем в сенях,
А не дадут, обсохну на ветру.
Под каждым деревом домашним светит светом,
И я прохожим мед сплавляю свой,
Поля, леса с неровным силуэтом
И стаи воронья над головой.
Перун смеется, плачет и тоскует,
С кустов рвет ветер одинокий лист,
И на щеках застыли поцелуи,
В устах зажатых - соловьиный свист.
В глазах, мир отражая, как в оконце,
Земля моя встает передо мной,
Высокая и чистая, как солнце,
Чистейшая, без пятен день-деньской,
Раскованная, добрая, святая,
Изведанная, как отцов поля,
И каждый день все более родная,
Что боги дали, даже не друзья.
По ней иду я с ранних зорь устало,
Деревья глажу, как на алтаре,
Чтоб каждый вечер на закате алом
Журавль колодца видеть во дворе
И под стрехою сесть, что пахнет дымом,
К которой прикипел могучий дуб,
И песней отвечать хозяйкам милым
За горький хмель и трепет томных губ,
Желанных, словно жнивеньское лето,
И преданных, как отчие поля.
Глядят девчата, сердцем взгляд согретый
И близкий, как родимая земля,
Как нежность женских рук надежных,
Что гладят ласково лихие кудри мне...
Корчмы дорог, раскиданные стежки
По всей моей озерной стороне.
И что мне те, кто за высокой брамой, -
Нелюбых окон жаждущая муть, -
Что в ночь глядят и шамкают губами
И думают, что могут жизнь свернуть?
Что мне они, когда, как дар единый,
За песню сердца, что несу в корчму,
Мне ало гроздья светятся рябины,
Не ведаю, за что и почему.
Когда за простенький припев, тоскуя,
Во всех домах, в моих родных краях
Меня всё, кажется, здесь нежит и целует
Земля моя, родимая моя.
Когда она, Любовь, руками божьими
Везде лихие гладит кудри мне.
Корчмы, дороги, стежки осторожные
По всей моей озерной стороне.
"На древней родине раскидистые клены..."
На древней родине раскидистые клены
Неслышно начинают облетать
На рыжую траву, на мох зеленый,
Калитки, и запруды, и на гать.
Земля глядит озерами-глазами
На ясный мир, что замер в красоте.
Так чисто, словно свет просторы залил,
Так тихо, словно нет людей нигде.
Извечная моя! В студеных росах,
Как год назад, мильоны лет - увы! -
Бросает осень золотые косы,
И зиму кличет желтый плач листвы.
Морозит губы горький вкус рябины,
Целую их, холодные как лед.
О, вы, кто под руку пойдет с любимой
Под теми ж кленами чрез сотню лет, чрез год,
Поймете ли, что так же мы любили
И что ушли, как и уйдете вы,
Что вечны Родина, и даль Отчизны милой,
И желтый лист на зелени травы?
И что тысячелетиями клены
На землю будут тихо облетать
На рыжую траву, на мох зеленый,
Калитки, и запруды, и на гать.
И что они не даром щедро всюду,
Когда вдыхаешь древний дух земли,
Роняют золото под ноги людям,
Чтоб мы ее любили, берегли.
"Помесь Буратино с Аэлитою..."
Помесь Буратино с Аэлитою,
Звездочка морозная в окне,
Грустная, красивая, забытая,
Вечером приходишь ты ко мне.
Тихая, немножечко смешливая,
Шепчешь: "Я устала, погоди"...
А потом, доверчиво-счастливая,
Засыпаешь на моей груди.
И молю я солнце, небо, звезды:
Пусть горят извечно над тобой,
Над пережитой обидой слезной -
Постоянство, нежность и любовь.
Пусть судьба к тебе не будет строгой,
Ласково положит на песок,
В головах воздвигнет гор отроги,
Вспенит море доброе у ног,
Пусть накормит теплой ласки хлебом,
Горьких сожалений снимет боль.
И тогда я стану вечным небом,
Синим вечным небом над тобой.
"Строка бесспорна, безупречна..."
Строка бесспорна, безупречна -
Один для слабых верный щит.
Не умирать Поэтам вечно,
В бессмертных Песнях вечно жить.
Когда пойду с юдоли горя,
Не завершив последний сказ,
То божий мир меня повторит,
Как повторял уже не раз.
Как море, звезды и озера,
Какие в вечность заберу.
Мир щедрый.
Мир меня повторит...
Ну а не мир, так Беларусь.
Мне - вдосталь...
Тавры
В. Б. В-ч
Тавры жили, как все народы:
Воевали,
Любили,
Беседы вели,
Пили водку,
Сливались с родною природой...
Поработали,
Песни сложили,
Ушли.
Но совсем
Без следов
Ничто не уходит.
До сих пор
По просторам родной стороны,
Средь людей,
Позабытые, тавры всё бродят
И сами не знают - кто же они?
На развалины стен - тех, что строили прадеды,
Глядят, как бараны на новый заплот:
"Почему наши пращуры с долей не ладили?
Что тащило их в горы?
Внизу же - тепло!"
Дремлет Кошка-гора,
Дремлют тавров руины.
Я стою, представляя,
Что я не изгой,
Не поэт с беларусских пригорков синих,
А последний из тавров
С их горькой судьбой.
О, как обидно за эти обломки!
О, какой ядовитый забвения дым!..
Не дай Бог, когда и на нас
Потомки
Поглядят,
Как мы
На тавров
Глядим.
Диво на Нерли[1]
Н. М. Молевой
Белая песня в лугах золотистых,
Клич отзвеневших столетий земли,
Нежная-нежная, чистая-чистая,
Девушка-церковь на светлой Нерли.
Кровь и убийства, зарево с дымом,
Подлость, жестокость в упорном бою, -
Даже они проходили мимо
И пощадили невинность твою.
Всем, кто навек превращался в тени,
Снилась ведь ты на райских лугах
С ясной печалью по убиенным,
С тенью улыбки в мокрых глазах.
Брат твой любимый погиб на ловах.
Очи твои для нас сберегли
Милость, и слезы, и теплое слово -
Святость родимой грешной земли.
Теплые губы сквозь лета и зимы
Льют нам призывный твой голосок:
"Братец мой милый, братец любимый,
Выйди ко мне на крутой бережок".
Бред мужицкого Брейгеля[2]
Н. М. Молевой
В ряду базарном города при море
Прижился тихий и спокойный полдень.
На улочках не видно ни собаки:
Ведь вся страна, наторговав деньжонок,
До хрипа нагорланившись на бирже,
Набегавшись по городским причалам,
Обед лениво травит, как питон.
Залитый солнечным соленым светом,
Идет базарным рядом человек.
Стучит он палкой по белесым плитам.
У человека очи мудреца,
Язвительно-печальная усмешка,
И, чтобы скрыть ее от торгашей,
Он низко шляпу на лицо надвинул.
Он ходит целый день. Идет в трущобы,
В богатые кварталы, в лавки, в гавань.
Оттенки красок, лица и улыбки -
Все остается в памяти его.
И лишь порой возле богатой лавки,
В шинке на бочке, на гулянке шумной
Он позволяет векам опуститься,
Он позволяет отдохнуть глазам.
Не надо. Не мешайте. Погодите.
Он бредит. И когда глаза откроет, -
Мелькнет в зрачках такой тяжелый отблеск,
Что вряд ли своему врагу желал бы.
Мужицкий Брейгель бредит милым краем
На улице меж лавок и обжор.
О лавки, лавки! Вы душа отчизны.
Висят на прутьях заржавевших туши.
Багрянец мяса вкусно оттеняют
Янтарный жир и сахарная кость.
Индеек ряд в бумажных панталонах.
Телята взращены здесь без воды,
На теплом молоке. И груши бедер,
Что пахнут горько еленцовым дымом
И чесноком. А в ваннах ледяных
Блаженно кабаны вдруг отдыхают,
Для холодца.
И вся твоя отчизна
Похожа на такого кабана.
Прилавки с рыбой влажно пахнут морем.
Копченый угорь тает на жаре.
И красные огромные омары
Гурманов с нетерпеньем ожидают.
И льются ртутным серебром в корыта
Трепещущие струи из сельдей.
А там желтеет свежим маслом репа,
Вот огурцы, брюссельская капуста,
Редис, как роза, с белоснежной попкой
И с каплями на листьях ситовидных.
А помидоры с влагою горячей
От десен солнцем брызгаются в глотки.
И это все, наваленное кучей,
Обрызганное солнцем и водою,
Поет, и радуется, и звенит.
Край сыт обильно, как пастух на Юрья:
Из разных стран приносят корабли
Корицы запах островов далеких,
Гвоздику, черный и душистый перец -
Он трепетно желудки сокращает.
Иначе мяса, дичи, всякой рыбы
Страна бы не могла переварить.
Мужицкий Брейгель вновь идет на площадь,
Садится и в руке альбом сжимает.
Он видит тучных бюргеров за пивом,
Слепого, нежно гладящего скрипку,
Столы - кряхтят натужно от жратвы,
Наставленной на них.
А на крылечке
Стоит шинкарка и глядит на площадь,
На полные столы и на гуляк.
Отдайся ей.
Да только помолившись,
Чтобы живой хоть душу отпустили
Объятья страшных белоснежных рук.
Так, подбоченившись, она стоит,
И ноги, как окорока, все топчут
Сдается, не крыльцо, а государство.
А впрочем, таких женщин здесь и любят.
Вот мельник плавно из толпы выходит.
Перед шинкаркою ногою дрыгнул
И пригласил ее с собой на танец.
Пол гнется под слоновьею походкой.
И вот летят они.
Трясутся груди.
Ворочают мощнейшими мясами
И задом дрыгают. И сытый пот
Стекает с круглых лиц в пивные кружки.
Вот веки Брейгеля зрачки прикрыли.
Он думает, что мельнику с шинкаркой
Прекрасно будет спать на сеновале,
А там пусть все на свете трын-трава.
За сытостью они не замечают,
Что шашель ест их дом, их обворуют,
Страны название "край Нидерландов"
Забудут спящие. Будь проклят край!
Никто не хочет знать здесь о свободе,
О поисках, горенье и искусстве.
Нет, - он солгал, - искусство разрешают.
Оно должно ласкать глаза у сытых,
И благородными писать их лица,
И в мышцы превращать на шеях жир,
И воспевать их теплые покои,
Их одеяла, ночники и жен их,
Спокойных, как голландские коровы;
Доказывать, как будто эти люди,
Ловцы омаров и ткачи шелков,
Живут без кашля и не тонут в море.
Что выведет из сытого блаженства?!
Сам каждый за себя. Ничто не тронет.
Икар погибнет - и никто не бросит
И взгляда на те вспененные волны,
Где жалобно, мучительно и гордо
Вдруг сломанное вскинулось крыло.
Что им до взлетов и до грез высоких,
До мужества, горенья за свободу?
Они свой зоб набьют - и под перину.
Страна лентяев!
На траве густой,
Под деревом, взрастившим вместо яблок
На толстых ветках даже колбасу,
Что капает с концов прозрачным жиром,
Взрастившим с требухою пирожки, -
Спят люди мертвым сном и в ус не дуют.
Спит воин, головою меч прикрывший,
Чиновник спит, разинув рот слюнявый,
Крестьянин спит, забыв свое цепильно.
Откуда-то к лентяям из кустов
Идет яичница на тонких ножках.
От черной раскаленной сковородки
Парок благонамеренный курится,
И остается только ртом почавкать.
А делать что ж еще?
Вкушать съестное
Закон ведь никому не запрещает,
Раз деньги есть.
Мужицкий Брейгель бредит.
Кто вы такие? Как назвать вас, люди?
Куда страна, да с вами, забредет?
Слепые! Мертвые! Они идут,
Держась рукою за плечо передних,
И их ведет слепой. И прямо в яму
Он падает.
А задние не видят,
По-прежнему застыло на их лицах
Самодовольное по-свински чванство.
Что ж просчитался ты, мужицкий Брейгель?
Швыряй в лицо им горькие полотна,
Дразни, как бугая, платком их красным,
Показывай слепцам конец Икара, -
Они ведь все равно не осознают.
Возможно, лишь потомки?
Пророк Иероним Босх[3]
Н. М. Молевой
"Внимание! Всем! Внимание!
Опасность от атомных взрывов.
Упрячьте детей!
Упрячьте ученых и книги!
Упрячьте в подвал партитуры
Бетховена и Гуно!
Упрячьте картины Босха:
Он знал ведь об этом давно".
Странный, странный творец!
В сумраке средневековья
Сидел он перед мольбертом,
Взор к бликам свечи прикован.
Тень по углам квартиры,
Тени по краскам бегут,
Тень над родиной милой,
Мрачные тени в мозгу.
Испанцы край захватили,
Сжигали людей - не жаль им,
Жить никому не давали,
Рабом только быть - разрешали.
Малые плакали дети,
На ноже умирали.
Художник не мог смеяться -
Правду в душе не украли.
И вот в груди у такого
Не сердце, а головешка,
У Иеронима Босха
Угасла даже усмешка.
Он видел, что души отвергнутых
Не сталь, а безвольный воск,
И пророчил гений людям,
Ты, Иероним Босх,
Своей неуемной фантазией
Вызывал безобразных созданий...
Сквозь трещины на полотнах
Слышатся звуки рыданий.
Мертвые птицы летают,
Пылают живые кусты,
Чудовища с клювами грифов
Режут себе животы.
У одних без ног голова,
У других под задом колени.
Мечутся меж пожаров
Безмолвные голые тени.
Сквозь дымные и сквозь красные,
Сквозь пепельные цвета
Танки скрежещут мощные -
Тогда ведь не было так.
Мог ли тогда он предвидеть,
Что после ста поколений
Вновь наяву восстанут
Чудовища тех представлений?
Что будут в геройстве люди
Вскакивать на накат
И под ноги им бросаться
С целой связкой гранат.
Вы, с душой восковою,
Кошмары с цепей спустили,
Вы над росной землею
Смерти грибы взрастили...
Давно пророчил такое
Босха тревожный мозг.
И все же не знал одного ты,
Пророк Иероним Босх.
Мысли людей изведав,
Море изведав и сушу,
Не мог ты думать, что в мире
Стальные вырастут души,
Что на всех алчных и лживых
Поднимется их рука
И вытряхнет их из кожи,
Как клубень гнилой из мешка.
"Внимание! Всем! Внимание!
Взрывов уж впредь не будет!
Несите скульптуры и книги!
Так пойте и смейтесь, все люди!
Несите детей сонливых
Под солнечных звуков прибой!
Несите картины Босха!
Отбой! Вечный отбой!"
Чюрленис
В. И. Бараускене
Как тебя заслонить от безумных ударов,
Как тебя сохранить в вечной битве со злом,
Ты, Земля, ты, седой одуванчика шарик
Под безжалостным ветром, под совиным крылом.
Не дрожи, не дрожи, ну не надо, Земля моя,
Ведь навеки рассеешься в бездне веков,
Облетишь от атома, вспышек рекламы,
От продажного лязга печатных станков.
От того, что без знания зла и невзгоды,
Как туман равнодушный с теплых лугов,
Как азийская лава, проплывают народы,
В стороне оставляя безучастных богов.
Вот, вот-вот, словно жертва солнцу умершему,
Как в погасшую печку спускается гроб...
И все дальше смертных факелов перлы,
И все ближе к вечному мраку народ.
И как только любовь там умрет несчастная,
Сбросят звуки и колеры под откос, -
Без пространства и времени треснет на части,
Остановится колокол в лютый мороз.
И в господстве той тьмы и хаоса этого,
Без морей, без улыбок, без солнца-листа,
Я вздеваю ладони над миром без света,
Как глашатай, кричу:
"Светоносный, восстань!"
Не хочу! -
И вздымаются блики спокойные.
Заклинаю! -
И вот над безбрежьем земли,
Над прозрачными, словно родник, колокольнями,
В звонком небе, как тучки, летят корабли.
Мир вам всем! -
И становятся страшные воды,
И - минуту назад как предвестник беды -
Океан живой, подарив погоду,
Сторожит одуванчик на кромке воды.
Будет так! -
И залог того в солнце и зорях,
Да в любви и мужестве, в свете листвы,
В синих замках форели - литовских озерах -
И в бездонных зеницах у женщин Литвы.
Глухой гений
Чудовищ сон ума рождает,
И властвуют они над ним,
И воздух криком заполняют,
Визжат, бросаются все в дым.
Беснуется мой мозг от визга
На праведной из всех планет.
Без слуха!!! Всматриваюсь. Вижу
И трогаю корявый свет.
Что с ним? Какой надменный дьявол
Землей играет, как мячом?
Зачем кому-то власть предъявит?
Зачем другого бьет мечом?
У ведьмы на груди свисает
Дух тьмы - знак злобных и тупых.
Свет убивает, умирает.
Кто не осел - тот нетопырь.
И кто поверит - вплоть до кровных, -
Что трудно мне и прелесть чар,
И детскую свою любовность
Скрыть за жестокость и кошмар?
Нельзя иначе, ибо мигом
Раздразнишь лютую змею...
Иначе схватят и унизят,
И грязью в душу наплюют.
Но в царстве смерти и тревоги
Есть для меня один маяк -
Он освещает мне дороги...
Испания, земля моя!
Окутанная в санбенито
С дурацким острым колпаком,
Ревущим пламенем обвита,
В тюрьме удушена шнурком.
Война!
Убили мать на поле.
Несут. Закат уж догорел.
Ребенок сирый, бедный, квелый
Идет за ней, смертельно бел.
Не видели бы лучше очи
Вот это:
новой смерти тень,
Фигурку маленькую ночью,
Как луч, врывающийся в день.
Кто высушит ребенку слезы?
Кто он, погубленный в лесах?
Цветок жасмина на морозе.
В глазах безжизненных слеза.
"Матушка, бедная,
Как это выдержать?
Какое мужество!"
Я крик сплошной вонзаю в пекло,
Крик краски, крик иглы в тюрьме.
В конце: "Уж истина исчезла!",
В веселье умерла под смех.
Глухим живу и умираю,
Глухим под градом пуль в беде,
Глухим: ведь слушать не желаю
Той лжи, что властвует везде.
Пока под звуки новой песни,
Хорала, что зальет поля,
Святая правда не воскреснет -
А с ней воскреснет и земля.
Тогда - услышу.