text:
Представленный сборник стихов - второй в ряду сборников позднего периода, в которых поэзия Алексея Горобца встала перед читателем "в полный рост", во всех своих богатстве, многообразии и силе. Но это далеко не всё, что можно было бы сказать о нём. Сборник удивляет новизной, неожиданностью, революционностью мыслей и чувств, хулиганством (по-хорошему) в оценках, взглядах и способах их выражения, яркой попыткой продолжить эксперимент в созидании собственного неповторимого поэтического слова и отыскать свою единственную дорогу в поэзии. Усложняется и разнообразится ритмика стихотворений, в них появляется осязаемая порой глубина, появляется нерв. Поэту удаётся запечатлеть и сохранить для читателя едва уловимые моменты, без которых наша жизнь была бы скучна и однообразна. Например, один из тонких ценителей поэзии, прочтя стихотворение этого сборника "...Зацепиться за слово, движенье, случайную мысль", восхищённо воскликнул примерно следующее: "Авторитетно свидетельствую о том, что существуют такие моменты! Но мне никогда не удавалось схватить их и перенести на бумагу, передать в стихах! Высочайший уровень поэтического мастерства являет читателю этим стихотворением Алексей Горобец!".
Собранные здесь стихи обжигают прямотой сказанного, волнуют душу серьёзностью поднимаемых тем, очаровывают красотой стиха и ранят совесть погружением в глубины сокровенного, требуя от читателя одного - Жить! Для стихов этого сборника характерна яркая ирония, порой едва заметно переходящая в сарказм, за которым, тем не менее, всегда прослеживается глубокая человечность автора и любовь к тому, над чем или над кем он грустно иронизирует.
К сожалению, этот яркий эксперимент завершился на предлагаемом вниманию читателя сборнике. Отголоски его можно ещё встретить в отдельных поздних стихотворениях поэта. Всевозможные маститые и не очень критики, обрушившиеся на Алексея Горобца после выхода сборника, не поняли его, не приняли и не простили поэту ухода от привычной задумчивой размеренности стихов, возмутились молодостью духа почти семидесятилетнего на тот момент поэта, позавидовали, сами того не понимая, показали собственную ограниченность, претендующую на право быть единственной истиной и единственным мерилом подлинности искусства. Поэт не устоял перед этим напором критики и в последующих сборниках вернулся в прежнее поэтическое русло. Жаль... Поэзия Алексея Горобца не перестала от этого быть подлинной поэзией с большой буквы. Но сколько ещё сокрытого в этом могучем таланте осталось неузнанным!..
По глубокому убеждению составителя электронной версии данного цикла стихов, этот сборник является лучшим в горобцовской поэзии, её вершиной.
Наилучшей иллюстрацией к сказанному будет упоминание следующей истории, связанной с выходом этого сборника.
Когда поэт приехал в типографию забирать тираж, к нему подошли молодые типографские рабочие, восхищённо поблагодарили за стихи и по большому секрету признались, что тайком от своего начальства изготовили лишних 50 экземпляров "Босых ос". Для себя.
Очень сомневаюсь, что кто-либо из непримиримых критиков "Босых ос" удостаивался когда-либо такой высокой чести. Чести быть признанным народом Поэтом, перед которой меркнут все официальные звания, дипломы, медальки и значки. Читайте стихи Алексея Горобца, и вы найдёте в их строках ответы на многие вопросы бытия. Найдёте и удивитесь красоте, простоте и лёгкости этих ответов.
Как бы в подтверждение этих слов поэт в своих стихах призывает каждого из нас: будьте самими собой, не зарывайтесь в землю, не забивайтесь в скорлупу привычного, ищите себя, ищите свой путь, чтобы с гордостью можно было сказать о себе: "Я - человек!"
Ты выберись на тот пригорок.
Там медлен мёд и тёрен горек.
Там ожиданье первых слов.
И забывая мрак и морок,
И постигая мрак и морок,
Ты угадай, найди свой путь,
Последний нелюдь,
Первый людь.
("...С оглядкой к делу приступай")
Приятного вам чтения!
Бессонный час предутренней звезды.
А ветер в кронах зелен и прохладен был.
И белое пыланье бересты,
И пятна онемелой лунной патины,
И угольную,
Пепельную тишь
В душе твоей, где хворь и ожиданье,
Разъяла ночь, взяла в одно касанье,
Как будто ей на растерзанье дан я,
А мне она - для восхищенья лишь.
Как будто ветер, зелен и бесстыж,
Упал лицом на черепицы крыш,
Взалкав любви, свободы
И признанья.
Кричит кикимора. Агукает кукушка.
На плёсе веселится водяной.
Через забор собачка-потаскушка
Собачится вовсю, и пёс цепной
К ней тянется, рыдает сам не свой,
И про любовь агукает кукушка.
О, жрица земноводная - лягушка!
Вопи своё, и комарьё в тоске
Пусть пляшет с водяным накоротке,
И глаукомно щурится избушка,
И стынет чайник,
И прикрыта вьюшка,
И отдыхает пахнущая стружка,
И спит сверчок в углу на верстаке
И крадется с кувалдой в кулаке
По свежим стружкам
Тихий Буратино.
Эка штука - скончанье века!
Подытожим: печали нет.
Остаются: фонарь, аптека
И бессмысленный тусклый свет.
Как и прежде - избыток абсурда,
И мура, как всегда, мудра.
И унылая кама-сутра
Всё мордуется до утра.
Стронут стронций - окалина века!
Попривыкнем - и всё, как встарь:
Траки танков у велотрека.
Гарь аптеки. Фонарь-калека.
Дискотека. И для разбега -
Даль за далью, за далью - даль.
Окопы, надолбы, осколки[1] -
С телерекламой или без,
А из Чечни уходят волки
И заселяют Красный лес.
И словно морок, грёза, мрия,
От них спасаясь, не от пуль,
До Тузлы, до Фанагории
Скользят рассветно-голубые,
Стада оленей и косуль.
Нам в кровь вошло,
Нам в гены въелось,
Ещё тогда, ещё с тех пор:
Осколки скал,
Оскал и серость
Осатаневших волчьих свор.
И мы. О, как же мы устали!
От пустоты, от слов-плевков,
От холодов, где отчий кров.
Мы заплатили за любовь!..
И души заселяют стаи
Войной калеченных волков.
Ну вот и август! Рок-парад цикад
Сегодня в ночь, и ты как будто рад,
Забыв, что речь - о завершенье лета.
И лезет без билета и привета
Через порог чертополох-хичкок,
Ещё не осознав своё ничто-
жество: он так киношно страшен
И чёрно-бел, что незаметен даже,
Поскольку на слуху - парад цикад
И там, где завершаются асфальты,
В колючках, травах, травяной пыли,
Щипковые настраивают альты
Рок-музыканты (менестрели, скальды) -
Наземные насельники земли.
А наше дело - слушать, и терзая
Зубами локти, а лицом - бетон,
Вдыхать небес хрустальный самогон,
Чтоб зная, забываясь, забывая,
Улыбкой на негнущихся губах
Скрывать
Своё смятение и страх.
Рисуют птицы по небу пером
И тушью ночь, и пролетают мимо.
Им просто позарез необходимо
Расшифровать свой собственный геном.
А заодно узнать
Не родила ль козла
Зачатая рукой овечка Долли.
И вообще - кто потравил нам поле?!..
И почему - по дурости? Со зла?..
А ночь рисует нам углём - зарю,
А силуэты птиц - пером и тушью,
И красит охрой - всё темней и гуще -
Берложий мрак и беловежье пущи,
И лавровишен ялтинские кущи,
И нас -
Весь век безропотно несущих
Свой крест.
Я о России говорю.
Коровий хвост вершит судьбу слепней
И оводов, и насекомой твари,
Что в кровоядном суетном угаре
Зудит, летит влепиться посильней.
Не всем дано ужраться и удрать.
Судьба проста - хвостом да и в лепёшку.
О, светлых мыслей неземные мошки!
Ну, дай ты им дозреть, корова мать!
Дай распознать
Счастливцев и злосчастных,
Взлелеять первых, а вторых - бежать,
Дай щедрости набраться
И признать,
Что - да, что всё бесценно и прекрасно,
И жизнь ясна,
И даже неопасна,
Особенно в безветрие, при красках
Волны (взрывной, допустим) если внять
Её резонам - и не замерять
Земли уже обугленную пядь,
Но грустно и застенчиво слинять,
Уверовав,
Что прожил не напрасно...
Этот век -
Для живущих он станет чужим.
Для живущих без нас.
Он останется с нами.
Мы разденем его. Мы его обнажим!
И до чресел и лядвий
Разденемся сами.
Нам всего-то осталось - себя разделить:
По диетам. Бараньей, свиной. Или рыбной.
Пусть запомнит страна, каково оно - быть,
Выгребаясь меж Сциллой и той же Харибдой.
Осыпаются листья. И звёзды Кремля
Камуфляжны, как звёзды кейфоровых шлемов.
Ожиданье, напряг и разряды на клеммах.
И ночная планета. Похоже - Земля.
Где станичный роддом
И дремотны поля.
И над старым погостом - звезда Вифлеема.
Надрывен рык измотанной страны
И нескончаем как проблема выбора.
И тянется от Тузлы и до Выборга
Меридиан оборванной струны.
Тут есть, пожалуй, от чего отчаяться,
На принтерном растёкшися листе.
Мозги как бы всё больше размягчаются
И утекают. Но отнюдь не те.
И немотой томясь, на волю просится,
В тиши освобождаясь от оков,
Пусть - безголосица,
Пускай - пустоголосица,
Плакучих, но плескучих облаков!
А счастье наше -
То мычит, то телится,
И заметёт апрельская метелица
Печали все,
И трудится умелица -
Кириллицы пчелиная трава.
О, тишины медвяные слова!..
Пока вы есть -
Ну, и Россия теплится.
Пока вы здесь -
Ну, и земля жива.
В утомлённой своей усталости,
Как волы у сухой реки,
Обеззубевшие от старости,
Отпущения ждут грехи.
Впол своей лошадиной силы
Напрягаясь держать ответ,
Жрут колючку и бересклет,
Вспоминая - а как там было?..
Только что им! - всё шито-крыто.
Тишь да гладь, благодать да тишь:
Невод рван, в драбадан - корыто,
Двери - гниль, да и крыша - сито,
И в клети голодует мышь.
И небес воровское быдло -
Вороньё - свой наземный след
Оставляет,
Как вторчермет
Вдоль дорог наших бед-побед, -
Уверяя,
Что так и было,
Уповая
На давность лет.
Весна в пруду.
Движенье трав и рыб.
Движенье вожделений и желаний.
Тяжёлый шмель в отставленном стакане
Упился, обескрылел и прилип.
Топтанье лета вызывает скрип
В извилинах души, душевный скрежет.
Всё больше пыли,
А любовь - всё реже.
Май выцветет,
В июне пух заснежит,
Закиснет пруд, и мелководных рыб
Сожрёт
Гниенья выморочный гриб.
И нам поврозь
Останется на память
Любви случайной медленная зыбь,
Тишайший пруд и разговоры рыб,
Да фырк шмеля, что, наконец, отлип
И улетел, допив вино в стакане.
Количество
Исходит в качество!
А впрочем, это не про нас.
Сквозит история-растратчица
По трассе Крым - Тамань - Кавказ.
Собаки лают. Ветры мечутся.
Кривятся и скрипят кусты.
Ещё не утро. Спи, Отечество!
Дороги мокры и пусты.
Ещё не утро. Тучи сонные,
Антенны и кресты обняв,
Своей печалью мир объяв,
Являют сны, являют явь,
Кропят дождём глаза оконные
И выполаскивают досиня
Мосты, паромы. И зане
Притих Темрюк - спит Феодосия,
Прильнув к песчаной простыне.
А время всё не гасит свечи нам!
И ни суда, ни дела нет.
Спи, разведённое Отечество!
Да будет
Кроток
Твой рассвет.
Фиксажные проплешины в альбоме.
Коричный запах выцветших страниц.
Ну, кто ещё о них расскажет, кроме
Пустых зеркал, в твоём живущих доме,
В которых отражалось столько лиц.
Вот это - дед, вот прадед, это внуки.
Вот это баба Настя в шёлковом платке.
А это кто - верхом на рюкзаке?
Вдвоём - и ни полслова о разлуке!..
И не было нам знать иной науки,
Чем вкус дождя да шорохи зарниц,
Привал в пути,
Да эту вспышку-блиц...
И даль весны,
И запахи,
И звуки
Оттуда нам протягивают руки -
Ни блок-постов не видя,
Ни границ...
Собаки не любят стихов и рычат подозрительно,
Хотя этот факт не проверен и мало о чём говорит.
Упряма собачья любовь и всегда удивительно
Созвучна с бездомьем, тоской и обидой,
И ритм
Рычанья, вытья, скулежа или честного лая
По форме докучлив, но по содержанью таков,
И попросту странен
Весь длинный набор твоих веских рифмованных слов.
И всё объясняя усталостью, спешкой, невзгодьем,
Засильем бессилья и переизбытком мозгов,
Мы всё-таки пашем бесплодные наши угодья...
Не веря в неверность
И веря -
В собачью любовь...
День ото дня всё явное и сущее
Становится расплывчатей и мглей.
И жизнь твоя, тебя на части рвущая,
И хмель, и соль степных твоих кровей,
И... не спеши! Помедленней старей!
Живи помедленней.
Прильни к стерне, земле,
К траве прислушайся,
К пчеле, хотя бы - к тле,
Поверь воде, прозрей
Да и узрей,
Что всё в тебе озорно,
Обло, как
Те чудища, что ночью в облаках
Глазами зыркают,
Гремят, грозят, и тени их
Лесная укрывает полоса,
Где тополя,
Своих тусовок гении,
Царапают ветвями небеса...
Об этом мало знают, и оно
Нас, в общем-то, не очень беспокоит.
В твой мир приотворённое окно
Темным-темно,
Однако всё же кое
Что в нём заметно и знакомо нам
По тем полубессонницам и снам,
Когда так душно, немощно и липко...
Допустим - жертва, генная ошибка,
Пробирный гений, некий Имярек,
Ну, созданный...
Ну... скажем... человек...
Вполне наивный, без обиды, без
Предубеждения, хоть не без занудства -
Он к нам с тобой,
К тебе свой торит путь,
Чтоб стать твою поняв,
Поверить в суть,
В бессмертные нам души заглянуть...
И с воплем состраданья -
Отшатнуться.
С оглядкой к делу приступай.
Паши не мелко. Сей не густо.
Всё жизнестойкое искусство
Своё яви - и прорастай.
Через фонирующий ров
Переберись на тот пригорок.
Там в бортях мёд не то, чтоб горек,
(Ты радиацию учёл),
Но страшны жала диких пчёл,
Живых и на тебя похожих.
Не торопись не лезь из кожи
Понять, что здесь произошло.
Ещё и века не прошло,
Как на кирпич, бетон безликий
Упал в объятья повилики
Твой искажённый криком рот
Нам впереди - веков семьсот
Свободы самовыраженья -
Полураспадного броженья
Цветов, лишайников, грибов
Ты выберись на тот пригорок.
Там медлен мёд и тёрен горек.
Там ожиданье первых слов.
И забывая мрак и морок,
И постигая мрак и морок,
Ты угадай, найди свой путь,
Последний нелюдь,
Первый людь.
Этим зёрнам не стать налитыми колосьями ржи.
Их сожрут озверевшие за зиму мыши и птицы.
Память вервие вьёт, память загодя точит ножи,
Чтобы время усечь и самой на дверях удавиться.
Время скрылось,
Увязло в брегетах, напольных часах,
И не в силах вернуть нам
Ну, самую малость...
Старый вяз, что над нами -
Он вскоре засох и зачах,
И от веры его
И любви
И следа не осталось...
Чувство долга меня тяготит.
Долг перед временем (время сажать картошку),
Перед собой (ухо болит - отит!
Капаю тёплый спирт:
В ухо - чуть-чуть,
Внутрь - по столовой ложке).
Долг перед прошлым, которое вовсе и не старо,
А скорее наоборот, ещё и не утвердилось,
Перед любовью к стране, которая утомилась
От этой любви и забыла про
Геометрию, географию, вообще - про г е о,
И ушла, и пошла налево,
И собой торгует где-то на стороне...
Ну а мне, нам с тобой, нам хватает вполне -
По чуть-чуть, по столовой ложке:
Удобрять буряк и пасти картошку,
Поливать укроп, сельдерей, спаржу,
Вообще, заниматься простым, неказённым делом,
И признав долги, которые ты не делал,
Завершить свой день обретеньем ночи,
Где всё явное проще, верней...
А впрочем,
О ночах
Я потом скажу...
Распутица.
Не по себе сегодня
Мне от дождей и серой темноты.
Мне - по тебе...
Распутица и сводня,
Весна-красна до наглой наготы
Раздела всё -
И зимнюю дорогу,
И сад в окне, и щебень под окном,
И дом на слом,
Где всё почти вверх дном
Для нас с тобой,
Где страсть к итогам, крохам
Разумного, сводила всё потом,
Чуть позже, к торопливому нищанью
Души, непониманью тишины
И к мутным,
Жадным выплескам весны -
Как сводкам нескончаемой войны
Любви - с самой собой -
За выживанье.
Памяти Тамары
Пишу письмо - давно тебе пишу -
На кисее дождя, в линованной тетради
Трамвайных улиц, истинности ради
Все мелкие детали привожу.
Почтовый дилижанс куда-нибудь
Его свезёт. Мне адрес неизвестен.
Но лошадям овса, вознице - песен
И мудрости достанет на весь путь.
А впрочем, торопиться ни к чему,
Поскольку - зимний дождь,
И мостовая
Скользит, звенит, подковы обрывая
У лошадей почтовых,
И уму
Непостижима дикость расстоянья,
Что вдруг легло меж нами...
И стоянье
В очередях, где прошлогодний снег
Дают задаром (было бы желанье
Его спросить) - бессмысленно:
Он - снег.
Он знает срок, он снег,
Он изначально
Нам неподвластен -
Здесь, тем паче - там...
И по заросшим силовым полям
Петляя дилижанс, как будто впрямь
Он тягло и возница,
И в звучанье
Его рожка - сиротство бытия,
Где сам не зная, сберегаю я
И мокрядь луж,
И кисею дождя.
Геометрия гор проявляет трёхмерность вблизи.
Запах камня созвучен с теплом и прохладой прибоя.
Тормозни наверху, поразмысли и соотнеси
Обездвиженность гор и подвижность прибоя -
С собою.
Камнепады застыли, как полчища каменных крыс,
Каменевших века и навеки оставшихся в камне.
И, обманет, повис над ущельем капризный карниз,
И текучий ручей растекается в плёсы и плавни.
Тормозни на ветру, если ветер просторен и тёпл,
Что само по себе - сочетанье тепла и простора -
Очищает нам душу от хлама, душевного сора,
И уводит к истоку, который ещё не истёк.
В горизонт, в одномерность
Уйдёт многомерный прибой,
Геометрия гор перейдёт в планиметрию моря.
Тормозни, обернись - обними!.. Не переча, не споря,
Обними этот мир,
Что всегда был тобой,
Лишь тобой.
Простудятся в траве босые осы - и
Процесс пошёл - и за собой увёл
Наивное бахвальство, радость осени:
Полёт листвы и тягу сонных пчёл.
И постепенно, медленно, не сразу,
Сменяя сладкозвучье пчёл и ос,
Царапнет ногтем по стеклу мороз,
И музыку зимы воспримет разум
Смолистых слёз,
И всё опять вразброс:
И мысли о деревьях, и деревья,
Входящие то в ступор, то в озноб,
И голый гул дождей, где, онемев, я
Готов был стыть и гибнуть,
Только чтоб
Не утерять счастливого предела
В осеннем том соитье душ и тел,
Чего зима хотела, не хотела,
Страдала - и осталась не у дел...
Теперь ей зимовать над летней прелью
Сырых стогов, над серостью снегов,
Притоптанных дождём, над канителью
Подтаявших метелей, над капелью
С косых антенн, карнизов, проводов.
Теперь ей ждать - и отвергая помощь
Горячечных и сбивчивых ветров -
Ей ждать тебя -
Волнующей, как полночь,
Пугающе похожей на любовь.
Зацепиться за слово, движенье, случайную мысль,
За случайный клочок отдождившей, иссякнувшей тучи,
Но остаться с тобой, рядом с небом, простудами, близь
Этих серых рассветов, Бог знает, куда нас несущих.
Засмотреться на ветер, на мокрое утро, на тень
Потерявших себя белых птиц у подножья прибоя.
Как случиться смогла эта синяя сень, эта звень
Непокоя воды и небес неземного покоя!
Нам довольно далось - и упасть, и друг друга найти
В сенокосье лугов, где звенят свиристелей цевницы,
Где забыть - и не слушать,
Не слышать, как время стучится
И потерянным птицам стремится на помощь придти
Чтоб случилось,
Сбылось,
Всё, что с нами не может случиться.
Горит закат - темно, цветно и дымно
На нефти, вроде бы?..
Скорее - на крови.
Да восхитись, душою не криви!
Вот заструились звёздные пути -
Красивости, от коих не уйти,
Где пониманье слов интуитивно,
Где умирать легко, хоть и противно,
Где зной, пожар
И выгорает рожь...
И ты, конечно, мимо не пройдёшь,
(Но не сгоришь - ну, разве, обожжёшься)
А там, глядишь, и впрямь подразберёшься
В небесных огневищах
И поймёшь:
Он скорбен -
И невзгож,
И непогож,
Твой крестный путь.
Он был и остаётся
Землёй меж скал, песчаником, рекой
Да тихой влагой старого колодца,
Что опоит, спасёт -
И захлебнётся
Тьмутараканской вековой тоской.
Нам изначально было всё дано,
Поднесено, считай, почти на блюдце.
Но ты, пройдя сквозь звёздное окно,
Назад и не подумал оглянуться.
И что теперь искать, кто виноват,
Солому стлать, допустим, или вату?
Тут небеса, конечно, виноваты,
А им тем боле незачем назад.
И насчитав семь бед в рассвете лет,
Ты, может, и вернёшься, но клевретом
Иных миров, забыв при всём при этом
И свой закат, и первый свой рассвет.
И совмещая плотные тела
С астральной там и прочей эфемерью,
Ты обратишься сам в свою потерю
Да и смиришься - родина взяла.
И в жажде забывая о еде,
И не внимая жажде вечной жизни,
Ты припадёшь к надгробию отчизны
И возопишь - о сущей ерунде:
О давнем несогласии с судьбой,
О бренности любви самозабвенной,
И этой, угасаньем убиенной,
Младенчески языческой вселенной,
Истоптанной межзвёздной голытьбой.
Сорняк выходит на заданье.
Он расторопен, жилист, крут.
В теченье нескольких минут
Он обеспечит отрицанье
Твоих попыток и надежд
Закрыть в хозяйстве брешь
И плешь
Прикрыть большим листом капусты.
И хоть пили его, хоть режь,
Хоть изводи крутой прополкой,
Он прёт на солнце -
Клейкий, колкий,
В цветной Брюссель,
В капустный Льеж,
В агроустои мирозданья -
В тот сад твой старый,
Что устал
Творить земное - и восстал,
И прежним - снежным,
Вьюжным стал,
Как будто нам с тобой
Отдал -
На боль, беду и стыд всезнанья -
Свой тайный пропуск в подсознанье
С открытым
Выходом в астрал.
Легко и влажно отцвела
Сирень. Свой смелый стиль
Она черёмухе сдала.
А тут и новые дела -
Цветёт полынь-ковыль.
Цветёт.
И некий трансвестит,
Чей пылью полон рот,
Уже наметил пол и род
Травы, что завтра зацветёт
И дымно возвестит
О взявших след крапивах-псах,
О жрущих удила
Бойцовых травах, в чьих глазах,
Устах усталых и усах
Ухмылка залегла.
О, в этой зелени-слюне,
В цветочных зеленях,
Ты доверяла только мне:
Ты так страдала обо мне,
Что всё, что было вне, вовне
Любви - внушало страх.
И мы спешили в ночь, в игру
Любви, игру огня,
Где возвращенья по утру
К переживаньям дня,
Где летний вечер -
Вечен, тих,
Закатен - был бы рад
Отдать любви
Свой код, свой штрих,
Пока наш век, скинхед и псих,
Нам не задул закат...
Как долго тянется луна!
И звёзды всё не гаснут.
Так нудно тянется она!
И желчь свою на землю, на
Меня - цветно и грязно -
Всё льёт,
Как будто с ней вдвоём
Мы вместе, а не порознь,
Как будто жёлтый окоём
Небес - гнилушный водоём,
Где цвет и мреющий объём,
Сгустив созвездий поросль,
Сумели выморить рассвет,
И ночь - неодолима
И звёзды падают в кювет -
Или куда-то мимо.
А жизнь бледна.
Но как ярко искусство!
В этюдники, блокноты, на холсты,
Хоть начерно, хоть начисто - в листы
Атласные -
Вноси то место пусто,
Где уходили и сбивались с курса
Заплаканные серые киты.
В журнал учёта снов и сновидений
Смелей вноси пучины свальный грех,
Брёх альбатросов и скалистый берег,
Спасательных жилетов пересмех,
Девятый вал и шквал морских утех,
Где самый верный способ искупленья -
Акулья пасть, приемлющая всех.
О, старых кораблей древесный стон!..
Цветут кувшинки. Плавает планктон.
Ты рвался ввысь? Ну вот и упади.
И ушибись. И вдребезги. Разбейся!
Ну, крылья остригут. Отменят рейсы.
Аэрофлот опять проверит кейсы.
А в моде, как и были, будут рельсы
И перестук затюканных колёс.
Но это всё неважно.
Ты вознёс
На миг единый всё, чем не пророс
Наш долгий век.
Теперь - не твой вопрос.
Цветёт полынь и зябнут эдельвейсы.
И на откосах лёгкий перекос
Вдруг выпишет тверёзый тепловоз.
И осень,
И смирение берёз,
И первый снег переметает рельсы.
Взрывное напряженье тишины -
Итог ненормативного общенья:
На скорости предельной торможенье
Грозы,
Что принеслась со стороны
И врезалась
Плашмя, с разгона - в горы.
И что там наши ссоры-переборы,
Когда ей даже горы не нужны!
Она и так всё круто перепутала:
Движенье рек, беспутное и мутное,
Горячку ледниковой седины,
Совиные испуганные сны,
И ложь твою,
И сладкий хмель вины,
И глупость,
Что всегда мудрее мудрого
И этот гром,
Что тише тишины.
Где Южный Крест,
А где Медведица -
Мне до бесстыдства всё равно:
Все телескопы в небо целятся,
Всю ночь таращатся в окно!
А мне к чему?
Что в небе нужно мне?..
Зима - зарвалась, завралась.
Метель, весенняя и южная,
Опять в саду разводит грязь.
Снега её давно растаяли
(Сугробы, льды - алаверды!)
И ни глотка нам не оставили
В живом огне живой воды.
А чтобы нам
В трубу не пялиться,
Считая звёзды и ворон,
Наш бог любви, шептун и пьяница,
Наш забулдыга купидон
Запустит старый лохотрон
Ночных небес - и всё расставится,
И сдвинется к восходу дня,
Где бить челом, и быть, и маяться,
И счастливо и долго каяться,
Взывая
К мудрости огня.
В дни благоденствия
Готовься к чёрным дням.
Так сказано.
К зиме готовься летом.
По крышам погуляв, по парапетам,
Бордюрам там и всяким фонарям,
Любовные сполна изведав муки,
От пуза поорав и отблудив,
Валяй, включай урчливый свой мотив,
Поизлучай нам эти инфразвуки.
Чтоб стало всё, как будто всё давно,
Как будто снег, тепло и дремлет печка,
И сыч на чердаке, и волк за речкой,
И то потухнет, то погаснет свечка,
И снег, и чёрно-белое кино.
А кот - наглец. Он выпихнул меня
Из дедова реликтового кресла,
И бессловесно
О давно известном
Старается, урчит - и мыслям тесно,
Но это
Не вместилось - ну, не влезло
В менталитет
Сегодняшнего дня.
Всему приходит свой конец,
Но быстро,
Как же быстро!..
Поленья - комли в семь колец,
Поленья - тёсы под венец,
И хлещет пламень-молодец,
Разнуздан и расхристан.
И озарён, и счастлив лес!..
И долетают до небес,
И увлекают в небо лес
Неискренние искры,
А мгла с дождём наперевес
Уже на Цне, на Истре.
Этот полдень, как полночь.
Он чёрен своей белизной,
Тёмной сутью воды
И блистаньем распахнутых пахот.
Это похоть зимы
Делит влажное ложе с тобой,
Изводя перегной
На лишайники, перхоть и слякоть.
Эта полночь, как день,
Где дела недозавершены.
Где попыткой дождя
Оскверняется труд снегопада.
Где на льдистом снегу
О любви письмена возжены.
Ты прочти их, сумей.
И поверь.
И умри без огляда.
Щеглов повыпустим на волю и
Домашних рыбок выльем в пруд.
Весны всё больше - и тем более
Мне философской меланхолией
Отгородиться не дадут.
Пропишет по число по первое
Нам хлёстких ливней первый гром.
И захлебнётся окоём.
И древесина вспомнит дерево,
И воду вспомнит водоём.
И окна распахнёт и выставит
Дверные рамы вешний дым,
И мы забудем Крым и Рим,
И медны трубы, что храним
И тихо возблагодарим
Сады,
Где зеленеет изгородь
Меж этим миром и иным.
Игра по-крупному -
Стаккато тяжких капель
По раскалённым кровлям.
Злость озона.
Кажденье туч обрисовало зону
Обвальных ливней,
И лиловый лист
В окно влепился в поисках укрытья.
И сотворён вслепую, по наитью,
Тот самый, без ветрил и без рулей,
Фрегат ночной взлетит со стапелей -
Воздушный твой фрегат!..
Его команду,
Слегка поддатую, готовую и вправду
Пропить компас, ты всё же пожалей
И всех прости,
И не гоняй по вантам
Ловить руками бесполезный бриз.
И осиянный умницей-луною,
Плыви себе над сирою Землёю,
Вернув и Кордильеры ей,
И Анды,
И тот, в окне,
Лиловый мокрый лист.
Спешить нам некуда:
В остатке - бесконечность.
Спрямляется спираль круженья мира.
Теперь здесь пусто, ветрено и сыро.
И берег чист, и небосвод застиран,
И старая свирель (цевница, лира)
Двери входной
Скрипит, чтобы отсечь нас
От звуков, знаков внешних
И совсем
Уже нам чуждых аксиом и лемм,
Где дважды - два,
Где еретичность клира,
Где биты лбы, хоть пядей - семью семь
И где для нас ни болей, ни проблем
С крушеньем там
Иль с сотвореньем мира.
Дымит и раскисает
Грязь на грядках,
А в подворотнях лужи кривят губы.
И ветер лезет в форточки и в трубы,
И в дымоходы,
Выставиться рад, как
Беспечный друг и вечный фантазёр.
Мы заодно с ним с некоторых пор.
Мы твёрдо знаем - квёлая погода
Есть благо, передых от огорода,
От праведных трудов.
И разговор
У нас с ним свойский.
Выломав забор,
Торчит, свой расширяя кругозор,
Балбес оторопелый - куст жасмина.
А жизнь спешит куда-то мимо, и на
Дорожки, грядки дождевой червяк
Повылез, подаёт воронам знаки,
Выписывает сигмы и зигзаги,
И машет кулаками после драки,
И выясняет, где зимуют раки,
И попадает, как всегда, впросак.
Богата вдосталь инженерами
Заблудших душ и блудных тел,
Объята страто-ноо-сферами,
В чаду своих житейских дел,
Земля - она, пожалуй, круглая.
Хотя, конечно, не везде.
Трава, горячая и смуглая,
Нас не узнала. Быть беде!..
И рухнув с шумами и гамами
В прокрустову её кровать,
Теряем почву под ногами мы,
Боясь друг друга потерять.
И о любви не смея речь вести,
О, как мы верим в чудеса,
Где постижимы бесконечности
И достижимы небеса!..
Что правильно,
То, как известно, верно.
Зло бесконечно, а добро безмерно.
Цветёт в апреле майская сирень.
Апрельский ландыш доцветает в мае,
И на краю зимы в кубанском крае
Исходит снег и прибывает день.
Всё по уму.
А то, что непонятно -
Оно, конечно, глупо и темно.
Кувшинки возвращаются на дно
Застойных омутов,
Где гниль и водяные,
И что им там,
И кто они такие,
Нам как-то всё едино,
Всё одно.
Зло соразмерно,
Что не так уж скверно:
Добро - оно не выживет без зла.
Под воблу пиво
И забить козла -
И в каждой подворотне
По жюль-верну,
И мудростью сквозит из-за угла.
Свой гороскоп мы знаем наизусть.
Подножный сор пощипывая споро,
Пасётся возле лужи у забора
Зачуханый и грустный
Сивый гусь.
Весна
В пылу расчётливой свободы
Разбрызгалась дождём -
И кончен бал.
Солируют кроты - их чёрный нал
На откуп взял
Сады и огороды.
И ночи всё докучливей и суше.
И что ни день -
То всё вчерашний день
И сивый гусь в заплесневелой луже
Пугает нецелованных лягушек
И отгоняет собственную тень.
Замшела и темнобока,
Но как же приветит глаз!
Притвор, след ограды сбоку.
Душа воспарит высоко...
Не мы выбираем Бога.
Бог выбирает нас.
Мы помним, почём фунт лиха,
Шмат солнца и жбан дождя.
Но тихо в притворе, тихо...
И колется облепиха,
Слезою ладонь желтя.
О чём её плач? О нас!
О каждом. Отдельно взятом.
О каждом, кто на попятный
И рад бы (о чём тут сказ!),
Да слишком вольна дорога,
Да спеси, гордыни много...
И мы по пустым отрогам
Скользим, уходя до срока,
И всё удивляем Бога...
И Бог удивляет нас.
Памяти Дениса Ивеншева
Тамань давно не скверный городишко,
Но так осталось в памяти - и ладно!
А новое не слишком и накладно:
Асфальт, да за пригорком телевышка.
Белеет - с моря - берег одинокий.
А Странник Божий - в бронзе и не виден.
Безвременьем обижен и обиден
Друзьям (почти друзьям), из тех, что позже
Состарятся в свои земные сроки
И поуходят, унося с собой
Восторженный испуг - перед строкой,
Перед судьбой - осенней, одинокой,
В тумане, там... где призрачен покой...
Где бездна, высь и ветер голубой.
У дней минуты умыкать
И терпеливо замыкать
Земной орбиты эллипс.
Зима. Чего ж ещё желать?
Чего ж ещё нам пожелать?..
Метелям, вьюгам - исполать!
Как рано вы слетелись.
А мы успели постареть
Под рыки хэви-рока,
И лето красное пропеть,
И не дозрев, в траве дозреть,
Упав с дерев до срока.
И дочитать последний акт
Любви (и всё - стихами),
И дописать последний такт
Кантаты, где найти контакт
С ночными петухами,
Чтоб в лад и сладостно орать
(Под утро - ежечасно),
И страстно время ощущать,
И не пущать, и обличать,
И обнищать,
И обмельчать
Дабы не стать несчастным.
Не искушай законы Ома -
Не лезь в электросеть рукой.
Блины твои всё больше комом.
Слоны ушли на водопой.
И дымен дом, и все ли дома,
И мёрзнет холод у парома,
И не в запой, так на покой
Ушёл паромщик ломовой.
И против лома - нет облома.
А что посеял - то и жнёшь!..
Дворняга уличный, гаврош
Сырых садов, канав, заборов,
Сеней простудных, коридоров,
Где в кровлях дыр не перечтёшь,
Он здесь везде, он в души вхож,
Он - как сквозняк
И ты сдаёшься,
И сознаёшь,
И сознаёшься:
Цена твоим усильям грош,
Когда свобода листопада,
И сутемь, и тепла не надо,
И задышал ноябрь на ладан,
И что посеял, то и жнёшь.
О, не стоящее на месте настоящее:
Ни удержу, ни передыху нет!
И будущего нет - лишь уходящее
Мелькнёт, толкнёт, освищет -
И привет.
И только в прошлом мы свои, мы дома.
И странствуя меж хламом и старьём,
С тоской и удивленьем узнаём,
Как много нам внове и незнакомо.
И первая любовь - жива, живёт,
И как и ты, удивлена немного,
И судят нас, но грустно и нестрого,
Полынная заросшая дорога
И тот подъём,
И этот поворот,
Где можно всё вернуть,
Догнать, успеть
И не о чем рыдать и сожалеть.
Мы слышали сову: встревоженные совы
До поздних петухов вносили свой протест.
Они пеняли нам, что не готовы
Мы, уходя, оставить всё, как есть.
И мы смогли понять высокогорность горя,
Совиную тоску и сообразье бед
Со множеством беды, когда доцвёл цикорий,
Сопрел пырей и высох бересклет.
Смогли понять - но не могли вернуться
К началу, где исход ещё не предрешён,
Где призрачность надежд, любви и веры усталь
Пока лишь впереди, всего лишь дальний звон.
Но было нам тревогу, несогласье,
Тоску и боль - с судьбой соотнести.
Земля в пути.
В пути и верит в счастье!
Не помешай
Себя ей обрести.
И снова торжествует - протоплазма!..
Ещё не зная слова, но уже
Сочувствуя невспыхнувшей душе,
Раскручиваясь жадно и непраздно,
Она надёжных ищет сторожей
Для будущих деяний,
Движений в предстоящем сонме лет,
Которым нет ни формы, ни названий,
Поскольку слова нет - и речи нет.
Но движима инстинктом и любовью
Бог весть кого неведомо к чему,
Своей сырой, прекрасной красной кровью
Она дорогу высветит уму.
И поклоняясь запахам и звукам,
Цветам во сне и цвету наяву,
Ты распахнёшь со скрежетом и стуком
Глухую дверь - и ступишь на траву
И удивишься: - Надо же! Живу.
Часы мудры - их смысл сокрыт.
Им остановка не грозит.
Свой бег или своё топтанье
На месте (а предел скитаньям -
Станичный мой замшелый скит)
Они продолжат. Лёд не в счёт.
А снег - что снег? - истёк, растаял.
И птиц весенний перелёт
Не то, чтоб отменён, но ждёт,
Но жаждет встречного движения.
Мой тихий скит давно обжит
Звучаньем снов, и вхожи тени:
То старый Дюк (он непременен),
То, кто моложе - Элвис, Леннон,
То вдруг - Эйнштейн! Вот с ним - дела:
Он взвёл (Вселенная взвела!)
Да и развесил на пространствах
Свои весёлые часы.
Но это больше для красы,
Для похвальбы и самозванства.
И нам нисколько не грозит
Обещанный раздрай вселенной:
Нас помнят тени - Глен и Леннон,
И старый Дюк, что неизменен
И никакой попсой не смыт.
И счастлив мой замшелый скит,
Где книги и почтовый ящик,
И отдыхает телеящик,
И глушь, и тишь, и мир входящим,
И лгут часы,
И лунный лик,
И терпелив твой часовщик.
А высота уже не та,
И колокольня без креста,
И вялость палого листа -
Июльских засух мета.
Твоя осенняя верста.
Душа согбенна и чиста.
Дождей грибная суета,
И отдыхает лето.


text:
Снег поздней любви
"Снег поздней любви" - самый популярный сборник стихов Алексея Горобца. Правильнее было бы сказать - сборник имел и продолжает иметь огромную популярность среди читателей. Вышедшая в краснодарском издательстве "Раритеты Кубани" тиражом всего 1 000 экземпляров "зелёненькая книжечка", как называет её сам автор по цвету обложки, очень быстро разошлась среди любителей поэзии. В мае 2008 года усилиями композитора и исполнителя из Краснодара Ольги Черевко, написавшей на стихи Алексей Горобца множество песен, в муниципальном концертном зале г.Краснодара был организован и с успехом прошёл музыкально-поэтический вечер "Свет нашей любви", основной частью программы которого стали чтение автором стихов, вошедших в данный сборник, и исполнение Ольгой Черевко песен на стихи данного цикла.
К настоящему моменту печатное издание данного сборника является большой редкостью. В чём же сила и притягательность стихов данного цикла? Ответ был дан выше. Она в том, что оставаясь верным теме философского осмысления всего, о чём он пишет и с чем соприкасается, автор посвятил этот сборник ЛЮБВИ.
Примечательным, хотя и далеко не изученным является тот факт, что, по словам продавцов магазинов, в которых продавалась книжка, её охотно покупали таксисты. Думается, привыкших коротать время в ожидании клиента за чтением книг таксистов смело можно отнести к категории довольно искушённых читателей. Так ли охотно люди сегодня покупают книги? Что должно подвигнуть среднестатистического соотечественника, живущего в период разрыва образовательных и культурных традиций в условиях экономической, социальной и прочих неопределённостей, потратить деньги на покупку книжки стихов?.. Смело ставим самими этими фактами книжке "знак качества" (помните, был такой в золотую пору СССР?). Ставим и читаем.
Легко ли теперь вспоминать!..
А всё начиналось с простого:
С весны, снегопада слепого -
Мятежного снежного слова
Зимы, не умевшей смолчать.
Нельзя заслужить благодать!
И это нисколько не ново...
Но быть к ней хоть как-то готовой
Душа твоя жаждет -
И слово -
Мятежное снежное слово-
Бог даст,
И успеешь сказать...
Репейник согнулся, болеет.
Крапива скрывает испуг:
Погода отбилась от рук!
Как мало нас любят вокруг
И вовсе никто не жалеет.
Дождей измождённые тени,
Сырая от снега стерня.
В отчаянном зимнем цветенье
Ты всё ещё веришь в меня.
И я - наугад, наудачу -
По снегу слепому тащусь,
Сберечь, удержать тебя тщусь,
И всё же теряю - и плачу.
И плачу, что ветры седеют,
Что холоден лик ноября,
Что скоро ты, сердце скрепя,
Забудешь меня - и себя...
И небо понять нас сумеет,
И вьюга тебя пожалеет,
И стужа полюбит тебя.
И нет нам рая на земле!
Ну, нет. И быть не может.
Поля в стерне, трава в золе,
В душе зима...
И всё же
Ты возвращалась -
Как беда,
Как жаркое ненастье,
Как синь-вода по кромке льда,
Опять - и снова навсегда!
И дом стонал от счастья.
А снег пылал,
И уходя,
Хмелел, почти растаяв,
И полыхал пожар дождя
Над крышами сараев.
Придёшь зимой -
Я печку затоплю,
Повытрясу из книг цветы-закладки,
И ароматом пыли утеплю
Следы в душе,
Что так глупы и сладки.
Приди зимой!
Мороз решит вопрос
О стойкости ночных цветов-узоров
На стёклах,
А метель устроит кросс
Вокруг крыльца,
Чтоб показать свой норов.
И в доме воцарится благодать,
И боль обид устанет и отстанет,
И страж любви - скрипучая кровать
Нас будет восхищать и удивлять,
И старое
Ну, кто из нас помянет!..
Любовь покоем удосужена
И сладко дышит по утру -
И горяча, и чуть простужена
На этом сказочном ветру.
И бесконечна околесица
Твоих бессонных стонов-снов,
И всё никак не перебесится
Твоя любовь, твоя любовь...
И безымянным счастьем мается
Твоя мечта - твоя мечта! -
И, осмелев, взахлёб кусается,
Разъяв горячие уста.
И листья, сонные и вялые,
В окно скребутся по утру,
Как будто мало,
Будто мало им
Того, что было ввечеру.
Метель взвилась,
Сорвалась с высоты
Весенних туч лишь у земли прогретых,
И разметалась меж дерев раздетых
В сиянье нестерпимой наготы.
И застонали,
Выгнулись кусты,
И лёд вспотел,
Прознав про всё про это...
О, как слепа весна, как мало света
И как глупы подснежные цветы!
Им завершать свой зябкий зимний путь.
А нам, смеясь, ладони окунуть
Вот в этот снег, да и свечу задуть,
И до утра вникать в простую суть
Любви ночной,
Где лишь твои приметы...
И рядом притулился ангел лета -
Слегка погреться
И чуть-чуть вздремнуть.
Застрять меж никогда и навсегда -
Без сожалений, без печали сердца...
С тобой нам никуда уже не деться!
В чащобе, где беда и лабуда,
Дряхлеет ясень, молниями битый,
И сквозь листву - остыло и забыто -
Мерцает кривобокая звезда.
И вспять ползут пустые поезда,
О провода почёсывая темя,
И синих искр компьютерное племя
Сулит сместить, переиначить время,
Но этого не будет никогда.
И всё кружит неяркая звезда,
И трогает листву, и смотрит вниз, и
Срывается - сюда, к тебе, в густой
Настой лугов, в горячий травостой...
И спрячет нас рассветный дождь косой,
И электричек выкрики и взвизги
Зайдутся там, за лесополосой...
Задёрганный ветром, иссушенный зноем,
Умытый росой, что ни свет, ни заря...
И даже вороны кривой стороною
Обходят его, не рискуя зазря.
Гороховый бомж, одноногое пугало,
Он встал в огороде врагов отгонять.
А рядом, в саду, что-то пело и ухало,
И сладко звало - улетать, улетать...
Но молча пасёт он червей и улиток
На грядках, где серый бурьян и ботва,
И хмель сорняковый - и хлипок, и липок -
Схватить норовит его за рукава.
А лето дозрело, и осень напугана
Ненастьем, и тучи едва на плаву...
А он всё стоит, одинокое пугало,
Спасая бурьян и сухую ботву.
И пусть уже в небе метель куролесится,
И супит позёмка белёсую бровь,
Он помнит и ждёт,
И в душе его теплится
Всё та же надежда,
Всё та же любовь...
Умой слова,
Повычеркни красивости
И удержи - хотя бы до утра! -
Любовь к печали,
Верность справедливости
И тайнопись гусиного пера.
Оставь свою избыточную мудрость
Дождям - и не таи, тем паче, зла
На скаредность и сумрачную скудность
Осеннего усталого тепла.
И наших рук разомкнутые тени,
И память губ, что я не превозмог -
Калиткой скрипнут, ступят на порог...
И сны твои читая между строк,
Рассудит нас усталый и осенний
Наш Бог любви,
Любви печальный Бог.
Осень щедра:
В ожидании стужи
Смело сорит золотым дождём,
Косо штрихует кривые лужи -
Можно б подправить, да выйдет хуже.
Да и куда мы теперь пойдём!
Нам бы остаться вот где-то рядом
С летом, согретым быльём дождей,
С нашим давно не весенним садом
Первой любви -
Под ревнивым взглядом
Осени, ставшей совсем своей.
Верю я в осень.
И даже если
Вдруг заполошный закружит снег,
Пусть себе! - что нам худые вести,
Если мы вместе...
А то, что здесь ты,
Ну, не такой уж и смертный грех!
Осень не выдаст.
А снег - пусть кружит!
Пусть наметает свой храм на крови
Мокрых цветов -
Бог весть кем разбужен,
Вьюжен,
И нам он совсем не нужен,
Этот предвестник небесной стужи,
Снег нашей поздней,
Последней любви.
Всё состоит из мелочей:
И зимние проблемы,
И летняя возня грачей,
И всхлип в ночи, незнамо чей,
И дождь...
И хризантемы
Дрожат в распахнутых очах
И душу рвут на части...
Твой мир -
Он потому зачах,
Что не поверил в счастье.
Вослед любви, ну, что ещё сказать?
Винить себя, или назначить крайней
Вот эту ночь с её холодной ранью,
С её бессильем что-то понимать?
А снег спешит - и упадает в грязь,
И лужи осыпает мелкой бранью...
А выше, в небе,
Шифры мирозданья
Сияют, никуда не торопясь...
Внимай, внемли,
Но только не приемли
Обиды, суесловия, хулы...
Небесных стран невиданные земли
Плывут себе над нами, и стволы
Ночных деревьев иссушают корни,
Размашисто вплетая вязь ветвей
В то давнее, где тихо и покорно
Встречают небыль тени старых пней.
И ты, встревожив даль и то, что ближе -
Непуганой крапивы синеву,
Борщевень, лопушьё, плакун-траву,
Кувшинок цвель -
Ты за собой услышишь
(И на полозья памяти нанижешь!)
Тоску болот, куда нас не зовут:
Тоску любви,
Где мхи
И забытьё -
Отчаянье и счастие твоё.
Какое утро!
По утру
Так явственны приметы...
Мир, в общем, движется к добру,
Хоть мы не верим в это.
Мы в ожиданье бед - нас так
Легко судьба достала.
А солнце вдруг -
Вразбрызг,
Вразмах,
Сквозь дождь - и заблистало!
И все тревоги - как рукой,
И вот она - дорога,
И талый снег, и шалый зной,
И радость понемногу,
И ловит луч любви
Пчелу
В медвяном оперенье...
Мир, всё же,
Движется к добру!
И в этом нет сомненья.
Когда вокруг смешки да прибаутки,
Когда бедлам и суета в дому -
Нас выручают наши предрассудки,
Предшествуя рассудку и уму.
Они удержат от соблазнов праздных,
От глупости обманчивых побед,
Гася разгул пожаров инфракрасных
И вожделений ультрафиолет.
И утвердив живительность ненастья,
Преломят хлеб и напоят водой,
Оставив на подзой, на перегной,
Изношенное,
Брошенное счастье
С избытой и забытою бедой.
Качнулся ввысь пирамидальный тополь,
Привстал, вздохнул, потрогал небосвод...
Чего-то нет, но этого хоть вдосталь:
Дерев, кустов над гладью талых вод,
Подвымерзших ветвей,
Творящих таинство
Возврата к жизни после зимних стуж -
В свой мир, где ни гордыни,
Ни злопамятства,
Лишь солнце, дождь
И радость первых луж.
А ночь - белоснежна,
А небо - туманное,
А белы снега - глубоки и легки.
И льдиста дорога - метельная, санная,
И ловят удачу в снегах ямщики.
И вновь безысходность исходит в стихи,
И счастие снова к другим переходит...
Прости их -
Всех тех, кто тебя превосходит,
Прости и люби - и душе не с руки
Себя будет завистью
Злобить и мучить.
И вспомнят, домой воротясь, ямщики
О вечной дороге - и нет её лучше! -
О гиблых сугробах, оврагах и кручах,
Где снеги и вьюги исходят в стихи.
Песок, бетон.
Болотный запах лилий.
Над плавнями прочерчен дымный след.
И брошен на буклет авиалиний
Ромашек неприкаянный букет.
Теперь нам с облаками разбираться,
Да спорить с небом о Добре и Зле...
А небо остаётся на земле -
Искать алмазы в пепле и золе
И слать богам
Хулу по сиплой рации
За счастье, что, как прежде, на нуле.
А счастье рядом - поле и околица...
Пусть клеть пуста и покосился хлев,
Судьбы едва угаданный запев
Зерном в горсти
И тайным смыслом полнится,
Неправотой
И правдой отболев.
Играют с нами звёзды, колготится
В ветвях рассвет. На мачтовой сосне
Зардеют иглы. Что-то о весне
Скукует горлопатенькая птица
И тихо сгинет в следующем дне.
А там - черешен жаркие объятья,
Пыльца и пыль пылающих цветов,
Крапивы непорочное зачатье,
Наития, прозренья - и заклятье
Тех ранних зим, тех быстрых холодов,
Где братство льдов, где листопады-братья,
Где в жёлтых вьюгах буду сострадать я
Отчаянью
Невызревших плодов.
Гудит неукротимая пурга,
Углы, чащобы, тропы заметая,
И в снежной мгле плутают волчьи стаи,
И в двери, в щели, в души залетая,
Почти не тая, буйствуют снега.
И ты, по недомыслью, по незнанью,
Пытаешься по хрупкой кромке льда
Рулить, руководить похолоданьем,
Не слишком-то и веря в холода.
И раскрутив метели без просвета,
Оставив вьюгам вымыслы и сны,
У волчьих ям, в прогалинах лесных,
Ты ждёшь весны -
Ты тяжко ждёшь весны...
И та придёт -
Пьяна, вольна, раздета...
А там уже рукой подать до лета,
Где маков цвет
И стоны белены.
Кто мутно мыслит - смутно излагает,
Надеясь, что не вникнут, не поймут...
А Божьи Овны небо обживают
И по ночам руном златым блистают,
Топчась в кошаре лунной там и тут.
И тает снег,
И заспанное солнце
Выводит лето на круги своя,
И не закрыта Книга Бытия,
И плавают поля, начав с нуля...
И ждёт тепла счастливая земля...
Не ведая
Про гексоген и стронций.
Опять в душе разлад и чревоточие,
И злость на всё, и некуда податься!
Скудеет жизнь, пора - и даже очень нам
В том, что осталось, как-то разобраться.
Грешить - смешно.
Ещё нелепей каяться:
Судьба и так раскаяньем больна.
А что душа? Она всегда вольна
Делить с тобой стакан пьяна вина,
Пугать в саду ворон,
С крапивой лаяться,
Прощать тебя и - некуда податься! -
Уже одна,
Ещё не зная дна,
Небесным безднам зябко улыбаться.
Не отвергай Господни наказанья!
Бог любит тех и к тем благоволит,
Кто, зная, что покинут и забыт,
Всё претерпел,
Все превозмог страданья.
Будь верен слову, не бросай слова
На ветер, даже если ветер с юга -
Оттуда,
Где снега, обняв друг друга,
На скользких склонах держатся едва,
Где праведная, правая дорога
Крута, терниста, но по ней идти,
Тащить свой скарб,
Свой скорбный крест нести -
Чтобы, отринув левые пути,
Душой земной
Вдруг прикоснуться к Богу.
А свечи гаснут - и довольно скоро.
Каштаны отцветают и, дразнясь,
В подворьях бродят сорнотравья своры,
И оголтелы птичьи разговоры,
И с небом всё отчётливее связь.
И гаснут свечи.
Отрочество творчества,
Драчливое, без имени, без отчества,
Ушло-прошло в свой срок и не слышны
Его эпиталамы и поэмы.
И лето буйствует,
И рядом осень, где мы
Уже стоим, безропотны и немы,
Наедине с дождливым одиночеством
В туманах
Молчаливой
Тишины.
И черти боятся гнилого болота!..
Потёмки душа - ни тропинки, ни брода:
Бочаги стенаний, шатаний, обид...
Но кто-то её стережёт и хранит,
И оберегает неведомый кто-то...
И всхлипы зарниц, и небес позолота,
И скрытность ночей, и распахнутость дня,
И соль твоих губ в завершенье огня -
Всё это уже не отпустит меня...
И черти боятся гнилого болота.
И пусто на душе,
И за душой прохлада.
За окнами гроза пускает пузыри:
Рычит на небеса, льёт ливни без огляда,
И громко о своём с богами говорит.
Ну, что нам загадать
И что ещё придумать!..
Иной разрез крыла, пера иную стать?
Забился на чердак вихрастый белый турман,
Успев на всём лету усвоить и понять,
Что счастье - сплошь гроза,
Любовь - полёт сквозь ливни
За семь земных небес в сиреневом дыму -
И на заборах пивни
Горластые твои вникают в кутерьму
Несбывшихся надежд - отчаянных и шумных,
Взывающих прощать,
Терзаться, сострадать...
И рядом небеса
И ты,
И белый турман,
И мимолётных птиц вся ангельская рать...
Пронзительный ноябрь -
Он здесь, он дома:
Бесснежен, ветрен, нестерпимо свеж.
Он режет правду-матку по живому,
Не оставляя никаких надежд.
Любовь ещё с тобою, и тоска её
Близка нам
И горька, как нищета,
Где радость безнадёжна ко взысканию
И счастьем не оплачены счета.
Она ещё с тобой - с её постелями
Покосных трав,
С мечтами взмыть, взлететь...
Ну, как себе простить,
Что не умели мы
Ни восхищаться, ни благоговеть!
Теперь ноябрь.
Незвана и непрошена,
В дверях зима: дождей сырое крошево
Исходит в иней, в изморозь зари...
Ты дверь прикрой, лампаду затепли,
И - что скорбеть! -
Былым займётся прошлое,
Тобой - зима с позёмкой и порошею,
И снежный путь,
И - что ж... Всего хорошего!
И больше ничего не говори.
Ушло и вроде бы пропало...
Ну, что там с памятью души?
Мы редко думаем и мало:
Фитиль да кремень, да кресало,
Чтоб пламя в тиглях заплясало,
Чтоб стрелы востры да мечи.
Куём мы счастия ключи!
Цветут февральские мимозы...
Сквозь торопливый, сивый лес
(А времени и впрямь в обрез!)
Скрипят возы, спешат обозы,
Взлетает, отгоняя мрак,
Необоримый ветер юга!
И холодеет от испуга
На снеговалах-блокпостах,
Охапками, в снопах, букетах
Нас тихо охмуряет лето,
Дрожа в восторженных руках.
И вновь земле дарует небо
Алчбу воды и жажду хлеба,
И цветопад в садах кружит.
А что ушло, чего не стало,
Оно не сгибло, не пропало,
Всё стало кремнем и кресалом -
Всё стало огнивом души.
И в синеве звенят стрижи,
И это, верь,
Совсем не мало.
Несёт пыльцу и мнёт траву и листья
Бродячий синий ветер луговой.
Цветы цветут и прорастают мысли,
Упавшие в золу ещё зимой.
В них тычут морды облака и кони,
Жуют и топчут, и, сминая даль,
В цикадном звоне, в журавлином стоне
Уходят в ночь, где в тихих реках тонет
Янтарных лун расколотый хрусталь.
И веришь -
Всё само тебе откроется:
Перестрадав, простив и претерпев
Нелепиц всех и бедствий перегрев,
Земля - смотри! - о нас с тобою молится...
И встретит утро, и росой умоется
Душа твоя...
Почти не постарев...
С простого чиха лиха не бывает:
Жизнь просчитать, как деньги в кошельке,
Поди, сумей!
А время утекает -
И тает, и плывёт и уплывает
Весенним льдом по суетной реке.
И не зови - теперь никто не вникнет
В твоих речей усталый непокой!..
Лишь дым печной
Махнёт тебе рукой
И в отчей мудрости остынет
И поникнет
Над пересохшей призрачной рекой.
Не любят их - худых и сирых,
Героев свар и мелких драк.
Пасёт несытая Россия
Бездомных брошенных собак.
Они юлят с улыбкой жалкой
У остановки, где "чипок",
И кто-то тянется за палкой,
И кто-то бросит им кусок...
И не расслышать,
Не подслушать
Счастливый всхлип собачьих снов,
Где дым и дом, очаг и кров,
И безоглядная любовь,
И в небе - страждущие души
Бездомных белых облаков...
Земля безвидна и пуста,
И тьма, и бездна, и витает
Дух Божий, и ещё не знает,
Какая скрыта красота
В Его творенье!..
Слава Богу,
Мир состоялся понемногу -
Разумен, радостен, открыт.
Но ты потерян, ты забыт
Самим собой! Душой безвидной
Ты всё же чувствуешь провидно
И злобу туч, и ложь зарниц,
И беспросветность глаз и лиц,
Меж тьмой и бездной павших ниц
Перед тельцом златым постыдно...
И зреет мгла,
И очевидна
Тщета Божественных десниц...
Трава любви,
Трава забвенья!
Пырей, душица, чистотел
Счастливых снов,
И самомненье
Весенних гроз - их беспредел,
Их безоглядность в самом сущем:
Что на сейчас, что на потом,
А что для вечности с кнутом,
Той, что в лаптях, с дудой пастушьей,
Бродяжит, не вникая слишком
В дела земные - здесь мы, нет...
И тонет в травах звёздный свет,
И с красным глазом телевышка
Ржавеет твой теряя след...
Бог трудится,
Чтоб мы благоговели
Перед лицом Его.
Наступит зимний мрак:
Согбенные насупленные ели,
В чьих жилах летом смолы так кипели,
Свою звезду в зеркальных небесах
Отыщут - каждая! - и звёзды отразятся
В холодной хвое, в голубых глазах
Морозной мглы,
И станет забываться
Тревожная мечта о холодах.
И отойдут в метелях тени лета,
И зачадит в руках лучина света,
И старые дубы нахмурят лбы,
Предвидя
Намерения судьбы.
Под кем-то лёд трещит,
Под нами ломится,
И всё у нас не этак и не так!
Вот то-то и припомнится пословица,
Когда сквозь санный след, незнамо как,
Сверкнёт темна вода - и не опомнится,
Не спохватиться! - и наверняка
К нам вскинет руки чёрная река,
Ломая лёд...
Но всё-то нам не тонется!..
И тонкой нитью след твой, санный путь,
По полыньям, хоть вплавь, хоть как-нибудь,
Несёт тебя, и оттепелей суть
Давно ясна,
И ежевика колется,
И в кошенине, в травяной стерне,
Кричат сверчки - всё горше, всё больней -
О счастье, о зиме и обо мне,
О том,
Что никогда уже не вспомнится...
О, патока и мёд, елей словесный!
Потоки слов, где всё наоборот.
Сорочья мудрость! - даже интересно,
Куда тебя трескучесть занесёт.
Не миновать болтливому греха!
Не суесловь: будь прям и многодумен.
Высокая форманта языка!..
Осядет пыль,
Отлипнет чепуха...
Замкни свои уста - и ты разумен.
Любовь темна, душа больна,
А память ветром носит...
Цветёт родная сторона,
Цветёт и плодоносит.
И давние её сады,
Что позабыты нами,
Цветы роняют и плоды -
В бурьян,
В объятья лебеды
С колючими глазами,
В подзой,
Где злой костёр утрат
Готов чадить, шаманить,
Суля уже иной расклад,
Уже иную память...
Вечерняя ласковость клёнов...
Как много наломано дров!
Печальны звонницы без звонов,
Больны купола без крестов.
И прошлое скудно и скупо,
А счастье чуть-чуть и в обрез...
Но светел весенний твой лес,
Неся этот сказочный купол
Поверивших в чудо
Небес.
Взметнёшься вверх,
Сорвёшься вниз -
И вдрызг, и весь твой сказ!
И тает след, и гибнет смысл
За частоколом фраз.
И вот опять
Твоя страна
Рванулась наудачу...
Чтоб, заплатив за всё сполна,
Нам доживать на сдачу.
Последний жёлудь слетит и утонет,
Расплескав отраженье своё.
Ведьма-осень нам снова готовит
Приворотное зелье-питьё.
Запах прелого сена, зелёный
Мох в канавах и мокрая пыль,
Где ворчливые бродят вороны,
Разгребая несгнившую гниль.
Скоро белые трели-метели
Нас обнимут, любя-не любя.
Мы дождёмся, мы сами хотели
Этой поздней судьбы для себя.
И сугробы, заносы-карнизы,
Мгла и глушь, где зови-не зови,
Охранят нашу снежную близость,
Нашу вьюжную снежность любви.
И в распадках, не знающих лета,
В гиблых стужах, не знающих тризн,
Будет ветром и льдами воспета
Эта жизнь,
Эта вечная жизнь.
Подспудная мысль, абсолютно туманная,
Скользнёт, промелькнёт - ни призреть, ни понять...
Не буду перечить и спорить не стану я -
Где ветер посеян, там нечего взять.
Там нечего ждать - только стужи да засухи,
Да вечных печалей седой бесприют.
И небо закрыто, и заперто наглухо
Душа, где и в праздники не подают.
Но что-то влечёт нас в ненастья туманные,
И снова готова томиться и ждать -
В обносках надежд, непутёвая, странная, -
Слепая любовь - уж не Богом ли данная? -
Предтеча прозренья,
Почти благодать...
Ночь заскрипит на старых дрогах,
И боль дневную затая,
Сойдутся в рощах при дорогах
Полуседые тополя.
И псы дворовые, где хаты,
Заборы, явят нам сквозь сон
Разноголосый и богатый
Свой подзаборный лексикон.
Мы их, конечно, понимаем
И на себя берём вину
За всё, что там, уже за краем,
И вместе с ними тихо взлаем
И возрыдаем - на луну,
На дождь,
На рябь небесной глади,
На блики звёздного огня,
Где никогда нам не растратить
Ни влажной мглы твоих объятий,
Ни губ, поверивших в меня.
Пришла беда -
Не брезгуй ты и ею.
В сенях не прячься - мимо не пройдёт!
Всё в жизни и мудрее, и хитрее,
Чем от ворот широкий поворот.
Мы всё накликали,
Всё выпросили сами,
Начав с неразуменья, с пустяка.
И гасят свечи в опустелом храме
Студёные ладони сквозняка.
Ну, что ж - беда бедой,
А ты привычно
Углы повымети, готовься в новый день:
Плети кривой судьбы своей плетень...
Всё правильно.
Всё праведно.
Отлично.
Вот только ночь совсем уж неприлично
Обнажена - до звёзд! -
И не постичь нам
Её надежд...
И зябнет горемычно
Вчерашний день,
Уже вчерашний день...
О прошлое споткнуться не боюсь:
Избыто, отпечалено, отпето.
Трещат и трутся, провожая лето,
Сухие спины жёлтых кукуруз.
И петухи, не рассчитав рассвета,
Срываются на крик, как будто это
Удержит и тебя, и наше лето,
И наш ночной,
Всегрешный наш союз.
Последний снег сметён несмело
Прохладным ветреным теплом,
И кромка луж разледенела,
И всё просчитано умело,
И переходит слово в дело...
Но речь, конечно, не о том!
А всё о том, что врозь да порознь
И мы, и трав подснежных поросль,
И всё же изморозь и морось
Уже не застят свет в окне.
И оживает в полусне
Любовь и боль,
Любовь и горесть -
К ветрам и паводкам готовясь,
Готовят мир
К Большой Весне.
Накрапывает дождь.
Воспоминанья
Не дарят мудрости:
Ну, вспомнил - и забудь!
Отчаянная, гибельная суть
Всея любви...
Мы были там, за гранью!
Ты не лгала,
Но всё провидел сам я:
И дрожь травы, и оторопь зари,
И тайный зов стремнин твоих: - Плыви!..
И боль, что нам означила заранее
Ночных туманов влажное касанье,
Рассветных звёзд угар и угасанье...
И вечный грех
Неправедной любви.
Ну, что тебе твои воспоминанья,
Когда поскрёбыш осени пустой -
Обугленный морозом травостой -
Вдруг обретает память и дыханье!
И отрешась от рабского сознанья
Подснежной прели, крокус голубой
Проклюнулся - и тёплые туманы
Несут, смеясь, и слёзы, и обманы,
И грозы,
И любовные романы...
И стонет дождь,
От счастья сам не свой,
Обняв листву и становясь листвой.
Осенний свет.
Щекастых яблок рденье.
Ботвы ленивой пыльные хвосты.
И облака, и белые мосты
Сквозных небес, сулящих возвращенье
К исходному, к началу, где Земля
Мелькнёт меж звёзд потерянной звездою,
Сверкнёт слезой, уже чужой для глаз...
И я вернусь -
Дождём, метелью, зноем...
И от беды собой тебя укрою -
Ещё не раз,
Даст Бог - ещё не раз...
Глашатай,
Вестник жёстких январей
И февралей, холодный и прозрачный,
Мелькает дождь.
Над площадью - невзрачный
Обвислый флаг и свежий транспарант:
Похоже - выборы, и на носу парад
Планет и звёзд российского бомонда.
Над тёмной аркой - дремлющие морды
Подслеповатых престарелых львов.
И шелестят, и не находят слов,
И вязнут листьев золотые орды,
И шепчутся, и гибнут под ногой,
Найдя своё успенье и покой.
А над сенным базаром - чуть живой
И ржавый призрак Эйфелевой башни -
Водонапорный гений, день вчерашний,
Ненужный, захирелый, отставной...
Мы оба с ним оттуда, где тараща
На мир глаза, бренчит трамвай ледащий,
Где в старых храмах отдыхает зной,
Где за горсадом - плёс, луга и пашни,
А по весне - собак бездомных шашни,
И вечный твой, чуть свет, автобус дачный...
И вечная любовь - само собой...
Скрипишь ты всё, трамваями гремишь,
Наш постаревший маленький Париж!..
Давай присядем - так, потосковать.
Ну, кто ещё в такую рань проснётся!..
Вот разве казаки на "Запорожцах"
Землицу-матушку лопатами орать
Рванут чуть свет на дачи мимо ЗИПа.
А ты, что загрустила, бабка липа?..
Какая вдруг привиделась пора?..
Гремят трамваи по булыжной Красной,
И кончилась война, и жизнь прекрасна,
И голубей орава всяких разных
Стартует прямо с нашего двора.
И падает письмо в почтовый ящик,
И угольщик свою телегу тащит,
И вопиёт: - Углей кому!.. Углей!..
А время всё отчётливей и злей,
И новый век закручен, зачат, начат,
И, угадав крутой его разбег,
- За безнадёгу и её успех! -
Воздымет тост провидец Поликарпыч...
И даль близка... Как бесконечна даль!..
И жжёт ладонь прадедова медаль.
И пахнет высь ромашками и тиной.
И бронзовая тень
Екатерины
Витает меж каштанов и катальп.
В июле 2006 года станице Полтавской исполнилось 212 лет
Ты не спеши.
Пройдёмся по над берегом.
В тиши своей неброской красоты
Дремотны вётлы над Полтавским ериком
И ждут прохлады тёмные мосты.
Патлатые платаны ближе к вечеру
Склонят к воде свой жаркий груз ветвей,
И приплывёт - печально и доверчиво -
Ещё живая пара лебедей.
И в парке, у Огня, припомним вместе мы
Былую боль, и горлиц голоса
Окликнут нас, и свадебными песнями
Затеплятся, зардеют небеса.
И даль степей, и быль, и наше прошлое -
Всё это с нами, и легко дышать,
Когда живёт, любовью растревожена,
Казачьей славы вечная душа.
Ты не спеши.
Давай в саду побродим мы.
Здесь полумрак и слышно хорошо,
Как в шелестах и плесках малой родины
Не молкнет голос Родины большой.
Снег, конечно, уйдёт.
Он начнёт свой февральский исход
И уйдёт, и погибнет в пути,
По дороге к апрелю.
Мы любили снега.
Мы любили ночной хоровод
Под морозной и чёрной,
Продымленной праздником елью.
Снег уйдёт.
Провожая снега, берега
Потемнеют лицом,
Дерева снимут белые шапки.
И пробьётся трава к нам,
И вербные прутья в охапке,
И до ранней дороги
Всё те же четыре шага.
Снег, конечно, уйдёт!
И да будет дорога легка...
Он уйдёт, не печалясь -
И жить, и любить мы умели.
Мы простимся с тобой.
Мы простим себе эти снега.
И уйдём,
И растаем
В сыром недоступном апреле.
Памяти Тамары
Пишу письмо - давно тебе пишу -
На кисее дождя, в линованной тетради
Трамвайных улиц, истинности ради
Все мелкие детали привожу.
Почтовый дилижанс куда-нибудь
Его свезёт. Мне адрес неизвестен.
Но лошадям овса, вознице - песен
И мудрости достанет на весь путь.
А впрочем, торопиться ни к чему,
Поскольку - зимний дождь,
И мостовая
Скользит, звенит, подковы обрывая
У лошадей почтовых,
И уму
Непостижима дикость расстоянья,
Что вдруг легло меж нами...
И стоянье
В очередях, где прошлогодний снег
Дают задаром (было бы желанье
Его спросить) - бессмысленно:
Он - снег.
Он знает срок, он снег,
Он изначально
Нам неподвластен -
Здесь, тем паче - там...
И по заросшим силовым полям
Петляя дилижанс, как будто впрямь
Он тягло и возница,
И в звучанье
Его рожка - сиротство бытия,
Где сам не зная, сберегаю я
И мокрядь луж,
И кисею дождя.
Он всё-таки добрался,
Он долез,
Строптивый плющ,
До дальней балюстрады.
Но выдохся и рухнул у ограды,
Не дотянув - ну, малость - до небес.
Убереги, Господь, нас от страстей!
Они лишают разума и силы.
Но мир угаснет, тёмный и унылый,
Когда б не луч любви во тьме остылой,
Когда бы не полёт мечты воскрылой,
Когда бы
Не Страдалец на кресте...
ДВА СЛОВА О СЕБЕ (вместо послесловия)
Летом 2006 года я отметил свой юбилей. В краевом отделении Российского фонда культуры прошёл мой "творческий полдник" - встреча с читателями. Композитор Ольга Черевко поддержала меня "музыкально", исполнив под гитару свои песни на мои стихи. "Литературная газета" удостоила меня поздравлением, а газета "Кубанский писатель" с чисто казачьим размахом отвела мне полностью все четыре полосы.
Аудитория на встрече подобралась самая замечательная. Несколько близких мне по духу собратьев (сестёр) - писателей и десятка три незнакомых мне лично, но безусловно родственных душ, большей частью именно тех "божьих одуванчиков", чья бескорыстная любовь к поэзии так помогает сберечь ощущение небесполезности твоих стараний. Встреча, рассчитанная на час, продлилась - по настоянию аудитории - три часа без перерыва, и никто ни разу "не вышел покурить". И стихотворная эта тетрадка состоялась, в значительной мере, под влиянием той немноголюдной встречи в Краснодаре, в Малой гостиной Российского фонда культуры.
Что касается моей биографии, то родился я в Краснодаре 18 мая 1969 года. В 1960 году окончил ленинградскую Военно-медицинскую академию, служил в ракетных войсках. Стихи пытался писать в молодости, были публикации, но всерьёз занялся стихотворчеством сравнительно недавно, лет десять назад. Выпустил восемь поэтических сборников. Стихи публиковались в краевой и московской периодике, в том числе в журналах "Московский Парнас", "Поэтический Олимп", "Литературная учёба", "Русская жизнь", "День и ночь", "Кубань", "Звезда Черноморья", в газетах "Литературная Россия", "Трибуна", "Российская охотничья газета", "Медицинская газета", "Литературная Кубань", в американском альманахе "Лебедь" и др. Постоянный автор журнала "Родная Кубань".
Член Союза писателей России с 2002 года. Живу в станице Полтавской Краснодарского края.
А. Горобец
Дополнительный материал к электронной версии сборника
И праздник состоялся!
Праздники прочно вошли в нашу жизнь. Мы с одинаковым энтузиазмом празднуем День России, и день основания любимого города, Международный женский день, и день собственного рождения. И День рыбака совсем нам не чужд... День водителя, строителя, медика... Наше телевидение - это один сплошной праздник, который создают для нас сонмы профессиональных и не очень деятелей индустрии развлечений.
Праздник сегодня востребован. Их череда проносится перед нами, зачастую не оставляя в нашей памяти ничего такого, за что потом можно было бы зацепиться мыслью и чувствами и воскликнуть: "Вот это был праздник!" Мы пресытились праздниками и почти разучились понимать их настоящее значение. Важным для нас остаётся одно - чтобы эти праздники были.
И вот, во всей этой праздничной чехарде состоялось событие, обращаясь мысленно к которому даже три-четыре недели спустя, меня не перестаёт покидать ощущение настоящего праздника, свидетелем и одновременно участником которого ты был сам.
17 мая 2008 года в муниципальном концертном зале Краснодара прошёл музыкально-поэтический вечер "Свет нашей любви", посвященный творчеству нашего земляка, замечательного поэта Алексея Горобца.
Но прежде мне следует сказать несколько слов об одной встрече, которая состоялась более четырех лет назад. Это была встреча краснодарского композитора и исполнителя песен Ольги Черевко со стихами А.Горобца. Впечатления Ольги от знакомства с этими стихами оказалось настолько сильным, что само собой вылилось в песню. Потом был её приезд в станицу Полтавскую, личное знакомство с автором стихов и исполнение этой, самой первой песни, для полтавчан. А потом были месяцы и годы непрерывного общения поэта и композитора, и было множество других песен.
В марте 2008 года в культурном центре станицы Полтавской слушателям была представлена программа, которая включила в себя стихи Алексея Горобца и песни, написанные Ольгой Черевко на эти стихи за годы сотрудничества.
Тёплый приём и восторженная реакция полтавчан воодушевили Ольгу на создание и воплощение подобной программы уже на сцене Краснодарского концертного зала, и она со свойственными ей энергией и энтузиазмом взялась за организацию такого мероприятия.
Мало кто знает, насколько сложная и одновременно амбициозная задача стояла впереди, приложения каких колоссальных усилий требовалось, чтобы договориться о предоставлении помещения довольно внушительного по своей вместимости концертного зала, отобрать материал для программы, подготовить и выверить сценарий, распространить билеты... да много ли ещё чего.
По силам ли сегодня для Кубани такая задача, когда речь заходит о поэзии? Возможно ли привлечь стихами нашего, кубанского поэта столько любителей поэзии?..
По силам. Возможно. Прошедший вечер убедительно это показал.
Зал был заполнен. В этот вечер собрались здесь и просто любители поэзии, и почитатели таланта Алексея Горобца из Краснодара, из других уголков края, ну и, конечно же, из станицы Полтавской.
Волновались все, и зрители, и устроители, и участники концерта. Но уже с первых мгновений встречи с поэзией, а именно так мне и хочется назвать этот концерт, волнение ожидания исчезло, уступив место праздничным переживаниям.
Вела программу музыковед, заслуженный деятель искусств Кубани Нина Магдалиц, которую совершенно справедливо будет назвать третьим полноправным участником этого действа. Её располагающая манера общения со слушателями, проникновенные интонации речи с первых секунд привлекли внимание зала, задали концерту особый тон и создали нужное настроение. А потом были стихи, были песни, были горячие аплодисменты, цветы, разговоры о поэзии, снова стихи, снова песни, крики "браво", ещё аплодисменты, ещё цветы...
Вслед за участниками концерта зал напевал слова понравившихся песен, повторял строчки давно полюбившихся стихотворений. Где-то в середине вечера я услышал, как сзади меня, на четвёртом или пятом ряду, кто-то нашёптывает вслед за Алексеем Горобцом строчки из его стихотворения:
...И я вернусь -
Дождём, метелью, зноем...
И от беды собой тебя укрою -
Ещё не раз,
Даст Бог - ещё не раз...
Я обернулся на шёпот, привычно ожидая увидеть знакомое лицо кого-либо из полтавчан, которым давно и крепко полюбились стихи своего земляка. Лицо молодого человека, шептавшего строчки стихов, и лица его спутников, с упоением внимавших происходившему, были мне незнакомы. В этот момент я окончательно понял, что праздник состоялся.
Ну вот и всё. Почти всё. Говорить об остальном необходимости нет. Потому что это остальное незримо осталось в сердце каждого, кто был в тот вечер в концертном зале и унёс с собой частичку праздника. Последний, но важный штрих, о котором хочется сказать. Как только руководители станицы Полтавской узнали о предстоящем культурном мероприятии, они не только выкупили для станичников часть билетов и организовали доставку полтавчан на концерт, но и сами стали деятельными участниками этого события. Да и могло ли быть иначе! Ведь не просто так, не пустой формальности ради Алексей Горобец стал одним из первых почётных граждан старинной казачьей станицы Полтавской.
В последнее время на различных уровнях очень много говорится о патриотизме, слышатся громкие призывы любить свою землю, свою историю, свой народ. Призывов много, но мало кто из говорящих действительно способен показать нам, а что же такое на самом деле, этот патриотизм. А вместе с тем, на общем фоне "патриотической невнятицы", всё то, о чём мною здесь сказано, и является примером настоящего, тихого патриотизма, о котором не кричат и который не выпячивают напоказ, но который каждодневно живёт и проявляется, и в этих негромких стихах, и в этой неподдельной любви к ним. Вот и подаренный нам праздник, это тоже - одно из проявлений патриотизма. Красивое проявление, не правда ли?
Сергей СЫЧЁВ,
июнь 2008 г.
Фото, сделанное после музыкально-поэтического вечера "Свет нашей любви".
На снимке: Алексей Борисович Горобец, композитор и исполнитель Ольга Черевко, меценаты вечера, руководители муниципального образования Красноармейский район Краснодарского края и Полтавского сельского поселения Красноармейского района, представитель Краснодарского краевого отделения Литературного фонда России, ведущая вечера Нина Магдалиц (вторая справа в первом ряду).
Фото: Сергей Сычёв.
Всё та же надежда, всё та же любовь... (о гранях поэзии Алексея Горобца)
Поэт периода заката серебряного века, а впоследствии русской эмиграции Георгий Иванов, нередко посмеивался над своей женой, поэтессой Ириной Одоевцевой, видя, как она, словно по часам, садится за письменный стол и занимается сложением стихов. При этом он всякий раз говаривал, что настоящие стихи невозможно сочинять, к тому же, занимаясь этим по расписанию, словно подённой работой; настоящие стихи приходят сами и делают это всегда неожиданно, поэту же, остаётся лишь придать им форму, сделать огранку, убрав всё лишнее и мешающее их совершенству.
Ох уж этот гумилёвский "Цех поэтов"! Я не знаю, как пишет свои стихи Алексей Горобец, но одно знаю наверняка - его стихи не ходят по земле в поисках своего хозяина, они спускаются к нему свыше и в этом, несомненно, кроется божественная суть его огромного поэтическая таланта. Это нисколько не является преувеличением и мне, молодому прозаику, совсем не хотелось бы быть заподозренным в неуклюжем желании угодить сложившемуся настоящему и большому автору замечательных стихов.
В правдивости моих слов может убедиться каждый, кто любит и знает поэзию и кому в руки хоть раз попадалась книжечка стихов Алексея Горобца. Я не случайно говорю - хоть раз, ибо, единожды повстречав его стихи, забыть о них уже невозможно.
Умой слова,
Повычеркни красивости
И удержи - хотя бы до утра! -
Любовь к печали,
Верность справедливости
И тайнопись гусиного пера.
Стихи Алексея Горобца относятся к разряду той поэзии, которую невозможно пересказать своими словами, в чём кроется несомненный признак настоящей, высокой поэзии. Да и нужно ли их пересказывать? Не для того ведь их создатель ткал музыку слов и создаваемых словами образов, чтобы разрушить её прикосновением грубой повседневности.
А ночь - белоснежна,
А небо - туманное,
А белы снега - глубоки и легки.
И льдиста дорога - метельная, санная,
И ловят удачу в снегах ямщики.
Да, поэзия Алексея Горобца, действительно, очень музыкальна и, если говорить о музыкальности его стиха, то мне эта музыка слышится удивительно тихой, наполненной той светлой и лёгкой грустью, которая охватывает вдруг человека, изумившегося неожиданно представшей ему в своей естественной простоте, неброской красоте окружающего мира, и навсегда полюбившего его жгучей любовью, которую поэт не выставляет напоказ, а доверяет своему читателю, словно самому близкому другу.
Истраченный ветрами до упора,
Испитый суховеями до дна,
Приткнёшься ты под небом у забора,
И глянешь вверх,
И ахнешь: - Тишина...
Может быть, поэтому, стихи Алексея Горобца не терпят резких звуков, не приемлют громкой речи и не выносят суеты шумных собраний. С ними хорошо и приятно оставаться наедине, переживая при чтении те чувства, которые вряд ли были бы так сильны, так ярки и, может быть, так уместны в месте публичном.
...И по дождю, по тучам серо-бурым,
В ладу с тоской и всем печалям в лад,
Отворотясь, презрев огляд назад,
Уйду - туда, где старенькое солнце
Всё бьётся,
Всё не верит в свой закат...
А ещё стихи Алексея Горобца - это бесконечный поток ярких образов и метафор, которые, нередко, заставляют читателя вздрогнуть и замереть от их неожиданной силы, новизны и глубины.
И там, за горизонтами, за краем
На трёх китах дрейфующей Земли...
или
И сломан руль,
И стонут вёсла-скрипки...
и ещё
А снег спешит - и упадает в грязь,
И лужи осыпает мелкой бранью...
Оригинален А.Горобец и в построении своих стихотворений. В его небольших по объёму творениях (поэт не любит писать длинных стихов, вполне справедливо полагая, что длинноты только затрудняют восприятие передаваемых поэтом чувств и сбивают читателя с нужного настроения), нередко отдельная строка и даже слово настолько ёмки и сильны, что такая строка, чтобы подчеркнуть её ёмкость, выделяется автором в отдельную строфу, а слово - в строку. Причём, делает это Алексей Горобец зачастую неожиданно и всегда интонационно точно, будто создаёт нотную партитуру. Не зря же, ощущение от его стихов неотделимо от ощущения, вызываемого соприкосновением с музыкой. Так поэт создаёт в своих стихах неповторимый пленяющий и даже пьянящий читателя ритм, которого я не встречал ни у кого из других поэтов-лириков.
И лето буйствует,
И рядом осень, где мы
Уже стоим, безропотны и немы,
Наедине с дождливым одиночеством
В туманах
Молчаливой
Тишины.
Так о чём же пишет Алексей Горобец?.. Всё о том же. О любви. О любви к женщине, к своей земле, к природе, к смене времён года, каждое из которых, поэт воспринимает с благодарностью, находя в нём новые краски и новые источники для творческого вдохновения. Да, Алексей Горобец пишет о том, о чём писано до него было тысячи раз, но как же особенно и как по-своему ярко он это делает!
Придёшь зимой -
Я печку затоплю,
Повытрясу из книг цветы-закладки,
И ароматом пыли утеплю
Следы в душе,
Что так глупы и сладки.
Несправедливо было бы не отметить, что лирика Алексея Горобца очень философская. Его стихи мудры и беспристрастны в своём стремлении посредством ёмких поэтических образов отобразить богатый и сложный внутренний мир поэта.
Ты оглянись вперёд,
Устань смотреть назад.
Устань крутить кино о непрошедшем бывшем.
Там до сих пор кипит вендетта, газават
Любовей и надежд - несбывшихся, небывших.
Заговорив о философской стороне творчества Алексея Горобца, невольно приходишь в своих мыслях к сравнению его поэзии с философской лирикой Леонида Мартытнова. Ну и что, что они разные и что у Леонида Мартынова ироничная философская мысль зачастую превалирует над чувствами! Они два больших поэта, и очень жаль бывает сознавать, что в наше нынешнее время низложенного материализма и победившей материальности, в наше кричащее время брэндов и штампов, гламура и куртуазности, за нагромождениями модного литературного мусора очень трудно бывает разглядеть настоящего поэта и отдать должное его таланту. Очень горько сознавать, что стихи Алексея Горобца знают и любят где-то в далёкой Америке, и так незаслуженно мало они известны в нашей России.
Не так давно Алексей Горобец разменял свой восьмой десяток. С того времени, когда к нему пришли стихи, не прошло ещё и десяти лет, но каких лет! Им выпущено девять поэтических сборников, с каждым из которых, не утрачивается, а только увеличивается ощущение, что всё ещё впереди.
В октябре 2007 года на страницах "Литературной газеты" был отмечен юбилей ушедшего из жизни на исходе века любимого мною поэта Евгения Блажеевского. Они в чем-то похожи, два этих поэта, в стихах которых мудрая грусть переплетается со страстным желанием любить этот мир несмотря ни на что. У Алексея Горобца об этом есть такие строки:
И пусть уже в небе метель куролесится,
И супит позёмка белёсую бровь,
Он помнит и ждёт,
И в душе его теплится
Всё та же надежда,
Всё та же любовь...
И очень хочется надеяться, что когда-нибудь очень скоро, будет такой вполне заслуженный юбилей и у Алексея Горобца, только при жизни поэта. Конечно, при жизни.
СЕРГЕЙ СЫЧЁВ,
01.11.2007 г.

domain: music


text:
О, эта быстрая езда
В садах любви в дыму весеннем!
Цветенье слив, ночные бденья
Росы, горячей навсегда...
И горечь медленных мгновений,
Когда уходят поезда.
Падает на землю суховей,
Обрывает листья, тащит юзом.
От жары взрываются арбузы,
И репей
Прилипчивей и злей.
А судьба -
Уже почти обуза.
А любовь -
Всё мельче и больней...
А за нами -
Пыли серый шлейф
Обрывает с прошлым
Наши узы.
Трефовые листья каштанов,
Червовые листья платанов,
Бубновые листья катальп!
Ну что нам судьбе нагадать?
Река и смиренные вётлы,
И отмель, где мусор и сор...
И эти мозольные вёсла
Течению наперекор.
Как высоко взлетели тополя!
Как низко пали ветви синих елей!
Как быстро облака отяжелели,
И, охладев, упали до нуля.
И удоволясь толикой угля
Или поленьев, чтоб спокойно тлели,
Дымы отечества нас грели, как умели,
И, принимая первые метели,
Высокие летели тополя.
Идут дожди - спокойнее и реже.
Весомее рыбацкий мой улов.
Всё меньше неразвязанных узлов.
Всё больше тишины.
И ветер между
Холодных тополей.
И голь кустов.
И облетают на песок прибрежный
И наши суетливые надежды,
И наша торопливая любовь...
А по ночам,
Когда объятый сном,
Уже совсем угомонился дом,
Акации роняют сор на крышу.
Скрипит орех -
И мы друг друга слышим,
И лунная нисходит благодать
На заросли терновника и вишен.
И тишина,
И озаренье свыше,
Которое ни вспомнить,
Ни понять.
Невесть куда
Шальное лето катится!
Сплошное вёдро,
Солнце, ветер липкий.
Акаций жёлтозубые улыбки
И эти обезумевшие скрипки
Ночных цикад,
Что так для нас стараются!
А дальше - холода,
Чтоб слёзно каяться
И лить дожди,
И признавать ошибки.
Жимолость
Проснулась, ропщет, крутится
На ветру, соцветьями сорит.
Чем ещё весна благословит?
Сад устал, но светел и умыт.
В будке пёс потявкивает,
Трудится,
Охраняет свой дворовый быт.
Чистотел меж выщербленных плит.
На окне, свернувшись, время спит.
Что ещё нам память сотворит?..
Эту ночь.
А утром всё забудется.
Выгонит нам прошлое телегу
И покатит задом наперёд.
Проскрипит под окнами по снегу
Подгулявший поздний пешеход.
Заскрипят косые переборки
В отгулявшей сивой голове.
И ни дна, ни сна тебе, ни корки
Хлеба и надежд...
А на Луне,
В океане Бурь,
У Фракасторо,
Там, где так отчаянно и споро
Паруса теряли мы с тобой,
Где пылала лишь тобой одной
Жёлтая вода в заливе Зноя, -
Там всё тот же берег золотой,
Чайки отдыхают на волне...
Но не будем больше обо мне.
Кричит и стонет алыча.
Топор, как лезвие луча.
А луч - как лезвие ножа:
Стара. Устала. Не нужна.
И сыромятная вожжа
Вцепилась в крону, горяча...
И всё.
И куришь не спеша.
И обезлюдела душа...
Калеченый, разбитый, рваный,
Под сенью лопуховых крон,
Клавиатурой фортепьянной
Упав на свалке безымянной,
Гудит пустой аккордеон.
И свалка слушает поэму
О счастье - отзвуки её.
Нет, нам не разрешить дилемму -
Сознанье или бытиё?
И к нам слетает вороньё
Взгрустнуть,
Поговорить на тему
И на кустах
Недвижно, немо
Застыть -
И думать про своё...
Стада кустарников
По склонам, где коровы
Дожёвывают жёлтую полынь.
Дороги кособоки и неровны.
Песок и пыль.
И марево долин,
Где синий хмель
И вянет повилика,
Оберегая память от любой
Открытости,
И вечная любовь
Ещё витает - вяло и безлико.
А выше - кручи,
Где сплетенье веток,
И камнепады,
И табу,
И вето...
Горит закат и углится, как спичка.
Перила, мелколесье, водоём.
Умчалась в темень наша электричка,
Вихляя задом с красным фонарём.
А что весна? Она для нас в кавычках.
Ключ под крыльцом, дрова, остылый дом.
Тропа в грязи и лето на потом.
И гаснет поездов осенний клич, как
Сырая спичка гаснет под дождём.
Осенней лирики привычная печаль.
Даль пахоты. Остуженная сталь
Спокойных вод. Тоска и бесприютность
Оставленных под небом тракторов.
Скупой поклёв и скудный твой улов
В ведре жестяном. И прощальных слов
Вдруг сладкая и явственная трудность...
А лето крутит рыжей головой
И всё ещё смеётся над тобой.
И хлещет дождь, и нулевая видимость,
И твой движок фырчит и еле тянет,
А ты гадай - дотянет, не дотянет.
А в окна рвётся взмыленная жимолость.
Случайности весенняя обыденность
Плетёт свой безалаберный орнамент.
И всё не так,
И всё наоборот!
Любви - увы! - последний поворот.
Сад-первоцвет,
Побитый градом вдрызг, и
Гнилушные огни ночных болот.
Цепные псы у запертых ворот.
Слепых дождей уже сухие брызги.
Слепой любви
Летящий поворот!..
Цепные сны,
Слепые, злые мысли...
Высоких звёзд чужая красота.
Холодный звездопад, необозримость.
А сосчитать всего сто раз до ста -
И ночь уже клонит свои уста
К твоим глазам,
И бьёт крылом бескрылость,
И давняя изгнанница - мечта,
Надеясь дотянуться к лунным струнам,
Скользит меж звёзд,
По нотным знакам лунным,
Чтобы разлад свой с миром неразумным
Озвучить прямо с нотного листа.
Пологий берег. Огороды.
Камыш, песок. Пылит бурьян.
Стервятник,
Страж степной свободы,
Застыл вверху.
И небосводы
Струит и путает Кубань.
О, наши белы пароходы
И сладкий всхлип гребных колёс!..
Ну вот он,
Твой забытый плёс:
Твои надежды и восходы,
Т бурьяны и небосводы,
Любви непрожитые годы
И о цене твоей свободы
Ещё не заданный вопрос.
Вздохнёт февральская тоска
В тяжёлых омутах проталин, -
И снова чайки на причале,
И, унося всея печали,
Ломает льды твоя река!
И звонари на колокольне,
И колокольный гул души,
И синева, и даль, и ширь...
И плещет музыка погони,
И нерассёдланные кони
Трубят
И требуют спешить.
Этот тихий весенний настрой
Февраля. Талых листьев настой.
Шевеленье оттаявших лип.
Мокрый воздух, дыхание, всхлип
Осторожной, счастливой воды.
У моста - узловатые льды
Затаённо внимают теплу.
И зима не противится злу
Солнцепада, коротких ветров.
А февраль -
Он, конечно, готов
Вместе с нами уверовать в смысл
Мимолётности, в тайную мысль
Холодов, и, не зная пути,
Возрыдать,
И, рыдая - уйти,
И растаять, неведомо где,
Белым айсбергом в талой воде.
Уходят в разнотравье семена.
И прорастают,
И опять цветенье.
Как быстротечна Вечная Весна!..
Глоток любви -
И вся судьба.
Сполна.
Вернуться в прошлое,
В себя,
Где дышат тени
Благих намерений и кораблекрушений,
Падений и насмешливых надежд,
Где до сих пор неугасимо свеж
Весёлый ветер
Наших ранних странствий.
И мы спешим в наивном постоянстве
К себе, сюда,
Где, в общем, суета,
Но где за нарисованным забором
Крыльцо и дом, и печка, от которой
Не торопясь мы начинаем жить,
Где возвращаясь, можно задержаться,
Поскольку больше некуда податься,
А если есть, то незачем спешить...
Белизна синевой разрушена -
О зиме даже речи нет!
Бестолковый,
Босой, простуженный,
Суетится в дверях рассвет.
Где-то лето.
Сквозная синь его
Заполняет дверной проём.
А любовь, наше чудо зимнее,
Время тихо сдало на слом.
Время тихо разъяло души нам
И оставило так дожить.
Что порушено, то разрушено.
И ремонту не подлежит.
А весенняя ночь, короче став,
Нам торопится о своём...
И по-прежнему мы вдвоём.
И рассветное одиночество
Заполняет дверной проём.
Так ветрено!..
Ноябрь, давно ненужный,
Уходит, посвящая нам с тобой
Квадратный метр своей небесной стужи
С её холодной, зимней чистотой.
И всё, что в нашей осени таилось,
Тебя найдёт, и ты принять готов
И стылую земную справедливость,
И неземную зимнюю любовь.
И вспоминая жаркими губами
Осенний свой счастливый непокой,
Мы жжём листву,
И догорает с нами
Тоска рябин с прохладными глазами,
И светопад, и лето за спиной.
Ноябрь уходит - стынущий, неяркий.
Так ветрено!..
И воют где-то за
Станицей
На забытой старой свалке
Пустых жестянок злые голоса.
Теплынь, жара.
Сквозит озонной свежестью
Под линией электропередач.
Цепляется, не зная неудач,
К хвостам коровьим
С похотливой нежностью
Чертополох.
И самогон-первач
Кипит и бредит салом.
Еле держатся
На пнях трухлявых
Высохшие мхи.
Лакает муть заезженной реки
Заблудшая кислица.
Конопля
Уже освоила окольные поля
И зреет.
И весёлое невежество
Клюёт свою судьбу
С её руки.
А здесь природы нет.
Всё рукотворно.
Асфальт, кирпич, стекло,
Бетон, цемент...
Здесь правит бал
Бесстыдный и бесспорный
Цвет обречённости -
Бесцветный серый цвет.
Здесь, как и прежде,
Сумеречность снов.
И мысли отлипают от мозгов,
Пылят и лезут в небо, в высоту,
Никак не управляемы тобою...
И тянет гретым камнем и тоскою,
И небо размышляет над землёю,
Уйдя в свою цветную немоту.
Цветёт сорняк -
Меж выброшенных шин,
Мазутной жижи,
У облезлых зданий.
Его цветы почти что хороши
И, вроде бы, доступны пониманью.
Им, в общем, тоже некуда спешить.
Мы помолчим, покурим у межи.
Мы с ними потолкуем от души.
И оправдаем широтой души
Убогость
Своего существованья.
Январь. Заснеженность, вселенность,
Покой морозно-голубой.
И высота.
И никого.
Свободный холод мыслей праздных...
Но как недолго этот праздник!
Свой мир,
Привычный и прямой,
Свою нетленную мгновенность
Вновь утверждает повседневность -
И возвращает нас домой,
Чтобы не ведая иной
Печали,
И не сожалея,
Закончить зиму в январе и
Взойти полынью и пыреем,
Забвенья силосной травой.
Осыпаются дикие груши,
Перезрев, почернев от жары.
Отдыхают в траве комары.
Прислониться,
Остыть и послушать
Облака, что молчат до поры,
Крутизну чёрно-белой горы
И её невесомые тени.
Оглянуться назад.
И явленье
Окоёма внизу, позади,
Ярких крыш черепичное рденье
Ослепят вдруг и память,
И зренье
Восхищеньем,
Тоской возвращенья,
Старой болью почти всепрощенья
И любви, что всего в полпути...
Оглянуться, вздохнуть,
Улыбнуться -
И уже никогда не вернуться.
Облаков высокая соборность.
Сумрачная патина икон.
Гасит негасимый наш огонь
Непогоды ветреная вздорность.
Лишь твоя усталая покорность,
Нетерпенья вымученный стон,
Мутных ливней потная ладонь...
И земли спокойная бесспорность.
Николаю ИВЕНШЕВУ
Апрель, весна, поют лягушки.
Цветёт размашисто айва.
Зелёный шум, зелёный гвалт...
Давай-ка отодвинем кружки!
Пора употребить слова
Нас угадавшего поэта.
Конечно, он охаял лето
И праздность вольную любил.
Но мы клонимся головою
Пред ним и предаёмся зною,
Весне, и нам хватает сил
Любить любовь,
Размах, раздольность,
И нашу дурь,
И нашу вольность
Не знать,
Как много он сокрыл...
Ну что ж -
Поговорим о человеке.
А заодно о XXI веке.
Рассмотрим -
Век, чело, добро и зло,
И прошлое, что нас не довезло.
И на грядущее прогноз нескучный.
В нём совместились
Тот
И этот свет.
И нет проблем!
И нас, похоже, нет...
Компьютерный
Крысиный разум ушлый...
И опустелый ржавый постамент,
Где старой бронзы выгоревший след
Хвалу и клевету приемлет равнодушно.
И вот она, неведомо куда,
Уже летит - возвышенно и гордо.
Летит душа!
Светло, высокогорно, -
На свет изнемогающего льда.
Полёта неземная красота!..
Отсчёта неземная простота.
Хорошо и холодно.
Просторно.
Вечер.
Туман приземлённый.
В небе - обвал зари.
Горят на столбах вороны,
Как чёрные фонари.
И ждёт она, не дождётся,
Тумана сырая гарь,
Когда над тобой зажжётся
Чёрный ночной фонарь.
И пахнет прогорклым снегом
Отрава разрыв-трава,
И, проверяя эхо,
Аукнет в ночи сова,
И круглые вперит очи
В сладкую тайну тьмы.
Ну, что она там пророчит? -
В преддверье вселенской ночи,
В подворье твоей зимы...
"Солнце нещадно палило,
Зрели в садах апельсины".
Этой мелодией синей
Сразу заполонило
Улицу, небо, рынок,
Старый киоск газетный
С аудиокассетой
В магнитофоне длинном.
Жёлтые апельсины
Зрели в лотках торговок.
Зимнее солнце грело
Автофургонов спины.
Золото мёрзлой глины
Искрилось и горело.
Воздух звенел, звенела
Стынь новогодних ёлок,
И вожделенное млело
В пыльных бутылках винных
Пылкое пониманье.
И возносил осанну
Миру и мирозданью
Проданный на закланье
В птичьем ряду петух.
Тусклые грозы, тяжёлые долгие росы.
Ветры взрывные,
Закатов сырой динамит.
Вот и нашла нас весёлая ранняя осень!
Смотрит в глаза
И насмешливо душу томит.
Осень нашла,
Ну а мы потеряли с тобою, -
Всё постигая на слух,
На бегу, на лету...
Что ты вернёшь мне?
И что для тебя я найду?..
Мокрые птицы обсядут деревья в саду -
И полетят,
И помчатся крикливой толпою
Мимо холодных домов
Догонять пустоту...
Ушло в песок, что было ранее.
Быльём повилось. Вот следы.
Окаменел и слёг в молчание
Валун у медленной воды.
Не зная счастья и беды
Он долго обрастал травою.
Он соотнёс себя с судьбою
И лёг у медленной воды.
Он снова выбрал созерцанье.
А мне осталось ожиданье,
Крапива, пылкость лебеды,
Стеченье счастья и беды -
Любви скупое подаяние...
И затаённое страдание
Костра у медленной воды.
Осенние тени забвенья,
Осенние длинные сны!..
Неслышных дождей наважденье,
Круженье,
Дерев обнаженье -
И жадный восторг нетерпенья
В гримасе
Случайной луны.
Луна в воде, волна в цвету,
Рябь эвкалипта, куст лавровый.
И бьёт то шёпотом, то рёвом
Прибой по сонному мосту.
Что нам прибой -
Пускай не спит!
Себя мы обманули сами.
Морскими синими глазами
За нами прошлое следит.
И наши честные следы
На непрочитанных скрижалях
Забыты, смыты - и не жаль их...
И ночи - синими ужами,
И пыль морская за ушами,
И белые, как небо, дни,
И в небе -
Парус простыни.
Летучий ветер, потепление,
И снова эти холода!
Опять порвутся провода,
Погаснет свет - оледенение!
И тишина в окне, и тень моя
Дремотно млеет у печи.
Сквозь стёкла лунные лучи,
Совсем озябшие страдальцы,
К огню протягивают пальцы,
И, ничего не получив,
Ложатся рядом, у огня,
Смещают сонный абрис тени,
И та, в немом недоуменье,
Вздыхая, смотрит на меня.
Нам так спокойно у огня!
Зима - и никаких сомнений.
... В печи горючие поленья
Пылают, память леденя...
Бог знает, чем они гонимы,
Но в оторопи зимних дней
Крошатся и уходят льдины
В чужую синь пустых морей.
Над ними плачут пилигримы,
И согревают их гольфстримы,
И принимают их моря.
Они плывут.
Их ждёт свобода!
Тепло ветров...
Наверно, зря
Мы обрываем якоря.
Нас так любила непогода!
И мы плывём,
Плывём незримо,
И обнимают нас гольфстримы,
И топят тёплые моря.
Тени сгущаются, ночь угасает.
Полудремота мне басню читает.
Грустная басня - ворона, лисица...
Что ещё может такого присниться?
Что ещё может такого случиться,
Чтобы вздохнуть и забыть,
И вернуться,
Сонно раздеться, счастливо уткнуться
Носом в подушку, лицом в облака,
И на свою неуклюжую память,
Что, не прощая, рыдает над нами,
Вдруг посмотреть -
С высоты,
Свысока...
Взмыть, взлететь, воспарить -
И разбиться,
Синевой переполнив глаза!
Только где они, синие птицы?
Где они, эти синие птицы,
Что зовут нас в свои небеса?
Тянет холодом. Ёжатся ели.
В небе - ветер с фонарной луной.
Улетели они, улетели.
Высота,
Пустота и покой.
А внизу -
Постаревшие листья
Индевелой седеют росой.
Как он краток, их век золотой!
Осень гибнет. И синие птицы
Оставляют нам холод пустой,
Высоту и сиянье густой
Тишины, -
Чтобы в ней раствориться
Ветром сорванной с неба слезой.
Нырнуть в постель,
Зевать и маяться, -
Ну лишь бы только не уснуть!
Как весело собаки лаются!
Как шумно бабочки снуют!
Трамвай затих
За дальней улицей.
А завтра снова будет день!
А по-над крышами сутулится
Акаций вежливая тень.
И так неспешно,
Неторопко так,
Стрекозы кружат виражи...
И далека ещё дорога та,
Что позже назовётся -
Жизнь.
Да будет день!
Да будет свет и пища!
Да будет всё, что неоткуда взять...
Голодный ветер по сусекам рыщет
И что-то начинает понимать.
А над тобой - трава и всё, что выше.
Антенны, кучевые облака...
Вселенная валяет дурака
И складно врёт, что ничего не слышит.
Текут века и плещется река.
На мукомольне мелется мука.
Обрящет тот, кто ничего не ищет.
Занесёт незаметным песком
Наши тёмные райские кущи...
Вот и всё.
И ни лучше, ни хуже
Без любви,
Без счастливых оков.
И сухие изножья дубов
Древоточец
Добьёт равнодушно...
А над нами,
Вверху, высоко,
Всё скрипят их древесные души,
Всё качается тень облаков.
Ивы роняют прутья
В плесень и цвель воды.
Ветер лениво крутит
Пыли белёсый дым.
Серый татарник, сливы,
Чахлые тополя.
- Ливней, прохладных ливней,
Жаждет и ждёт земля!..
В пыльной закатной мути
Солнце - багровый зрак.
Вспыхнет на перепутье
Ржавый дорожный знак.
И разведёт пути нам
Лето по спинам трав.
Русла. Сухая тина.
Старой реки рукав.
Старых надежд остуда.
Старых печалей ржа.
Скрипнет, в часах кружа,
Вечной любви минута -
Из никогда, оттуда...
И проливного чуда
Жаждет и ждёт душа!..
В орешниках орешины обвисли.
Орехи вызрели, им скоро опадать.
Их тягостные, сдержанные мысли
Нам всё грустней и проще понимать.
Уже и нашу дальнюю дорогу
Просчитывает осень понемногу.
И всё, что нам дано взаймы от Бога,
Как ни крути - придётся возвращать.
Усталость лета. Первородный грех
Земли и необузданного солнца.
Упавших листьев патина и бронза
И мелководье перегретых рек.
Ещё слышны обманчивые грозы,
Но лето завершило свой рассказ.
Усталость губ и половодье глаз.
И вечных истин патина и бронза.