text:
Издано с разрешения W. W. NORTON & COMPANY, INC и Andrew Nurnberg Associates International Ltd. c/o Andrew Nurnberg Literary Agency
Все права защищены.
Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.
© Mary Norris, 2019
© Перевод на русский язык, издание на русском языке, оформление. ООО "Манн, Иванов и Фербер", 2020
Посвящается Майлзу и Ди, а также памяти наших родителей, Майлза и Айлин Норрис
Воззвание
Воспой со мной, муза, все греческое, что будоражит воображение, услаждает чувства и возвышает жизнь смертных; пой о том, что есть на земле уже больше трех тысяч лет со времен еще прежде Гомера; о вещах, которые тогда были старыми, а сейчас стали новыми, - о вечных ценностях. Пожалуйста, муза, я же не слишком многого прошу.
Я не знаю, с чего я решила, что мне даются иностранные языки. В старших классах у меня были довольно посредственные успехи во французском, хотя мне ужасно хотелось учиться в Сорбонне, а не на берегах Кайахоги[1]. Когда я была классе в пятом, мой отец не разрешил мне изучать латынь. Монахини тщательнейшим образом отобрали нескольких учеников для занятий по субботам. Мне ужасно хотелось быть среди них, но папа отрезал: "Нет". Отец был прагматиком. День через два он работал в пожарном депо, а еще у него были золотые руки: он мог починить кровлю и водопроводные трубы, положить линолеум, был прекрасным плотником. Отец вырос во времена Великой депрессии, когда работы не хватало, поэтому уверенность в завтрашнем дне для него была превыше всего.
Когда я попросила разрешения изучать латынь, он погасил это пламя со всем профессионализмом пожарного. Был ли отец против женского образования? Да. Переживал ли, что я подпаду под влияние монахинь и уйду в монастырь, вместо того чтобы выйти замуж и осесть по соседству? Возможно. Прошла ли мимо него история о том, как отец Джона Мильтона, распознав в парне гения, нанял ему преподавателей греческого и латыни и тот занимался с младых ногтей? Очевидно. Напугал ли его мертвый язык? Да! Когда мой отец был подростком, он сменил три школы, потому что его отовсюду выгоняли. И тогда бабушка отправила его к своему брату в Онтарио: тот почти закончил иезуитскую семинарию, но в последнюю минуту вдруг передумал давать обет (как говорится, дал деру) и вернулся в Онтарио разводить свиней. Дядя Джим обучил отца некоторым вещам, а отец передал их нам, например как правильно кормить лошадь яблоком (на открытой ладони), а еще поведал нам миф о Сизифе. Боги приговорили его вкатывать в гору огромный камень, который потом скатывался, и ему приходилось начинать все сначала. Это звучало как весьма суровый жизненный урок. Интересно, а за что давали бы статуэтку в виде Сизифа? За всё новые и новые попытки, несмотря на поджидающую неудачу? За неугасающую надежду? Упорство в обычной жизни? Как бы то ни было, отец ассоциировал древние языки с наказанием: вечными муками Сизифа в Тартаре или временным изгнанием несовершеннолетнего правонарушителя в дом его предков по материнской линии в сельской глуши Онтарио. Именно поэтому, когда монахини пригласили меня в свой субботний клуб любителей латыни, он сказал: "Ни за что". И я упустила свой первый шанс выучить латинский в том возрасте, когда мозг еще впитывал все как губка.
В колледже я еще год изучала французский, а потом бросила. На предпоследнем курсе я занялась лингвистикой и снова загорелась желанием выучить латынь. Приближался выпускной, нужно было решать, что делать дальше. И тут я вдруг поняла, что все четыре года, потраченные на гуманитарные науки, были восхитительным абсурдом, узаконенным побегом из реальной жизни, побегом от Ричарда Никсона и войны во Вьетнаме, откладыванием карьеры и нежеланием брать на себя ответственность. Я собиралась изучать латынь, мертвый язык, просто ради ее непрактичности. Я хотела познать всю прелесть жизни законченного ботаника. Но мой профессор лингвистики Уитни Болтон меня отговорил. "Латынь, - сказал он, - сгодится только для того, чтобы лучше понять английский язык". Я даже не подумала спросить у него, а что тут такого (не забывайте, многие лингвисты считают, что в нас с рождения "прошито" умение усваивать язык, то есть мне не нужна латынь, чтобы говорить по-английски). Профессор Болтон, который мне нравился (у него были круглая голова и короткая стрижка, как у Энтони Хопкинса в роли Ричарда Львиное Сердце в фильме "Лев зимой"), сказал, что лучше изучать живой язык, на котором я смогу общаться во время путешествий. (Откуда он узнал, что я хотела путешествовать?) А на латыни говорят только в Ватикане. Так что я утолила жажду знаний, взяв годовой курс немецкого. С тех пор я много где путешествовала, но только не по Германии, хотя Октоберфест наверняка развязал бы мне язык. Впрочем, немецкий и правда помог мне лучше понять английский.
Моя страсть к мертвым языкам дремала примерно до 1982 года нашей эры. К тому моменту я уже около четырех лет работала в "Нью-йоркере" и с усердием осваивала принятые там правила, чтобы стать выпускающим редактором. Я прошла долгий путь, дослужившись до сотрудника отдела внесения правок, где смогла увидеть, чем занимаются другие, и изучить разные редакторские привычки и навыки. Отдел внесения правок, который теперь уже давно заменен текстовым редактором Word, тогда можно было описать как печень редакции "Нью-йоркера". Правки, словно вещества в организме человека, поступали в него на обработку отовсюду: от редактора текста, его автора и главного редактора (тогда это был Уильям Шон), от Элеанор Гулд, знаменитого грамматиста "Нью-йоркера", от корректоров, отдела проверки фактов и адвоката, работающего с исками по клевете, а мы вносили те изменения, которые одобрил редактор, в чистовик, отфильтровывая все ненужное, и отправляли сверенные гранки по факсу (в то время это было новейшее достижение техники) в типографию. Скоро приходили исправленные страницы. Как же мы были рады, когда удавалось вовремя заметить ошибку, а значит, избежать позора.
Как-то в выходные я посмотрела фильм "Бандиты во времени". В этой картине, снятой Терри Гиллиамом, группа карликов путешествует во времени в поисках сокровищ. В одной из "древнегреческих" сцен снялся Шон Коннери в роли Агамемнона. Он сражался с воином с головой быка, похожим на Минотавра. Могучая фигура Шона Коннери в доспехах выгодно подчеркивала суровый засушливый пейзаж; зрелище было настолько ярким, что мне сразу захотелось туда поехать. И неважно, что Минотавр был с Крита (его лабиринт находился в Кноссе, около Ираклиона), а Агамемнон родом с Пелопоннеса (он и его брат Менелай были сыновьями Атрея, сына Пелопса, в честь которого полуостров и получил свое название). Величие Шона Коннери затмило в моих глазах все огрехи сценаристов, касающиеся мифологии. А еще я не знала, что виды Греции были сняты в Марокко.
Этот фильм оживил в моей памяти исследование по географии, которое я делала в начальной школе. Мне в пару назначили мальчика по имени Тим, клоуна нашего класса, и дали задание подготовить доклад о Греции. Мы (в основном я) придумали постер, изобразив основные продукты, которыми славится эта страна. Меня тогда поразило, что настолько сухая и каменистая почва (такая же, какую я потом видела в кино: ни единой травинки, никакой зелени, больше коз, чем коров) может давать оливки и виноград, из которых потом делают масло и вино. Меня очень впечатлил тот факт, что суровая земля производит такие роскошества.
На следующий день после моего похода на "Бандитов во времени" я сказала своему начальнику Эду Стрингему, что хочу поехать в Грецию. Эд был известен своим эксцентричным расписанием и скрупулезным отношением к делу, а еще он гениально советовал, что бы почитать. Он приходил на работу около полудня, усаживался в потрепанное кресло возле наглухо закрытого окна и сидел там, пыхтя сигаретой и потягивая кофе из ближайшей забегаловки. Иногда к нему заходила его подруга Беата - она была знакома с У. Х. Оденом[2] (которого звала просто Уистеном) и Бенджамином Бриттеном[3]. Иногда заглядывал поболтать Аластер Рейд, шотландский поэт и переводчик Борхеса. За чтением Эд обычно засиживался в офисе до часу или двух ночи. Мой младший брат, изучавший музыку, подрабатывал по ночам уборщиком в бизнес-центре и заходил к Эду поболтать о Филипе Глассе[4] и григорианских хоралах.
Когда Эд Стрингем услышал, что я хочу поехать в Грецию, он пришел в восторг. На стене кабинета висела карта Европы, и Эд показал, где успел побывать за время своего первого путешествия туда. Сконфуженно он рассказал, что поехал в круиз, стремясь получить общее впечатление о регионе, и посетил Афины, Пирей, Крит, Санторини (этот остров называют также Тира), Родос и Стамбул. Впоследствии Эд возвращался в Грецию много раз, исследуя Салоники и монастыри Метеоры на севере; Янину и Игуменицу на западе, по дороге к Корфу, и средний из трех оконечностей полуострова Пелопоннес - Мани, где кровная месть бушевала между кланами на протяжении поколений. Он указал на Афон, полуостров, где живут православные монахи и куда не допускают женщин (и даже кошек). Потом он взял с полки тоненькую книжечку в мягкой обложке, "Современный учебник греческого языка для начинающих" Дж. Принга, наклонился над ней так низко, что его глаза оказались всего в нескольких сантиметрах от страницы, и начал переводить.
- Вы умеете читать по-гречески? - поразилась я. Мне никогда не приходило в голову, что можно освоить язык, в основе которого лежит другой алфавит.
- Конечно, - ответил он, выпрямляясь и усиленно моргая, чтобы расслабить утомленные чтением глаза.
Увидев, как легко Эд разделался с греческим, я вспомнила Хелен Келлер[5]: греческий язык можно понять! Он может быть вовсе не таким сложным, как в знаменитом высказывании Каски из шекспировского "Юлия Цезаря": "А что меня касается, то для меня это была греческая грамота"[6]. Эти буквы поддаются расшифровке, и передо мной было доказательство. Ребенком я обожала читать и писать, подбирать буквы к звукам, составлять слова, расшифровывать надписи на ресторанах и читать этикетки на банках с горошком - подбирать ключик к грамоте. После пресной диеты, состоявшей из произведений английских и американских авторов, которых я изучала в колледже и аспирантуре, я по-прежнему получала наслаждение от фонетического метода обучения чтению и азов синтаксиса. А теперь у меня был шанс и вовсе начать с самого начала, с совершенно нового алфавита. Я была крайне взволнована. Как будто бы я снова оказалась в пятом классе и папа сказал "да"!
Вскоре Эд стал моим наставником во всем, что касалось греческого. Во-первых, рассказал он мне, существуют две главные формы современного греческого языка: демотика (стандартный вариант, на котором говорят сегодня) и кафаревуса (пуристская версия, разработанная греческими интеллектуалами в начале XIX века, чтобы связать живой язык с его славным прошлым). До семидесятых годов кафаревуса являлась официальным языком Греции, ее использовали в правовых документах и СМИ, хотя сами греки редко на ней говорили. Мне предстояло найти себе современный греко-английский словарь и школу, где преподают демотический греческий.
Безусловно, я могла поехать в Грецию и не выучив язык, но постоянно вспоминала, как во время своей первой авантюрной поездки за границу, в Англию, где, по идее, не должно быть никакого языкового барьера, я вдруг почувствовала себя чужой. В Лондоне я не знала, как мне говорить: elevator или lift[7], apartment или flat[8]. Я чувствовала себя предательницей, когда выбирала британские слова. А еще никто не отменял произношение: мне было как-то неловко произносить "ш" вместо "ск" в слове sсhedule[9]. Куда бы я ни пошла, во мне сразу угадывали американку. В Греции я бы чувствовала себя чужой вдвойне. Именно поэтому я записалась в Школу непрерывного обучения при Нью-Йоркском университете. И выбрала курс современного греческого языка, который мне оплатил "Нью-йоркер". (Журнал регулярно оплачивал обучение своих сотрудников, которые посещали курсы, имеющие отношение к работе.)
Первые слова, которые я выучила по-гречески, были ilios ("солнце") и eucharisto ("спасибо"). Чтобы запомнить иностранные слова, нужно их как-то ассоциировать со своим родным языком; я, например, пришла в абсолютный восторг, когда поняла, что греческое слово ilios в английском известно как Гелиос. То, что в английском обозначает солнечное божество, в греческом называет будничное явление. Такое ощущение, что греческий воспевает повседневность. То же самое и со словом eucharisto, от которого в нашем языке появилось слово "евхаристия" - таинство превращения хлеба и вина в тело и кровь Господа. Это слово (произносится как "эфхаристо") греки употребляют по нескольку раз в час. Английское "благодарю вас" не передает значения взаимного одаривания, которое так заметно в евхаристии: еu, как в имени Евгения ("родовитая, знатная") или слове "эвфемизм" ("добрая, вежливая речь"), плюс корень charis, от которого в нашем языке произошло понятие "харизма" (в обиходном значении - "обаяние", а в религиозном - "благодать, сошествие Святого Духа"). В греческом же ευχαριστω, похоже, указывает на благодать и благословение во время даже самой незначительной сделки.
Помимо eucharisto ("спасибо") я выучила parakalo, что означает "пожалуйста" и в качестве просьбы, и как ответ на просьбу, аналогично итальянскому prego ("прошу")[10]. Я связала слово parakalo с библейским понятием "параклет"[11] - так называют Святой Дух, который в день Пятидесятницы в виде языков пламени снизошел на апостолов и даровал им знание языков для проповедей. Я не представляла, что у этой ассоциации есть этимологическая основа: parakalo буквально означает "звать, призывать", а "параклет" - тот, кого призывают. Мне подойдет любая мнемоническая техника. Παρακαλω! Давайте!
Под чутким руководством Эда я также начала читать переводы классиков, Гомера и Геродота, а еще книги о путешествиях по современной Греции. Он раскладывал передо мной книги разных авторов, словно пытаясь обратить меня в свою веру в самообразование: Лоренса Даррелла[12], долгое время жившего на Корфу, Родосе и Кипре; Генри Миллера[13], посетившего Грецию до начала Второй мировой войны и снискавшего дружеское расположение лучших поэтов этой страны; британца Патрика Ли Фермора, героя войны и автора книг о путешествиях, две из которых - "Румели: путешествия по северной Греции" и "Мани" о южной оконечности полуострова Пелопоннес - стали культовыми. И в довершение всего Эд подарил мне два бесценных тома стихотворений Константиноса Кавафиса, греческого поэта из Александрии. Страницы были даже не разрезаны. Протягивая мне книги, он сказал: "Вы продвинетесь дальше моего".
Перед тем как впервые поехать в Грецию, я год училась: сначала в Нью-Йоркском университете, потом в Барнард-колледже. Эд поехал провожать меня в аэропорт, где под его началом я прошла обряд предполетной инициации. Он состоял в том, чтобы приехать рано, зарегистрироваться на рейс и начать пить. Эд боялся летать и предложил совершить жертвенные возлияния Зевсу, богу неба, чтобы потом не переживать, достаточно ли в самолете пропеллеров.
Во время моего первого вояжа в Грецию я за пять недель наверстала упущенное в детстве, когда никуда не уезжала за пределы Огайо. Потягивая узо[14] на корабле в Эгейском море, я, совершенно загипнотизированная стихией, решила, что, вернувшись домой, примусь за изучение классического греческого языка: мне хотелось прочитать все когда-либо написанное греками, которые бороздили эти просторы до меня.
В Нью-Йорке я записалась на курс греческого языка для начинающих в Колумбийском университете и беспечно подсунула счет новому ответственному редактору Тони Гиббсу. Каково же было мое удивление, когда он отказал мне, заметив, что древнегреческий не имеет отношения к моей работе. Это был удар под дых, ведь к тому моменту я уже вела своеобразный каталог слов греческого происхождения, которые то и дело появлялись в "Нью-йоркере", начиная от буквы и математического символа π (пи), который знают все, у кого была геометрия в старших классах, до слова "офтальмолог" ("глаз" на древнегреческом - ophthalmos). Было в этом каталоге и слово "автохтонный" (autos, "сам" + chthon, "земля"), означающее что-то вроде "самопроизведенный из земли" и содержащее сложную комбинацию звуков, которые передаются буквами хи (χ) и тета (θ). Как же мне все это нравилось!
Чтобы повысить свои шансы, я попросила Элеанор Гулд, которая была своего рода оракулом для редакторов, составить письмо, подтверждающее ценность и важность древнегреческого языка для моей работы в отделе. И Элеанор написала, что она уже давно не брала в руки учебник греческого, так что ее собственных знаний может оказаться недостаточно, чтобы уберечь журналистов от "ошибок по неведению". Это было очень великодушно с ее стороны, ведь на самом деле она прекрасно знала практически все на свете, начиная с приемов развешивания штор и заканчивая правилами чтения по-русски. Я показала письмо своему другу, редактору Джону Беннету, и он сказал: "Ты стреляешь из пушки по воробьям". Может, так оно и было, но это сработало: Тони Гиббса удалось убедить, что древнегреческий имеет значение для моей работы. Так в восьмидесятые я под эгидой "Нью-йоркера" начала изучать классический греческий язык в Колумбийском университете.
В последующие годы я то и дело переключалась между двумя разновидностями языка: перед поездкой я отчаянно зубрила современный греческий, а вернувшись домой, налегала на древнегреческий. Я переехала в Асторию, греко-американский район Квинса, где общалась с живыми греками и читала запоем Фукидида. Целое лето я училась в Салониках по международной программе для студентов, изучающих современный греческий, и как-то прогуляла занятия, чтобы отправиться в Потидею, где во время Пелопоннесской войны[15] находился Сократ.
Некоторые, открыв для себя Грецию, возвращаются в одно и то же место снова и снова. Мне же всегда нравилось путешествовать в новые места. Я плавала в Эгейском, Ионическом и Ливийском морях, колесила на автобусе по Лесбосу, Тасосу и Итаке, ездила в Олимпию, Каламату и Спарту, перемещалась с острова на остров на Додеканесе (архипелаг так назвали по его двенадцати основным островам: dodeka, "двенадцать" + nisi, "остров") вдоль турецкого побережья. Я побывала на Санторини и Наксосе с одной подружкой, на Паросе - с другой, с ней же мы поехали на Антипарос (что значит "Противоположный Парос"), а потом - по мелким необитаемым островкам Деспотико. Почему-то я годами игнорировала самый космополитичный остров - Миконос, но, оказавшись там, поняла, почему его все так любят, хоть он и очень коммерциализирован и там просто яблоку негде упасть. Миконос оказался изысканным, "кубистическим", как говорил Лоренс Даррелл, с белыми домиками, рассыпанными по приморским склонам, с яркими пятнами бугенвиллеи[16]. Я собиралась провести ночь на Делосе, необитаемом острове, святилище Аполлона. Там же располагалось казначейство Делосского союза[17], пока не стало федеральным резервом Афинской империи. Однако получить такое разрешение могли только студенты-археологи. Я также побывала в многочисленных греческих колониях: Неаполе, название которого происходит от греческого слова neapolis ("новый город"), и Сиракузах на юго-востоке Сицилии. Здесь жил Архимед, тот самый, что однажды крикнул "Эврика!" ("Нашел!"), лежа в ванне: он обнаружил способ измерения плотности тел, который теперь называется законом Архимеда.
Теперь меня интересовало все, что было связано с Грецией. Разве можно что-то не любить в этой стране? Там есть море, острова, старинные руины бок о бок с вышками сотовой связи, смотрители храмов, измеряющие свое благосостояние оливковыми деревьями, Старый город Родоса с улицами, названными в честь богов и философов, сориентироваться на которых можно используя "Гугл Карты". Мне нравятся местные остроумные люди; беззубые фермеры, продающие артишоки с длинным стеблем; старушки, одетые в черное, которые берутся за руки, чтобы протиснуться на паром раньше туристов; резкий контраст между синевой моря и неба и куполами церквей на Кикладских островах, а также местными выбеленными домиками; бусы, иконы и обереги от сглаза, повешенные на зеркала заднего вида у водителей автобусов.
Я люблю греческие ландшафты с их вершинами и ущельями, оливковыми рощами и апельсиновыми деревьями. Мне нравится тот факт, что эту землю возделывают с самой Античности. Меня приводят в восторг животные - козы, овцы, ослики, а еще кошки-пройдохи, которые попрошайничают в тавернах, и бездомные собаки, спящие на улицах Афин. Собаки знают об этом городе, наверное, больше, чем кто бы то ни было, они хранят эти знания в своих генах и передают их потомкам со времен Перикла. Меня восхищает, сколько греки выжали из того, что у них есть: масло из оливок, вино из лозы, узо из того, из чего там эта водка делается (не знаю и знать не хочу, просто продолжу ее пить); сыр фета из овечьего молока и соли, мозаику из гальки, храмы из камня. Это совсем не богатый край, но ценность, которую ему придали греки, важнее ВВП.
Я обожаю греческую мифологию, это богатство историй, подпитывающее всю культуру Старого Света. Семейство богов и богинь Олимпа: Зевса, Геру, Гермеса, Аполлона, Артемиду, Афину, Посейдона, Ареса, Афродиту, Гефеста, Аида, Диониса, Деметру и Персефону. Но мифология - это не только боги, здесь и чудища, например циклопы, и величественные существа, как Пегас, крылатый конь Беллерофонта[18]. В мифологии есть герои и жертвы: Одиссей и Ахилл, Эдип и Антигона, Агамемнон и Электра, чьи истории до сих пор заставляют нас задуматься. Фоном для них служит природа: стаи птиц, предвещающие успех либо неудачу, груда камней или водопад в память о семейной трагедии. А выше всего - звезды, сияющие историями, которых не перечесть: охотник Орион и Плеяды, дочери Атланта; Диоскуры[19] - Кастор и Полидевк, близнецы-братья Клитемнестры и Елены; Кассиопея, сидящая на своем неудобном троне напротив мужа Цефея, чье созвездие приняло форму небольшого замка; созвездие Дракона.
Но больше всего я люблю язык, древний хитроумный язык, весь - от заметок до эпоса. Греческий не так-то прост, но в новогреческом хотя бы нет непроизносимых "е". Стоит выучить несколько правил, и вы сможете произнести все что угодно (только будьте осторожны с подвижным ударением, которое способно превратить невинное слово в шокирующий вульгаризм). Я по-прежнему не знаю латыни и, встретив в Риме какие-нибудь надписи, чувствую себя безграмотной, однако в Пирее я могу понять, куда направляется паром, посмотрев на светодиодное табло: ΠΑΤΜΟΣ (Патмос), ΚΡΗΤΗ (Крит), ΣΑΝΤΟΡΙΝΗ (Санторини)...
Греческий всегда был моим спасением. Всякий раз, возвращаясь в Грецию, я чувствую, как эта страна что-то во мне возрождает, она дарит мне чувственное возбуждение, словно каждый глагол или существительное на каком-то глубинном уровне связаны с тем, что обозначают. Мне нравится думать, что первые буквы были высечены на глиняных дощечках и поэтому письменность как бы пришла к нам из земли. А поскольку самые ранние записи, сохранившиеся до наших дней, представляют собой эпос, обращенный к богам, письменность связывает нас, простых смертных, с вечностью.
Грекофильская книга о греческом не может угодить всем. Современного грека или студента, изучающего новогреческий, может отпугнуть греклиш - запись слов греческого языка буквами английского алфавита, равно как и классический греческий язык, нагруженный диакритическими знаками. Классики косо посмотрят на демотику и зададутся вопросом, куда делись ударения.
Если женщины, изучавшие греческий в викторианской Англии, не беспокоились об ударении, их старания высмеивали и называли "дамским греческим". Вскоре после того как я начала изучать язык в начале восьмидесятых, лингвисты убрали из современной графики большинство древних диакритических знаков, оставив только акут, чтобы обозначить ударный слог (обязательные трема тоже сохранили)[20].
Каждый, кто пишет по-гречески, выбирает свой способ. Меня восхищает сдержанность писателей, гораздо более сведущих в греческом, чем я, но совершенно этого не афиширующих. Есть ли хоть одно греческое слово у Эдит Гамильтон[21]? Или же все они были транслитерированы? Переводчик Эдмунд Кили в своей книге "Придуманный рай" о великих современных поэтах Греции не дает читателю передышки, пересыпая повествование иностранными словами. Исключение он делает только в посвящении, но явно не ради нас. Даже легко узнаваемое слово tzatziki вполне можно описать как соус из йогурта, чеснока и огурца (впрочем, грек может обратить ваше внимание на то, что слово это турецкого происхождения).
Но иногда я не могу удержаться. Возможно ли, чтобы в книге, рассказывающей о греческом языке, не было вкраплений греческих слов? Ведь это то же самое, что предложить человеку несколько лакомых кусочков, чтобы соблазнить его попробовать настоящую амброзию. Вы уже и так знаете гораздо больше греческих слов, чем думаете. Часть из них прошла горнило латыни, но фрагменты греческого до сих пор узнаваемы во множестве английских слов.
При этом греческий многие считают непостижимым, а саму Грецию - задворками Евросоюза, находящегося под властью Германии. Жителей Эллады представляют бедными родственниками итальянцев, а экономику страны - одним сплошным затянувшимся кризисом. На неоновых вывесках в Афинах все чаще и чаще можно увидеть английские слова, и меня это беспокоит. Хотя классический греческий язык переживает свой расцвет и у переводчиков возрождается интерес к Гомеру, современный язык, возможно, умирает. Мы используем мифологические имена во всех сферах жизни: космическая программа "Аполлон", роскошный шарф "Эрмес" (Hermes), молочные продукты фирмы "Олимп". Однажды я обнаружила парковку "Афина" в Лос-Анджелесе, городе ангелов, получившем свое название - через испанский - от греческого слова αγγελος ("ангел, вестник"). В общем, уместнее говорить скорее о нашей связи с греческим, чем о его инаковости для нас. Мне бы хотелось, чтобы люди не испытывали оторопи при виде греческих букв, ведь именно Греция подарила нам алфавит (αλφαβητο). Любой путешественник, имеющий хоть толику воображения, должен быть в состоянии издалека различить слово ΤΑΒEΡΝΑ и, направив свои стопы в таверну, быть абсолютно уверенным, что там он найдет узкое плетеное кресло с прямой спинкой (немного неудобное для большой американской задницы, но ведь нельзя иметь все сразу), стакан греческой водки узо, разбавленной водой со льдом, и что-нибудь поесть - может быть, тарелку крошечной жареной рыбки вроде той, которой кормят тюленей, или сыр фета, нарезанный кубиками размером с игральную кость. И конечно же, кошку под столом, выпрашивающую у вас кусочек.
Однажды Эд Стрингем, взяв на себя роль турагента, прочертил мне маршрут в Эгейском море, вызвав в моем воображении православных монахов, греческих моряков, жаренного для праздничного застолья ягненка, - и открыл мне новый мир. Я надеюсь передать эстафету дальше, поделившись тем, что греческий язык и сама Греция теперь значат для меня, ненасытного путешественника и человека, долгие годы посвятившего их изучению. Словно по волшебству, мне порой кажется, что весь остальной мир говорит со мной на греческом. Я надеюсь, что благодаря моей книге вы тоже сможете ощутить это волшебство. Παμε, как говорят греки. Поехали!
Глава 1. От альфы до омеги
Несколько лет назад, возвращаясь домой после потрясающей поездки в Грецию, я присмотрела в аэропорту Франкфурта, где делала пересадку, книгу Вирджинии Вулф "Обыкновенный читатель". Среди прочих эссе в ней было и "О незнании греческого". У меня оставалось еще достаточно евро, чтобы купить небольшую книгу в мягкой обложке и гигантскую кружку пива. Если бы денег не хватало, я бы предпочла пиво: меня мучила жажда, я была в Германии и в моей домашней библиотеке уже имелась книга "Обыкновенный читатель". Однако меня удивил тот факт, что произведение, вышедшее из-под пера Вирджинии Вулф, сочли самолетным чтивом.
Я полагала, что в эссе "О незнании греческого" писательница рассказывает, как отец запретил ей изучать греческий, точно так же как некогда мой отец поступил со мной. Я живо себе представила, как юная Вирджиния Стивен дуется в своей комнате, пытаясь постичь не поддающийся пониманию алфавит, пока ее брат вместе с отцом упиваются трудами Платона и Аристотеля внизу, в библиотеке.
Очевидно, в свое время я ушла не дальше заглавия. Конечно же, Вирджиния Вулф знала язык. Ведь всё эссе - это пеан[22], хвалебная песнь греческому. Ее отец, Лесли Стивен, был писателем и литературным критиком, и, когда Вирджинии было около пятнадцати, она начала изучать язык дома, просто забавы ради. Она посещала занятия в Королевском колледже Лондона (на женском отделении), а ее брат Тоби учился в Кембридже. И хотя Вирджиния не получила полноценного университетского образования, несколько лет она брала частные уроки у мисс Джанет Кейс[23]. Еще учась в Кембридже, Джанет в 1885 году сыграла Афину в трагедии "Эвмениды" Эсхила - роль, благодаря которой ее запомнили. Мисс Кейс и мисс Стивен (как тогда звали Вирджинию) читали на уроках Эсхила. Для Вулф, опубликовавшей эссе в 1925 году, "незнание греческого" означало невозможность до конца проникнуть в замысел драматурга, ведь неизвестно, как именно звучал древний язык. "Нам не дано полностью уловить смысл греческого предложения, как мы можем это сделать с английским", - пишет она. В трагедии "Агамемнон" первое же изречение Кассандры - провидицы, которую привезли в Микены из Трои в качестве военного трофея и в пророчества которой никто не верил, - не просто невозможно перевести, оно звучит совершенно невразумительно: οτοτοτοῖ - это даже не слово, а просто нечленораздельные слоги, вопль отчаяния троянской царевны. "Обнаженный крик" - называет его Вулф. Возможно, это звукоподражательное выражение ее конвульсивных рыданий. И хор, и Клитемнестра сравнивают стенания Кассандры с криками птиц. Максимум, который в данном случае может предложить английский язык, - это транслитерация греческих букв Otototoi или приблизительный перевод, что-то вроде "Господи боже!" или "О горе мне!". Вулф пишет, что "нет смысла... читать греческие произведения в переводах". Английская писательница не знала греческого в том смысле, в каком пчелы не знают пыльцы. По сравнению с ней я была просто ребенком с набором деревянных кубиков, на которых нарисованы буквы, яблоки и бананы. Ότοτοτοῖ!
К счастью, мне нравятся кубики и я обожаю алфавит. У меня есть деревянный пазл с алфавитом, которым я обзавелась, учась в аспирантуре. Вообще, я собиралась отдать его какому-нибудь ребенку, но все эти годы хранила для личного пользования. Для моих близких не секрет, что я смазываю льняным маслом буквы из этого пазла, а потом протираю их мягкой тряпочкой. А еще у меня есть греческая детская азбука, созданная Элени Герулану. Я купила ее в Музее Бенаки[24] в Афинах - одном из лучших музеев Греции. Он напоминает Библиотеку Моргана в Нью-Йорке, или Фонд Барнса в Филадельфии, или Музей Изабеллы Стюарт Гарднер в Бостоне, где выставляются коллекции человека богатого и с хорошим вкусом. В случае с афинским музеем таким человеком был грек из Александрии Антонис Бенакис. В 1931 году он передал свои сокровища и семейный особняк государству. В азбуке Герулану вместо яблок, бананов и котят собраны иллюстрации предметов из коллекции Бенаки: альфа как в слове αεροπλανο ("аэроплан"), бета как в βιβλίο ("книга"), гамма как в γοργονα ("горгона")... Эту книжку я тоже собиралась когда-нибудь отдать ребенку, но в итоге она прижилась у меня.
Все, кто любят языки, испытывают любовь и к алфавиту. У детей это чувство носит естественный характер и получает вкусовое подкрепление в виде хлопьев для завтрака "Альфа-Битс" или супа с фигурной вермишелью. А помните плакаты с веселым алфавитом, которые висели возле доски в каждом классе? Или, может быть, в вашей школе буквы словно кружились в танце, обходя хороводом класс по периметру, под самым потолком, и каждая большая была изображена со своей маленькой копией? Я всегда думала, что каждая такая пара - это мама и малыш. Прописная B и строчная b в согласии смотрели в одну сторону, а вот прописная D и строчная d стояли друг к другу лицом. Это было хулиганством чистой воды (я знала это слово с младых ногтей, потому что мама часто говорила мне: "Вот ведь хулиганка!").
Слово letter в английском языке означает не только "литера, буква", но и то, что состоит из букв, например письмо домой или письмо от друга. Тот же корень и у литературы, которая, в свою очередь, тоже образована буквами. Быть литературно образованным равно быть грамотным, а если вы добавляете к своему имени постноминальные буквы[25], значит, получили высшее образование. Дети учат алфавит в виде песенки от первой буквы до последней, а потом обратно. Алфавит - величайшее изобретение человечества, в нем даже можно усмотреть божественную искру: он подарил нам письменное слово, которое стало инструментом для общения, объединяющим прошлое с будущим. Запиши, говорим мы, когда нужно что-то запомнить. Запиши - и написанное уже не вырубишь топором.
Существуют и другие виды письменной коммуникации. У египтян были иероглифы, у минойцев - линейное письмо, с помощью которого они отслеживали продукты в своих лавках, у индейцев - пиктограммы, в "Твиттере" и прочих мессенджерах есть эмодзи и эмотиконы, но нет системы письма более успешной, чем алфавит. Магическое число для английского языка - двадцать шесть: именно столько букв в нашем алфавите, и это немало, если ты ребенок, которому нужно выучить алфавит, но в то же время не так уж сложно (особенно если все буквы зарифмованы в песенку). В то же время количество полных смысла комбинаций, которые создаются из букв, просто бесконечно. Алфавит позволяет нам придумывать длинные слова или сокращать их: например, в генетике термин "дезоксирибонуклеиновая кислота" ужался всего лишь до трех букв, имеющих то же значение, - ДНК.
Алфавит - это химия. Его можно сравнить с периодической системой элементов, где маленькие буковки обозначают большие, важные вещи, отображают все известные мирозданию материалы и могут синтезировать новые. Нам известно, откуда взялась периодическая система: Дмитрий Менделеев, русский химик, опубликовал ее в 1869 году. Но откуда взялся алфавит?
Английский алфавит произошел от греческого, а он, насколько мы можем предполагать, - от финикийского, который был в ходу по меньшей мере с XI века до нашей эры. Финикийцы славились как торговцы, им требовалась система, чтобы отслеживать товар, который они переправляли через Средиземное море. Согласно Геродоту, алфавит привез в Грецию финикийский царевич Кадм. Он был легендарным основателем Фив - города, построенного у источника, охраняемого драконом. Убив дракона, Кадм по приказу Афины посеял его зубы, и из них выросло войско, с которым Кадму пришлось сражаться. С помощью Афины он вышел из битвы победителем, а оставшиеся пять воинов помогли ему заложить город. Самые ранние попытки греков записать алфавит относят к VIII веку до нашей эры. У Эсхила, впрочем, другая версия. Он приписывает создание алфавита Прометею: письменность, как и огонь, была даром богов. Буквы считались священными: их приносили в дар в храме Зевса, пусть даже они не представляли собой имя или какую-то связную мысль и были начертаны на глиняном черепке не по порядку.
Алфавит - это не просто почва для легенд; возможно, мифология его и породила. Самое крупное и самое древнее в западном мире хранилище мифов - произведения Гомера. Его эпосы, "Илиаду" и "Одиссею", передавали из уст в уста и после того, как их записали около VIII века до нашей эры. Примерно в то же время получил распространение греческий алфавит. Ученый Барри Пауэлл выдвигает спорную теорию: алфавит могли изобрести как раз для того, чтобы записать Гомера. Он уверяет, что "Илиада" - первое литературное произведение из когда-либо записанных. Эту новую технологию мог создать лишь чрезвычайно вдохновленный человек. Гомер - "самый ранний записанный буквами документ в мире", утверждает Пауэлл. Как бы мы ни относились к его заявлениям, специалисты считают "Илиаду и "Одиссею" библией древнегреческого мира. Именно от Гомера греки получили свои представления о богах, а также узнали истории, которые учили людей справляться с моральными дилеммами: войной и миром, любовью и смертью. Создание греческого алфавита стало настоящим прорывом.
Финикийский алфавит, который переняли греки, состоял из двадцати двух букв, и все они были согласными. Представьте себе, что играете в "Скрэббл"[26] и у вас получается слово из одних согласных. Вам бы пришлось обратиться к своему внутреннему финикийцу или заменить буквы (и пропустить при этом ход). Нововведением греков - тем, что, собственно, и сделало греческий алфавит таким гибким инструментом для выражения мыслей, - стало добавление гласных. Если бы при игре в "Скрэббл" у вас в распоряжении оказались одни только гласные, это тоже было бы совсем неидеально, но в таком сочетании больше потенциала, чем в случае с одними согласными. Гласные - это жизнь, дыхание настоящего алфавита, такого, где каждый звук может быть представлен буквой или комбинацией букв.
Прежде всего греки добавили четыре гласные буквы, включая начальную: альфа (Α). Альфа произошла от первой буквы финикийского алфавита алеф. Звук, который возникал при произнесении алефа, вряд ли вообще можно назвать звуком, это было скорее фырканье, краткое перераспределение воздуха, известное среди лингвистов как гортанная смычка и похожее на заминку, возникающую в английском восклицании uh-oh. Словарь "Американское наследие" (The American Heritage Collegiate Dictionary) предваряет статью о букве А изображением эволюции, которую прошла эта буква со времен финикийской азбуки. Альфа превратилась из пиктограммы быка в обозначение отдельного звука. Изначально она выглядела как буква K: две палочки, отходящие от прямой вертикальной линии, напоминали бычьи рога. Когда мы говорим, что греки переняли финикийский алфавит, подразумеваем, что они изменили его до неузнаваемости. Они перевернули алеф справа налево (зеркальное отображение K), сместили вертикальную линию к центру и развернули ее (рога и все остальное) на 90° влево: вуаля - предварительная версия буквы А! И, заметьте, все это было сделано без помощи смартфона.
Как отмечает Плиний Старший, Паламеду, герою Троянской войны, иногда приписывают изобретение некоторых букв, которые дополнили финикийский алфавит, сделав его удобнее для эллинов. Финикийские гортанные звуки подарили грекам, помимо алефа, названия некоторых гласных. Греческая гласная буква эта похожа на английскую букву H и обозначает долгий звук "э", в отличие от короткого "э", который обозначается буквой эпсилон. Буква аин, которая была у финикийцев круглой, как глаз, стала называться омикрон - буквально "малая О".
Позже греки добавили букву ипсилон, которой, вероятно, соответствовал долгий звук "у", затем превратившийся в "и". Самая последняя буква омега (Ω), буквально "большая О", - одна из тех нескольких букв, которые, как говорят, были изобретены Симонидом Кеосским, лирическим поэтом. К VI веку до нашей эры омега заняла довольно прочные позиции, а когда в 403-402 годах до нашей эры афиняне по настоянию Евклида проголосовали за замену старого аттического алфавита на ионический, ее признали официально.
Новые согласные греки добавляли в конец алфавита, поскольку с самого начала греческие буквы использовались и в качестве чисел: альфа = 1, бета = 2, гамма = 3 и так далее. Традиционно части "Илиады" и "Одиссеи" обозначались буквами, а не цифрами. В каждой поэме Гомера столько же песен, сколько букв в греческом алфавите, - двадцать четыре. Таким образом, алфавит дал структуру тексту, и она осознается как дань уважения алфавиту.
Алфавит - не беспорядочная груда букв, а устоявшаяся система. И это облегчает процесс его изучения. Существенная деталь: как было написано в одной газетной колонке, "неважно, в каком порядке расположены буквы алфавита, важно, что этот порядок есть в принципе". Представьте себе, что все первоклассники решили бы расставить буквы по-своему. Начался бы настоящий хаос.
Алфавитный порядок удивительно стабилен: первые две буквы находятся на своем месте еще со времен финикийского "алеф-бета", дав имя греческому αλφαβητο, римскому alphabetum и, наконец, английскому alphabet[27]. Мне на ум приходит лишь одно слово, которое также обозначает набор или определенный порядок вещей и в своей форме отражает то, из чего состоит: это сольфеджио, система музыкальных слогов, в своем названии содержащая "соль" и "фа". Это тоже своеобразная система чтения, только в данном случае тонов, а не слов. Существует несколько теорий о том, чем определяется алфавитный порядок. Некоторые из них опираются на форму букв, другие - на звуки речи.
Начиная с первых букв, греческий алфавит указывает на важность соотношения "гласный - согласный": альфа - бета. Гласные и в греческом, и в английском языке разбросаны по всей длине алфавита, как большие бусины, чередующиеся с мелкими:
Именно такая комбинация гласных и согласных делает алфавит столь гибким.
Добавленные согласные, разместившиеся в алфавите вслед за ипсилоном (Y), обозначали звуки, которые использовали греки, но которых не было у финикийцев. Греческий алфавит заменил финикийский в качестве инструмента торговли и отправился дальше на запад по Средиземному морю. Каждый язык, который воспринял эту азбуку, адаптировал ее под свои нужды. Этруски рано заимствовали греческий алфавит, добавив к нему F - видоизмененную греческую букву, которая произносилась как английская W. Когда этрусское письмо адаптировали римляне, они выбросили из него за ненадобностью несколько букв. Но в I веке до нашей эры римляне начали использовать греческие слова и поэтому вернули буквы Y и Z, добавив "новичков" в самый конец алфавита.
Англосаксы, обращенные в христианство примерно в VII веке нашей эры, начали использовать римские буквы, чтобы писать на древнеанглийском. До этого они пользовались рунами. У славян появилась письменность, когда братья Кирилл и Мефодий, византийские монахи и миссионеры, адаптировали греческий алфавит (как говорят русские, "усовершенствовали" его) для обозначения славянских звуков. В честь создателя эта азбука называется кириллицей.
Таким образом оригинальный финикийский "алеф-бет" превратился - подчас усилиями одного-единственного человека - в систему письма, которая превзошла свою коммерческую пользу и стала инструментом сохранения памяти, записи истории и создания произведений искусства - даром муз и музам.
Один из способов освоить буквы греческого алфавита - воспринимать их как знаки, символы c определенным характером[28]. Слово "характер" происходит от древнегреческого charasso, что означает "заострять, делать борозду, гравировать". Переход от символа, выгравированного на камне, к человеку, наделенному какими-то чертами характера, - хороший пример рождения метафоры.
Может ли символ, буква алфавита, иметь характер, то есть в абстрактном смысле отличительную черту? Определенные ассоциации возникают, когда речь идет о буквах, используемых в американских школах в качестве оценок: A - отлично, B - не так хорошо (вспомните список B, фильмы категории B), C - средне, D - разочарование, а F - провал, знак стыда. Еще пример: А - адюльтер; этой алой буквой Натаниэль Готорн заклеймил Эстер Прин[29]. У Супермена на груди большая красная S. Владимир Набоков в автобиографии "Память, говори" (ее название - призыв к матери муз[30]) посвящает несколько абзацев тем цветам, которые он ассоциирует с буквами алфавита: его "синяя группа" включает "стальную x, грозовую тучу z и черничную k". Он продолжает: "Поскольку между звуком и формой существует тонкая связь, я вижу q более бурой, чем k, между тем как s представляется не поголубевшим c, но удивительной смесью лазури и жемчуга... Слово, обозначающее в моем словаре радугу... едва ли произносимо: kzspygv"[31]. Я думаю, мы можем согласиться с тем, что это была лишь синестетическая[32] галлюцинация, и лучше будем придерживаться английского мнемонического правила для запоминания цветов радуги - акронима Roy G. Biv, который составлен из красного (red), оранжевого (orange), желтого (yellow), зеленого (green), голубого (blue), синего (indigo) и фиолетового (violet).
Греческие буквы окутаны некоторой тайной. Если не считать знакомства с буквой пи (π) на уроках геометрии, я не видела греческих символов, пока не поступила в колледж. Меня не на шутку озадачили знаки, украшавшие фасады зданий, где располагались студенческие братства: гигантский Χ (хи), похожий на вилы Ψ (пси), непроницаемый Φ (фи). О том, какой секретный девиз кроется за каждым из этих символов, знают только члены объединения. Но даже если эти немногочисленные греческие буквы будут единственными, с которыми вам доведется столкнуться, то стоит присмотреться к "Греческой жизни"[33] как к пропуску в мир греческих букв.
Первое "греческое" братство в Америке основал в 1776 году студент Колледжа Вильгельма и Марии по имени Джон Хит. Как считается, его не взяли в учебную группу с латинским названием, и в ответ он создал собственную, присвоив ей греческое имя, чтобы утереть обидчикам нос (греческий язык еще более снобистский, нежели латынь). Группа Хита называлась "Фи Бета Каппа". Ее членами становились ученики с сильным характером, которые усердно занимались и получали хорошие оценки. Аббревиатура "Фи Бета Каппа" (ΦΒΚ) расшифровывалась как Philosophia Biou Kybernetes: "Любовь к мудрости - руководство жизни". Philo + sophia - это "любовь к мудрости"; в слове Kybernetes угадывается глагол "управлять" (через латинское guberno - "руководить"); а Biou - родительный падеж слова bio, которое означает "жизнь", как в биологии ("изучение жизни") и биографии ("описание жизни").
Молодые люди из любого студенческого братства очень серьезно относятся к своей клятве. Мне удалось убедить только одно греческое сообщество "Сигма Тау Дельта" (ΣΤΔ) раскрыть мне свой девиз: "Сердечность, Точность, Дизайн". Возможно, эта открытость помогает уберечь членов сообщества от ассоциации с другой английской аббревиатурой: STD[34].
Выдуманное общество "Дельта Тау Хи" (ΔΤΧ) - практически противоположность "Фи Бета Каппы" как студенческого братства. Его члены известны своим скотским поведением, которое даже дало название фильму "Зверинец" (1978). Если бы мы знали, что за таинственный девиз скрывается за этим сокращением, то поняли бы связь между греческими символами и теми характерами, которые показаны в фильме.
У меня есть несколько книг об алфавите (одна о греческом и две об английском), но даже такому фанату, как я, становится скучно где-то на "D - это буква дельта". Такие издания слишком предсказуемы: мы же все знаем, чем кончается алфавит, вот и начинаем засыпать где-то между K и L, а ведь это даже не половина. Давайте обратим свои взоры ближе к концу. Именно туда греки добавили три согласные, необходимые им для передачи звуков, которых не было у финикийцев. Одна из этих букв, фи, звучит как "ф", но транслитерируется с древнегреческого как ph. Филиппа Македонского, отца знаменитого полководца, по-гречески звали Philippos: philos + hippos - "любитель лошадей". А гиппопотам - это "речной конь".
Следующая буква - это пси, наверное, моя любимая. Она пишется в начале всех слов, имеющих отношение к душе (psyche): психология, психотерапия, психиатрия, психоаналитик, психосоматический, психопат, психофармакология. Все они происходят от имени Психеи, возлюбленной Эрота, сына Афродиты. Пси выглядит как трезубец - атрибут Посейдона, морского бога. В новогреческом языке с этой буквы начинается слово "рыба": ψαρι (psari).
Третья буква, хи, похожа на латинский икс, но передается в английском сочетанием ch, как в слове chaos ("хаос"), где оно произносится как твердый "к". Это самая хитрая буква греческого алфавита. Она притворяется латинским иксом, но тут все не так просто: для звука "кс" у греков есть совершенно другая буква - кси (Ξ). Англоговорящим людям часто бывает трудно правильно произнести слова, в которых есть сочетание ch, восходящее к греческой букве хи, например melancholy ("меланхолия") или chimera ("химера"), поскольку данная комбинация букв также передает звук "ч" в таких общеупотребительных английских словах, как church ("церковь"), chicken ("курица") и cheese ("сыр"). Справедливости ради отмечу, что грекам сложно произнести этот наш звук, поэтому в передаче "Субботним вечером в прямом эфире", пародируя продавцов греческих закусочных, Джон Белуши то и дело выкрикивал: "Ци-и-избургер, ци-и-и-и-избургер, ци-и-и-и-избургер".
Некоторые переводчики пренебрегают римской традицией и пишут хи как kh - для пущего греческого колорита. Мы уже привыкли видеть римское написание имени Ахилл - Achilles, но оно встречается в некоторых переводах "Илиады" и "Одиссеи" как Akhilleus. В современном греческом хи читается как нечто среднее между k и h. Иногда хи передают с помощью h вместо ch. Таким образом, эта греческая буква при транслитерации принимает в английском три разные формы: ch, kh и h. Иногда это приводит к забавным ошибкам при транслитерации в обратном направлении, например когда греку нужно написать название гостиницы "Хилтон", он может написать "Чилтон", что наверняка вызовет смех у американца. Кстати, звук, передающий смех, по-гречески пишется как раз через хи: χα-χα.
Символ, напоминающий букву X, применяется не только в алфавите, причем и в греческом, и в английском языке. В монографии "Переписчики и ученые" (Scribes and Scholars) Лейтон Рейнолдс и Найджел Уилсон, рассказывая о том, как была сохранена и дошла до наших дней греческая и римская литература, сообщают: ученые мужи в Александрийской библиотеке помечали в тексте то, что представляло для них интерес, значком Х на полях. Консервативный читатель, не желающий портить книгу, до сих пор ставит на полях карандашом крестик рядом со строчкой, к которой он хочет вернуться.
Многие произведения, написанные греками и дошедшие до наших дней, включая труды Гомера, Эсхила, Софокла, Еврипида, Аристофана, Геродота и Аристотеля, мы знаем в той форме, которая появилась благодаря усердию кропотливых библиотекарей Александрии, создавших определенный канон под руководством Птолемея Филадельфа около 280 года до нашей эры. Если бы не древние библиотекари, у нас бы сейчас не было этой драгоценной коллекции. Если верить Оксфордскому справочнику по античной литературе (Oxford Companion to Classical Literature), все эти диакритические значки, представляющие собой настоящую головную боль для изучающих античность и классические языки, придумал или упорядочил Аристофан Византийский, возглавлявший библиотеку около 200 года до нашей эры. Библиотекари каталогизировали и классифицировали свитки, установили их подлинность и опубликовали авторитетные "издания". Только представьте, что "Орестея" Эсхила уцелела в единственном экземпляре в виде поблекшего от времени манускрипта! Первую трагедию из этой великолепной трилогии, посвященную Агамемнону, пришлось собирать по кусочкам. Библиотекари способствовали зарождению традиции относиться к литературе с уважением и, работая над текстами, старались сохранить их в первозданном виде. Известные как схолиасты[35], они принадлежали к плеяде первых редакторов, ученых и литературоведов; их комментарии и примечания, изучаемые до сих пор, зачастую длиннее самих произведений.
Когда я работала кем-то вроде переписчика в отделе внесения правок "Нью-йоркера" (вообще-то это очень сложная работа: хоть она и кажется простой, в ней есть свои подводные камни), Уильям Шон иногда ставил на полях гранок обведенный кружком крестик (X), чтобы обозначить место, которое надо перенести в следующую версию материала. Этот пассаж мог быть очень важным, но мистеру Шону пока не хватало информации, чтобы с ним разобраться. И тогда мы обводили тот сомнительный кусочек текста синим цветом и откладывали страницу, чтобы внести в завтрашнюю правку и тем самым напомнить мистеру Шону о необходимости обсудить это место с автором. Если переписчик пропускал такой спорный кусочек в печать или редактор самовольно вносил изменения, не зная, что имел в виду автор, возникал риск исказить текст.
Вполне вероятно, что X является исконным - может быть, даже первобытным - письменным знаком. С его помощью на картах отмечают место, где спрятаны сокровища. Две скрещенные палочки, образующие эту букву, создают фиксированную точку. Х - это также традиционная подпись неграмотного, например ковбоя, который, прежде чем отдать богу душу, из последних сил царапал крестик на бумаге. Такая подпись - это и нечто личное, и вместе с тем доступное многим: любой может поставить Х вместо имени. Это, наверное, самый утилитарный символ. И как только финикийцы обходились без него? Х равно неизвестность.
Если вы думаете, что по-гречески сложно читать, вам следует обратиться к самым истокам. Дело в том, что у греков были только прописные буквы - строчные изобрели лишь в Средние века, чтобы ускорить процесс письма и сэкономить на пергаменте. Я не склонна называть маленькие буквы "строчными" (lowercase[36]), потому что сам термин - равно как и "прописные" (uppercase) для больших букв - восходит к временам наборных шрифтов и является анахронизмом. Печатники хранили литеры в ящиках (case), при этом заглавные буквы лежали в верхнем ящике, а за строчными буквами приходилось наклоняться - отсюда и lowercase. Прописные и строчные буквы также имеют латинские названия: majuscule и minuscule ("большой" и "маленький").
Греки писали все слова слитно, ПОЭТОМУЧИТАТЕЛЮПРИХОДИЛОСЬДОГАДЫВАТЬСЯГДЕЗАКАНЧИВАЕТСЯОДНОСЛОВОИНАЧИНАЕТСЯДРУГОЕ. Изначально они писали справа налево, как финикийцы (на иврите до сих пор пишут справа налево), но потом перешли к записи слева направо. Вероятно, это объясняет обратную ориентацию некоторых букв, например алефа, который прошел путь от K до оборотного K, прежде чем превратиться в альфу: A. Некоторое время древние греки писали в обоих направлениях: начинали слева направо, а когда заканчивалась строка, разворачивались и писали справа налево, затем снова поворачивали. Такой тип письма называется бустрофедоном: bous ("бык") + strophe ("поворот"), так как напоминает движение быка с плугом на поле. Это сравнение указывает на глубинную связь письменности и земли.
Интервалы между словами по-прежнему вызывают споры. Хотя в современной типографике принято считать, что после точки, завершающей предложение, достаточно одного пробела, есть и те, кто скорее позволят отрезать себе палец, чем откажутся от права на двойной пробел. Редакторы даже могут угадать возраст автора по тому, как он привык печатать. Те, кто ставит двойной пробел после точки, поступали в колледж в конце шестидесятых - начале семидесятых или даже раньше и печатали на портативной пишущей машинке, подаренной родителями. Во времена отливных наборных машин "Нью-йоркер" ставил два пробела после точки, но, когда в 1994 году нашей эры появились текстовые редакторы, первое, чему стали учить в редакции, - ставить один пробел после точки. Увеличенное расстояние между предложениями имеет свои прелести, например оно создает рабочие места для тех, в чьи обязанности входит удалять лишние пробелы.
Однако некоторые актуальные тенденции в новом тысячелетии, похоже, взяли курс назад. Например, аудиокниги - это возврат к устной традиции; подкасты - разговоры, интервью, радиопередачи - полностью обходятся без письменной фиксации. Кодекс - книга со страницами, сшитыми между двумя обложками, - в свое время стал улучшенной версией свитка, но теперь, с выходом в онлайн, мы снова начали скроллить[37]. Да и гласные, придуманные некогда богом или гением, теперь игриво опускаются, как будто они занимают слишком много места. Кто-то может написать "спс" вместо "спасибо" онлайн (но не в печатной книге), создавая (слгк) юмористический эффект, но я бы усомнилась в искренности такой благодарности. Существует сеть ресторанов под названием ГРК, и никто не прочитает его как "Горка" или "Грак". Все знают, что в этих заведениях можно съесть греческий салат (или ГРК слт). В Нью-Йорке когда-то была церковь, которую потом преобразовали в ночной клуб, затем в торговый центр, а еще позднее - в тренажерный зал. На здании висит баннер с пропущенными гласными MNSTR. И остается только гадать, то ли это "монстр", то ли "министр"; понять по надписи, что теперь происходит в этом здании, не представляется возможным. Могли ли финикийцы предположить, что их алфавит однажды превратится в маркетинговый трюк?
По сути, интервал - это нулевая форма пунктуации. В свое время он стал большим скачком вперед. Отметок в тексте, помогающих читателю, было минимальное количество: чтобы показать, кто говорит, использовалась одна или две точки, приподнятые примерно на середину буквы (интерпункты). До сих пор не утихают споры о том, принадлежат ли строки, скажем, в "Прометее" Эсхила хору или Ио. Использование системы точек, обозначающих паузы в речи, приписывают Аристофану Византийскому. Как рассказывает Кит Хьюстон в книге об истории пунктуации "Подозрительные символы" (Shady Characters), точка помещалась в середине строки для обозначения короткой паузы (аналог современной запятой), на нижней границе строки - для более длинной паузы (точка с запятой) и наверху для указания на конец предложения (точка). Современное греческое слово "точка", teleίa, связано с глаголом "закончить, завершить, усовершенствовать". Английское слово "запятая", comma, происходит от греческого komma - "что-то отрезанное, сегмент". Форма этого знака окончательно утвердилась только в эпоху Возрождения, когда печатники создали роскошные новые издания греческих произведений. Запятую придумали, чтобы не было путаницы. Пунктуация всегда ставила себе целью заботу об удобстве читателя. В древнегреческом подсказки расположены прямо в словах - в склонении, измененном написании, поэтому потребность в пунктуации подчас пропадает. Но неужели им так сложно было поставить точку в конце предложения?
Когда я еще изучала греческий на курсах от "Нью-йоркера", я иногда путала алфавиты и даже словари. Бывало, я открывала толковый словарь английского языка Уэбстера, хотя на самом деле собиралась посмотреть что-то в греко-английском словаре Лидделла и Скотта. Я доходила до конца и страшно удивлялась, обнаружив букву Z вместо омеги. Что она здесь делает? Какое-то время я сидела и пыталась понять, что происходит, а потом вспоминала, что нахожусь не в Афинах, будь то древний город или современный, а в центре Манхэттена и пишу на американском английском.
Я отнюдь не принижаю значение буквы Z. Что бы мы без нее делали? Пчелы перестали бы жужжать (buzz), зоопарк (zoo) закрылся бы навсегда, а зигзаг (zigzag) утратил бы весь свой задор (zing). Создается ощущение, что английский алфавит к концу как будто иссякает, а вот греческий - нет. Есть в букве Z что-то от запоздалого решения, коим она, собственно, стала для римлян, которые сначала изъяли ее из греческого алфавита, а потом восстановили, закрепив в конце alphabetum, как хвост.
В греческом алфавите дзета идет шестой, между эпсилоном и этой. Ее название схоже с бетой и задает приятную последовательность "дзета - эта - тета". Стройность обоих алфавитов немного хромает ближе к концу. И мне приходится петь всю алфавитную песенку до конца, чтобы вспомнить последовательность букв между QRS и XYZ. Греческий алфавит продолжается после греческого Y - ипсилон - тремя согласными, которых не было у финикийцев и без которых не смогли обойтись греки: фи, хи, пси (этот порядок все еще дается мне нелегко), - и венчает его омега. Не забывайте, что английская алфавитная песенка на самом деле не заканчивается буквой Z, а продолжается каденцией в виде довольно дурацкой фразы: "Теперь я знаю все буквы. Споешь в следующий раз со мной?"[38] Если бы вы учились в моем втором классе, после этих слов вы бы продолжили петь песенку задом наперед, демонстрируя свое мастерство и, возможно, начиная осознавать тот факт, что алфавитный порядок необязательно подразумевает строгую очередность.
В британском английском букву Z по-прежнему называют "зед" (zed). Вероятно, это некие остатки от дзеты. Но американцы благодаря американскому лексикографу Ноа Уэбстеру называют ее "зи". Уэбстер знал об алфавитах все: он изучил десятки языков, прежде чем составить крупнейший словарь американского английского. А еще он разбирался в педагогике, поскольку начинал как школьный учитель. Его первый словарь был задуман как пособие по орфографии для гимназий. Уэбстер не стал бы даже пытаться изменить порядок букв в алфавите - это было бы безумием, но все же он предложил некоторые улучшения.
Рифма облегчает запоминание (дзета - эта - тета), и Уэбстер подумал, что изменение названия некоторых букв в английском алфавите может сослужить добрую службу грамотности. H (английскую "эйч") логичнее называть "хи", по аналогии с B ("би"), C ("си"), D ("ди"), E ("и"), что также лучше соответствует звуку, который эта буква передает. В качестве согласной H имеет довольно запутанную историю. В греческом это гласная буква эта. Ее изображение разделили на две зеркальные части, которые стали использоваться для обозначения придыхания и постепенно превратились в символы, похожие на одинарные кавычки; их помещают над начальными гласными для акцента на так называемом густом придыхании ( ̔) и так называемом тонком ( ̓)[39]. И с буквой W (double U[40]) все не так ясно; помню, как смотрела на нее в детском саду в полном недоумении: "Ведь это же двойная V"[41]. Уэбстер хотел упростить название буквы до "уи" (we). (В древности в греческом алфавите была буква для звука W, которая называлась дигамма, но она исчезла спустя какое-то время после падения Трои, и с тех пор о ней ничего не слышали, разве что в отдаленных научных областях и среди этрусков.) Уэбстер также считал, что в продолжение аналогии букву Y ("уай") лучше называть "йи". Что за ерунда! Ни одно из этих нововведений не прижилось, но к тому моменту, когда великий лексикограф добрался до конца алфавита, он, похоже, взял измором тех, кто был против его новшеств, и таки добился того, что американцы стали называть последнюю букву "зи", а не "зед".
То, что стоит в начале и в конце, обычно имеет особую важность. Мы используем выражение "от А до Я", чтобы обозначить все, что нужно знать - о моде, фандрайзинге, сексе - в заранее установленном и предсказуемом порядке. Театральный критик мог бы написать, что актриса "показала всю гамму эмоций от А до Я", имея в виду, что к концу представления она была полностью опустошена. Английский алфавит выдыхается, завершаясь редко используемой согласной. Но греческий алфавит - другое дело. У него в конце стоит большая жирная гласная: омега, большая Ο, Ω, ω. О! В омеге есть энергия, дыхание и вдохновение. Омега - в отличие от английской финальной Z - отсылает вас обратно к гласной в начале алфавита, к альфе, и подхватывает обертоны стоящего в середине омикрона, "малого О". Сама форма омеги предполагает открытую позицию. Греческий алфавит, как и греческий синтаксис, не кажется линейным: он ощущается как круглый. Недаром Всевышний говорит в Книге Откровений: "Я есмь Альфа и Омега". Греческий алфавит бесконечен.
Глава 2. А как в имени Афина
Мое знакомство с греческой мифологией началось в "Лицее" (не путать со знаменитым Ликеем в Афинах, где прогуливались Аристотель и его ученики, обсуждая философию и красоту, я-то имею в виду кинотеатр на Фултон-роуд в Кливленде, где мы с братьями проводили субботние вечера). "Лицей" был отнюдь не в античном стиле: попкорн в красно-белых полосатых стаканчиках, строгая билетерша, отбиравшая у нас сладости, которые мы втихаря проносили с собой, моторчик под сиденьем, благодаря которому кресло вибрировало - для пущего восторга.
Каждую неделю в "Лицее" показывали программу из двух полнометражных картин: как правило, это был фильм ужасов - "Мумия", "Годзилла", "Тварь из Черной лагуны" - вперемежку с чем-то слегка порнографическим (и очень образовательным). На одном из таких субботних утренних сеансов я впервые увидела циклопа - в фильме "Приключения Одиссея" (1955 год нашей эры) с Кирком Дугласом в роли человека, претерпевающего множество перевоплощений. В некотором смысле это тоже был фильм ужасов, полный чудовищ и фантастических видений: там была ведьма, которая превращала людей в свиней, морские змеи, Энтони Куинн в короткой юбке в обтяжку.
Улисс - это латинское имя Одиссея. Как именно Одиссей стал Улиссом, точно сказать невозможно, равно как и объяснить многие другие вещи, произошедшие между Грецией и Римом. Ученые предполагают, что вместо дельты, то есть звука "д", в имени Одиссей в ионийском диалекте греческого языка первоначально была буква лямбда, в дорийском и эолийском диалектах передающая звук "л". Дельта (Δ) и лямбда (Λ) похожи по форме: крышечка с перекладиной и без нее, но, насколько мне известно, никому и в голову не пришло предположить, что имя Одиссей - это результат древней "опечатки" в имени Улисс. Возможно, оно добралось до Рима в таком виде через Сицилию, традиционное место обитания циклопов.
В Катании, городе у подножия Этны, построенном в основном из полированной черной лавы, в сувенирных магазинах продают керамические статуэтки циклопа. Циклопы, как и титаны, были расой гигантов, неуклюжим прототипом людей. Полифем работал на Этне, выковывая молнии для Зевса. Как рассказывал один мой друг из Катании, некоторые сицилийцы считают, что циклоп и был Этной, которая начала извергаться (как глаз Полифема, когда Одиссей ткнул в него остроконечной палкой) и изрыгать камни, а те, упав в море, образовали Фаральони ди Ачитрецца - живописно разбросанные скалы в заливе Катании. В любом случае можно себе представить, что история о циклопах появилась еще до эпической поэмы. Так эпизод в кинотеатре "Лицей" стал моим первым соприкосновением с миром Гомера. Нет ничего лучше старого доброго циклопа для привлечения внимания.
В фильме, должно быть, появлялась и Афина, ведь что такое "Одиссея" без Афины? Она защитник Улисса, он бы не выжил без нее. Конечно, герой взывает к ней - я не могла не слышать ее имени. Но я не припоминаю, чтобы видела сероглазую богиню Гомера в "Лицее". В нашем доме на книжных полках не было книг по мифологии: ни Булфинча, ни Д'Олэр, ни Эдит Гамильтон[42] - в нашем доме вообще не было книжных полок. Зато у нас были комиксы и читательские билеты, и я с удовольствием проглотила сказки братьев Гримм и "Маленькую Лулу"[43]. Я не была вундеркиндом и не могу сказать, что прочла "Илиаду" в четырнадцать лет. Я питала слабость к женским детективам, в частности любила книги о Нэнси Дрю и Трикси Белден. Мне также нравились Эдгар По, Диккенс и Марк Твен, я пыталась читать Готорна (зевота), сэра Вальтера Скотта (храп) и Достоевского (кома). Все, что я знала о греческой мифологии, я почерпнула либо через поп-культуру, либо через писателей, чей родной язык был английский. На первом курсе Лурдской академии, католической школы для девочек, которую я посещала в Кливленде, мы читали "Портрет художника в юности" Джеймса Джойса. Главный урок, который нам следовало вынести из этой книги, по словам сестры Дайен Брански, сводился к следующему: хотя Джойс потерял веру (и уехал из Ирландии), он так и не смог сбежать от Церкви (или из Дублина). И мы тоже не сможем.
Возможно, дух Афины витал над озером Эри[44], но в то время - в пятидесятые и шестидесятые, когда XX век еще воспринимался как будущее, - моей основной ролевой моделью, как и у большинства девочек, была мама. Она готовила, заправляла постели, подметала пол. Она была выдающейся болтушкой. "У твоей мамы язык хорошо подвешен", - говорили мне. Она мыла посуду и напевала "Увлечение" и "Ты частичка меня"[45]. Но, на мой взгляд, в мытье посуды не было ничего такого, о чем можно было бы петь. И хотя ее пример перед глазами был заразителен (и в девять лет я мечтала об игрушечной щетке для чистки ковров), все же я бы вряд ли пошла по ее стопам. Хотя бы потому, что она редко куда-нибудь ходила.
Мужчин в нашей семье было больше, и мне не нравилось быть с ней в одном лагере. Я чувствовала себя насильно привязанной к дому. Помню вкус входной двери, к которой я прижималась языком в отчаянном желании выйти на улицу: обжигающе холодное стекло зимой и горький металлический привкус летом. Я всегда сравнивала свою маму с мамами других девочек и была не против поменяться с ними местами. Монахини дали мне иную ролевую модель, и у меня закралась мысль, что я могу стать популярной в монастыре. Меня привлекала идея сменить имя - это могло бы стать хорошим началом, но беспокоило, что каждый день придется рано вставать (с ударом колокола) и ходить к мессе. Монастырь был запасным вариантом на случай, если я не выйду замуж. А у меня было ощущение, что я никогда не выйду замуж. Однако жизнь монахинь казалась мне такой же ограниченной, как и жизнь моей мамы.
Однажды, когда я училась в шестом классе, на уроке религии нас разделили на группы для работы над проектом "Призвание". Нам раздали брошюры с описанием вариантов: ты вышла замуж, ты стала священником или монахиней, ты так и не встретила свою любовь и осталась одинокой. Меня отнесли к последней группе. Такая судьба не казалась выбором - скорее тем, с чем надо просто смириться. В брошюре подчеркивалось, что, даже если ты не выбирала такой исход, но тебе суждено умереть завтра - трагически, в двенадцатилетнем возрасте, - ты вынужденно будешь одинока. Единственная божественная модель поведения, которую церковь предлагала девушке, был образ Пресвятой Девы Марии.
Думаю, я и сама не осознавала, как Афина стала для меня ролевой моделью. Афина, как и Мария, - дева, parthena, но без парадоксального христианского материнства. Она родилась уже полностью вооруженной, готовой к сражениям, она воительница, появившаяся из головы Зевса. Ее матерью, по мнению большинства, была Метида, одна из титанов, соперников олимпийцев, а значит, Афина принадлежала к знатному роду. Поскольку Метиды не было рядом (неприятно об этом говорить, но Зевс проглотил ее, когда та была беременна), Афине удалось избежать тех конфликтов, которые порой возникают у девочки с мамой. Она прекрасно ладила с женой Зевса, Герой, самой раздражительной из богинь. Зевс никогда не давил на нее, чтобы та поскорее вышла замуж.
Другие женщины и девочки могут выбрать любую другую богиню. Многие предпочитают Артемиду, охотницу; кто-то, кто страстно хочет детей, мог бы идентифицировать себя с Деметрой; великие красавицы выбирают Афродиту. Гера не пользуется популярностью; в римской мифологии, где она известна как Юнона, эта богиня величественна и уверена в себе, но какая стерва! Я правильно выбрала Афину. Если Дева Мария - образец смирения и подчиненности, то Афина олицетворяет собой женщину освобожденную.
Эту богиню ничто не сковывает: у нее нет рядом божества мужского пола, которое надо обхаживать, нет детей, которых надо успокаивать, нет семейных забот, мешающих делать карьеру. Она никому не обязана - Зевс относится к ней с уважением, потакает ее прихотям. Будучи его любимой дочерью, она знает, как найти к нему подход. Он доверяет ее мнению и позволяет ей думать своей головой. Девственность богини, вероятно, стала одной из причин, по которой афиняне выбрали ее покровительницей своего города: она будет ему предана. Согласно мифу об основании греческой столицы, Афина и Посейдон соперничали за получение высших почестей в городе. Афина посадила на Акрополе оливковое дерево, а усилиями Посейдона по склонам холма стала течь соленая вода. Боги сочли, что олива - лучшее подношение из двух, и присудили победу, а вместе с ней и сам город Афине.
Не то чтобы у Афины не было никаких добродетелей, связанных с семейным уютом: она ткачиха и покровительница ремесел, умеет облагораживать все вокруг. Она не богиня плодородия, как Деметра или Артемида, а, скорее, дока в вопросах выживания. Об устойчивости оливкового дерева к болезням и погодным условиям ходят легенды. Если его вырубить или сжечь, пенек даст новые побеги. Афина не просто посадила оливковое дерево - кто-то должен был передать людям и знания о том, как его выращивать и как выжимать из его твердых горьких плодов драгоценную субстанцию. Оливковое масло универсально: его можно использовать везде, от салатов до шампуня, а греки еще и заправляли им масляные лампы. На мой взгляд, Афина подает отличный пример, как можно мудро распоряжаться имеющимися ресурсами.
Кроме того, Афина обладает небывалой для женщины силой. В "Илиаде", когда Зевс позволяет богам на поле боя взяться за оружие наряду с простыми смертными, Афина побеждает Ареса - Ареса, бога войны! Афина может вселять ужас. Она носит голову Медузы на груди, в самом центре своего щита - эгиды. Голова горгоны была подарком Персея, который убил чудище, глядя на отражение в щите: если бы он взглянул ей в глаза, превратился бы в камень. На классических картинах горгона Медуза хитро выглядывает из круглой рамки: змеи вместо волос, клыки, свиное рыло вместо носа. Ее высунутый язык направлен в сторону зрителя, и всем своим видом она как бы говорит: "Не связывайся со мной, слабак".
Афина прямолинейна: она не пытается никого соблазнить или обольстить в надежде добиться своего. Ее мудрость - это форма здравого смысла, которого мне не хватало, поскольку я не развивала его должным образом ни в колледже, ни в аспирантуре. К тому моменту, когда я пришла в "Нью-йоркер", там работали разного рода женщины: веселая девушка на ресепшене, которая снова собиралась в аспирантуру, корректоры всех мастей - усердные, ревностные, скромные, но блистательные, - а также чертовски талантливые журналисты, такие как Полин Кейл и Джанет Малкольм. Когда меня повысили до уровня редактора - работа моей мечты! - и я наконец осталась один на один со словами, у меня случился кризис: я утратила уверенность в себе. Теперь никто не поблагодарит, когда сделаешь что-то правильно, но если сядешь в лужу, то всегда найдутся способы указать на это.
Наш отдел был своеобразным ситом, через которое пропускали все тексты: редактор отфильтровывал все лишнее, не добавляя при этом ничего нового. Я впадала в крайности, стараясь, с одной стороны, делать меньше, а не больше, а с другой - не привлекать к себе внимания, пропуская что-то вопиющее. Мне хотелось писать, и поэтому я почувствовала укол ревности, когда одной из моих коллег-сверстниц удалось разместить собственную историю в рубрике "Разговоры о городе". Редактируя ее текст, я была вынуждена бороться с собой, чтобы ничего не добавить. Однажды вечером я встретила в вестибюле Уильяма Шона, он ждал лифт. "Вы как будто чем-то обеспокоены", - заметил мой главный редактор. Может, в действительности мне было не по себе, потому что предстояло оказаться в одном лифте с мистером Шоном, но в тот момент я сказала ему: не уверена, что когда-нибудь справлюсь со своей работой в редакции. Он пристально посмотрел на меня и заверил, что все придет с опытом.
Оказалось, что Афина - хорошая ролевая модель для редактора. Она не стала бы переживать о том, заденет ли она чувства автора, нравится ли она ему или нет, но и спуску никому не дала бы. Мне нужно было только поверить в чистоту своих мотивов: я занималась всем этим ради языка. Как только я усвоила кредо выпускающего редактора и перешла из отдела редактуры (где нельзя исправлять существенные вещи, даже если знаешь: допущена ошибка) на следующую ступень иерархии, которая меня захватывала больше всего - стала "окейщиком", как их называют в "Нью-йоркере", - я прекратила так сильно переживать. В одном музее меня привлек эстамп с изображением горгоны Медузы, насмешливо высунувшей язык. Я купила этот отпечаток и повесила у себя над рабочим столом.
Афина появляется во второй песне "Одиссеи" в образе Ментора, друга, которому Одиссей доверяет заботу о своем сыне, когда покидает Итаку, отправляясь в Трою. Слово "ментор", означающее "советник" или "наставник", пришло в наш язык напрямую от Гомера, ему тысячи лет. Уильям Шон вел себя как ментор, когда разговаривал со мной в вестибюле и советовал набраться терпения. Иногда все, что тебе требуется, - это совет. Словно капелька йода в стакане воды, он окрашивает ваш взгляд на вещи и помогает увидеть перспективу. В детстве я часто дружила с девочками, у которых была старшая сестра; если бы у меня она была, многое могло бы пойти иначе. Я становилась старше, а мои менторы - всё моложе. Это просто были те, у кого оказывалось больше опыта, чем у меня. Но самое главное - ментор должен выбрать вас сам. Нельзя просто так заставить человека взять над вами шефство.
В "Нью-йоркере" была традиция менторства в отделе редактуры: одна из сотрудниц, редактор с огромным стажем, считала своим долгом выучить следующее поколение, но порой мне казалось, что я пытаюсь маневрировать между Сциллой и Харибдой. Сциллой была Элеанор Гулд, непревзойденный гений, обладавшая выдающимся умом. А Харибдой была Лу Берк, строгая начальница, швырявшая словари точно в голову. За пределами офиса я все больше погружалась в греческий язык. Я нашла очень милую преподавательницу в Барнард-колледже, которая согласилась обучать меня современному греческому. Ее звали Дороти Грегори, и она оказалась моим лучшим учителем.
Дороти была миниатюрной женщиной с темными волосами и карими глазами, с острым подбородком и очень милой архаической улыбкой[46], как будто ее забавляло что-то, видимое только ей. Она хорошо одевалась: твидовая юбка, шерстяной свитер, пальто с поясом. Она была щедрой на похвалу и часто делала комплименты окружающим. "Вы выглядите как модель", - говорила она (хотя и не мне). "Вы все время так стремительно влетаете в мой кабинет", - заметила она однажды, когда я, запыхавшаяся, только-только с работы, прибежала к ней.
Дороти была с острова Корфу, что находится в Ионическом море, к западу от материковой части Греции. Она жила какое-то время в Мичигане и Индонезии и написала в Колумбийском университете дипломную работу по поэзии Уолта Уитмена. Это важно, потому что из всех американских поэтов Уитмен как никто следует рапсодической традиции, а Дороти очень любила произведения греческого поэта Одиссеаса Элитиса, обладателя Нобелевской премии по литературе, который в духе рапсодии воспевал острова в Эгейском море, все уголки Эллады и греков в целом. Rhapsodos, ῥαψωδος, означает "сшиватель песен" (от ῥαπτω, "сшиваю" и ὠδη, "песнь"). В древние времена так называли человека, исполнявшего эпическую поэзию. В современном греческом языке ῥαφτης (raftis) означает "портной". Я запомнила это слово и поэтому однажды в Салониках, подойдя к собрату по перу, писателю, пришивавшему пуговицу в холле гостиницы, авторитетно бросила: "О ραφτης". Есть в слове "рапсодический" ощущение чуда, вызванное связью поэта с тканью повествования.
Дороти проявляла по отношению ко мне бесконечное терпение и была снисходительна к моему желанию выучить этот чрезвычайно сложный язык и однажды станцевать на столе в подражание греку Зорбе[47].
Греческий был в то время моей терапией, он позволял мне отдыхать от родного языка и воодушевлял меня. Я без неловкости говорила на нем об интимных вещах. Порой я вообще не стеснялась в выражениях и могла довольно вульгарно выражаться на неродном языке. Однажды, например, я рассказывала Дороти о том, как ходила в аптеку с другом Клэнси. Я собиралась купить лекарство от кашля, и фармацевт спросил, нужно ли мне отхаркивающее средство или подавляющее позывы. ""Покашляй для него", - сказал мне Клэнси. И я это сделала", - выложила я.
Дороти рассмеялась. Греческое слово kano ("делать") не используют в качестве замены смыслового глагола, как это принято в английском. А я употребила именно форму прошедшего времени εκανα - так кричат маленькие греки из туалета ("Я всё!", "Я сделал!"), когда сходят по-большому.
Изучая язык, нужно так много всего учитывать, чтобы не сказать лишнего.
Я занималась с большим воодушевлением, и мои тетрадки пополнялись новыми выражениями. Дороти рассказала мне немного о современной истории Греции. Так, например, я узнала о Бубулине, женщине, которая командовала флотом во время Войны за независимость 1821 года. Дороти объяснила, как празднуют православную Пасху и как вся семья жарит ягненка на вертеле во дворе. Меня совершенно поразил обычай "биться" сваренными вкрутую яйцами, окрашенными в красный цвет: тот, чье яйцо не разбилось, побеждает. Я спросила Дороти, почему греки красят яйца только в красный, и ее первой реакцией было удивление: а почему мы на Западе красим яйца в скучные пастельные тона, в то время как ярко-красный - самый очевидный выбор. "Красный - цвет крови и цвет радости", - объяснила она.
"Илиаду" я прочитала, еще когда занималась с Дороти, в переводе Роберта Фицджеральда. До этого я предпочитала "Одиссею": военные истории казались мне слишком суровыми. Я заметила, что каждый раз, когда ахейцы[48] - как Гомер называет греков - должны были умилостивить богов, они приносили им гекатомбу (жертву в виде сотни быков) - предположительно, чтобы боги могли насладиться запахом жареного мяса. Но боги не нуждаются в подобной еде, они питаются амброзией, так что это был лишь повод устроить застолье. Греки делили мясо между всеми присутствующими за столом, по-семейному, как в греческом ресторане, или зажаривали кусочки на вертеле - получался прототип шашлычка сувлаки, название которого является уменьшительным от souvla и означает "маленький шампур". Они совершали жертвенные возлияния богам, прежде чем выпить самим. Я тоже начала практиковать возлияния, окропляя пивом растения в кадках или - к вящему ужасу моих сотрапезников - переливая дорогое вино через перила крыльца в элегантном ресторане под открытым небом. Греки практиковали возлияния, чтобы поблагодарить богов или попросить их о милости. Может, это был только повод выпить, но орошать первым глотком землю или выливать немного вина в море, тем самым предоставляя богам снять первую пробу, стало привычкой, способом выразить свою признательность, прочитать ритуальную молитву перед приемом пищи. (Благослови нас, Господи, и Твои дары, которые мы вкусим от щедрот Твоих через Христа, Господа нашего. Аминь.) Если же вы случайно опрокинете бокал, это даже хорошо: получится спонтанное возлияние. Иногда возлияние скорее просто символический жест, нежели щедрое подношение, например на борту самолета, когда вы смачиваете кончики пальцев в вине и брызгаете на ковровое покрытие, стараясь не запачкать брючину джентльмена, сидящего рядом. Обычно я взываю к милости бога, который кажется мне наиболее подходящим в данной ситуации: к Зевсу во время авиаперелетов; к Гермесу, когда путешествую на машине; к Аполлону, если мне предстоит визит к врачу или не хватает самодисциплины; к Гефесту в случае проблем с двигателем или водопроводными трубами; и всегда, всегда к Афине - за наставлением.
Однажды я, как обычно опаздывая, влетела в кабинет Дороти. Едва я отдышалась, мы приступили к уроку по будущему совершенному времени. Вдруг я почувствовала странное возбуждение. Я посмотрела на Дороти, которая, склонившись над столом, вычерчивала парадигму спряжения в моей тетради (она часто делала записи вместо меня). И в тот момент я поймала себя на мысли, что... Я постоянно влюблялась в учителей-мужчин, но тут я ощутила эротическое влечение к женщине. В комнате было тепло, и мое дыхание участилось. От меня шел пар. Я решила, что это на меня так действует язык: все-таки греческий очень сексуален.
Той весной я впервые отправилась в Грецию. Я составила себе довольно амбициозный маршрут. Изначально планировала путешествовать с острова на остров, подражая Одиссею, но действие "Илиады" разворачивалось на берегах нынешней Турции, и я задумалась о Малой Азии. Ведь Греция простиралась до этих земель на протяжении всей своей истории, а я собиралась искать Гомера в бассейне Эгейского моря! Эд Стрингем учил меня, что Греция смотрит на восток, в сторону Азии, а не на запад, в сторону остальной Европы.
Направляясь на ночном пароме из Пирея на Крит, я встала рано и вышла на палубу, чтобы полюбоваться знаменитыми гомеровскими rhododactylos, "розовыми перстами зари". Я надеялась увидеть великолепное зрелище, приветствующее меня в Средиземном море. Помимо меня на палубе было несколько мужчин, которые курили, облокотившись на перила, и стоявшая на лестнице старуха, одетая в черное и прижимавшая ко рту платок: ее явно укачало. (Греки, как известно, склонны к морской болезни, можно даже сказать, это они ее изобрели. Английское слово nausea - "морская болезнь" - произошло от греческого naus - "корабль".) Было пасмурно, но я оставалась на палубе, дрожа от холода. Я вглядывалась в горизонт и ждала какого-нибудь божественного знака. Когда мы уже подплывали к гавани Ираклиона, один из мужчин предложил мне сигарету. Наконец среди облаков появился розоватый проблеск, который тут же исчез. Вот и все: мне пришлось довольствоваться розовой костяшкой рассвета.
Было кое-что, что ускользнуло от моего понимания во время той поездки и нескольких последующих (а также при чтении Гомера), и поняла я это, уже находясь дома, в Нью-Йорке. Проснувшись однажды утром, я повернулась, чтобы, как обычно, посмотреть в окно: не окрасил ли ранний утренний свет крыши домов розовым. Меня так завораживает эта картина, что я никогда не вешаю шторы на окна спальни. И вдруг я резко села в постели. Слово rhododactylos (от rhodos - "роза" и dactylos - "палец") относится не к появлению тонких розовых пальчиков в восточной части горизонта, а к тому, чего эти пальчики касаются: в первую очередь высоких зданий - водонапорных башен и небоскребов. Вспомните о Мидасе[49] или о ком-то более современном, Голдфингере[50] например: у него ведь не было золотых пальцев, но все, чего он касался, превращалось в золото. Адам Николсон говорит об этом в статье "Почему Гомер важен" (Why Homer Matters) так: "Известно, что у Гомера богиня зари "розоперстая", но не от ее пальцев самих по себе исходит сияние, а, скорее, от ее прикосновения к верхушкам деревьев и скал".
Во время своей первой поездки я нигде не задерживалась надолго. Это был (и до сих пор есть) мой стиль познания мира: долго ехать куда-то, а потом решить: все, одной дороги уже достаточно, можно уезжать. Я выросла в Кливленде, мой отец, исходя из своего армейского опыта, полученного во время Второй мировой войны, полагал, что одно место похоже на другое и нет смысла ехать куда-то еще, потому что нет никакой разницы. Иными словами, куда бы вы ни отправились, вы берете себя с собой.
Именно поэтому я пулей пронеслась по Эгейскому морю от Крита к Родосу и дальше до Кипра, Самоса, Хиоса и Лесбоса. В те несколько недель, что я путешествовала, за мной постоянно пытались приударить официанты, со мной флиртовал матрос и какой-то младший офицер, а также профессор английского из колледжа. Тогда, на пароме из Пирея, я взяла протянутую мне сигарету и таким образом познакомилась с мужчиной по имени Мими (уменьшительное от Дмитрий), который выращивал помидоры на южном побережье Крита. Он предложил показать мне Кносс, найденные археологами руины дворца Миноса, легендарного царя минойцев - народа, который пережил свой расцвет задолго до Троянской войны (есть версия, что минойская цивилизация возникла еще в 3000 году до нашей эры). С начала 1900 года сэр Артур Эванс занимался раскопками в этой местности и провел спорные, по мнению некоторых экспертов, реставрационные работы, добавив украшения и отреставрировав фрески в стиле современного ему ар-деко. Мими спешно протащил меня по окрестностям и показал лабиринт, ведущий к самому укромному уголку руин. Была ли это та самая пещера Минотавра, чудовищного отпрыска Пасифаи, жены Миноса, который был наполовину человеком, наполовину быком и которого скрыли от глаз в подземном лабиринте, построенном Дедалом? Не успела я обо всем этом как следует подумать, как Мими принялся ласкать меня. Он мне нравился, но я думала, что для развития наших отношений нужно какое-то время. Я бы, может, посетила его томатную ферму, или нам стоило хотя бы пообедать вместе - или посмотреть фильм? - прежде чем заниматься сексом. Я пыталась сказать ему, что все происходит слишком быстро. По-гречески "быстро" будет grίgora. Когда греки хотят подчеркнуть важность какого-то слова, они его повторяют, поэтому я сказала: "Grίgora, grίgora", имея в виду "слишком быстро". Но, как оказалось, мои слова означали "быстрее, быстрее".
Мими не многое мне рассказал о минойской цивилизации, но дал ясное представление о том, что думают мужчины о девушках, путешествующих в одиночестве по Средиземному морю: должно быть, они находятся в поиске мужчины. Всех особей мужского пола - за исключением одного старичка с катарактой - волновало, почему я путешествую одна. Они попросту отказывались верить, что это был мой добровольный выбор. Где же ваш муж? Ужиная в ресторанах в одиночку, я вызывала немалый интерес. Ведь есть - значит общаться, в Греции принято делиться всем, что стоит на столе. Если я хотела оливок, дзадзики, кальмаров и того, что называется χωριατικη σαλατα ("деревенский салат"), - довольно обычный заказ, - мне приносили столько, что этого хватило бы на семью из четырех человек. Официанты, преимущественно мужчины, флиртовали, задавали личные вопросы и предлагали частные туры по Акрополю на мотоцикле. Я не могла спокойно присесть на скамейку в общественном месте, не будучи тут же приглашенной на ménage à trois[51]. Я не привыкла получать столько внимания со стороны противоположного пола. Безусловно, мне это льстило, но в то же время и сильно смущало. Было бы проще придумать себе мужа, назвать его Менелай и говорить каждый раз, что мой старик пошел в отель, а то и вовсе позволить греческим мужчинам сделать тщеславное заключение о том, что если мне неинтересен этот конкретный грек, то, должно быть, меня не привлекают мужчины в принципе.
Я любила мужчин, но в тот раз была настроена довольно воинственно. Я намеревалась продолжать свое путешествие в одиночестве и не могла позволить какому-то похотливому помидорному фермеру сбить меня с курса. Конечной целью моих путешествий был Константинополь, или Konstantinoupolis - я настаивала именно на таком названии (Стамбул - это искаженное греческое stin poli, "в город", "в городе", под которым подразумевается город Константина). Я планировала добраться до него через Трою, точнее, ее раскопки возле турецкого местечка Чанаккале. Я шла по следу Гомера. Поскольку "Илиада" и "Одиссея" были записаны на ионическом диалекте греческого языка, их связывают с регионом вокруг острова Лесбос и материковым городом Смирной - Измиром в современной Турции. Оставив Крит, я двинулась в восточную часть Эгейского моря вверх по Додеканесу, от Родоса к Хиосу, перемещаясь на корабликах, которые ходили под греческим флагом в бело-голубую полоску. Затем переправилась на другой берег моря на лодке под турецким флагом (красное полотно с полумесяцем и звездой).
Чем ближе я подходила к Турции, тем меньше становился кораблик. На больших паромах были бары с неплохим ассортиментом напитков: виски, пиво, вино, а на последнем суденышке, между Хиосом и Турцией, уже подавали только узо. Я сидела на палубе, потягивала греческую водку из небольшого стаканчика, разбавив ее льдом и водой, и вглядывалась в море, как вдруг до меня дошло значение гомеровского эпитета "винноцветное" по отношению к нему. Море ведь обычно синее, да? По крайней мере, в солнечный день. Не багровое, как вино. Под облаками море серое или зеленовато-серое. Средиземное море может быть бирюзовым по краям, на мелководье, но в середине оно темно-синее. Существует теория (возможно, в ее основе лежит прилагательное "винноцветный"), что древние греки не различали синий цвет, но я в это не верю. Греки жили в мире голубого. У них были открытое синее море и голубой небосвод, но, может, их глаза были настолько привычны к этому цвету, что смотрели сквозь него: он был для них прозрачным, как воздух. Голубой окружал их повсюду, как вода рыб. Они знали лазурит, самый великолепный из всех камней небесного цвета, и лен с нежными бледно-голубыми цветами. Вот что я поняла, потягивая узо и смотря на Эгейское море: Гомер не утверждал, что море цвета вина. Он, скорее, имел в виду, что море обладает глубиной, которую можно найти на дне бокала с вином, что оно загадочное, завораживающее, сулящее опасность. "Винноцветный" - это качество, а не цвет. Это то, что нас влечет, в чем себя можно потерять.
Чанаккале - город, расположенный ближе всего к древней Трое, вызвал у меня чувство, похожее на разочарование. Я выучила только три слова по-турецки: "вода", "автобус" и "спасибо". Для выражения благодарности турки использовали merci. Туристы же по умолчанию говорили по-немецки. Знание немецкого не раз помогало мне в критической ситуации: Es ist besser wenn ich nicht in dein Zimmer gehe. Будет лучше, если я не пойду к вам в номер.
В Чанаккале меня взял под свое крыло мужчина с маленьким сыном. На все мои вопросы он отвечал "возможно". Возможно было абсолютно все! Может, мои идеи и не всегда были прекрасны, но они были возможны. Он положил мой багаж в свой микроавтобус и повез меня к руинам Трои. Турки ничего не понимали в туристическом бизнесе: там не было ни охранника, ни гида, ни музея, ни брошюры, ни билетной кассы, ни автомата с напитками. Я увидела покрытый пылью участок земли и нечитаемую табличку, на которой сплошной линией либо пунктиром были отмечены несколько напластований, обозначающих различные поселения. Турки построили гигантского деревянного коня, служившего смотровой площадкой. Наверх вела деревянная лестница, и я не преминула подняться: как оказалось, Троя была гораздо дальше от береговой линии, чем я ожидала. Генрих Шлиман, археолог-любитель из Германии, решил, что разгадал подсказки Гомера и знает, где находится древний город. Он отправился туда и начал раскопки. Впрочем, копал он аккурат мимо Трои Приама. Это было в 1870-х годах, еще не существовали ни современные научные методы, ни этика археологии. Действия Шлимана оказались настолько неаккуратными по современным меркам, что, можно сказать, он фактически разгромил Трою.
Меня удивило, что далеко не все верят, что Троянская война действительно была. Ну конечно была! К моменту, когда Гомер и другие начали петь о том, что произошло за несколько сотен лет до них, около 1200 года до нашей эры, те события уже считались дремучей историей. Для меня доказательство реальности Троянской войны кроется в правдоподобных штрихах в "Илиаде". Например, есть два персонажа по имени Аякс. С какой стати Гомеру давать двум героям одинаковые имена? Только если на самом деле существовали два человека с таким именем! Фицджеральд называет одного из них высоким, а другого низким[52]. Еще одна реалистичная деталь: один и тот же персонаж носит попеременно два имени - Парис и Александр. Александром его называют в основном остальные греки и боги, а Парисом - его семья[53].
Путешествуя самостоятельно, не прибегая к услугам местного гида и не особо хорошо зная язык, я испытала известного рода неудобства. Но они были обратно пропорциональны тому удовлетворению, которое я ощутила, когда все успешно завершилось: наш корабль вошел в гавань, якорная цепь с грохотом опустилась в воду, а я взбежала по трапу. Остальные пассажиры - парочки, семьи с детьми, туристы с рюкзаками - сгрудились на корме, прощаясь с местом, которое они только что посетили. Я же ушла на нос корабля, предвкушая следующий пункт своей программы. Суть путешествия определенно была в движении вперед.
Мой маршрут в той поездке напоминал ураган, пронесшийся над Эгейским морем: через Константинополь, где я почувствовала себя настоящим космополитом, записав в дневнике "Пересекла Дарданеллы", потом по суше в Салоники, где я встретилась с друзьями из Нью-Йорка, с которыми затем мы вместе съездили в Дельфы и на Пелопоннес, откуда я вернулась обратно в Афины. Даже если что-то шло не так, я не унывала. Опоздав на паром в Скиатос на Северных Спорадах (острова, само название которых говорит о том, что они разбросаны по морю), мы целый день провели в дороге, катаясь вокруг горы Пелион, а потом заночевали в Волосе, порту, где высадился Ясон и его аргонавты в поисках золотого руна (еще один хит в кинотеатре "Лицей"). У женщины, торговавшей фруктами, мы купили черешню и мелкие сладкие абрикосы. Она же подарила нам на прощание свежесрезанные гардении из своего сада. Дельфы, где находился храм оракула Аполлона, оказался городом обманщиков и показной греческой непосредственности: я увидела мальчиков, которые безрадостно танцевали в ресторанах за деньги. Но стоило спуститься с Парнаса и оказаться на другой стороне дороги, как все изменилось: охранник из святилища Афины очень тепло и искренне поприветствовал меня. Охраняемые им владения - круглый сводчатый храм, известный в архитектуре как толос, IV века до нашей эры - идеально вписывались в окружающий ландшафт: три восстановленные колонны из серого и белого полосатого мрамора венчал сохранившийся фрагмент крыши. Он научил меня говорить stous Delphous ("в Дельфы"): название города мало того что стоит во множественном числе (возможно, в честь его мифических обитателей, людей-дельфинов), так еще и в винительном падеже. Он также дал мне два маленьких камешка размером с ноготь, которые поднял с земли: один гладкий, темно-серого цвета, другой заостренный, с розоватым отливом, как раковина, - талисманы.
По пути из Дельф через Пелопоннес к туристическим местам древних Микен - купольным гробницам, циклопическим стенам и древнему легендарному театру в Эпидавре - мы свернули с шоссе на проселочные дороги. Нас швыряло из стороны в сторону, словно шмелей в цветах гортензии. Пелопоннес - край Геракла, здесь полно мест, которые связаны с его именем: Тиринф, где он родился[54]; Немея, где он убил льва, непробиваемую шкуру которого потом носил как плащ. Наша машина была единственной на узкой дороге с виноградниками по обеим сторонам. Приближаясь к перекрестку, мы надеялись на какой-нибудь знак в обоих смыслах, космическом (от богов, что мы приняли верное решение, свернув с шоссе) и мирском (указатель поворота, который выведет нас к Нафплиону). И вот показался огромный щит, указывающий путь к... древнему городу Клеоны? На каждом перекрестке был указатель на Клеоны. Мы приближались к Аркадии, легендарной пасторальной местности, и Гермес, покровитель путников, казалось, водил нас за нос.
Магия немного рассеялась в Нафплионе, где мы собирались остановиться на ночлег. Владелица небольшой гостиницы - полагаю, горячая поклонница Геры - отказалась предоставить мне комнату с красивым видом, потому что номер был двухместным, а я путешествовала одна. Но я решила не принимать это на свой счет. Ведь все крутятся как могут, пытаясь заработать себе на жизнь, и это всего лишь вопрос экономики: можно разместить одного человека в двухместном номере, но нельзя разместить пару в одноместном. Отказав мне в комнате с видом и сделав ставку на платежеспособную пару (которая не замедлила появиться), хозяйка выжала больше денег из экономики туризма. Все еще рассерженная, я вышла на улицы Нафплиона, в то время как мои друзья направились к морю; но я не могла дуться долго. Мое внимание привлекли диковинные деревья с пурпурными цветами, которых я никогда раньше не видела, - вероятно, жакаранды. Ветви были покрыты воронкообразными цветами, ими же была устлана дорожка, словно подготовленная к торжественной процессии.
Вечером, просматривая за ужином винную карту, мы заказали бутылку местного красного вина. Тогда мы произнесли его название как "немийское", но с тех пор я научилась говорить "немейское", осознавая, что вино сделано из тех самых лоз, мимо которых мы проезжали. Подобное происходило в Греции постоянно: реальный мир с его оборотистыми хозяйками гостиниц и вводящими в заблуждение дорожными знаками вдруг давал трещину, из которой выглядывала греческая мифология. Конечно, в реальном мире приходится платить аренду, но было бы безумием не замечать все те моменты, когда реальность вдруг пересекается с вечностью.
Вместо того чтобы удовлетворить мою страсть к путешествиям, эта поездка разожгла во мне аппетит ко всему греческому. Вернувшись домой, я была полна решимости снова отправиться в Элладу. Я продолжила изучать язык и читать классику. Я была решительно настроена прочитать Гомера в оригинале. Мне так хотелось, чтобы существовал какой-нибудь способ быть гречанкой или, по крайней мере, сойти за нее, просто напитавшись всем, что есть греческого: землей, морем, языком, литературой. Одиссей был для меня героем, мне, как и ему, хотелось, чтобы Афина была на моей стороне. Она как-никак покровительствовала образованию. Может, я могла бы стать гречанкой по духу?
По сравнению с другими жителями Олимпа, атрибуты Афины выделить сложнее всего. Если Одиссей - мастер перевоплощений, то Афина - маскировки. У Гомера она предстает в самых разных обликах: от ментора, старинного друга семьи, или не по годам развитой маленькой девочки, или высокой, статной женщины за воротами свинарни - до ласточки. Она носит эгиду своего отца - козлиную шкуру, обрамленную змеями и дополненную головой Медузы.
Хотя Афина ассоциируется с войной, она предпочитает дипломатию военным действиям, ум - силе, стратегию - прямой атаке, постоянную бдительность - анархии. Она способна и напугать, и вселить надежду. Она и нападающий, и защитник. Афина многого от нас ждет и проявляет в нас лучшее. Она, безусловно, друг Одиссею, а может, и всем нам - тем, кто пытается куда-то доплыть.
Глава 3. Живой или мертвый
Всем, кто сомневается в ценности изучения мертвого языка, следует настроиться на программу Scripps National Spelling Bee[55], которая транслируется в прямом эфире на кабельном канале ESPN словно событие олимпийского масштаба, с яркими комментариями лексикографов и интервью участников. Я думала, что неплохо знаю греческий, но эти элитные спортсмены от орфографии обычно произносят по буквам греческие слова, о существовании которых я даже не подозревала (не говоря уже о том, чтобы понимать их значение). Соревнование, прошедшее в 2018 году, пополнило мой запас слов греческого происхождения: эфира, парейдолия, протопорфирин, экхимоз, охроноз, гномоника (искусство создания солнечных часов), пропилеум (что-то вроде колоннады под открытым небом, церемониальный вход в Акрополь в Афинах). Парейдолия, как оказалось, означает умение человека видеть какой-то образ в самых неожиданных местах, например "лик Девы Марии на тосте с сыром", согласно словарю Уэбстера. Я заключила, что протопорфирин имеет отношение к яйцу (ὠον по-древнегречески) и багровому цвету (порфир, пурпурный камень). Может быть, это отсылка к какому-нибудь мифическому созданию, которое откладывает багровые яйца? Близко. Это пигмент, придающий коричневатый цвет скорлупе.
Победителем стал участник, знавший слово koinonia. Тут я и сама догадалась, потому что знала, что koine называется тот вариант греческого языка, на котором написана часть Библии. Koine означает "общий язык", как лингва франка. Таким образом, koinonia - это общий дух в группе верующих. Ведущий конкурса Жак Байи, сам бывший чемпион, предложил два альтернативных варианта произношения слова koinonia: с "ой" ("койнония"), как в классическом греческом языке, или с "и" ("кинония"), как в современном языке. Байи выиграл конкурс в 1980 году со словом elucubrate, что в переводе с латыни означает "сочинять при свете лампы" или "учиться до поздней ночи". Сейчас Жак Байи - профессор античной философии в Вермонтском университете.
Один мальчик перешел в следующий тур, произнеся по буквам слово "Мнемозина" - имя богини памяти, матери муз, которая подарила нам мнемонические способности. Мнемозина должна быть главной богиней этого конкурса. Дети, участвующие в соревновании, явно нередко учились до поздней ночи, тренируясь сочетать компоненты слов. В конкурсе было немало многосложных немецких слов (Bewusstseinslage[56]), а также импрессионистских французских (cendre[57]), которые вошли в английский язык. Этим заимствованиям присущи характерные черты их родных языков: немецкая тенденция к нагромождению корней, французская - к назализации. Как и Байи, каждый победитель орфографического конкурса Scripps National Spelling Bee может сделать карьеру, занимаясь словами.
Изучение любого языка - греческого, латыни, иврита, немецкого, французского, испанского, португальского, японского - делает ум более пластичным, открывает окно в другую культуру и напоминает нам, что мир намного больше, чем кажется, и что есть разные способы сказать, услышать или увидеть какие-то вещи. Меня всегда огорчает, когда кто-то говорит "Мне плохо даются иностранные языки" или требует "Давайте лучше по-английски, дорогуша". Изучая иностранный язык, нужно вести себя смиренно, признавать свое невежество и приготовиться к тому, что вы будете выглядеть глупо. Мы учим язык, совершая ошибки. Ну я уж точно.
Писать слова греческого происхождения по-английски достаточно сложно, но писать греческие слова по-гречески - это что-то из области сверхъестественного. Несмотря на то что язык фонетический[58], с произношением могут быть проблемы, так как ударение в греческом скачет. Если его поставить не туда в английском, вас все равно поймут (хотя и могут посмеяться над вами, прямо в лицо или за вашей спиной). Но в случае с греческим многие слова становится невозможно понять в принципе либо они приобретают совершенно другое значение. Иногда я задаюсь вопросом, о чем думала моя любимая учительница Дороти Грегори, провожая меня в мое первое путешествие по Греции. Ей была не по душе моя идея ехать туда на Пасху, и поэтому я чувствовала себя очень неуютно: Пасха - большой семейный праздник, а я была совершенно посторонним человеком, xeni. Дороти бы передернуло, если бы она услышала, что я сказала в ответ на пасхальное приветствие. "Христос воскрес", - говорят вам, и вы должны ответить: "Воистину воскрес". Но я неверно использовала наречие, и у меня получилось: "Правда? Воскрес?"
Конечно, никто в Греции не ждет, чтобы американка, которая выглядит как ирландка, хотя бы немного говорила по-гречески. Большинство греков говорит по-английски гораздо лучше, чем я по-гречески, поэтому не так-то просто найти того, с кем можно попрактиковаться. Оказавшись на фермерском рынке на Родосе, я страшно обрадовалась, когда увидела распродажу артишоков. "Αγκιναρες!" - сказала я морщинистому старику в овощной лавке. Ответил он мне по-английски: "Просто скажите, что вы хотите". Но, унося с собой пару его красавцев с длинными стеблями, я услышала, как он спросил по-гречески: "Как их назвать по-английски?" Я остановилась, повернулась к нему и произнесла слово. Он повторил. Если уж я не могу заставить их поучить меня греческому, то хотя бы помогу им с английским.
Однажды в Пирее я сидела в ресторане на берегу моря и рассматривала живописную гавань в форме подковы с яхтами со всего мира. Официант говорил по-английски, и, так как я чувствовала себя очень усталой в тот день, сделала заказ по-английски. После еды я перешла улицу, чтобы воспользоваться туалетом, который был в подвале, а затем, поднявшись по ступенькам, заметила, что на лестничной площадке был устроен террариум для черепах. Греческое слово, обозначающее черепаху, было одним из немногих, которые надолго врезались в мою память: однажды я услышала, как маленький мальчик, заметив черепаху в траве, крикнул: "Χελωνα!" Восхищенная черепахами, я принялась считать их по-гречески: mia, duo, treis, tessereis, pente, exi, efta, oktо - oktо chelоnes! Возвращаясь обратно и проходя мимо официанта, я сказала ему по-английски: "У вас есть восемь черепах!" - "Нет! - в ужасе воскликнул он. - Мы не едим черепах!"
Вы, наверное, думаете, бывает ли у меня хоть что-нибудь не шиворот-навыворот?
На первом уроке греческого я выучила слова, обозначающие еду, числа и времена года. Последние звучат особенно красиво. Весна - это anoixi, от глагола ανοιγω ("открыть, откупорить"): год открывается. Лето - kalokairi, буквально "хорошая погода". Phthinoporo - это осень, слово, наводящее на мысль о последнем урожае и перезревших фруктах (группа согласных в начале англоязычному человеку сперва кажется довольно резкой, как будто кто-то выплевывает вишневую косточку). Зима, kheimonas, - это время, когда еле сводишь концы с концами.
А уже после этого идут существительные и глаголы, глаголы и существительные. Но сначала все же существительные - чтобы называть вещи. Затем глаголы - чтобы перемещаться и совершать какие-то действия. Достаточно скоро начинаются времена, в которых употребляются глаголы, и вот тогда возникают сложности. Обычно в этот момент я переключаюсь на другой язык. В испанском я так и не вышла за рамки настоящего времени. Чтобы сказать о том, что случилось в прошлом, я указывала большим пальцем руки за плечо, а говоря о будущем, махала перед собой левой рукой, имея в виду движение вперед. Я выглядела простофилей в Мексике, но мне как-то удавалось есть, пить и покупать пластыри.
Мой босс в "Нью-йоркере" Эд Стрингем научил меня, как по-гречески будет "да" и "нет", и мы оба с досадой отметили, какую путаницу они вызывают. Немецкие слова ja и nein имеют явное сходство с английскими yes и no. Французское oui, итальянское sì и испанское si тоже довольно просты. В отрицании все романские языки, даже португальский, берут за основу один и тот же звук: no, non, não. Но на греческом "да" - это nai (ναι), произносится весьма похоже на "нет" или "неа", а слово "нет", οχι, звучит как "окей", то есть, по сути, как "да". Ну почему жизнь так несправедлива? Иногда во время путешествий я не могу сразу вспомнить правильное "да" для той страны, в которой нахожусь, и мне приходится перебирать весь перечень: ja, oui, sì, nai. οχι произносить приятно, нужно только привыкнуть. Ребенок иногда тянет первый слог - οοοχι с падающей интонацией - в знак протеста. Американцы греческого происхождения иногда называют 28 октября, день, когда Греция вступила во Вторую мировую войну, "днем οχι": премьер-министр Метаксас не разрешил войскам Муссолини войти в страну со стороны Албании. Позже нацисты отказывались принимать οχι в качестве ответа.
Греки часто говорят "да" дважды: nai nai, "да-да", выражая либо одобрение, либо нетерпение. Жест, который сопровождает nai, равносильный нашему кивку, представляет собой изящный наклон головы вниз и в сторону. Говоря οχι, греки вздергивают подбородок - это движение порой кажется излишне резким. Неразговорчивый киоскер, продающий газеты, может показать вам таким жестом, что у него закончилось то, о чем вы просите. Иногда он добавляет: "Консились", что значит "Больше нет".
У греков есть и собственный способ сказать "окей": entaxei (ενταξει), что буквально означает "в порядке", но при этом возвращает нас в классную комнату. Ταξη (именительный падеж в современном греческом языке) означает "класс, классная комната", где от учеников ожидают порядка и дисциплины. Хитрость здесь заключается в том, чтобы помнить, что, хотя в ενταξει ударение стоит на альфе, если вам нужно такси, то ударение следует ставить на последний слог: ταξί. В противном случае вы будете стоять на углу улицы и, как идиот, кричать "Класс, класс!" или "Порядок, порядок!". Как тут догадаться, что вам нужно такси?
Поскольку я не могла вернуться в свое детство и начать учить греческий с младых ногтей, я решила извлечь максимум пользы из того, что есть: использовать для этих целей английский. На самом деле в моем родном языке много греческого. Так же как из соображений вежливости я выучила когда-то первые слова parakalo и efkharisto, я запомнила и некоторые другие просто потому, что они были созвучны с английскими. Когда я приехала в отель "Ахилл" в Афинах и администратор указал мне на лифт, одну из тех крошечных европейских подъемных клетей, которые наводят вас на мысли о блоках и грузах с уроков физики, я решила испытать свой греческий и спросила: "Λειτουργει;" ("Он работает?"). (Кстати, вопросительный знак в греческом выглядит как точка с запятой.) Это слово мне запомнилось, потому что оно созвучно с литургией: ритуалами и молитвами. Администратор, который легко переходил с греческого на немецкий, английский и французский, сказал nai - конечно работает. Кабина показалась мне довольно шатким сооружением, и, очутившись внутри, я испытала желание помолиться.
Дороти Грегори существенно расширила мой словарный запас, у меня целая коробка с записями по греческому языку, некоторые сделаны ее рукой, но что прочно вошло в мой обиход, так это те словечки, которые она использовала при непосредственном общении со мной. Она выбирала какое-нибудь слово из словаря и употребляла его в конкретной ситуации, как, например, в тот раз, когда она сказала: "Διψας;" (Dipsas?) - и я поняла, она спрашивает: "Хочешь пить?" Я знала, что дипсомания[59] - это что-то связанное с неутолимой жаждой, но, услышав, как Дороти использует глагол διψαω во втором лице единственного числа, в настоящем времени, а затем сопоставив все это с собственным пересохшим горлом, я испытала откровение. Ναι, διψαω. Что будем делать с этим? Есть ли в коридоре питьевой фонтанчик? Возможно, именно поэтому я всегда чувствую волнение, когда вижу, как грек поливает растение или ставит миску с водой для собаки. Дать кому-то воду - значит проявить заботу.
Все эти слова - примеры из современного греческого языка, который очень даже жив. Когда англоязычному миру нужно дать чему-то название, он обращается к древнему языку. Многие слова, описывающие природу, пришли из греческого: океан, дельфин, гиппопотам, пион, слон. Некоторые слова, пришедшие из древнегреческого (и сохранившиеся в современном языке), используются сегодня в английском для описания экзотических существ, например octopus - "осьминог": οκτω, "восемь" + πους, "нога" (кстати, я перестала заказывать жареного осьминога в ресторане, узнав, какой он умный), medusa - одно из древнейших морских чудищ, hippocampus - "морской конек". А английское слово "слон", elephant, возможно, связано с нашим старинным другом, финикийским алефом, быком.
Некоторые слова выглядят так, словно пришли напрямую из греческого, но, как оказывается при дальнейшем изучении, они проделали более замысловатый путь. Например, дерево эвкалипт родом из Австралии, а первое использование его названия, образованного из греческих элементов ευ ("хорошо") и καλυπτος ("покрытый"), было зарегистрировано в 1788 году нашей эры. Конечно, и на современном греческом эвкалипт называется ευκαλυπτος, но слово пришло туда из английского, хоть первоисточником и был древнегреческий. Однажды, когда я путешествовала по Пелопоннесу, кто-то при мне назвал ароматное дерево, которое лично для меня выглядело как дикая белая глициния, акацией - ακακια. Я на мгновенье задумалась: а является ли греческая ακακια транслитерацией с английского языка? Что было раньше: слово или дерево? Колючая акация растет в Африке и на Среднем Востоке, ее не привозили из Нового Света. Так что греческое слово предшествовало английскому, а само дерево, без сомнения, появилось раньше слова.
Названия, связанные с природными явлениями, цветами и насекомыми, зачастую бывают местными. Например, когда я была ребенком, мы придумали свое имя для комаров или мошек, которые роились по всему Кливленду душными летними ночами, - "канадские солдаты". Я подхватила это название, даже не думая о том, что оно может звучать оскорбительно для наших соседей на противоположном берегу озера Эри: я просто считала, что эти жучки так называются. Моя бабушка когда-то украшала узкую полоску земли перед домом кустами отвратительного на вид растения под названием живучка. Я не любила его ребенком, не люблю и сейчас, хоть и позволила подруге высадить его в моем саду под названием очиток. Само растение ничего собой не представляет, но, должна признать, своему неофициальному имени соответствует: такое ощущение, что живет оно вечно.
Некоторые греческие названия цветов на деле еще догреческого происхождения: они имеют отношение к людям и языкам, которые предшествовали древнегреческому. Например, слово "нарцисс" (narkissos) было древнегреческим названием цветка, растущего в Южной Европе. А миф о Нарциссе, прекрасном юноше, который влюбился в собственное отражение, - это персонификация цветка, объясняющая его существование. Слово "нарцисс" связано с греческим словом narke ("оцепенение, онемение, наркотическое опьянение"). Гиацинт - еще один цветок, чье название восходит к мифологии: Гиацинтом звали греческого юношу, возлюбленного Аполлона. Последний случайно убил его, и из крови юноши появился одноименный цветок.
В греческом языке есть два слова, которые переводятся как "цветок": древнегреческое anthos и легкомысленное современное louloudi. Для "Греческой антологии", собрания лучшей лирики греческих поэтов, стихи отбирались так, словно это были цветы - получился настоящий словесный букет.
Джордж Оруэлл как-то посетовал на манеру использовать греческие названия для самых обычных английских цветов. Он пишет, что "львиный зев теперь зовется антирринумом, и это слово никто не может правильно написать" (не говоря уже о том, чтобы произнести), "не подглядывая в словарь", а "незабудки все чаще и чаще именуют миозотисом". Оруэлл добавляет: "Как-то печально выглядит будущее английского языка, если мы откажемся от ноготков в пользу календулы". Я согласна: что-то теряется, когда гвоздику называют диантусом, а наперстянка уступает место дигиталису. Но ведь цветы цвели задолго до того, как у человечества появились книги, в которых можно посмотреть их названия, и в тех местах, где эти цветы растут, люди обычно придумывают для них свои имена.
Транслитерации с других языков, как правило, подлежали слова, обозначающие то, что было импортировано в Грецию в наше время. Например, у греков не было своего пива, достойного упоминания, до тех пор, пока в 1832 году Отто фон Виттельсбах из Баварии не стал греческим королем и не привез с собой пивовара. Греки заимствовали обозначение пива μπίρα из итальянского языка (birra).
Многие слова, используемые в медицине, взяты из греческого. Вероятно, потому, что значительная часть того, что мы называем медициной, зародилась в Греции. Врачи произносят клятву Гиппократа (правда, она не начинается со слов "Не навреди", это миф). Традиционно Гиппократа считают первым, кто стал рассматривать болезнь как естественное явление, а не наказание богов. Кадуцей, посох, обвитый двумя змеями, обычно изображенный на задней двери машины скорой помощи, пришел из греческой мифологии: он напоминает посох Асклепия (сына Аполлона и врачевателя), который обвивает одна змея. Как по мне, греки были слишком высокого мнения о змеях. Хотя они, конечно, лучше пиявок.
Я долгое время полагала, что такие слова, как "оториноларинголог" (врач, лечащий заболевания уха, носа и горла, - проще говоря, лор), "офтальмолог" и "ортодонт", - греческого происхождения, и так оно и есть, но не в привычном нам смысле: древние греки не получали консультации таких специалистов и не носили на зубах брекеты. Оратор Демосфен не обращался к логопеду: по легенде он наполнял рот камешками и тренировался произносить речь при шуме прибоя[60]. Позже, убрав камешки, он обратился к аудитории - и его голос зазвучал сильно и чисто. А вышеупомянутые слова собрали из отдельных греческих корней, когда появились соответствующие медицинские дисциплины. Получились эдакие лингвистические монстры Франкенштейна.
Образованные медики викторианской эпохи, вероятно, изучали латынь и греческий, хотя не все врачи были знатоками античности. Тем не менее, когда пришло время придумывать названия для новых явлений, они обратились к греческому языку. Может, потому, что это был самый старый, самый стабильный, самый проверенный источник. Возможно, сыграла свою роль склонность людей к мистификации: экстравагантные слова производят впечатление. В древнеанглийском были свои названия для разных органов, частей и субстанций тела: легких, крови, почек, кишечника, локтей, коленей. Не было нужды использовать греческие слова, однако язык благодаря им только выиграл: теперь у нас есть два способа сказать одно и то же. Можно даже утверждать, что греческие слова создают некую успокоительную дистанцию между нами и нашими телами. Что вам больше понравится: синдром теннисного локтя или эпикондилит? Водянка головного мозга или гидроцефалия? Греческие термины облагораживают болезнь, даже если им не удается ее устранить. Заболевание печени - гепатит. Нефрит поражает почки. Артрит - моя мама всегда ошибочно называла его артуритом - затрагивает суставы, но звучит абстрактнее, чем "болезнь суставов" (хотя лично я бы не хотела иметь ни то ни другое).
Благодаря греческому языку части тела и названия врачебных профессий звучат серьезнее, внушительнее, и некоторые врачи могут использовать это в своих интересах. Как-то летом я обнаружила, что у меня появились зеленоватые пятнышки на пальцах ног (я тогда проводила много времени босиком на пляже), и спросила о них врача. "Это просто пигмент", - сказал он, использовав в диагнозе причудливую замену для слова "цвет". Если бы хирурги знали, что слово "хирургия" происходит от древнегреческого cheirourgia - χειρ ("рука") + εργον ("работа"), что означает "дело рук, рукоделие", и может с тем же успехом относиться к вышиванию (а не только к операциям на головном мозге), возможно, спеси бы у них поубавилось.
Все мы просто люди, гоняющиеся за теми же мечтами, которые когда-то вдохновляли наших предков. Взять хотя бы изобретателя современного вертолета Игоря Сикорского, который, по сути, продолжил дело Дедала. Последний был прирожденным инженером: он сделал крылья из перьев и воска и вместе с сыном попытался с их помощью улететь с Крита. Все знают, что произошло: Икар приблизился к солнцу, воск растаял, и он упал в то, что сейчас называется Икарийским морем[61]. В слове "вертолет" (по-английски helicopter) объединены два корня: helix ("спираль") и pteryx ("крыло" - найдите тот же корень в слове "птеродактиль"). По-простому мы называем вертолет "вертушкой".
Или вспомните телефон, запатентованный Александром Беллом. В основе термина лежат греческие слова, означающие "далеко" (τηλε) и "голос" (φωνη): "голос издалека". Ирландское слово для телефона - guthan, что можно перевести как "голосовая коробочка"; оно создано путем добавления суффикса к ирландскому слову "голос". Иногда мы называем телефон "трубкой", но создатель хотел найти новое наименование для своего революционного изобретения, и так "телефон" закрепился в нашем лексиконе. Почему, придумывая названия для чего-то нового, мы опираемся на мертвые языки? Может, потому, что, используя слова древних языков, мы добавляем этим названиям весомости?
Авторитетным источником в отношении древнегреческого языка является греко-английский словарь Лидделла и Скотта, впервые опубликованный в 1843 году. Происхождение книги окутано тайной: по одной из версий, издатель обратился к студенту по имени Роберт Скотт с идеей создания греко-английского словаря, и Скотт согласился - при условии, что будет работать над ним в соавторстве со своим другом Генри Джорджем Лидделлом.
Говорят, Лидделл был типичным оксфордским преподавателем и деканом. Высокий, седой, с аристократичными манерами, он был рукоположен по англиканскому обряду и служил священником принца Альберта, мужа королевы Виктории. У Лидделла с женой было десять детей; одной из его дочерей, Алисе Лидделл, предстояло стать "самой знаменитой девочкой в английской литературе". Чарльз Лютвидж Доджсон любил наблюдать из окна библиотеки, как она играет с сестрами в саду у дома декана. Девочка вдохновила его - уже как Льюиса Кэрролла - на создание историй, которые затем превратились в "Алису в Стране чудес" и "Алису в Зазеркалье". Он был одним из первых, у кого появился фотоаппарат, и с удовольствием фотографировал Алису в разных костюмах и позах. Сегодня его могли бы обвинить в сексуальных извращениях. Расположения Алисы Лидделл добивался и Джон Рёскин[62], но, так и не проникшись нежными чувствами ни к одному из поклонников-литераторов, она вышла замуж за игрока в крикет Реджинальда Харгривза.
Итак, Лидделл и Скотт приступили к работе в 1834 году. По сути, они перевели греко-немецкий лексикон Франца Пассова, который, в свою очередь, взял за основу работу Иоганна Готлоба Шнайдера начала XIX столетия.
Для филологов-классиков отличие лексикона от словаря заключается в том, что в первом содержатся слова, встречающиеся в работах определенных авторов, с цитатами и определениями. Пассов начал с Гомера и Гесиода, затем перешел к Геродоту; Лидделл и Скотт вплотную занялись Геродотом и Фукидидом. Биограф Лидделла так описывает их метод: "Узус каждого слова отслеживался от самого простого и рудиментарного значения до всевозможных производных и использования в метафорах... Каждый набор значений иллюстрировался - настолько глубоко, насколько было возможно - историческим контекстом: подходящими цитатами из авторов предыдущих периодов".
Карьера Скотта привела его в Корнуолл, где у него не было возможности продолжать работу над лексиконом (тогда, как вы понимаете, не было электронной почты). Лидделл стал деканом колледжа Крайст-Чёрч в Оксфорде. В июле 1842 года он пишет Скотту: "Вы будете рады услышать, что я почти закончил Π [пи]... этого двуногого монстра, который в древности, должно быть, ходил, широко расставив ноги, иначе он никогда бы не сумел перешагнуть такое огромное пространство, какое занимал и всегда будет занимать в лексиконах". К тому времени, когда Лидделл опубликовал восьмое издание словаря (спустя 54 года, в 1897-м, за год до смерти), в него уже была включена терминология драматургов и философов. Позже Генри Стюарт Джонс еще расширил словарь. Издание 1968 года с дополнением насчитывает более двух тысяч страниц.
До Лидделла и Скотта единственным способом изучения греческого языка для англоговорящих людей была латынь. Как написали Лидделл и Скотт в предисловии к словарю, их целью было "поддерживать и сохранять живым тот язык, который, будучи органом поэзии и ораторского искусства, полон живительной силы и огня, грациозен и напоен сладостью, богат до избыточности, тот язык, на котором написаны благороднейшие произведения человеческого гения, ставшие бессмертными, - произведения, слабое отражение которых можно увидеть в подражаниях и переводах, но чью совершенную красоту в силах постичь только тот, кто может читать сами слова, а также их интерпретацию".
Среди элементов, которые делают язык языком и добавляют ему живости, следует назвать те маленькие, не поддающиеся четкому определению необязательные слова, которые помогают нам выстроить связь с собеседником. Это может быть сленг, какие-то идиомы или детский лепет. Лингвисты сухо называют их словами-паразитами; в греческой грамматике они известны как частицы. В английском мы все время используем такие слова и порой просто не можем без них обойтись. Если же мы начинаем стыдиться и пытаться всеми силами избегать их, то наш язык оказывается буквально связан. Некоторые с сожалением отмечают, что эти дополнительные слова слишком вольные и часто повторяются, жалуются, что нынешние дети ленивы, плохо умеют выражать свои мысли и разрушают красоту и точность языка. Однако мы используем эти выражения с древности. Они обогащают язык, помогая нам общаться друг с другом.
Однажды я случайно услышала, как молодая женщина на улице поделилась со своим собеседником: "А потом, знаешь, на прошлой неделе я, блин, чуть не рехнулась". Что она пыталась сказать, используя все эти дополнительные словечки? Если сократить предложение до главной мысли, получится: "На прошлой неделе я чуть не рехнулась". Союз "а", наречие "потом", вездесущий универсальный "блин" и "чуть не", смягчающее глагол, - рассыпанные по всему предложению, они взывают к собеседнику и ищут его понимания. Глагол "знаешь", употребленный в середине, добавляет фразе какого-то уюта, одновременно показывая, что женщина еще не закончила свою историю и, возможно, сейчас сообщит о последствиях того, что было вчера.
В английском языке полно частиц, слов и выражений, которые постоянно всплывают в речи, например: "конечно", "так что", "вы знаете", "окей", "в реальности", "по факту", "честно", "буквально", "фактически", "по крайней мере", "я имею в виду", "довольно", "в конце концов", "эй", "черт", "разумеется", "понимаешь?", "это я так". Их использует не только молодежь. Некоторые являются вводными словами в предложении: "надеюсь", "конечно", "безусловно". Другие выражают отношение говорящего ("и более того") и вызывают в воображении грозящий кулак. Благодаря этим словам разговор не прерывается. Не неся особого смысла, они являются душой языка.
Маленькие словечки помогают расположить к себе человека, вовлечь его в разговор. Однажды в раздевалке у бассейна я спросила: "А что, горячей воды нету?" Будь мой собеседник моего возраста или старше, я могла бы сформулировать вопрос иначе: "Горячей воды нет?" Но я разговаривала с молодой девушкой. Мой выбор слов не был сознательной манипуляцией; скорее, я спонтанно решила не выделяться из толпы (что довольно трудно в общественном бассейне). Точно так же в разговоре я могу сказать: "Короче, я просто обалдела", но если бы я писала кому-то, то сделала бы эту фразу более сдержанной: "Я была под впечатлением".
В письменной речи тоже есть свои слова-паразиты: "как если бы", "так и есть", "как бы то ни было", "без лишних слов" - некоторые из них более формальны и напыщенны, некоторые менее. Орин Харгрейвс в книге "Об этом уже говорилось ранее: руководство по употреблению и злоупотреблению клише" (It's Been Said Before: A Guide to the Use and Abuse of Clichés) отслеживает, с какой частотой люди, пишущие профессионально (и особенно журналисты), используют ходульные идиомы и клише. Как у редактора, у меня частенько возникал соблазн их вымарать: оборот "по правде говоря", используемый как связка, звучит уж слишком затерто.
Разные служебные слова и междометия определяют речевые паттерны друзей, особенно если они поэты или писатели со специфическими языковыми привычками и над ними довлеет необходимость самовыражения. Один такой мой друг-поэт часто повторяет: "И... и... и..." Мне хочется выкрикнуть: "Ну давай уже!" Другой знакомый везде вворачивает конструкцию "да я вроде только что", например: "Да я вроде только что положил свой телефон на скамейку в парке". Фраза приобретает слегка самоуничижительный оттенок, как будто человек расписывается в собственной глупости. Есть люди, которые постоянно кивают во время разговора или вскидывают брови, как бы призывая вас в свидетели. (Сопротивляйтесь!) "И тыды и тыпы" - еще один вариант той фразы "заикающегося поэта", один мой друг часто ее повторял. Некоторые из этих присловий не лишены очарования. Мне вспоминается Уильям Бакли-младший[63], который заикался и прищелкивал языком во время спора. Другой пример - Дэвид Фостер Уоллес[64]. В своих эссе он для большего эффекта постоянно использовал "ну и в общем" - как некий фирменный знак.
И как только мы обходились без "окей"? "Окей" - это точка опоры (окей, а теперь я собираюсь написать об "окей"); с помощью этого слова мы допытываемся ответа от слушателя (я собираюсь поговорить об "окей", окей?); им мы обозначаем начало конца дискуссии (вот и все, что я собиралась сказать, окей?). "Окей" стало настолько характерным для неформальной речи, что мы играем с ним, сокращая в СМС до одной буквы К, или произносим утрированно на австралийский манер "кай?".
В английском множество речевых оборотов, которые звучат очаровательно, но порой вовсе не поддаются определению. И знаете что? То же самое было и в древнегреческом. Именно благодаря этим выражениям Сократ у Платона кажется таким живым. Они придают языку индивидуальность. Без них человек превратился бы в говорящий автомат. Я была поражена, читая платоновскую "Апологию Сократа": сколько нюансов добавляют речи Сократа эти словечки, они сродни подталкиванию локтем для привлечения внимания, подмигиваниям, гримаскам. Так и вижу, как Сократ словно тычет своего слушателя, когда читаю что-нибудь вроде доверительного "Неужто не знаете?". Герберт Смайт из Гарвардского университета в 1920 году посвятил сорок страниц своей "Греческой грамматики" таким вот выражениям. В 1934 году другой ученый, Джон Деннистон, опубликовал книгу "Греческие частицы", отдав этой теме все шестьсот страниц. Смайт пишет, что частицы "зачастую не поддаются переводу отдельными словами, английские эквиваленты бывают слишком эмоциональными и нескладными по сравнению с легким и грациозным греческим оригиналом".
Одно из первых вводных слов, с которым сталкивается студент, изучающий древнегреческий, состоит из двух частей: μεν и δε. Переводятся они обычно как "с одной стороны" и "с другой стороны". В английском этот оборот, с одной стороны, всегда казался мне очень тяжеловесным, предсказуемым и скучным. А с другой - нет сомнения, что это неделимая фигура речи. В "Нью-йоркере" нельзя написать "с другой стороны", не употребив первую часть, "с одной стороны": мы проверяем такие вещи. Греческий язык не отличается такой строгостью. Люди влюбляются в μεν и δε, их восторгает, как привычное использование этих оборотов раскрывает греческий характер, как будто понятие антитезы является неотъемлемой частью языка.
Одной из самых простых частиц, используемых в современном греческом языке, является καί - это и соединительный союз "и", и наречие "тоже". В списках греки постоянно вставляли καί между словами, и это повторяющееся "и" несло не больше смысловой нагрузки, чем запятая. Грекам поэтому никогда не приходилось думать о запятой в перечислениях. Καί εγω переводится как скромное возражение: "Я со своей стороны"; в разговорной речи есть соблазн перевести его как "имхо". Однако καί имеет еще и другое значение - "молить, просить" - и является эмоциональным акцентом в предложении, например: "А как бы вы объяснили частицы, скажите на милость?" В сочетании с другими частицами καί, как пишет Смайт, "часто приобретает смысловой оттенок, который трудно перевести". Τι καί (буквально "и что"), выражаясь мягко, можно перевести как "что за ерунда!". Ну а в более грубой манере это прозвучит как "какого черта?".
Какого черта, Сократ?
К сожалению, как говорит Смайт, эти непереводимые словесные модуляции всё равно старательно переводят - иногда чтобы сохранить старомодный стиль. И если в текстах Шекспира все эти "поистине" или "сдается мне" смотрятся органично, то в текстах Сократа им вряд ли место, ведь он жил не в елизаветинскую эпоху. Иисус мог сказать: "Истинно говорю вам", но Сократ не был фигурой Нового Завета. Он был реальным человеком, и ему были не чужды слова, услышав которые еврейская бабушка могла бы сказать: "Таки ша".
И что же нам тогда делать? С одной стороны, перевод в лоб не добавит Сократу последователей, с другой - неформальный подход может сделать его слова более правдоподобными. Росселлини в фильме о Сократе вкладывает в его уста итальянское A presto - "До скорого", когда тот прощается с учениками. Смайт отмечает одно из значений выражения μεν δη, которое немного отличается от δε и может переводиться как "Довольно об этом" - так в интерпретации Роберта Фицджеральда звучат слова Одиссея, после того как он разобрался с женихами Пенелопы. У меня они вызвали приступ хохота, но, очевидно, именно так греки и разговаривали друг с другом, когда завершали какие-то свои дела.
Будучи редактором, я привыкла высматривать в тексте клише, повторы и, скажем так, многословие (писателям ведь до сих пор платят по количеству слов). Я настороженно отношусь к таким словам - "заполнителям пауз" в письменной речи, хотя и отдаю себе отчет, что они служат определенной цели. Интересно, будь я редактором Платона, убрала бы я весь этот "сок" из речи Сократа?
В греческом языке есть вещи гораздо более деликатные, чем что-либо в английском. Частицы представляют собой связующий элемент не только при общении, но и в формальной прозе и поэзии. Например, библиотекари Александрии могли с легкостью различить νûν в значении "сейчас, в данных обстоятельствах, как есть", отметив гласную в слове диакритическим знаком, и νυν, то есть "теперь, сейчас" в смысле логического заключения, указывая тем самым, как компетентно заявляет Смайт, на "связь между мыслями говорящего и ситуацией, в которой он находится". В "Нью-йоркере" у нас был свой способ различать разные виды "сейчас/теперь/итак": если они означали "в данный момент", то никак не обособлялись. А вот при использовании в риторическом, стилистическом смысле ("Итак, тебе, думаю, пора") мы отделяли их запятой, чтобы не запутать читателя.
Смайт говорит еще об одной подобной частице, которую он называет "непереводимой τε". Она, как и союз "и", является связующим элементом, который "присоединяет вторую часть сложного предложения и указывает на его связь с предыдущим". О боже мой! Так это же точка с запятой! Может, поэтому пунктуация древних греков не отличалась разнообразием: она попросту была им не нужна. Она уже была встроена в язык.
Для филологов-классиков древнегреческий, конечно, далек от того, чтобы быть мертвым языком. Он живой, он открыт к интерпретациям, он является предметом захватывающих дискуссий. Концепция "Гомер жив и будет жить" - источник бесконечных прений среди ученых, в том числе в вопросе о том, как он использует эпитеты. Об этом можно говорить долго, гомеровский эпитет - это поэтический прием, который вмерз в глыбу времени, как та мумия "возрастом" пять тысяч лет, которую обнаружили в Альпах[65]. И это мне кажется доказательством того, что древнегреческий жив и с ним все хорошо. Отдельные эпитеты по-прежнему пытаются интерпретировать, они вызывают к жизни всё новые попытки перевода. Как же может быть мертвым то, что продолжает развиваться?
В современном греческом языке слово "эпитет" означает просто "прилагательное", но эпитеты у Гомера несут огромный смысл. Эпитет в своей самой простой форме идентифицирует персонаж, наделяет его индивидуальностью. Например, я могу сказать "моя словоохотливая мать" или "та, что наделена бойкостью речи". Творения Гомера могут стать отличным источником советов для писателей-беллетристов: повесьте на своего персонажа какой-нибудь ярлык (связанный с его характерной чертой или делом жизни) и повторяйте его время от времени. Например, эпитет "хитроумный", сопровождающий Кроноса, не дает нам забыть о жестоком нраве этого бога.
В "Илиаде" практически у каждого незначительного персонажа есть некая характерная черта, особенно если тот оказался на смертном одре. Эпитеты, которыми Гомер описывает основных персонажей, указывают на какое-то личное качество, порой весьма неоднозначное, и именно оно часто является катализатором всей драмы. Ахилл неизменно "быстроногий", и все эпизоды, напоминающие нам об этом, только усугубляют ужас сцены, в которой он гоняется за Гектором по всей троянской крепости. Polytropos, эпитет, которым Гомер чаще всего наделяет Одиссея, состоит из слов "много" и "поворот", его переводили бессчетное количество раз самыми разными способами: от "многоумного" и "многомудрого" до "лукавого" и "коварного". Этот эпитет и вдохновляет переводчиков, и ускользает от них. Он характеризует Одиссея как человека весьма непостоянного, что придает его приключениям определенную окраску и заставляет думать, что этот герой мог быть даже подлецом.
Но эпитеты не всегда используются для характеристики героев. В поисках наследия Гомера филолог-классик Милмэн Пэрри в тридцатые годы изучал устную поэзию Югославии. Он сделал радикальный вывод о том, что эпитеты (которые бывают разной длины) были необходимы устным сказителям, чтобы заполнить строчку или обдумать, что же будет дальше. Иными словами, Гомер импровизировал. Эпическая поэзия была устной традицией и поэтому опиралась на повторение. Рапсоды и их аудитория не отличались грамотностью. Им эти повторения не казались чем-то вопиющим.
Наша культура письменная. Мы документируем всё. Мы ценим разнообразие; повторение нас утомляет. Так есть ли у нас нужда в трюках, подобных Гомеровым? Переводчики, исходя из своих предпочтений, или добросовестно следуют за Гомером в использовании эпитетов (Ричмонд Латтимор), или применяют их по мере надобности (Роберт Фицджеральд), или вносят изменения для лучшего понимания текста современными читателями (Эмили Уилсон), или дают им широкую трактовку (Кристофер Лог), или обходятся вовсе без них (Стивен Митчелл).
Но у повторения есть своя цель. До изобретения письменности это был единственный способ что-либо запомнить. В "Одиссее" бараны и овцы Полифема неоднократно описываются как тучные и пушистые, а привычка циклопа загонять овец на ночь и доить их в строгом порядке кажется несколько надуманной. Окей, Гомер, мы поняли: у Полифема могут быть свои недостатки, но он прекрасно ладит с животными и его технология производства сыра не знает себе равных. Но потом выясняется, что существенную роль играет тот факт, загоняет ли он баранов вместе с овцами или нет. Потому что Одиссей использует этих баранов (которые должны быть тучными и пушистыми), соединенных в тройки, чтобы сбежать: он привязывает под ними своих людей (оставив самого крупного барана для себя), а утром ослепленный циклоп, выпуская животных погулять и поглаживая их на выходе из пещеры, не замечает "зайцев". Повторение сродни музыкальной теме, которая создает напряжение.
"Сероглазая Афина" - один из самых известных эпитетов Гомера, который с самого начала привлек мое внимание к этой богине. У меня серые глаза, как у мамы (но не ее подвешенный язык), поэтому мне было приятно думать, что у меня есть что-то общее с Афиной. Гомер описывает глаза только некоторых персонажей. У Геры взгляд "волоокий", а это, как мне кажется, значит, что ее глаза широко посажены, они темно-коричневого цвета и в них угадываются сила и упрямство. Если глаза Афины так важны, эпитет "сероглазая" призван передать что-то в ее характере.
Слово, которое Гомер выбирает для Афины, glaukopis (γλαυκωπις), состоит из корня op, знакомого нам по слову "оптика" и названию чудища "циклоп", и корня glaukos, обладающего рядом значений, одно из которых - "серый". Древнегреческий поэт также использует glaukos для описания моря: мое воображение рисует нечто серо-зеленое, но, как и в случае с "винноцветным" (oinops), glaukopis может относиться к качеству, а не к цвету. В таком случае оно означает не глубокую пучину моря, а его блестящую поверхность. "Сероглазая" - традиционный перевод эпитета glaukopis, который используют и Латтимор, и Фицджеральд. Вариативное написание прилагательного "серый" (gray в американском варианте языка и grey в британском английском), казалось бы, не несет смысловой разницы, но она тем не менее есть. Grey дает ассоциацию с английским словом "глаз" (eye), возможно сообщая ему дополнительный смысловой оттенок - "блеск, сияние". В издании Гарвардского университета слова "Афина со сверкающим взором" сопровождаются комментарием: перевод "сероглазая" допустим, но с оговоркой "если имеется в виду цвет, то он почти наверняка голубой".
Мы считаем, что у греков оливковый цвет лица и темные глаза, как у латиноамериканцев, но некоторые предки древних эллинов пришли с севера. И даже сегодня можно встретить греков с выразительными бледно-голубыми глазами, словно подсвеченными изнутри Средиземным морем. Безусловно, существует столько же оттенков синего, сколько и серого: васильковый, сапфировый, королевский синий, темно-синий, аквамариновый, кобальтовый, лазурный, индиго, веджвудский синий[66], цвет морской волны, металлический, пепельно-синий. А еще голландский синий, бледно-голубой цвет цикория, растущего по обочинам дорог в Америке, небесный предрассветный синий, голубой цвет гиацинта и гортензии, голубой оттенок яиц дрозда, восхитительный цвет прекрасного расписного малюра[67]. Есть лазурный Элис[68]; синий, как вода в бассейне, голубой, как горящий газ, и пыльно-синий, как голубика. И не забудьте особый оттенок незабудки, а также ядовито-синий цвет волос Мардж Симпсон[69], напоминающий о моющем средстве. У моего отца глаза очень запоминающегося синего цвета, у младшего брата глаза по утрам такого оттенка, какой бывает во время "высокой воды" в Венеции. У старшего брата глаза ясно-голубого цвета, переходящего в серый. Многие утверждают, что у меня тоже голубые глаза, но это не так. Они у меня как у мамы: серые с желтой каймой вокруг зрачка, которая в зависимости от освещения становится зеленой. Если я злюсь или плакала и мои глаза покраснели, они, бесспорно, будут зеленого цвета. Я бы с радостью носила эпитет, описывающий Афину, но в водительском удостоверении нельзя указать свой цвет глаз как glaucous ("сизый").
Переводчики перебрали множество вариантов в попытках описать глаза Афины так, чтобы это раскрывало ее характер. Кэролайн Александер, первая женщина, которая перевела всю "Илиаду" на английский, изначально вслед за Латтимором использовала для Афины эпитет "сероглазая", но, изучив вопрос тщательнее, заменила его на "светлоокая". Александер сказала мне, что, читая Лидделла и Скотта, нашла пример использования Гомером слова glaukopis в качестве глагола, а не прилагательного, - так он описывал глаза льва; глаза могут сиять, но они не могут сереть. Кроме того, у крупных животных семейства кошачьих глаза зеленого или янтарного цвета. И тогда Александер подобрала для глаз Афины поэтичное описание - "цвета мокрых камней".
В статье для "Энциклопедии Гомера" специалист по античной мифологии Лора Слаткин предлагает свой вариант - "среброокая". Роберт Фейглз говорит о "лучезарной богине", что предполагает в ней воодушевление, страсть. Кристофер Лог, мастер анахронизмов, экспериментирует с разными эпитетами: "синильный блеск" (наводит на мысли об алхимии) и "пепельноокая" (приобретает оттенок матовости), а также "островзорая" (может относиться к глазам совы). Грек Павсаний, который задокументировал свои обширные путешествия в самом начале римской эпохи (его часто называют Бедекером[70] Древней Греции), описывая глаза Афины, использует прилагательное "серо-зеленые" (согласно переводу Питера Леви). По одной из версий мифа она является дщерью Посейдоновой - и поэтому ее глаза цвета моря. Леви отмечает и связь с эпитетом "совоокая": слово glaukos похоже на glaux (древнегреческое название совы), и таким образом он выдвигает предположение, что богиня видит в темноте. Бдительная Афина.
Разнообразные издания Лидделла и Скотта дают несколько определений для γλαυκος. Некоторые из них связаны с качеством, другие - с цветом. В сокращенной версии словаря определения представлены широким спектром от "мерцающего, сверкающего, блестящего" до "бледно-зеленого, голубовато-зеленого, серого". Лексикографы уточняют, что если речь идет о цвете глаз, то слово переводится как "светло-голубой или серый", добавляя, что на латыни glaucus означает "цвет оливы, цвет ивы, цвет виноградной лозы" (возможно, оливково-зеленый - это цвет серебристых листьев, а не закуски, начиненной красным перцем). Однако эпитет, который сопутствует Минерве, то есть римской Афине, звучит как "с сияющими глазами". Словарь Льюиса и Шорта, латинский аналог Лидделла и Скотта, определяет glauсus как "яркий, искрящийся, сверкающий, сероватый". Таким образом, определение "сероокая" при описании Афины уходит корнями в тот период, когда греческий язык прошел через горнило латыни.
Я задала вопрос своей учительнице греческого, Хрисанте, что означает γλαυκος в современном греческом. Она ответила практически не задумываясь: "Бледно-голубой". Если вы будете искать слово "синий" (galazios) в словаре современного греческого языка, то найдете в той же статье и "цвет морской волны", и "лазурный", и "небесно-синий". Словарь Уэбстера дает такое определение лазурному цвету: это синий цвет ясного неба. Небо - первое, что приходит на ум, когда речь заходит о голубом цвете. Греческое слово galaxίas ("галактика") означает "Млечный Путь" и отсылает нас к синеватому оттенку молока и к полоске белого в полуночном небе.
Обратившись ко "Второму изданию Уэбстера без сокращений", я обнаружила, что glauco- в сложных словах означает "серебристый, серый" (как листья оливкового дерева?). Например, название глазной болезни глаукомы происходит от греческого слова "светло-серый", "серо-голубой" (как мутный взгляд?). В названии минерала глауконита греческий корень, лежащий в основе, переводится как "голубовато-зеленый" или "серый"; английское слово "сизый" (glaucous) - это "зелено-голубоватый" и "желтовато-зеленый". В онлайн-словаре Уэбстера есть где развернуться. Для цвета, подпадающего под определение "сизый", он предлагает "бледно-желтый", "зеленый" и "светлый голубовато-серый" или "голубовато-белый". Латинское glaucus и греческое glaukos могут быть родственны древнеанглийскому слову, означающему "чистый, ясный". Таким образом, цвет, который ассоциировался с glaukopis, претерпел ряд эволюционных изменений, как меняется и цвет глаз в зависимости от того, во что человек одет или каково его настроение.
Конечно, Гомеру хотелось изобразить глаза Афины прекрасными - поэт не стал бы останавливаться на их описании так подробно, если бы они были похожи на две дырочки, сделанные пальцем в пироге с ежевикой. Глаза богини умные, выразительные. В них читается решимость; порой кажется, что это глаза соучастника, заговорщика. Эмили Уилсон, работая над переводом "Одиссеи", перерыла весь словарь, подыскивая эпитеты для Афины: она награждает ее "сверкающим взглядом", "сияющими глазами", "горящими глазами", "блестящим взглядом", "искрящимся взглядом". Богиня у нее и "совоокая", и "ясноглазая", и "острозоркая". Ее глаза "пылающие", "суровые". В какой-то момент в переводе Уилсон Афина даже подмигивает. Богиня смотрит простым смертным прямо в глаза. Благодаря своему взгляду она становится им равной. Возможно также, что, подобно "розоперстой" Эос и "винноцветному" морю, богиня зовется "сероглазой" не из-за того, как выглядят ее глаза, а из-за эффекта, который они оказывают на того, на кого устремлен взгляд ее - я бы сказала бледно-зеленых, голубовато-зеленых - глаз, полных очарования.
Все эти размышления об оттенках серого, голубого, зеленого, желтого и серебристого, о характерных особенностях (таких же разнообразных, как настроение неба и моря) берут начало в одном-единственном древнем составном прилагательном γλαυκωπις, описывающем богиню, которая печется о нашем благополучии. Все они кажутся мне доказательством жизнеспособности слов, их адаптируемости, силы и стойкости. Хорошие слова никогда не умирают. Они продолжают жить.
Глава 4. Дорогая Деметра
Когда в 1970 году я уезжала из Кливленда в колледж, я была как запечатанная бутылка молока: цельная и непроницаемая для опыта. Когда меня спрашивали, откуда я родом, я говорила: со Среднего Запада. Если расспросы продолжались, я говорила: из штата Огайо. И если интерес по-прежнему не был утолен, я сообщала, что родилась в Кливленде. На Западной стороне. Рядом с зоопарком. С Кливлендом связана одна примечательная история: этот город печально известен тем, что там загорелась река[71]. Местные диджеи называли его "лучшей локацией в истории нации". Мы же - "недоразумением на озере".
Я ходила в католическую среднюю школу для девочек. К тому времени, как мне исполнилось восемнадцать, я успела побывать не дальше Детройта на западе, Колумбуса на юге и Ниагарского водопада на востоке. Озеро Эри было моей самой северной точкой. Я спала и видела, как буду учиться в школе-интернате в Швейцарии, освою французский, немецкий, итальянский. Колледжи Рэдклифф, Смит и Уэллсли[72] были из области фантастики. Мой отец мог позволить себе отправить меня разве что в один из государственных университетов штата Огайо. А еще он хотел, чтобы я осталась в Огайо. Я же была полна решимости сбежать оттуда.
Когда я училась в старших классах средней школы, один мой друг, который в тот момент изучал колледжи для поступления, сказал мне: "Тебе следует пойти в Ратгерский университет - он славится своей кафедрой молочного дела". У меня тогда был пунктик насчет коров. Эти неспешные создания с материнскими инстинктами вызывали в моем воображении сцены из пасторальной жизни. Мое нежное к ним чувство распространялось на все аспекты молочной промышленности: амбары, силос, молоко, сыр, картины с изображением коров. В конце концов я даже начала водить молочный фургончик в Кливленде - это была моя лучшая в жизни работа (фасовка моцареллы на сырном заводе в Вермонте была худшей, а редактирование текстов в "Нью-йоркере" - самой продолжительной).
Будучи подростком, я мечтала о том, чтобы завести трех коров и одного бычка на молочной ферме, где много зелени и нетронутая природа, предпочтительно в Вермонте (изначально моя мечта простиралась до Садового штата[73]).
Ратгерский университет, хотя по его названию и кажется, что он входит в Лигу плюща[74], является основным государственным университетом Нью-Джерси, и обучение в нем стоило всего на 200 долларов за семестр больше, чем в каком-нибудь государственном университете штата Огайо. Эту сумму я могла скопить сама, подрабатывая после учебы (я приклеивала ценники на одежду в магазине уцененных товаров "У дяди Билла"). И я подала заявление в Дуглас, женский колледж Ратгерского университета.
Мой отец смягчился, и осенью 1970 года мы отправились на восток по Пенсильванской магистрали. Мы добрались до Норристауна и остановились на ночь в "Короле Пруссии" (меня всегда радовали подобные названия), а утром поехали по магистрали Нью-Джерси в Нью-Брансуик. Доставив меня в студенческое общежитие, отец обнял меня за плечи, быстро клюнул в щеку и сказал: "Не люблю долгих прощаний". Он слегка запрокинул голову, чтобы я не видела его навернувшихся слез. Мне тоже было грустно, но это был поворотный момент: я добилась того, чего хотела, и ни капельки не жалела.
На Джордж-стрит находились "Продуктовый магазин Дейва" - весьма незатейливое название для бакалеи - и какой-то ветхий домишко с растениями пурпурного цвета, росшими на крыльце. Они напоминали сирень, но ведь она цветет только весной. В каком зачарованном, диковинном месте я очутилась! Сиреневый цветок оказался глицинией - она продолжает цвести, если ее обрезать. С тех пор я не раз вдыхала ее аромат на Капри и Корфу, ела[75] на острове Мартас-Винъярд и даже посадила собственную лозу на Рокавее, где она оплетает мое бунгало.
Но самое интересное в моем побеге из Огайо заключалось в том, что у многих уроженцев Нью-Джерси были друзья, которые отправились в противоположном направлении. "В Огайо полно хороших учебных заведений, - говорили они. - Есть Оберлинский колледж, Хайремский колледж, Западный резервный университет Кейза. Почему ты приехала сюда?"
Во-первых, в Нью-Джерси был океан. А я никогда до этого не видела океан. Я больше ничего не знала об этом штате, я думала, что его столица - Атлантик-Сити[76]. Мой новый друг, ужаснувшись, что я никогда не была на океане, взял у кого-то машину и отвез меня в Эсбери-парк[77]. Я помню, в какой трепет меня повергло осознание, что океан где-то на востоке. В Кливленде большая вода всегда была на севере. Изменилось мое мироощущение относительно всего континента!
Моим первым курсом по английскому языку в Дугласе были "Автобиографии", мы начали с поэтических сборников Сильвии Плат[78]: "Колосс" и "Ариэль". Ее самоубийство меня разозлило. У меня было ощущение, что меня, первокурсницу, знакомят с чем-то безобразным; я узнала, что такое отчаяние. Ее публиковали, она училась в Смит-колледже, вышла замуж за симпатичного британского поэта[79], у них родились дети - у нее было все. Но она, кажется, так и не сумела оправиться после смерти отца[80]. Читая ее стихи, я не могла отделаться от мысли, что как будто должна сопереживать ее стремлению к смерти.
Вторая книга, которая оказала на меня большое влияние, называлась "Воспоминания о католическом девичестве" Мэри Маккарти[81]. Она была не согласна с мнением, что должен существовать какой-нибудь бог, потому что кто-то - или что-то - сотворил Вселенную: разве сложно представить, что все это время Вселенная существовала сама по себе? (Наверняка у этой ереси уже есть название.) Меня ужаснули некоторые вещи, которые писала Мэри Маккарти. Хорошо, она не верила в Бога, но неужели нужно было непременно оскорблять его? Я бы оставила себе пути для отступления. Я поделилась этими мыслями на уроке и, когда профессор сказал, что он сам атеист, была в шоке. Он мне успел понравиться, но я была католичкой - как же мне теперь испытывать симпатию к атеисту?
На обратном пути в общежитие я поймала себя на том, что молюсь. Это моя привычка, способ поговорить с самой собой, не чувствуя себя при этом безумной. "Боже, пожалуйста, не лишай меня веры в тебя". Перед следующим занятием у меня случилось озарение. Разве непогрешимость, согласно которой Папа не может ошибаться в вопросах веры, потому что он непосредственно подчиняется Богу, не столь же абсурдна, как уверенность императора Японии в своем происхождении от солнца? Вся моя система взглядов вдруг рухнула: Отец, Сын и Святой Дух. (Может, именно от этого меня старался оградить отец, не желая отпускать из Огайо?) В любом случае я вдруг обнаружила, что человек может называть себя вслух атеистом, но при этом утверждать, что, говоря словами из Катехизиса, Римско-католическая церковь является единственной настоящей святой католической и апостольской церковью.
Бутылку молока распечатали.
Вскоре я уже записывалась на курсы с такими экзотическими названиями, как астрономия, экзистенциальная философия и мифология. Я бросила астрономию (слишком много математики) и ушла с головой в экзистенциализм, но именно мифология стала для меня откровением. Ее читала профессор Фрома Цейтлин, которая задавала нам выдающиеся произведения: "Орестею", Гомеров "Гимн к Деметре", работы Клода Леви-Стросса, чей антропологический подход к мифу является основой структурализма, Мирчи Элиаде, румынского историка религии, и Карла Юнга, швейцарского психиатра, который разработал теорию архетипов.
Профессор Цейтлин только начинала свою преподавательскую карьеру, но у нее сразу появилась поклонница. Фрома Цейтлин была вдохновенным лектором и читала курс по мифологии так, что искры летели. В 1976 году она переехала в Принстон, где преподавала в течение нескольких десятилетий. Она получила известность благодаря своему подходу к античной литературе, с которым мне посчастливилось познакомиться еще будучи на втором курсе ("Вы учились у Фромы Цейтлин?" - с благоговением в голосе спросил меня спустя годы один филолог-классик). Особенно красноречиво она рассказывала нам о Великом круге (круговороте жизни и смене времен года), а также о матери-земле Гее, когда разбирала с нами миф о Деметре и Персефоне и связанные с этим мифом Элевсинские мистерии.
Посвященные в обряд мистерий шли процессией из Афин в Элевсин по священной дороге, вдоль которой располагалось множество гробниц. Никто точно не знает, какими именно были эти мистерии, но они были как-то связаны со смертью. Элевсин был центром поклонения Деметре, богине плодородия. Среди греческих богов она была матушкой-природой. Ее дочь Персефону, которую часто называли Корой (что означает просто "девушка"), похитил Аид и увез в подземный мир. Ее изнасиловали и похитили - и никто ничего не мог с этим поделать. В исполнении профессора Цейтлин это прозвучало как нечто неизбежное: "Девы всегда оказывались достаточно зрелыми для принесения в жертву". Я была девственницей, и, как и многим моим однокурсницам, мне не терпелось расстаться с этим сокровищем, но я никогда не думала об этом в таком ключе.
Потеря дочери обернулась для Деметры настоящей трагедией: у нее больше не было сил заниматься вопросами плодородия. Никому не удавалось ее утешить, из-за чего страдали и простые смертные. Если матушка-природа не родит зерна, если ничто не растет и ничто не цветет, никто ничего не ест. Горе Деметры привело к голоду. Зевс и остальные боги вдруг поняли, что, если люди вымрут, никто им не будет поклоняться. Боги очень эгоистичны, и поэтому Зевс разрешил невесте поневоле вернуться к маме. Но не все оказалось так просто: прежде чем Персефона покинула царство мертвых, Аид заставил ее съесть несколько зерен граната. Кажется, раньше я и не слышала о таком фрукте. Это красный шар с множеством зернышек, их там непристойное количество - не фрукт, а сплошное семя. Так как Персефона отведала граната - "взяла его семя в рот", - она была вынуждена вернуться в подземный мир.
Такова предыстория Элевсинских мистерий. Люди шли от Афин до Элевсина, проходя мимо надгробий, вспоминая мать и дочь, думая о неизбежности смерти и обещании возрождения. С них брали клятву о неразглашении, и никто не раскрыл содержания мистерий (возмутительно!). Что же было дальше, когда они добирались до Элевсина? Слушали ли они лекцию, или смотрели представление, или закрывали глаза и предавались направленной медитации? Что им удавалось узнать? Я хотела быть посвященной!
Профессор Цейтлин предлагала очень яркую интерпретацию этого мифа, давая объяснение смене времен года: когда урожай созрел, его собирают, и земля оказывается пустой; деревья сбрасывают листья и стоят голыми всю зиму; но весной они выпускают маленькие листочки, тем самым возрождая наши надежды. Было время, когда люди не знали, просто не могли поверить в то, что однажды весна придет снова. Честно говоря, каждый год, когда зима затягивается до апреля и мая, я едва верю, что весна снова наступит. В общем, несмотря на весь этот мрачный сценарий - изнасилование, смерть, зиму, - было приятно знать, что страданиям все-таки придет конец.
Кульминацией лекций профессора Цейтлин стала антропологическая концепция Великого круга. Круговорот жизни с земли начинается, землей и заканчивается, точно так же как времена года переходят от жизни к смерти и затем снова к жизни. Это не означает, что человек не испытывает страданий, когда он умирает (или когда он в браке), это означает, что если жизнь и уступает место смерти, то затем смерть непременно дает дорогу жизни.
В тот весенний день я, окрыленная, бежала по лужайке, чтобы успеть на автобус, идущий через весь город в Ратгерский университет (у меня была лекция по экзистенциализму). И вдруг я поскользнулась на мокрой траве, взмыла в воздух и приземлилась прямо на задницу в самую грязь. Женщина, которая сидела на вершине холма и оказалась свидетелем этой сцены, указала на меня пальцем и расхохоталась. В тот день я не поехала на лекцию по экзистенциализму (пропустила, вероятно, "Тошноту" Сартра) и вернулась обратно в общежитие - мокрая, но в полном восторге.
Я пролила молоко. Я была открыта для мистерий, с нетерпением ждала, что же будет дальше, готовая к новой наполненности.
Подход профессора Цейтлин к мифологии отличался от всего, что я знала ранее. Начиная с "Улисса" в кинотеатре "Лицей" в 1950-х годах и заканчивая блокбастером 2017 года "Чудо-женщина" про принцессу амазонок, - привлекательность мифологии не знает временных рамок. Классические списки работ по этой теме (если, конечно, их можно назвать классическими, ведь они направлены не на филологов-классиков) включают в себя "Мифологию" Булфинча и энциклопедический двухтомник "Греческие мифы", составленный Робертом Грейвсом[82]. В них столько вариантов подвигов богов и героев, что у вас может возникнуть соблазн придумать и что-нибудь свое. Последний раз эта коллекция пополнилась произведением под названием "Миф. Греческие мифы в пересказе", созданным британским писателем и актером Стивеном Фраем, который объясняет свою любовь к мифологии тем, что еще в детстве прочитал книгу "Сказки из Древней Греции" (Tales from Ancient Greece). В популярной серии о Перси Джексоне, созданной американским писателем Риком Риорданом, двенадцатилетний мальчик переживает фантастические приключения, порожденные греческой мифологией. Среди всего этого многообразия самые доступные с точки зрения подхода, пожалуй, книги Эдит Гамильтон "Греческий путь", "Римский путь" и "Мифология", пользовавшиеся небывалой популярностью в Америке в середине XX века. Именно на ее интерпретации греческой культуры выросло не одно поколение американцев.
Долгие годы я воспринимала Гамильтон как старомодного автора (как будто это вообще могло считаться недостатком для человека, изучающего античность). А еще я ее путала с Маргарет Гамильтон, которая сыграла Бастинду в "Волшебнике страны Оз". Обе женщины жили какое-то время на Манхэттене в районе Грамерси, обеих любят и уважают за их вклад в культуру. Все помнят знаменитое узкое лицо Маргарет Гамильтон, ее острый подбородок и темные брови (а в кинороли - и зеленый цвет лица). На крошечном портрете, напечатанном на обороте моей рассыпающейся бумажной книги "Греческий путь", у Эдит Гамильтон есть некоторое сходство с актрисой (разве что она там без традиционной для Маргарет конической шляпы).
Однако Эдит Гамильтон не была ведьмой (равно как и Маргарет Гамильтон). Эдит родилась в Германии в 1867 году, но выросла в Индиане, где получила домашнее образование. Ее бабушка с отцовской стороны была ярой сторонницей женского обучения. Эдит начала изучать латынь под руководством отца, когда ей было семь. Для окончания образования девочку отправили в Коннектикут, а затем за границу; вместе с сестрой она была одной из первых женщин, зачисленных в Мюнхенский университет. Она зарабатывала тем, что преподавала в школе, а о греках начала писать, уже когда вышла на пенсию. Ей было пятьдесят пять.
Эдит Гамильтон нужно было подтолкнуть к писательству. Она начала с эссе о греческих трагиках для одного театрального журнала; ее работы получились такими понятными, таким захватывающими, что, воодушевившись, она решила продолжать. Ее сборник "Греческий путь" был опубликован в 1930 году и оказался тем, что в издательских кругах принято называть бестселлером: книга стабильно продавалась в течение долгих лет и переиздается до сих пор. Посвятив всю свою жизнь литературе и преподаванию, Гамильтон освоила чтение на языке оригинала и могла пересказывать все эти истории просто и вместе с тем элегантно, безо всяких сносок, ссылок и прочих школьных атрибутов, которые только отвлекают рядового читателя, как субтитры в фильмах на иностранном языке отвлекают американского любителя кино. В "Мифологии", сборнике греческих и римских мифов, Гамильтон в небольшом введении обрисовывает персонаж, который намеревается изучить, а затем очень просто, можно сказать, по-доброму рассказывает его историю и предлагает свою интерпретацию. У нее очень ясный язык, а то, что она старается донести до читателя, оказывается весьма поучительным.
Одна из причин, почему труды Гамильтон стали такими популярными, - она отказалась от академизма. Филологи-классики, как правило, большие снобы: стоит начать читать по-гречески, как перевод сразу кажется бледным подобием, практически профанацией. Они бы не стали тратить время на работы Эдит Гамильтон, или Стивена Фрая, или Рика Риордана, или даже Роберта Грейвса, хотя его энциклопедическое полотно носит академический характер. Но именно эти авторы с их популяризаторским методом знакомят людей с мифологией, и те, влюбившись в античный мир, могут пойти и прочитать Гесиода по-гречески или Овидия на латыни. Что-то ведь заставило меня записаться на курс по античности, и, что бы это ни было, мифология оказалась достаточно привлекательной, чтобы привести меня на тот курс лекций, который, в свою очередь, привел меня к греческому языку, Греции и Элефсису.
Спустя десять лет после окончания колледжа, давным-давно потеряв девственность и пережив новый всплеск интереса к мифологии, я решила своими глазами посмотреть на священную дорогу до Элевсина, или Элефсиса, как он называется на современном греческом языке. Мне хотелось посмотреть на захоронения вдоль всего маршрута, и я надеялась пережить что-то подобное тому, что ощущали посвященные в Элевсинские мистерии. Может, находясь на этой священной земле, обладая свежеполученными знаниями греческого языка, я смогла бы постичь эту тайну? В самом крайнем случае, думала я, просто погляжу, что творится за пределами Афин.
Я так спланировала свое пребывание в Афинах (не послушавшись совета Дороти Грегори), чтобы оно совпало с греческой Пасхой. Она была поздней в том году, в мае. Я и подумать не могла, что все в столице будет закрыто: на Пасху греки уезжают к родственникам в деревню и закрывают магазины на несколько дней. Пока я бродила по окрестностям Плаки[83], у подножия Акрополя, я увидела, как какой-то мужчина насаживал на вертел ягненка на своем крошечном заднем дворе. Мне страшно захотелось тоже отпраздновать Пасху. Может, в Элевсине, который в древние времена был священным местом Деметры, я нашла бы что-то, что связало бы меня с весенними языческими ритуалами.
От Афин до Элефсиса около двадцати двух километров, и путеводитель рекомендовал поехать туда на автобусе, так как "первые пять - семь километров сильно застроены промышленными объектами и утомительны для пешехода". Меня, человека, который провел детство в Кливленде, а позже жил в Садовом штате, не могла отпугнуть такая формулировка. Хотя, конечно, двадцать два километра идти пешком не хотелось. В путеводителе также говорилось, что в Дафни (Δαφνη), в десяти километрах от Афин, находится монастырь, известный своими византийскими мозаиками. Я решила сесть на автобус до Дафни и начать священный путь оттуда.
Мое знание греческого языка на тот момент оставляло желать лучшего, но отступать я уже не могла. Чаще всего с моих губ срывалось Δεν καταλαβα (Den katalava) - "Я не понимаю". Я тренировалась, прежде чем задать каждый вопрос, но если ответ на него был не таким, какой я ожидала услышать, то терялась и не понимала ни слова. Пытаясь найти информацию о паромах с Крита на Родос, я набралась храбрости и позвонила кому-то вроде администратора в порту Пирея, но мужчина, с которым я говорила, наверное, решил, что я возвращаюсь с Крита в Пирей, чтобы дальше ехать на Родос. У меня складывалось ощущение, что всякий раз, когда я хотела куда-нибудь поехать, мне приходилось начинать все заново. У меня опускались руки. Паромы существовали только в том случае, если грек, с которым вы говорите, был владельцем этого судна или получал комиссию за продажу билетов (не забывайте, все это происходило в эпоху, предшествовавшую появлению интернета, и у многочисленных компаний, осуществлявших перевозки на паромах, не было удобных для навигации сайтов). Не получив нужного мне ответа по телефону - а ведь я преодолела свою ксенофонофобию (страх перед чужими телефонами)! - я стала искать стойку информации в порту Пирея и задала все свои вопросы мужчине, сидевшему за ней. И получила все тот же невнятный (или неприемлемый) ответ. "Δεν καταλαβα", - произнесла я. Брови мужчины поползли вверх, и он сказал: "Я вас знаю!" Именно с ним я говорила по телефону.
Во время моей элевсинской экспедиции все греческие глаголы вдруг спрессовались в моей голове в форме прошедшего времени, как будто я двигалась в противоположную сторону. Когда я села в автобус, то спросила водителя: "А вы проходили священный путь до Элевсина?" - на что он едва заметно кивнул в знак согласия. Наблюдаемое из окна лишний раз подтверждало, что путеводитель преувеличивал: пригород Афин, огромные территории, засаженные старыми деревьями, нельзя было сравнить с Кливлендом или Элизабет (штат Нью-Джерси). Мы проезжали мимо базилики, которую я приняла за монастырь в Дафни, поскольку греки, ехавшие в автобусе, начали усиленно креститься, и я вышла. Водитель бросил в мою сторону недоуменный взгляд. "Я прогулялась", - последовало мое объяснение в прошедшем времени. Он только усмехнулся в ответ.
Ага, прогулялась. Идти мне пришлось больше часа, прежде чем я увидела указатель на Дафни. Монастырь представлял собой поросшее листвой сооружение за высокой каменной стеной. Написанная от руки табличка над входом гласила: "Закрыто из-за повреждений в результате землетрясения". В Коринфском заливе и правда было крупное землетрясение - 6,7 балла по шкале Рихтера. Случилось это в 1981 году, и, очевидно, восстановление мозаики не было приоритетной задачей.
И хотя изначально я предприняла эту поездку не для того, чтобы посетить монастырь (да и о византийской мозаике я ничего не знала), оказавшись там, я уже не могла так просто развернуться и уйти. Часто бывает, что какой-нибудь указатель, перевалочный или населенный пункты на карте, выбранные просто как ориентир для поиска места назначения, становятся целью путешествия. Так вышло и с Дафни. Придя туда, я захотела попасть внутрь. Я слышала, что кто-то был по другую сторону стены - поливал сад. Ну и переполох я устроила возле ворот, выдав весь свой убогий словарный запас: "Kalimera! Доброе утро! Есть кто-нибудь?" На звук моего голоса тут же отреагировали громким лаем собаки. К воротам подошел мужчина, и я начала свой сумбурный монолог: "Я шла по священному пути и подумала: попрошу-ка я воды". Должно быть, выглядела я как Страшила, болтающий с Волшебником страны Оз о том, как он встретил Элли на дороге, вымощенной желтым кирпичом. По крайней мере, я знала, как сказать neraki ("немного водички") - уменьшительную форму от nero. Мужчину, казалось, это совсем не впечатлило, и он отправил меня на стоянку, где несколько человек разбили палатки. В монастыре, как я узнала, уже давно не было никаких монахов: теперь он использовался как парк и лужайка для пикника. Ребята в кемпинге дали мне воды и спросили, не из Финляндии ли я. Должно быть, я была очень бледной.
"Новое шоссе переходит в старую дорогу до Дафни" - написано в путеводителе. Современное шоссе, построенное в шестидесятые, представляет собой платную автомобильную дорогу из Афин в Коринф в 80 километрах к западу и не предназначено для пешеходов. Оно напомнило мне загруженную магистраль, проходящую вдоль восточной части Манхэттена, по которой я как-то случайно прокатилась на велосипеде, когда только-только переехала в Нью-Йорк: меня пошатывало от страха, но я все равно продолжала свой путь вдоль узенькой обочины, кожей чувствуя, как в нескольких сантиметрах от меня проносятся автомобили. Больше я подобной ошибки не совершу. Теперь машины со свистом проносились здесь, на священном пути, и каждая третья, будь то грузовик, такси или частный автомобиль, сигналила мне, внезапно возникая откуда-то сзади, отчего я всякий раз подпрыгивала. Многие водители предлагали меня подвезти, но я отказывалась. Я высматривала древние захоронения, но вместо них видела повсюду миниатюрные храмы, стоящие на постаментах: они чем-то напоминали деревенские почтовые ящики. В каждом внутри находились иконка, фитиль в невысокой консервной банке, пачка спичек и масло для лампы в бутылке из-под узо. Это были памятники тем, кто погиб на шоссе. Когда очередной водитель, сигналя, пролетел мимо, мне пришло в голову, что я сама могу стать жертвой несчастного случая на дороге и некому будет воздвигнуть для меня такой алтарь.
Я миновала то, что внешне напоминало какие-то военные объекты, - нефотогеничные участки земли со знаками, запрещающими фотографирование (не очень-то и хотелось). Желто-красные треугольники с черным восклицательным знаком предупреждали о грядущей опасности. Длинный, извилистый холм обещал отличный вид, но, когда он открылся, я увидела лишь нефтезавод и ржавые грузовые корабли в Сароническом заливе. Я прошла мимо фабрик, на которых производилось оборудование для телефонных столбов; мимо магазинов, предлагающих огромный ассортимент разноцветных пластиковых товаров вроде леек и корзин для белья; мимо садовых магазинов, где со скидкой продавались упомянутые выше мини-алтари; мимо автозаправочных станций и еще нескольких нефтезаводов. У меня было ощущение, что я оказалась на окраине какого-то богом забытого промышленного города, например Гэри в Индиане, если не считать небольших оливковых рощиц то тут, то там. В какой-то момент я увидела крошечную ферму с курами, коровами голштинской породы и тюками сена. Рядом с хозяйственным магазином для заводских рабочих находилась единственная древняя мраморная гробница, которую затеняло оливковое дерево.
Дорога, по которой я шла, была липкой от масла. Мои сандалии, целехонькие, когда я только начинала свое паломничество, теперь выглядели потрепанными. Ноги были вымазаны жиром и покрыты пылью. Когда я добралась до Элефсиcа, то не направилась сразу же к руинам, а заскочила в магазин, купила двухлитровую бутылку воды и взяла ее с собой в полиэтиленовом пакете. Святилище находилось недалеко от центра города. Войдя в ворота, я хотела присесть, но грек в билетном киоске не позволил мне передохнуть. Я могла отпугнуть посетителей. Так что я с трудом взошла на холм и расположилась в тени сосен.
После нескольких глотков из бутылки я сунула ступни в пакет и вылила на них оставшуюся воду. Ах... Пластик хорошо держал воду, не протекал. Наверное, я должна была иметь более высокие помыслы, когда смотрела на святилище древнего Элевсина, на плоские крыши современного Элефсиса и дальше на промышленные подъемные краны, чопорно согнувшиеся на набережной; на корабли, покрытые ржавчиной вплоть до отметки уровня воды; на легендарный остров Саламин, дом Аякса Великого, но именно тогда я ощутила огромную благодарность к пластику. Ведь само слово "пластик" греческого происхождения, и его первоначальное значение было вполне невинно - "податливый, изменяющий форму". ΖΑΧΑΡΟΠΛΑΣΤEIΟΝ - это кондитерская, место, где сахару придают форму. В переводе на греческий полиэтиленовая пленка будет διαφανη μεμβρανη ("прозрачная оболочка"). Пластик легкий, универсальный и практически не поддается разрушению (что одновременно является и недостатком). Он не дает вещам портиться. Однако у пластика со временем сформировалась плохая репутация. Именно на тех нефтеперерабатывающих заводах, на которые я сейчас смотрела, мог быть произведен пакет, в который я опустила ноги.
Большую часть того, что нам известно об Элевсинских мистериях, мы знаем из Гомерова "Гимна к Деметре"[84], одного из наиболее ранних документов на греческом языке. Мистерии проходили осенью, во время сбора урожая. Посвященные готовились в Афинах. Один из обрядов требовал, чтобы каждый человек выпил снадобье kykeon (в современном языке это слово означает "каша" или "похлебка"), похожее на то, что просила Деметра, когда прибыла в Элевсин. Однажды, измученная тоской по дочери, богиня в виде простой смертной села у колодца. Ее увидели дочери царицы и привели домой к своей матери, Метанире, и она взяла Деметру няней для своего новорожденного сына. Метанира предложила богине вино, но та отказалась и попросила ячменную воду с мятой, или блоховником (как было написано в переводе Тельмы Сарджент, которая была редактором в "Нью-йоркере" еще до меня). Эдит Гамильтон отмечает, что Деметра попросила того же, что пили фермеры в полях, чтобы освежиться. Авторы книги "Дорога к Элевсину" (The Road to Eleusis) считают, что активным ингредиентом снадобья являлась спорынья - гриб, который растет на диких зерновых, например на ячмене. Они пишут: "Это зелье - галлюциноген; если его использовать с умом и в определенных обстоятельствах, оно воздействует на внутреннее ухо и может вызвать поразительный чревовещательный эффект". Редактор и переводчик тома "Лёбовской серии"[85], посвященного Гомеровому "Гимну к Деметре", Г. Г. Эвелин-Уайт пишет, что употребление такого напитка (чем бы он там ни был) представляло собой некий "акт причастия" и "один из самых важных ритуалов в Элевсинских мистериях, чтивших скорбящую богиню".
Как напоминает нам Гамильтон в своем стройном и выразительном пересказе мифа, Деметра была одной из тех богинь, которым пришлось страдать. Когда ее дочь пропала, она обыскала всю землю. Ни один из богов не сказал ей, что произошло, потому что именно с согласия Зевса его брат Аид и украл Персефону. Гелиос, бог солнца, видел, что случилось, и, когда он рассказал Деметре о том, где ее дочь, и о том, что все было подстроено братьями, она пришла в такую ярость, что покинула Олимп. И сколько бы ее ни уговаривали вернуться, все было тщетно. Боги напомнили ей, что Аид вообще-то неплохая партия для Коры. Его назвали Аидом в честь того места, где он правит, так же как персонаж у Шекспира зовется, скажем, Глостером[86], но настоящее имя бога - Плутон, Πλουτων, от πλουτος, что означает "богатство". И он действительно богат: в его царстве множество душ, ушедших в мир иной. Подумайте о нем как о владельце похоронного бюро: даже людям такой профессии нужна жена. К тому же не все браки, заключенные в период с мая по декабрь, оказываются несчастными.
Наконец, видя, что человечество находится на грани вымирания, Зевс согласился вернуть Деметре дочь. И вот тут-то как раз и настал черед граната: отведав еды из подземного царства, девушка была вынуждена возвращаться к Аиду каждый год. Как и ее мать, она тоже страдалица, потому что, хоть она и возвращается на землю с весенними цветами, ее невинности не вернуть.
Кора беззаботна и мила, как дитя. У нее нет ярко выраженного характера, поэтому эпитет, который подобрал для нее Гомер в "Гимне к Деметре", - "тонконогая". Но она была окружена вниманием: в гимне описаны ее подруги, которые в тот день, когда Персефону похитили, собирали вместе с ней цветы на лугу. Ее свежесть пленяет, но и вызывает зависть. Я вспомнила о Коре-Персефоне, когда читала "Энн из Зеленых крыш", книгу Люси Мод Монтгомери. Иногда, оказываясь на травянистой тропе через луг, окаймленной розами, я все еще чувствую, как живо реагирует во мне на весну молодая девушка. Но ведь когда-нибудь девушка должна вырасти, правда?
Возможно, посвященные тоже как-то освежались, прежде чем войти в святилище Деметры в Элевсине. Я спустилась с холма, поросшего соснами, и вышла на финальный отрезок священного пути. В былые времена меня бы окружала толпа греков. Но в тот день кроме меня там была лишь группа туристов из Франции. Я им завидовала, потому что у них был гид, который рассказывал об этих камнях и все объяснял. Я же ничего не смыслила в археологии. Однако вот что я увидела, вооружившись путеводителем: колодец, у которого присела Деметра, когда пришла в Элевсин, был по-прежнему на месте. Широкие, низкие ступеньки вели к пропилеям - переднему двору, а затем поворачивали к холму. Руины утопали в зарослях мака, ракитника и морской лаванды. Справа от меня находилась пещера Аида, настоящий грот в склоне горы. Может, именно здесь Персефона, владычица царства мертвых, вышла, моргая, на весенний свет. В мифе об этом не говорится напрямую, но она, скорее всего, была беременна, ведь ее изнасиловал бог, а боги не дают осечки. (Место, где Аид овладел Корой, находится на Сицилии.) Здесь же стояли храмы Афродиты и Посейдона. Пройдя мимо нескольких залов, в которых продавались сувениры и толпились люди, в самом конце священного пути я нашла сакральное место - Зал посвященных, квадратное пространство с теперь уже отсутствующей крышей; пол его был выложен огромными кусками камня вплоть до того места, где трибуны, похожие на галерку на стадионе, упирались в склон холма.
Так вот где все происходило. По дороге к внутренней части святилища посвященные видели, конечно, не так много бензоколонок или ржавчины, как открылось моему взору. Они, должно быть, шли мимо полей во время жатвы. Павсаний, путешествуя по Элевсину в I веке нашей эры, писал: "Здесь вам показывают гумно Триптолема и алтарь". Триптолем - элевсинский принц, который первым, как говорит Павсаний, посеял зерно. Это было написано почти две тысячи лет назад, но еще двести лет назад, в 1801 году, эта местность по-прежнему оставалась центром поклонения Деметре. В тот год один предприимчивый путешественник из Англии, некий Е. Д. Кларк, исчез с kistophoros - двухтонной статуей, похожей на кариатиду, с корзиной на голове, несмотря на протесты местных жителей. Питер Леви в своих примечаниях к тексту Павсания пишет: "Подбежал бык, несколько раз боднул статую и с ревом убежал". Сокровище Кларка затонуло во время кораблекрушения возле Бичи-Хед в Восточном Суссексе, Англия. В конце концов статую из святилища Деметры все же подняли с морского дна и установили в Кембридже.
За годы, последовавшие за моим паломничеством в Элефсис, я узнала, что в шестидесятых и семидесятых годах, когда Грецией правила хунта "черных полковников", в Саламинском проливе у подножия города, священного для сельского хозяйства, наступил расцвет нефтеочистительных и прочих загрязняющих природу заводов. Элефсис надолго получил репутацию города, разрушенного промышленным развитием. Как будто весь регион был изнасилован, разорен, принесен в жертву - к слову о том, как принять смерть в самый разгар жизни. Полиэтиленовый пакет, конечно, удобен, но неужели оно того стоило - променять святилище богини плодородия на пластик?
"Сон запрещает мне писать, что находится внутри святилища, - продолжает Павсаний, - и что непосвященным не разрешено видеть, о том они и не должны знать". Ранее в Афинах Павсаний посетил Элевсинион - святилище, предположительно посвященное Деметре. Как сообщает древнегреческий путешественник, он хотел было "описать содержимое, но меня остановило то, что я увидел во сне. Я должен вернуться к тому, что не затронет чувств читателя". Похоже, нам так и не удастся узнать о содержании мистерий: след теряется в самом начале римской эпохи.
Одна из самых милых вещей, которые я видела в Элефсисе, - стела, изображающая сидящую женщину с маленькой девочкой у ее ног. Она сидит с прямой спиной, а ребенок доверчиво что-то ей протягивает. В Элефсисе это было единственное произведение искусства, посвященное материнской любви, которой так много в мифе. Когда я уже вернулась домой, я была поражена любовью, которая связывает матерей и дочерей. Я видела своих подруг, которые стали молодыми мамами. Я не помню, чтобы испытывала что-либо подобное, когда сама была ребенком. Может, только с бабушкой, когда она сажала меня к себе на колени и читала вслух - вероятно, оттуда моя любовь к чтению.
На мое раннее детство пришелся довольно мрачный период в жизни нашей семьи. Мама, подобно Деметре, потеряла ребенка. Мальчик по имени Патрик был старше меня на два года. Самого Патрика я не помню, но выросла с мамиными рассказами о том дне, когда он умер, подробными рассказами, повторяемыми снова и снова, ставшими частью семейной мифологии. Стоял март, плохой месяц, через пару недель Патрику должно было исполниться три года. На завтрак был бекон. Мама сказала сыну подождать: она порежет бекон на кусочки, как только покормит меня. Но он не стал ждать - и подавился. Отец тоже был там, сидел за столом и завтракал. Он поднял Патрика, перевернул его вверх тормашками и стал с силой хлопать по спине, чтобы бекон вылетел из горла. (Никто тогда не знал о приеме Геймлиха[87], теперь же закон обязывает вешать обучающие постеры в каждом ресторане.) На тот момент мой отец сделал все, что мог. Но это не помогло. Мама потом часто описывала, в каком состоянии находился отец. Он никогда не говорил о произошедшем, но по ночам, лежа в постели, давал волю слезам. Все его тело сотрясалось от горя. Он разговаривал с приходским священником и просил у того помощи. Святой отец сказал, что родителям нужен еще один ребенок. Так родился мой младший брат. "Но мое сердце было глухо к нему", - говорила мама. И часто повторяла это прямо в присутствии малыша, который был зачат только для того, чтобы заменить Патрика. (И я еще смела думать, что это мне приходится несладко!) Кто мог выдержать сравнение с широкоплечим мальчиком с каштановыми волосами, в темно-бордовой вельветовой рубашке, с встревоженным выражением лица, который жил на ретушированной фотографии, стоящей в рамке на комоде наших родителей? Вещи, оставшиеся после его похорон, прядь волос и венок, хранились в длинной, плоской коробке в дальнем углу буфета. "Мы никак не могли найти его ботиночки, - сказала мама, - они просто исчезли", поэтому его похоронили без них. По пятницам, отвезя домой бабушку, которая навещала нас каждую неделю, мы стояли на заднем крыльце и смотрели на звезды. Мы спрашивали маму: "Какая из звездочек - Патрик?" И она всегда указывала.
И только спустя много лет я поняла, что чувствую себя виноватой в смерти брата: если бы меня тогда не было за столом во время завтрака, он бы не умер. Все свое детство я пыталась сделать невозможное - утешить мою безутешную маму. Мы обе были без сил и не могли - я учиться, а она учить тому, что связано с бытом, с домом. Я не умела приготовить даже яичницу, не знала, как отстирать пятно на рубашке. К тому моменту, как я поступила в колледж и начала изучать мифологию, я не умела ничего - и при этом упрямо отрицала свое неумение и незнание жизни.
Так вышло, что курс мифологии профессора Цейтлин стал для меня началом освобождения от чувства вины. В своей лекции об Элевсинских мистериях она рассказала, что похищение Коры в одном действии объединяет три этапа, которые проживает женщина: рождение, брак и смерть. Будучи изнасилованной, Кора умирает как дева и рождается как Персефона, владычица подземного царства. В то время я отождествляла себя с Корой: я была девственницей, упивалась сиренью, цветущей вокруг уютных серых домиков нашего общежития. Я была дитя цветов. Студенческий городок стал для меня лугом, на котором Кора играла с подругами, когда Аид внезапно появился из-под земли и забрал ее. До того дня в лекционном зале я боялась взрослеть, боялась обменять свое девичество на жизнь женщины.
Занятия у профессора Цейтлин открыли мне глаза на то, что существуют и другие ролевые модели: я могла быть стервой, охотницей, амазонкой, менадой - одной из безумных последовательниц Диониса. Мифология научила меня тому, что я могла не ограничивать себя ролью девственницы, невесты или матери, ведь на свете много других ролей. Мне не нужно было становиться такой же, как мама. Я могла позволить себе жить.
Теперь же, находясь в Элефсисе, где я собиралась просто хорошо провести время, я вдруг поняла, что все же похожа на свою маму, - и даже была этому рада. Женщины - это некий континуум. Мама, несмотря на свое неизбывное горе, продолжала каждое утро готовить нам завтраки, родила еще одного ребенка, и хотя ни у моего младшего брата, ни у меня так и не появились собственные дети, наш старший брат женат на кукурузной богине (моя невестка из Айовы) и у них двое чудесных сыновей: оба музыканты, одного из них зовут Патриком. Я уехала в Грецию, чтобы быть как можно дальше от своей семьи. Но к тому моменту, когда я решила возвращаться из Элефсиса в Афины, мои родные оказались со мной. На этот раз я, правда, поехала на автобусе.
Глава 5. Склонность к трагедиям
Когда мне было около тридцати пяти, я с головой погрузилась в классический греческий. У меня была стабильная работа в отделе редактирования "Нью-йоркера". Кроме того, я вела курс повышения квалификации для других редакторов, пытавшихся делать карьеру. В то же время мне не хотелось отказываться от ночной смены, ведь это позволяло брать отгулы и заниматься чем-то еще помимо работы. Журнал должна была вот-вот поглотить компания братьев Ньюхаус. Им принадлежали "Вог", "Вэнити Фэйр" и множество других глянцевых журналов, а спекуляции о том, кто займет кресло главного редактора после Уильяма Шона, только разгорались. "Нью-йоркер" отличался стабильностью на протяжении нескольких десятилетий, Шон был его главредом с 1952 года (я тогда только родилась), и мы опасались, что новые владельцы откажутся от наших традиций. Карандаши номер 1?[88] Денежная компенсация за обучение? У некоторых пожилых сотрудников, таких как Эд Стрингем, были свои устоявшиеся привычки, но едва ли новый владелец согласился бы с ними мириться. В ведении Шона было много чудиков, я и сама уже была готова стать одним из них.
Я записалась в Барнард-колледж на курс греческого для начинающих, занятия проводила маститый профессор-классик Хелен Бэкон. Это была уникальная возможность, исторический момент: она набрала курс новичков в последний раз. Но когда профессор Бэкон, рассказывая нам о вечерней звезде Геспер (Венере), сослалась на латинское понятие Vespers ("вечерня"), я не поняла, зачем она это сделала. Меня задело, что греческий преподается через латынь. Я не знала этот мертвый язык, но меня распирало от знания современного греческого. И тогда я отправилась в Колумбийский университет, где записалась на такой же курс. Его читала другая преподавательница, Лора Слаткин. В университете она была новенькой.
Профессор Слаткин была коренной жительницей Нью-Йорка. Она получила образование в Брерли, Рэдклиффе и Кембридже, а затем перешла в Колумбийский университет, получив стипендию. Она была в духе Афины: остроумная, серьезная, привлекательная, с красивыми бровями вразлет. Профессор Слаткин нередко шутила: те, кто пришел на урок неподготовленным, в ответе за ее преждевременную седину. По возрасту я была к ней ближе, чем к моим однокурсникам, но это не означало, что мы могли приятельствовать. Иногда она невзначай сообщала нам что-нибудь о своей личной жизни. Однажды, например, поделилась тем, что ее подруга накануне родила малыша, а она присутствовала при родах, - и слово "схватки", которое мы встречали в древнегреческих текстах, вдруг приобрело новое значение. А потом она, смеясь, рассказывала, как трое докторов наук пытались собрать по инструкции кроватку.
В отличие от студентов, у которых в расписании стояли также и органическая химия, и углубленное изучение латыни, и статистика, и курс по великим книгам западной цивилизации[89], которым Колумбия так славилась, а также академическая гребля, занятия искусством, курение травки и дуракаваляние, у меня был один-единственный предмет, к которому надо было готовиться, и никакой общественной жизни. Благодаря этому я могла полностью посвятить себя учебе, выходя из своего греческого экстаза на несколько часов в день, чтобы съездить в офис и поредактировать чего-нибудь, лишь бы иметь деньги на съемный угол.
Обычно первый текст, с которым сталкиваются студенты, изучающие греческий, это "Анабасис" Ксенофонта. В нем автор рассказывает о продолжительном походе десяти тысяч греческих солдат-наемников в Персии (anabasis означает "восхождение") с 401 по 399 год до нашей эры. В основном речь идет о том, сколько парасангов[90] они проходят в день. Согласно Геродоту и Ксенофонту, парасанг равняется примерно 30 стадиям[91], или приблизительно 5,5 км. И вот солдаты, с трудом передвигая ноги, преодолевают этот путь: по пустыне, вверх по холмам, через скалы, еще раз через скалы, еще раз вверх по холмам, пока наконец не видят море и не кричат: "Thalassa! Thalassa!" ("Море! Море!") И вот они дома.
Впрочем, профессор Слаткин решила пропустить "Анабасис" и дала нам вместо него платоновскую "Апологию Сократа". В ней говорится о суде над Сократом и его смерти от рук государства. Профессор знала, что нужно делать, чтобы мы влюбились в древнегреческий. А еще она использовала новый учебник Гансена и Куинна, который, по ее словам, был улучшенной версией того пособия, по которому она сама когда-то училась (все примеры в нем касались того, как переносить камни с одной стороны дороги на другую). Домашним заданием по окончании первого учебного дня было переписать греческие слова, напечатанные маленькими буквами (ἥλιος - "солнце", Ὅμηρος - "Гомер"), - буквами большими (ΗΛΙΟΣ, ΟΜHPOΣ). Это было удивительно полезно, а изучение новых слов вызывало желание почитать что-нибудь помимо учебника.
После года занятий греческим языком на базовом уровне с профессором Слаткин я записалась на ее же курс греческой трагедии. Мы встретились на девятом этаже учебного корпуса Гамильтон-Холл. Клянусь вам, тут нужна ученая степень уже для того, чтобы найти кабинет! Дело в том, что в Колумбийском университете этажом считается и подвал (и то, что находится под ним, если там, конечно, что-нибудь находится). Гамильтона, в честь которого здание получило свое название, звали Александром. Естественно, он был известным студентом, который бросил учебу во время Войны за независимость, а выглядел корпус так, будто был построен еще при его жизни. Крыша протекала, и потолок осыпался. Профессор Слаткин не отказала себе в удовольствии произнести с определенным изяществом: "Apres moi, le deluge"[92].
В то время я жила в двухэтажном кирпичном доме над квартирой двух братьев, наполовину итальянцев, наполовину американцев. Рано утром я частенько сидела возле своего окна на втором этаже, как монах за молитвами: передо мной на столе лежали греческие тексты, тетради на пружинке и сокращенный словарь Лидделла и Скотта, подарок моего младшего брата. Время от времени я выглядывала на улицу, если по виадуку, ведущему к мосту Хелл-Гейт, проходил поезд.
Профессор Слаткин предложила мне, учитывая мои скромные познания в греческом, выбрать что-нибудь попроще, но я уже как-то прониклась трагедиями. Может, это была моя склонность к драматизации собственной судьбы, может, любовь к мелодрамам, но у меня было такое ощущение, что трагедия помогла бы мне осознать собственные проблемы. Профессор Слаткин выбрала "Антигону" и "Царя Эдипа" Софокла - две пьесы, без знания которых, по ее мнению, никто не имел права выпускаться из университета. "Антигона" заняла большую часть семестра, поэтому "Эдипа" нам пришлось быстренько нагонять за последние несколько недель. Профессор Слаткин выдавала нам распечатки с новыми словами, чтобы мы не тратили свое время на словари.
Я была настоящим ботаником. Я тщательно переписывала греческий текст в свою тетрадь, примерно по десять строк за раз, обращая внимание на каждый диакритический знак, заполняя порой всю страницу примечаниями к вокабуляру - корнями глаголов, существительными с указанием рода и формы родительного падежа, а потом, хорошенько изучив все подводные камни синтаксиса, набрасывала неуверенный перевод Софокла. Мне нравилось видеть, как текст вдруг обретает смысл, отмечать тонкости в использовании времени, вида глагола, наклонения и чувствовать всю силу не поддающихся переводу частиц.
В "Антигоне" есть слова, которые целиком используются в современном английском (например, "миазм"), а также слова, которые отдали ему лишь свои корни. Например, herpo, означающее "ползти, скользить", дало нам герпентологию - науку о пресмыкающихся: змеях, саламандрах и пр. Глагол speiro означает "сеять" или "разбрасывать", а в сочетании с приставкой dia- ("через, сквозь") дает "диаспору", "повсеместное рассеивание". История подарила нам еврейскую диаспору, греческую диаспору, а также "Клуб "Диаспора"". Так называла себя группа редакторов "Нью-йоркера", которым скоро предстояло стать бывшими редакторами журнала.
А еще мне довелось познакомиться со специализированной лексикой филологов-классиков. У них было свое название для всего! "О, да это hapax legomenon", - мог воскликнуть кто-то, имея в виду слово, которое единожды встречается у конкретного автора[93]. Hysteron proteron ("позже раньше") означает перечислить последующее явление перед предыдущим. Моим любимым словом была "лакуна" - пробел в том месте текста, где червь проел дыру в папирусе. И все мы имели склонность к случайной гаплографии: пренебрежению одним из двух повторяющихся слогов, идущих друг за другом[94]. У ученых к тому же было соглашение: если непонятно, какое из двух прочтений рукописи является подлинным, делать выбор в пользу более трудного или необычного варианта. Мне казалось это каким-то извращением (в хорошем смысле). Существовали также указания, касавшиеся поэтической формы и размера, а еще упражнения на метрику. Нужно было разобрать все это, прежде чем приступать к сюжету или персонажу!
Текст, который мы использовали для изучения "Антигоны", написал Ричард Клаверхауз Джебб из Кембриджского университета. На 47 страниц греческого языка приходилось 186 страниц английских комментариев, и это было сокращением более объемной работы, опубликованной в 1900 году. Классики называют этот труд просто Джебб. Я всюду таскала с собой Джебба, как любимую куклу, ломая над ним голову в поезде, пока ехала в гости к друзьям в Бостон. Я держала его на коленях, когда мы играли в бридж, в надежде, что, пока я не смотрю в текст, слова сами собой займут нужные места и предложения обретут смысл, подобно буквам в анаграмме.
Большинству людей известна история Антигоны. Дочь Эдипа хоронит своего брата Полиника, по крайней мере она бросает горсть земли на его тело, чтобы он спокойно мог перейти в царство мертвых. Она ослушалась своего дядю Креонта, нового царя Фив, за что была приговорена к смертной казни. Вспыльчивая Антигона проигнорировала слова Креонта, благодушно полагая, что подчиняется высшему закону. Если бы Антигона не парила, как феникс, над этой трагедией, это была бы пьеса Креонта. Ему хочется думать, что он прав, но к тому моменту, как входит прорицатель Тиресий (всегда плохие новости) и хор фиванских старейшин убеждает Креонта признать, что он заблуждается, уже слишком поздно. Его племянница Антигона повесилась; его сын Гемон, обрученный с Антигоной (да, они были двоюродными братом и сестрой), убивает себя, после чего жена Креонта Евридика тоже кончает жизнь самоубийством, оставляя царя совершенно уничтоженным, в полном одиночестве.
Одна деталь, которая меня поразила в пьесе Софокла, - произведение заканчивается, не успев начаться: когда появляется главная героиня, мы уже видим последствия того, что она собирается сделать, и все дальнейшее прорисовано с безжалостной детализацией. Именно поэтому мы знаем, каково это - быть Антигоной. В одной речи, которую мне каким-то волшебным образом удалось перевести, да так, будто я сама ее и написала, она говорит о ценности брата, ведь, если умирает муж или ребенок, можно вступить в повторный брак или родить другого ребенка. Но брата, рожденного родителями, которых уже нет в живых, невозможно заменить. Мне казалось, я ее понимаю - и я сейчас говорю не о Патрике. У меня было еще двое братьев (старший и младший), и я была особенно близка с младшим. Мне знакомо ощущение, будто я его теряю, хотя речь не шла о смерти. В тот год, мой год под знаком Антигоны, брат совершил немыслимое: он женился. И это положило конец нашей юности, тому времени, когда мы оба жили в Нью-Йорке, тусовались вместе, обменивались шутками, понятными только нам двоим. Признаюсь, он заменял мне общение с друзьями, которых у меня особо и не было. Он был веселым и мудрым, и я предпочитала его компанию любой другой. Однажды нас познакомили с интересным парнем, который позвонил мне на следующий день и пригласил на свидание. Я тогда ушам своим не поверила, посмотрела на телефон с сомнением, словно говоря: "Ты уверен? В компании моего брата тебе было бы веселее". Я и забыла, что для гетеросексуального мужчины я обладала большей привлекательностью, чем мой брат.
Бывает так: читаешь что-то и понимаешь, что выбрал правильное время для этой книги. Будь то классика, которую ты пропустила в детстве, потому что ничего бы не поняла в свои восемь лет (я прочла "Ветер в ивах" и "Паутину Шарлотты", лежа в постели со своим возлюбленным, когда училась в колледже), или что-то, что твое чванство не позволило тебе прочитать, когда книга только вышла, например "Спортивный журналист" Ричарда Форда, но что открывается глубоким смыслом, как только перестаешь задирать нос. Прочитав замечательную книгу об отряде Доннера[95] "Отчаянный перевал" (Desperate Passage), вы, вероятно, больше никогда в жизни не станете выбрасывать остатки еды. Можно многое понять о себе, открывая книгу, но интимного опыта узнавания может и не случиться, если вы должны ее прочитать. Я могла бы корить себя за то, что не занялась латынью раньше или что мне уже исполнилось тридцать, когда я начала изучать греческий. Но я знала: благодаря тому личному, что я привнесла в это изучение (в случае с Антигоной это была история с моим братом), книга подействовала на меня так, как не смогла бы, будь я моложе. Все, что произошло, происходило даже не со мной - я просто переживала последствия того, что случилось с другими, но экстремальный опыт, полученный Антигоной (помните, ее брат приходился ей же племянником), помог мне справиться с ощущением, что я отщепенец в собственной семье.
Побыв Антигоной на свадьбе брата, я вновь примерила на себя этот образ, когда мой брат, словно Тиресий[96], сменил пол и начал новую жизнь - как женщина. Я не могла воспринимать слово "сестра". У меня не было сестры в то время, когда я в ней нуждалась, а теперь я не хотела сестру, особенно пытавшуюся занять место моего брата. Как я узнала позже, это не странно - воспринимать смену пола у члена семьи как его смерть, хотя для того, кто перерождается, это может быть довольно тяжело. "Не очень-то приятно слышать, что ты умер", - говорил мне брат. Поначалу я воспринимала его трансформацию как отказ от нашего общего прошлого. Мне пришлось учиться использовать женское местоимение. Впрочем, говоря о прошлом, я чувствовала себя вправе вернуться к мужскому "он". Однако это произошло только через несколько лет, а пока я потеряла доступ к моему закадычному другу (он был женат), и это было паршиво. Так, как было раньше, уже не будет.
На занятиях профессор Слаткин давала каждому студенту различные научные статьи и просила написать свое мнение. Я размышляла о мотивах Антигоны, зачем она это сделала. И была потрясена, когда узнала, сколько всего написано на эту тему. Лично мне было совершенно ясно, почему Антигона так поступила: она любила своего брата. Она сделала то, что казалось ей самым естественным в этой ситуации, и ее нельзя винить в содеянном: тут не в чем раскаиваться, она просто не могла поступить по-другому. Она все сделала правильно. Помимо "Антигоны" на тот момент я прочла еще одну книгу на классическом греческом языке. Это была "Апология" Платона, и я увидела параллели между Антигоной и Сократом: оба пострадали от рук государства за то, что предпочли истину.
Греческая трагедия, так бывает, может иметь и счастливый конец. Или, по крайней мере, дарить чувство облегчения. Примерно в то же время, когда у меня был начальный курс греческого, где-то на территории университетского городка я увидела объявление: идут прослушивания для постановки Еврипидовой "Электры" на языке оригинала. Поскольку я никогда раньше не имела дела с мертвым языком, я скучала по социальным аспектам изучения (знакомству с местной едой, письменным заданиям, составлению диалогов) и увидела в этом прослушивании уникальную возможность подобраться ближе к древнегреческому разговорному. Я решила попробовать. Белокурая аспирантка послушала, как я читаю Гомеров "Гимн к Деметре", и сказала: "Я бы хотела, чтобы вы были в хоре".
Исполнение греческой драмы "в подлиннике" (или каком-то его подобии) - давняя академическая традиция. В 1881 году студенты Гарвардского университета поставили "Царя Эдипа" на древнегреческом, эту постановку посмотрели шесть тысяч человек. В 1976-1977 годах была основана труппа The Bаrnard Columbia Greek Drama Group, ребята выпустили спектакль "Медея" по Еврипиду. Сегодня они называются The Bаrnard Columbia Ancient Drama Group. Студент Мэтью Алан Крамер, участвовавший в спектакле, погиб в аварии летом того же года, и его семья основала мемориальный фонд "для продвижения пьес, которые он так любил". Перед тем как впервые поехать в Грецию, я посмотрела их спектакль "Циклоп", сатирическую драму Еврипида. Она начиналась с того, что главный персонаж c грохотом выходил на сцену и, сев за клавесин, исполнял прелестную пьесу под названием "Циклопы" французского барочного композитора Рамо. Я смотрела на это как завороженная.
Для первого ознакомления с "Электрой" на английском мы собрались в квартире режиссера, в одном из длинных кварталов жилых домов к югу от университета. Все мы принесли пьесу в разных переводах. У меня сложилось впечатление, что эта трагедия была не лучшей работой Еврипида: Электра и Орест выглядели словно малыши, замышляющие заговор с целью убить маму. У нашей Электры, выпускницы по имени Лавиния, была царственная осанка и впечатляющая академическая родословная: ее мать была специалистом по Данте, а отец - математиком. Студент, играющий Ореста, был немного похож на Грегори Пека. Когда-то он уже играл эту роль в "Эвменидах", где Лавиния исполняла роль Афины. Студентка младших курсов, которая тоже претендовала на роль Электры, получила в итоге роль Клитемнестры и должна была погибнуть от руки Лавинии.
Хор состоял из вскормленных молоком микенских девушек. Они входят, чтобы пригласить Электру на процессию в храме Геры. Нас было четверо: классическая девушка-мажор по имени Хилари, которая выглядела немного напряженной на сцене (но она прочла много всего по-гречески, и поэтому ее попросили возглавить хор); блондинка-херувим, посвятившая себя византийским исследованиям; американка греческого происхождения, которая, несмотря на свое культурное наследие, оказалась незнакома с историей Атрея[97] и ужаснулась, узнав, что затевали Электра и Орест. Четвертой была я.
Режиссер раздал нам ноты и аудиокассеты с записями греческих од, чтобы помочь выучить язык. Хористы репетировали отдельно от остальной части актерского состава, вместе с хореографом. С музыкальным сопровождением еще ничего не решили, но я дала продюсеру номер телефона моего брата (который еще был им на тот момент), он играл на арфе.
Первой трудностью, с которой столкнулся хор, было запоминание слов. Мы использовали восстановленное произношение, к которому я относилась с пренебрежением. По неведению я придерживалась того мнения, что было бы разумнее повторять за современными греками, а не вторить ученым или лингвистам из Кембриджа или Йеля, хотя мне и понравилось восстановленное произношение oi, как, например, в Oi moi - типичном восклицании, принятом в трагедиях (что-то вроде "О горе!" или на идиш "Oй вей"). Многие гласные и их сочетания, характерные для древнегреческого языка, оказались несколько сглажены в современном языке и теперь все произносятся одинаково. Как пишет Джеймс Меррилл в своем раннем романе "Записки Дьявола": "Можно сказать, современный греческий язык перенес инсульт. Гласные - все эти выразительные "ои" и "эи" периода классического расцвета - утратили свой накал, превратившись в затухающий, жалобный "и"".
Древнегреческий текст не столько читают, сколько пытаются истолковать, выдергивая из него отдельные предложения и анализируя, как соотносятся друг с другом его части. В английских предложениях действует заданная схема: подлежащее - сказуемое - дополнение. В греческом же предложении прилагательное, стоящее в конце, может изменить существительное, стоящее в начале, а остальные слова скапливаются между ними, словно пирамида с каким-нибудь особенно важным глаголом на самом верху. Нам предстояло освоить пять замысловатых хоралов и одну элегию, и я часами листала греческий лексикон и сравнивала переводы. Официальный перевод, который мы взяли за основу, принадлежал Эмили Вермель, но я заметила, что наш режиссер повсюду ходит с прозаическим переводом Моисея Гэдеса, который когда-то преподавал в Колумбии. Создавалось ощущение, что классицисты отдавали предпочтение буквальным переводам. У переводчика, попытавшегося воспроизвести греческий стихотворный размер, в результате получился неживой, если не сказать вымученный, английский. Просто греческий по-другому устроен. Погружение в язык может обернуться двумя вещами: вы либо превратитесь в сноба, который будет говорить, что ни один перевод не передаст красоту и тонкость оригинала, либо убедитесь, что было ошибкой делать собственный перевод, который по душе далеко не всем.
Хореография для од планировалась простая, потому что мы не были танцорами. Но при этом она должна была передавать смысл настолько буквально, насколько возможно, потому что не все в аудитории были эллинистами. Мы вели себя как бэк-вокалисты: размахивали руками, строили из себя загадочных существ, гребли на невидимых лодках и обрушивали топор на шею Агамемнона, рассказывая о его убийстве в ванне. Режиссер заклинал нас сохранять самообладание, чтобы, если во время спектакля возникнет какая-то помеха - рухнут декорации или по Амстердам-авеню пронесется машина скорой помощи, - мы спокойно закончили выступление.
Как-то раз мой брат пришел на репетицию со своей арфой. Ему позвонил продюсер и познакомил его с режиссером. "Он из тех парней, что совершенно не подходят для этой работы", - сказал потом брат с улыбкой. Режиссер заметно нервничал: выяснилось, что его учеба напрямую зависела от того, как он сдаст экзамены в весеннюю сессию, но, вместо того чтобы готовиться, он вовсю занимался нашей постановкой. На первой же музыкальной репетиции он дирижировал хором шариковой ручкой, делая резкие, нарочитые движения, и беспомощно наблюдал, если кто-нибудь брал его партитуру (склеенную скотчем в один длинный рулон) и разматывал ее на полу.
Вне репетиций я помогала брату с греческим, транслитерировала слова и давала им определения, чтобы, даже не разбирая предложения, он знал, как все это звучит и какие слова особенно важны. Он подошел к делу очень прагматично, хотел быть уверенным, что его часть во время выступления пройдет как надо. Немного сократил свою партитуру и приклеил ее к картонке, чтобы та не соскользнула с пюпитра. Настроил арфу по тюнеру. Купил новый черный костюм, чтобы чувствовать себя увереннее.
Мы начали репетировать с ведущими актерами, чтобы понять, кто когда начинает петь. У Электры была вступительная ария, которую Лавиния пела красивым, пронзительным голосом; в конце они с Орестом пели дуэтом, а хор присоединялся к ним в ритуальном плаче, коммосе. "Я хочу, чтобы это выглядело по-настоящему страшно", - сказал режиссер. Он задумал эту шокирующую кровопролитную сцену как настоящую резню бензопилой. В конце концов, Клитемнестра ведь орудовала топором.
Мы с братом обычно уходили с репетиций вместе и по дороге домой заходили в бар. Он пытался продолжить репетицию, а мне просто хотелось выпить. Однажды он куда-то ушел репетировать с Лавинией, а я отправилась гулять в одиночку по Бродвею. Про себя я повторяла оду из сцены, где хор празднует возвращение Ореста. И вдруг я увидела, как наш Орест поворачивает из-за угла вместе с режиссером. Я открыла рот и выпалила по-гречески: "Ἔμολες ἔμολες, ὦ..." Они прекрасно меня поняли: "Вот ты и настал, настал, о долгожданный день. Ты сияешь, ты указуешь путь, ты освещаешь город факелами!" - и пригласили меня съесть с ними пиццу.
Еврипид перевернул всю мою жизнь вверх дном. Я жила в тексте, повторяла свою роль каждую свободную минутку, будь то в ванной, в метро или по ночам в постели. Я забывала вовремя оплачивать счета, перестала поливать растения и мыть посуду. Конечно, я, как обычно, появлялась на работе, но иногда у меня возникало ощущение, что я была чужеземцем из Аргоса, случайно оказавшимся в убогом офисе в центре города. Разработанная нами система передачи данных в какой-то момент показалась странной даже мне: мы сворачивали гранки, складывали их в капсулы из плексигласа и кожи и с помощью пневматической почты отправляли в производственный отдел двумя этажами выше, чтобы их по факсу отослали в типографию в Чикаго. И как долго это будет продолжаться?
Как-то мне приснилось, что я держу в руках осколки древних ваз, украшенных какими-то письменами. Этот сон мне вспомнился позже, когда по дороге на репетицию я проходила мимо церкви. Я вдруг поняла, что древнегреческий язык как Библия (βίβλος): записи прошлого, сохраняющие память о тех вещах, о которых людям надо знать.
Наконец наступил вечер премьеры. Местом проведения выбрали Teatro Piccolo в здании Casa Italiana, принадлежащем Колумбийскому университету. Оно было обставлено массивными подделками под антиквариат, переданными в свое время от Муссолини вместо денежной контрибуции. Над сценой повесили цитату из Вергилия. Пол был усыпан сеном, как для детского представления в рождественский вечер. Хористы, одетые в пеплосы - женскую верхнюю одежду, доходящую до щиколотки, из струящейся ткани красного, желтого, синего и оранжевого цветов, которую повязывали на одном плече, - сидели в заднем ряду в ожидании своего выхода. Когда арфист подал нам условный знак, мы сжали на удачу ладошки друг другу и двинулись в сторону прохода.
Я была единственной, кто вспомнил слова, и выдала экспромтом соло во время реконструкции предсмертного крика Агамемнона: "Ты убьешь меня?" Клитемнестра вскрикнула, за кулисами началась суматоха, и вошли Электра и Орест с перепачканными кровью руками. Тела вытащили на сцену - эффект был ошеломительным и неуместным для "детской" постановки, но наш режиссер остался крайне доволен. Пьеса закончилась появлением Кастора и Полидевка, братьев-близнецов Клитемнестры и Елены. Правда, появились они не сверху (в бюджете не хватило денег на подъемный кран), а из-за кулис и стали выражать негодование по поводу убийства матери собственным ребенком. Кастора играл киприот Деметриос Иоаннидис, который произнес слова своей роли с богоподобным авторитетом человека, говорящего на родном языке.
Аудитория оказалась до обидного маленькой для события, которое в моей голове достигло эпических масштабов. На рекламных листовках было написано: ""Электра" Еврипида. Хорошее настроение для всей семьи!" Мы показали свой спектакль четыре раза с четверга по субботу, включая дневное представление в пятницу. Ни одно из них не получилось идеальным. После каждого спектакля мы с братом были попеременно то в приподнятом настроении, то в настоящем унынии. Я пожаловалась, что не чувствую во всем этом магии. "Жаль, конечно, но никого не волнует, как ты себя чувствуешь, - ответил брат. - И вообще, даже если ты не чувствуешь магии, ее может чувствовать зритель".
В последний вечер Эд Стрингем привел с собой несколько человек из офиса, ведь я как-никак была его протеже, поэтому в зале находилось какое-то количество моих коллег. Интересно, как долго еще журнал продолжал бы поддерживать хобби своих сотрудников, выступающих в греческом хоре? Я уговорила сослуживцев, пишущих о том, что интересного происходит в городе, дать о нас небольшое рекламное объявление. Так среди зрителей оказались обе мои учительницы греческого, Дороти Грегори и Лора Слаткин, а также несколько филологов-классиков, которые, как сказал наш режиссер, могли бы дать интерпретацию одам, которые мы будем исполнять. Я места себе не находила. В тот вечер мы, хористы, немного запутались в самом начале: двое из нас вступили не вовремя, а двое других упорно старались все исправить. В общем, все шло своим чередом, как если бы новехонький "Плимут Фьюри" получил пару царапин при первом же выезде из гаража - и совершенство автомобиля перестало давить. Мы почувствовали себя свободнее, снисходительнее к ошибкам. В перерывах между одами я старалась внимательно слушать диалоги. Даже не понимая, что именно говорили Электра, Орест и Клитемнестра, я ловила само звучание греческого языка. С каждым спектаклем я понимала все больше и больше - какие-то отдельные слова, окончания в родительном падеже, звательную форму (Клитемнестрово ὦ παῖ - "о дитя"). Уже ближе к концу, когда Клитемнестра вот-вот должна была угодить в ловушку, расставленную для нее детьми, Орест и Электра вышли на авансцену и начали спорить. Я отчетливо услышала, как Орест жалобно взывал к сестре: "Я не хочу убивать маму". Я поняла и ответ Электры, и, если честно, то, что она сказала, не имело никакого смысла по-гречески. Ее слова и не должны были иметь смысл. Ведь она рассказывала брату, почему он должен был убить мать, увещевала его пойти на это, преступив закон, который был выше и святее жажды возмездия: не убий, особенно мать свою.
Несмотря на все это, я испытывала некоторую симпатию к Электре. В моем представлении, у нее не было выбора. Она ненавидела свою мать и не могла обрести покой, пока Клитемнестра не умрет. Но как только она убьет свою мать, все станет только хуже, а не лучше. Это как если бы вам что-то попало в глаз и не давало покоя, но, вместо того чтобы попытаться отвлечься или научиться жить с этим, вы выдавливаете глаз - и тут же понимаете, что соринка в глазу была далеко не так ужасна.
В следующий раз я осталась после урока и рассказала профессору Слаткин о своем озарении, и она ответила, что это хороший пример анагноризиса, узнавания. Этот термин, предложенный Аристотелем, означает поворотный момент в пьесе, когда персонаж вдруг осознаёт что-то важное. Орест отвергает план Электры - он знает, что это нехорошо, но сестра все равно на него давит. Хоть и весьма отдаленно, в этой сцене я вдруг увидела свою семью: мои детские попытки склонить брата на свою сторону, чтобы заручиться его симпатией и выступить против мамы. К счастью, он не поддался. Ни одной капли крови не было пролито в доме Норрисов.
Моя карьера в качестве трагической актрисы достигла своего апогея в следующем году, когда меня вывели из хора и я получила ведущую партию в "Троянках". Это снова был Еврипид, а играть я должна была Гекубу, царицу Трои. Я, конечно, надеялась играть Кассандру - немая роль обезумевшей девушки подошла бы мне идеально, но, поскольку мне было тридцать три, по возрасту меня забраковали на роль пророчицы, отдав ее изящной, худенькой студентке. Наш режиссер, отличавшийся проницательностью, сказал мне, что если я откажусь играть Гекубу, то роль достанется Хилари, которая пела со мной в хоре в прошлом году. Этого я не могла допустить.
Гекуба - главный персонаж пьесы. Занавес поднимается, она лежит на земле после взятия Трои. Она потеряла сына Гектора и мужа, царя Приама. В пьесе показан конец, трагические последствия войны глазами троянок. Сюжет вновь строится линейно: Кассандра и Андромаха, жена Гектора, то приходят, то уходят; Елена, заклятая врагиня Гекубы, появляется после воссоединения с мужем Менелаем; тело молодого Астианакта (наследника Гектора, которого греки сбросили с башни троянской цитадели, чтобы он не смог отомстить за отца и город) передают его бабушке. Талфибий, глашатай Агамемнона, которого играет мой друг, киприот Деметриос, проявляет к Гекубе сочувствие. Пьеса представляет собой упражнение в образовании сравнительной и превосходной степени: Гекуба начинает грустить и становится все грустнее, и грустнее, и грустнее, пока наконец не станет самой грустной женщиной на земле.
Роль потребовала от меня настоящего подвига по запоминанию. В каждой сцене был длинный монолог - сорок или более строчек на греческом. Я начала с последнего, речи, произносимой над телом покойного Астианакта, потому что знала: если выучу монологи по порядку, последний будет самым слабым, а ведь он был одновременно и кульминацией, и самым мрачным моментом в судьбе несчастной Гекубы. Мне удалось в свое время найти что-то общее между собой и Электрой (ведь я сама была дочерью и сестрой). Но как бы мне понять Гекубу? Она была женой, матерью и царицей. Королева - это было одно из прозвищ, которыми отец называл маму.
Мне недолго пришлось искать ролевую модель - мать, скорбящую по ребенку, которого она потеряла. У меня перед глазами была собственная мама с ее бесконечными историями - например, как после похорон Патрика, не понимая, что происходит, я, едва научившись ходить, подошла к отцу, словно чтобы напомнить: "Эй, я все еще здесь - как же быть со мной?" И он сказал: "Славная ты, Мэри". А еще я прекрасно помню, как однажды мой младший брат вышел к входной двери встретить меня и сообщил, не скрывая своего беспокойства: "Мама достала похоронные вещи Патрика и плачет". Мы с ним всю жизнь пытались понять, насколько сильно на нас повлияла смерть брата.
Я целый день посвятила работе над речью, которую мой персонаж будет произносить над Астианактом, и попыткам удержать ее в памяти. Я добавляла потихоньку по строчке, пока к вечеру в моей голове не образовалась настоящая каша. Я чувствовала себя удавом, проглотившим поросенка. Я сделала ксерокопии всех своих монологов и наклеила их на небольшие карточки, чтобы Гекуба всегда была у меня в кармане. Когда я плавала в бассейне, я мысленно добавляла по строчке с каждым проделанным кругом. Последним, что я выучила, была гневная речь, обращенная к Елене. Я даже напугала кошку, сидевшую у меня на коленях: она не могла понять, почему я так рассердилась. В иерархии греческих драматургов-трагиков Еврипиду раньше отводили третье место после Эсхила и Софокла, но он определенно знал свое дело. Если не паниковать, все, что мне понадобится, если я вдруг забуду строчку, - просто подумать о том, что идет дальше, чисто по логике, и все получится.
Я переживала, как бы мне не переборщить с грустью в начале, чтобы показать все, на что я способна, когда дело дойдет до Астианакта. В 1971 году Гекубу в фильме "Троянки" сыграла Кэтрин Хепберн. Я была поклонницей Хепберн, но в свое время пропустила эту картину и не смела смотреть ее теперь, когда мне самой предстояло сыграть ту же роль, да к тому же на мертвом языке, да к тому же не имея выразительных скул Кэтрин. И я решила написать актрисе письмо. "Уважаемая Кэтрин Хепберн", - написала я и рассказала о своей проблеме (о том, что мне предстоит играть Гекубу по-гречески). Я спросила мисс Хепберн, как она разнообразила свою игру. У меня был небольшой опыт в музыкальной комедии, но допустимо ли в трагедии играть так, чтобы аудитория смеялась?
Вскоре я получила ответ. Он был отпечатан на фирменном бланке и датирован 15 января 1985 года, на бланке красным цветом было выгравировано имя Кэтрин Хоутон Хепберн. "Уважаемая Мэри Джейн Норрис", - так начиналось письмо. (Я решила подписаться тем именем, под которым меня знали в католической школе, чтобы меня не путали с моей бабушкой, Мэри Б. Норрис, хотя она и не была известной актрисой.) "Мне очень жаль, что вы пропустили "Троянок", - писала Хепберн, и я даже представила себе ее интонацию и как в этот момент дрожит ее подбородок. - Конечно, мы играли это так, чтобы аудитория смеялась. Это единственный способ - особенно в случае с Гекубой. Удачи вам! Я уверена, вы будете иметь успех!" Я испытала некоторое облегчение, поняв, что Гекуба может быть нестандартной.
И снова Эд Стрингем привел своих друзей и коллег, чтобы немного разбавить аудиторию. Он убедил приехать Беату - женщину, которая работала на него в шестидесятых, они оба изучали греческую поп-музыку и колесили по Родосу вместе с ее мужем. Пришел кто-то из начальства и даже парень из отдела макияжа. В тот момент офис переживал настоящую агонию: контрольный пакет акций переходил к "Конде Наст" - возможно, именно это чрезвычайное положение подстегнуло интерес сотрудников к падению Трои.
В том спектакле было два хора, они вобрали в себя весь спектр женских голосов. Мы были одеты в тоненькие рубашки персикового цвета, как униформа в "Бургер Кинг". Щит Гектора был сделан из пластика. Из того же материала мы смастерили бутафорскую скалу, которая представляла собой Трою; когда я опиралась на нее, она двигалась. Мой брат, как всегда, дал мне здравый совет: "Даже не вздумай тратить свое время на переживания о том, что вне зоны твоей ответственности".
У студентки из Германии, которая играла Елену, были длинные золотисто-рыжие волосы, но она обрезала их за неделю до выступления, поэтому наша Елена выглядела как любительница панк-рока. Гекуба на дух не переносит Елену. Она бросает ей длинное многосложное оскорбление - ὦ καταπτυστον καρα, которое лучше всего перевести простым коротким "шлюха!". Опровергая слухи о том, что Парис-Александр похитил Елену против ее воли, Гекуба говорит: "Кто из спартанцев слышал твой крик?" В аудитории раздался женский смех! (Хепберн бы мною гордилась.) Менелай сказал мне после спектакля, что он чуть не отошел от сценария и не отдал мне Елену: "Ты была в такой ярости!" Во время того монолога я почувствовала, что в моей печени не осталось ни одной капли желчи. Я использовала все резервы организма и выдала всю ненависть и горечь, на которую была способна.
Роль мертвого Астианакта по очереди исполняли два мальчика. Один из них был молоденьким, худеньким пуэрториканцем, которого легко было поднять на руки; он лежал на сцене грациозно и мило. А второй был крепким парнем, восьмилетним сыном профессора античной филологии. Когда я опустила его на пол, чтобы произнести свою последнюю речь над его бездыханным телом, он скрестил ноги. Он делал так на каждой репетиции. И мы просили его перестать - его просил режиссер, ему запрещал так делать отец, но он ничего не мог с собой поделать. Он боялся, что я его кастрирую. По залу прошел смешок. В последнем спектакле, когда я опустила мальчика на пол, я сама скрестила ему ноги, как будто это было частью похоронного обряда троянцев.
В последней сцене Гекуба прощается с Троей, "бастионом, окруженным варварами". Она издает последний крик, который кладет конец ее стенаниям: οτοτοτοῖ! И кидается на стены горящего города, но Талфибий перехватывает ее (а хор преграждает ей дорогу). Мотивация моей героини в этой сцене была для меня загадкой. Что в моем жизненном опыте могло сравниться с тем, что чувствует царица, которую изгнали из легендарного города? Моей бабушке, когда ей было уже за восемьдесят, пришлось переехать из Кливленда в Клемсон (Южная Каролина), чтобы поддержать свою овдовевшую дочь. Конечно, ей было грустно, но это не было трагедией.
И вдруг я все поняла. Как сотрудник журнала "Нью-йоркер", отходившего теперь к "Конде Наст", я видела, как тяжело моему коллеге Питеру Флейшману терять контроль над компанией, которую некогда построила его семья. Его отец, Рауль Флейшман, был первым инвестором "Нью-йоркера" еще в начале 1920-х годов. Питер гордился журналом и традиционным разделением между бизнесом и редакцией (которое он унаследовал и долгие годы поддерживал), гордился своими отношениями с Уильямом Шоном. Он любил пишущую братию. Питер, так же как и Сэлинджер, сражался в битве при Арденнах[98] - это было настолько тяжелым опытом, что немногие ветераны решались заговорить о нем. После освобождения он пил шампанское в Париже с Э. Дж. Либлингом[99]. Я обожала слушать рассказы Питера. У него диагностировали рак горла (он был заядлым курильщиком), и хирурги спасли ему жизнь, но не смогли спасти голос. Он остался немым, а для общения пользовался специальным устройством. Этот гаджет был настоящим медицинским чудом. Он выглядел как обычный микрофон, но, когда Питер прижимал его к горлу, вибрации позволяли ему говорить, хотя голос при этом был похож на голос робота. Питер называл его своей гуделкой. Вообще, он был человеком немногословным, но сквернословил виртуозно. Было особенно забавно, когда он взял в руки свою гуделку, приставил к горлу и выдал одну из своих любимых фраз: "А ВЕДЬ, БЛИН, ХОРОШО СКАЗАНО".
Однажды Питер жутко разозлился, когда я упомянула о "продаже" "Нью-йоркера". "Я не продавал журнал, - сказал он. - Имело место слияние и поглощение". Кто-то из правления продал значительную часть акций семье Ньюхаус, они выкупили оставшееся, и так получилось, что ни Питер, ни его сторонники больше не были держателями контрольного пакета. Питер принял сей факт с достоинством. Многие решили, что, будучи бизнесменом, "дрожжевой магнат" Флейшман был рад воспользоваться случаем. Но у него были свои принципы, а кроме того, он умел дружить, поэтому счел своим долгом принести прибыль акционерам. Для самого Питера поглощение "Нью-йоркера" оказалось большой потерей. Так что я прощалась с Троей, как Питер прощался с "Нью-йоркером" - бастионом, окруженным варварами.
В "самом последнем, неминуемом, окончательном конце", как говорит Гекуба, используя типичное греческое нагромождение синонимов, троянок ведут к лодкам. Гекуба говорит, обращаясь к хору: единственное, что они оставили, это знание, что когда-нибудь об их потерях будут рассказывать славные истории. "Какая горькая речь!" - сказала мне одна девушка из хора, когда я перевела ей свои слова. А мне казалось, что это красиво - момент принятия Гекубой своей судьбы, маленькое холодное утешение. Но полагаю, я была неправа. Гекуба похожа на своего заклятого врага Ахилла в том, что предпочла бы прожить долгую жизнь без каких-либо происшествий и умереть в безвестности, чем остаться бессмертной в пьесах и поэзии.
Когда я вернулась на работу на следующей неделе, кто-то в офисе спросил: "Ну как спектакль?" Я сказала: "Было здорово", и мне ответили с усмешкой: "Ну, если ты сама в это веришь..." Я даже заморачиваться не стала, чтобы объяснить, что я не о себе такого высокого мнения, а просто пьеса стала для меня отличным опытом, лучшей терапией из возможных. Несколько следующих дней я чувствовала себя опустошенной. У нас в офисе работала девушка, которую я считала соперницей. Был момент, когда я хотела вывесить ее за ноги из окна на девятнадцатом этаже, как Зевс в свое время подвесил Геру между небом и землей (негодуя из-за этой нашей сотрудницы, я тогда и кричала на Елену). На самом деле это было безобидное создание с эльфийскими ушками и весьма щегольским гардеробом. Я пошла в услужение к Еврипиду, Аполлону и Дионису, богам театра, и они приняли мое подношение.
Глава 6. Плавая с Афродитой
- Как вообще кто-то может захотеть поехать на Кипр? - спросил мужчина. Он был другом моего друга и, как оказалось, работал психиатром.
- Но это самое красивое место в мире, - ответила я не задумываясь.
На Кипре родилась Афродита, богиня красоты, любви, секса и желания, - как этот остров мог не быть красивым местом? И как можно не хотеть его посмотреть? Я только что вернулась из Греции и теперь была на вечеринке у бассейна в Принстоне. Психиатр путешествовал только в августе и предпочитал экскурсии. А еще у него был опыт полетов на воздушном шаре через Сахару. Если бы я хотела произвести на него впечатление, мне бы стоило вымыть ноги. (Дело в том, что накануне я попала под сильный дождь, и из-за туфель мои ступни окрасились в пурпурный цвет.) Но я не хотела, поэтому просто прыгнула в бассейн.
Конечно, Кипр был театром военных действий: греки и турки, жившие на Кипре, боролись за него с 1963 года, и это было лишь очередной стычкой на протяжении долгой-предолгой истории конфликтов. В некотором смысле это наделило остров еще большей привлекательностью в моих глазах, добавило ему магнетизма. Кипр был связующим звеном между войной и красотой, конфликтом и желанием. Согласно "Мишленовскому гиду", ради Кипра стоило изменить свой маршрут по Греции. Лично мне пришлось сделать крюк по Средиземному морю длиною в 1126 километров на пути из Афин в Стамбул.
Мои отношения с красотой (и любовью, и сексом, и желанием) никогда не были простыми. Всякий раз, глядя на себя в зеркало, я находила к чему придраться. У меня круглое лицо, красный нос, двойной подбородок и небольшая щель между передними зубами. Если я делала макияж, то чувствовала себя клоуном. Косметика призвана подчеркивать естественную красоту, но если девушка изначально лишена очарования, то какой смысл? Я видела немало серых мышек в нашем офисе, которые прихорашивались перед зеркалом в женском туалете, и все время ловила себя на мысли: и зачем только они тратят свое время?
За красотой надо следить. Нередко салоны красоты и химчистки называют в честь Афродиты (или ее римского аналога, богини Венеры). Ее имя, согласно народной этимологии, которую я люблю больше всего, означает "рожденная из пены": Гесиод описывает, как она вышла из пены морской в том месте, куда упали отрезанные Кроносом гениталии Урана, первоначального небесного бога. Интересно, когда богиня любви выходит из пены, кто чистит ванну после нее?
Когда я устраивала возлияния в честь богов и пыталась охватить весь пантеон, привлечь их всех на свою сторону - Зевса, Афину, Аполлона, Гермеса, - я частенько забывала об Афродите. Иногда я осмеливалась воззвать к ней, приступая к генеральной уборке дома. Какая другая богиня станет с любовью смотреть на перспективу пожизненно заниматься наведением порядка? Была ли Афродита покровительницей приходящих помощниц по хозяйству? Если у меня были непростые отношения с красотой, любовью и сексом, то я сама была виновата в том, что лелеяла все эти мысли.
Уборка - серьезное дело в Греции (все из-за их осыпающихся руин). Домохозяйки вечно подметают пол. По-гречески метла будет skoupa, и на островах в Эгейском море под σκουπα отдают целый ряд в магазинчиках. Переехав от братьев-американцев итальянского происхождения, я снимала квартиру у одной гречанки, которая рассматривала дождь как повод взять в руки метлу и хорошенько отдраить тротуар. Благодаря ей и тому инфернальному звуку, с которым она скребла мостовую, я наконец поняла, какая связь между метлами и ведьмами. У Гомера Калипсо, нимфа, которая в течение семи лет насильно удерживает Одиссея на своем острове, сама купает своего пленника. Можно себе только представить, с каким упоением она подметает свою пещеру, размахивая метлой и вычерчивая узоры на земляном полу, - хорошенькая прелюдия к соблазнению и занятию любовью!
Многие подвиги Геракла связаны с уборкой. Например, проявив смекалку, он вычистил Авгиевы конюшни: направил в стойла русло реки, и этот мощный поток вынес все нечистоты. На полках с моющими средствами в супермаркете этот полубог представлен маркой бельевой веревки повышенной прочности. Но именно смертный получил всемирную известность как универсальный борец с грязью - Аякс. Он моет посуду, стирает, начищает до блеска ванну - он даже моет окна! Великий герой Троянской войны обитает в бутылке с распылителем под раковиной на кухне или в баллончике с чистящим средством за унитазом. Неудивительно, что Аякс покончил жизнь самоубийством.
Согласно Гесиоду местом рождения Афродиты является остров Китира, недалеко от побережья Пелопоннеса. Это не очень большой остров, и Афродита не стала тут задерживаться. Ей требовалось больше простора, и она выбрала Кипр - или Кипр выбрал ее. Это поразительно красивый остров, опоясанный синим кушаком моря и величественными скалами с медными прожилками. Я поехала туда специально, чтобы посмотреть как можно больше всего за короткое время. В Пафосе - городе, священном для Афродиты, - я обнаружила римскую мозаику. Я видела кедры, которые растут только в долине горной цепи Троодос, и муфлонов - разновидность диких баранов. Побывала в монастыре Ставровуни, который облюбовали кошки (говорят, здесь хранится фрагмент Животворящего Креста, привезенного из Иерусалима Еленой Равноапостольной, матерью Константина). Я планировала съездить и в столицу, Никосию, где следы войны были наиболее заметны; миротворческий корпус ООН охранял буферную зону, которая проходила через всю столицу как неаккуратный бело-синий шрам.
Истинная граница острова - его береговая линия, и именно это меня больше всего интересовало на Кипре: окружающее море. За свою жизнь я побывала всего лишь на нескольких пляжах: Эджуотер на озере Эри, конечно же, на пляже Джерси-Шор на Лонг-Айленде и в Мексиканском заливе в Веракрусе. Кипр обещал протяженные пляжи ослепительной красоты, с солнцем, мерцающим на поверхности воды, и пеной, накатывающей на берег в безумном танце морских волн. Я нацелилась на то место, где, как утверждал мой путеводитель, "по легенде купалась богиня любви". Оно находилось рядом с пляжем, и говорили, что если выплыть к скалам на пляже Афродиты, то выйдешь на берег абсолютной красавицей. Я захотела устроить себе крещение в водах Афродиты.
Мой паром "Сол Фрин" только что прибыл из Венеции и теперь направлялся в Хайфу. Приплыв на пароме с Крита, я пересела на другой на Родосе: у меня был билет с размещением на палубе. Элита бэкпэкеров, загорелые красавицы в крошечных оранжевых купальниках, расположилась на солнечной террасе: они разбили палатки, натянули веревки для белья и играли со своими собаками во фрисби. Как будто паром "Сол Фрин" был их личным зафрахтованным судном. Лично я предпочитала сочетать бэкпэкинг с традиционными путешествиями с багажом: я обычно ездила везде налегке, но у меня не было ни спального мешка, ни воды в бутылках. Вместо этого у меня были полосатое хлопковое покрывало, которое я купила на Крите, и фляжка с виски.
Я вышла из комнаты отдыха и обнаружила местечко на реечной скамейке возле дымовой трубы. Мне нужно было поспать, так как я провела бессонную ночь, флиртуя с моряками на пароме, идущем с Крита на Родос. Капитан пригласил меня на мостик с его огромным количеством измерительных приборов и прочих штуковин и потрясающим видом на море, расстилавшееся впереди. Главный старшина, молодой кудрявый парень, пытался произвести на меня впечатление своей жизнью "в миру". "Я провел 46 дней во Флассинге", - сказал он, имея в виду район Квинса Флашинг. Мне же в очередной раз пришлось объяснить, что я путешествую одна, и так получилось, что я поставила ударение не на том слоге. "Не говорите так", - попросил меня молодой офицер. Оказалось, я сказала что-то вроде "Я путешествующая дрянь".
Мы были в его каюте, он играл с пуговицами на моем свитере, как вдруг его вызвали на мостик по громкой связи. Только я вернулась на свое место, как тут же познакомилась с коренастого вида моряком, который отвел меня на автомобильную палубу, где мы забрались в сааб одного из пассажиров и слушали по радио греческую музыку. Позже он показал мне свою каюту, которая находилась в одном из нижних отделений: на стенах висели постеры в стиле пин-ап, повсюду валялись грязные журналы, и там наступил конец воздержанию, по крайней мере моему. Тот парень отвечал за якорь: всякий раз, когда паром заходил в порт, ему приходилось подниматься на палубу и выполнять свои служебные обязанности. Когда на следующее утро я захотела выйти на свет божий, выяснилось, что он меня запер, чтобы я никуда не делась. Я старалась не паниковать - наверняка он скоро вернется. Наконец мне удалось изнутри подцепить крючок и открыть дверь. Я вскарабкалась по лестнице, похожей на стремянку, открыла дверцу люка над головой и оказалась - к вящему изумлению капитана - прямо на мостике.
Закутавшись в свое критское покрывало, я задремала на реечной скамейке. Разбудили меня молодые люди, которые стояли у меня в ногах и тянулись к иллюминатору над моей головой. Они вытащили оттуда плоскую квадратную упаковку, похожую на подушку из коричневой бумаги, и швырнули ее на палубу. "Это ваше?" - спросила я по-гречески (не будучи уверенной, как следует обращаться к человеку, которого подозреваешь в краже, на "вы" или на "ты"). "Вы говорите по-гречески?" - спросил один из ребят. "Но плохо", - ответила я, тут же продемонстрировав, насколько плохо, потому что я даже не поняла, что он сказал дальше. Он перевел: "У этого сумасшедшего есть змея". Он слегка пнул пакет, и тот зашевелился. Я перешла на самый примитивный английский, рявкнув: "Никаких змей!", собрала свои вещи и поскорее убралась оттуда.
Я нашла место на нижней палубе возле ночного клуба, в котором веселилась израильская молодежь. Группа играла американские хиты начала шестидесятых, когда я так любила пижамные вечеринки. Когда группа наконец ушла, подростки продолжили уже без музыкантов: они горланили песни и били в тамбурины. Вдруг раздался взрыв. Моей первой мыслью было: "Кто-то застрелил змею". Но мужчина, который, прогуливаясь, проходил мимо, все выяснил и вернул мне присутствие духа. "Бомба", - сказал он. Очевидно, бомбы были делом обычным в этих водах. В тот раз "Сол Фрин" не затонул.
Ближе к рассвету на горизонте показался Кипр.
В порту Лимасола, на греческом побережье Кипра, я арендовала единственный автомобиль, который у них оставался (так мне было сказано), желтый "Фиат 500 Мини", и направилась в Пафос, в шестидесяти километрах к западу. Я изучила карту: Кипр черным пятном выделялся на белом фоне Средиземного моря, в котором были нарисованы границы Европы, Азии и Африки. Своими очертаниями остров напоминал ведьму, летящую на восток; изгиб ее высокой заостренной шляпы повторял турецкую береговую линию, а кончик смотрел на бухту, которая с радостью приняла бы эту ведьмочку в свои объятия. Несмотря на впечатление, что остров, похоже, отломился от материковой части Турции, Кипр появился сам по себе, поднявшись из глубин моря. Из-за стратегического положения в Средиземном море Кипр оккупировали почти все народы, сменявшие друг друга в этом регионе: египтяне, греки, финикийцы, персы, снова греки (Александр), римляне, Константин (Византийская империя), крестоносцы, французы из рода Лузиньян, венецианцы, османы и англичане, пока, наконец, пережив несколько переворотов, остров не стал автономным государством, которое затем превратилось в поле битвы киприотов, разделившихся на два националистических лагеря: греков и турок.
На Кипре левостороннее движение - наследие англичан. Дорожные знаки были на греческом и английском, иногда на турецком, а ближе к порту - на немецком, французском и иврите. Расстояния измерялись в милях, а не в километрах. Бензин продавался в литрах, а не в галлонах. Я достигла совершеннолетия, пересекая Пенсильванию по трассе I-80 со скоростью 112 километров в час, и теперь, по моим подсчетам, я должна была добраться из Лимасола в Пафос менее чем за час. Я остановилась в древнем Курионе; там есть святилище Аполлона и театр, построенный на склоне, с которого открывается потрясающий вид. Греки были абсолютными гениями в том, что касалось выбора места. Смотрителем святилища оказался мальчик-подросток. Из радиоприемника, висящего на билетной кассе, доносилась поп-музыка. Я бы предпочла медитативную тишину, но Аполлон был богом музыки, а молодой человек был его доверенным лицом, и я находилась на подвластной ему территории. Пока я гуляла по тому, что осталось от стен храма, - невысоким каменным перегородкам между комнатами, которые давно ушли в небытие, - у меня возникло ощущение, что это не руины напоминают об истории, а я призрак, преследующий прошлое.
Когда я вернулась на дорогу, солнце уже садилось, и я забеспокоилась, как найду дорогу до Пафоса в темноте. Я не была уверена, работают ли у меня фары, и съехала на обочину, чтобы проверить. Дорога шла вдоль берега, и то, что я увидела, заставило меня напрочь забыть о машине. Из воды торчали белые скалы, продолжая линию суши в море. Оно было глубоким, ясно-синим, а дорога позади меня изгибалась вдоль берега, вилась между невысокими зелеными холмами; даже свежевыкрашенная белая разделительная полоса посередине выглядела как украшение. Вокруг было тихо и спокойно. Необыкновенное место, где каждый элемент выражает свою сущность в форме и цвете, - природная красота, тщательнейшим образом приведенная в порядок. Это место называлось Петра-ту-Ромиу, и это и было знаменитое место рождения Афродиты.
Фары действительно не работали, но я была так очарована, что даже не думала переживать. Я ориентировалась на белую разделительную полосу, покуда могла ее разобрать в опускающихся сумерках. Но когда ночь окутала землю своим плащом из дорогого черного бархата (ха!), оказалось, что я медленно двигаюсь вдоль пустынной промзоны. Свернув на боковую улицу, я остановилась возле первого же дома, в котором горел свет. На порог вышла вся семья, и, вместо того чтобы объяснить мне дорогу, они все сели в свою машину и сопроводили меня до отеля "Дионис". Так что в итоге мне потребовалось пять часов (с остановками для поклонения Аполлону и Афродите), чтобы проехать 64 километра.
После двух ночей, проведенных в море, я наслаждалась ванной в своем номере. Потом я решила пойти куда-нибудь поесть. Из ресторана доносились звуки бузуки. Говорят, этот щипковый инструмент (или его предшественницу лиру) изготовил Гермес из панциря черепахи, а струны были сделаны из овечьих кишок. У него весьма характерное звучание, более экзотическое, чем у гитары. Владелец ресторана стоял на улице, как обычно делают зазывалы, и пригласил меня войти. Он был очень внимателен, предложил мне аперитив из кипрского бренди и накормил отличным ужином: салат из рубленой капусты и зеленых помидоров, сувлаки из меч-рыбы, картофель фри и белое вино. В любом пабе при заказе фиш-энд-чипс вам предложат дольку лимона к рыбе, но здесь на тарелке был нарезан целый лимон; владелец показал мне, как его нужно выжать и полить им все, включая картофель. На Кипре растет много лимонов.
В ресторане также было несколько пар из Англии и Уэльса, рыбак, который обеспечивал ресторан рыбой (его сын играл на бузуки), и двое смуглых парней (до этого они выходили в море). Один из них начал было флиртовать со мной, но его осадил владелец.
- Как давно вы в Пафосе? - спросил англичанин.
- Около часа, - ответила я.
- А как долго пробудете?
- Уезжаю утром.
Они с женой были здесь уже две недели. Я всегда относилась к тому типу туристов, которым нужно осмотреть все в радиусе восьмисот километров. У меня было еще три дня, чтобы хорошенько изучить Кипр, прежде чем вернуться в Лимасол и сесть там на кораблик до Родоса. Оттуда я должна была успеть на малюсенькую лодку, которая ходила раз в неделю, по понедельникам: я планировала посмотреть порты Додеканеса. Может, когда-нибудь я и дорасту до того типа путешественника, который остается в одном месте, чтобы насладиться им по полной. Но не сейчас.
Ко мне за столик, несмотря на все протесты владельца ресторана, подсел один из рыбаков, и я смогла попрактиковаться в греческом. Произнося каждое слово очень медленно, как будто разговаривая с четырехлеткой, он сказал, что зовут его Андреас. Я знала, как будет "фара" - phota, от слова phos ("свет"), как в слове "фосфор", и мне удалось поддержать разговор о сломанных фарах. Он окликнул своего друга, Григориоса, который оказался механиком.
Они согласились взглянуть на мою машину, и мы договорились, что если им не удастся сразу починить τα φωτα, то я пригоню машину в гараж Григориоса на следующее утро. Я сообщила, что в моих планах поездка в Никосию, и они тут же поправили меня, сказав, что греки называют столицу Лефкосией, и попытались отговорить. Зачем кому-то вообще сдалась Лефкосия? Там полнейший бардак. Турки, оккупировав север острова от Морфу до Фамагусты, забрали себе лучшие лимоны. Григориос был родом из Фамагусты, и если он хотел увидеть свою семью, то ему приходилось ехать сначала в Константинополь, а затем в Анкару за разрешением. Будучи туристкой, я, конечно, могла посмотреть турецкий сектор, если уж мне так хотелось (Саламин очень красивый, сказали они), но нужно обязательно вернуться до темноты. "Это почему?" - спросила я. Мне, конечно, нужно было починить фары, но вообще я не планировала вести машину в ночи. "Может быть небезопасно", - сказал Андреас.
После ужина Андреас и Григориос проводили меня до машины, припаркованной позади отеля "Дионис". Оказалось, сломался переключатель света, киприоты рассказали мне, как добраться до гаража. Я попрощалась с ними и вошла в вестибюль отеля, отделанный на современный манер; пол, выложенный плиткой, ярко подсвечивался флуоресцентными огоньками. В кресле сидел худой темноволосый мужчина, вдруг он поднялся и подошел ко мне. Это был владелец ресторана. Наверное, ему показалось, что я согласилась на встречу с ним. Андреас и Григориос предупреждали меня на его счет: дела в ресторане шли неважно, и все деньги были у его жены. Но чего он хотел от меня? В холле никого не было, за стойкой регистрации ни одного администратора. Он взял меня за локоть. "Один поцелуй", - сказал он, наклоняясь ко мне; его глаза блестели. Где-то я уже все это слышала. "Один поцелуй", - говорил Мими на Крите, показывая мне пещеру Минотавра. "Один поцелуй", - сказал коренастый моряк на корабле, идущем с Крита на Родос. Мне было известно, что означает "один поцелуй". Предполагалось, что я открою заветную дверцу. Я отшатнулась от него и побежала по коридору. Когда я открыла дверь в свою комнату, он все еще стоял там, руки по швам, и умоляюще вопрошал, как будто мы расстались после бурного романа: "Вот так? Так лучше?"
Мужчины... И почему я ждала кого-то? Да и нужен ли мне был кавалер? В течение всего прошлого года я только и делала, что занималась самосовершенствованием, надеясь устранить все недостатки, которые могли помешать мне привлечь мужчину. Я была полна решимости стать краше изнутри. Я составила себе список докторов, у которых намеревалась проконсультироваться: оториноларинголог для моих ушей (ota), носа (rhino) и горла (larynx); фониатр, который работал с певцами (к нему я хотела обратиться по поводу своей хронической хрипоты); оптик (единственное, что мне от него было нужно, это рецепт для заказа новых солнцезащитных очков перед поездкой в Грецию; но вместо этого он напугал меня глаукомой и диагнозом "недостаточность конвергенции", означавшим, что редакторская деятельность могла иметь последствия для моего здоровья). Дантист и гинеколог соревновались за звание самого страшного доктора в списке - и гинеколог победил.
Гинеколог оказался греком, что меня порадовало, хотя мне и не понравился его внешний вид. Он был низкорослым, с квадратной головой и жесткими черными волосами. С ним работала его жена, а их сын, у которого были отцовские волосы, делал домашнее задание в комнате ожидания. Вот ведь странно, эта семья чувствовала себя в мире женских гениталий как дома.
Слово "гинеколог" происходит от древнегреческого γυνη. В современном языке оно звучит как γυναίκα - получилось что-то более скользкое, более чмокающее. Путешествуя по Греции с таким багажом знаний в области этимологии, я чувствовала, что греческие мужчины не видят ни моего лица, ни глаз, ни волос: они, как гинеколог, фокусируются на другом.
- Будет немного щипать, - сказал врач, осматривая меня.
Я закусила зубами ладонь. Он спросил о моих сексуальных отношениях, и я ответила, что у меня их нет: я была одинокой. (Я была влюблена в одного парня, который не проявлял ко мне никакого интереса, поэтому решила подождать, пока встречу кого-то более достойного.) Когда одна моя подруга сказала гинекологу, что в тот момент не имела сексуальных контактов, он решил, что она лесбиянка. Позже, уже находясь в своем кабинете, греческий гинеколог сказал: "Вы абсолютно здоровы". Затем, натянув резинку на коричневый пузырек с моими цервикальными клетками, он с любопытством спросил: "Вы не состоите в отношениях?" - "Состою, - сказала я радостно. - У меня есть брат".
Я также сходила к психотерапевту, которому сообщила о том, какую глупость сморозила в кабинете гинеколога. Первым диагнозом, когда-либо поставленным мне психоаналитиком (а диагноз был нужен, чтобы получить страховку), оказалась дистимия[100]. Не найдя этого слова в словаре, я решила разбить его на составные части: dys, в противоположность eu, означает что-то плохое, как, например, в дистопии ("неправильное расположение"). Что касается - тимии, я вспомнила, что в "Илиаде", когда воин терпел поражение в битве, он что-то чувствовал в своем thymos. Словом θυμος называлось место, которым ощущались все переживания, и греки считали, что это грудная клетка. Выходит, оно означает "дух, душа, сердце, злость". Поставленный мне диагноз "дистимия" говорил о том, что я была подавлена. Но существует ли от этого лекарство?
Психотерапевт следила за моими медицинскими приключениями с некоторым скептицизмом. По ее мнению, все мои проблемы с ушами-носом-горлом-голосом-глазами-и-зубами были вытеснением, а в действительности я переживала из-за своих гениталий. Надо сказать, мне было сложно считать женское тело красивым. Мы схлестнулись не на шутку: я утверждала, что стыжусь своего тела из-за матери. У моей мамы было пять сестер и один брат. "Отец страшно хотел мальчика, но в семье рождались только девочки, - рассказывала она. - Наконец, с шестой попытки, у него появился мальчик, и он сказал моей маме: "Этот ребенок будет мой, а остальными занимайся сама"".
Из этой истории, а также памятуя, что моя мать вроде тоже отдавала предпочтение сыновьям, я сделала вывод, что девушка ничего не стоит, она лишь помогает по дому. Мы были рабами "Аякса", метлы и веревок для белья "Геракл". Я явно завидовала, но, как попыталась объяснить психиатру, зависть была не к пенису. Единственное, чему я завидовала, была способность мужчин мочиться стоя. Затем наступил решающий сеанс: мы говорили о больницах, потому что моему отцу, живущему в Кливленде, делали операцию по поводу аневризмы аорты. Психиатр считала, что я боюсь больниц, потому что они ассоциируются у меня с кастрацией. "Но у меня никогда не было проблем с моими яич..." - я уже чуть было не произнесла слово "яичками", но тут же осеклась.
"А я о чем!" - как бы говорил взгляд психиатра. Сначала я отказалась признать, что завидую пенису (фрейдистское клише), но, как выяснилось, я страдала чем-то похуже: моя зависть к пенису приобрела космические размеры. Психиатр навела меня на мысль, что я культивирую в себе фантазию о том, что родилась мужчиной, но была кастрирована при рождении. Эта фантазия была призвана укрепить мою ценность в собственных глазах. Мне казалось, все женщины были изуродованы, искалечены, что все они были чудовищами.
В мифологии считалось обычным делом поднести серп к чьим-либо яйцам и рассыпать затем семя по всему мирозданию, как это сделал Кронос в случае с Ураном, дав возможность появиться Афродите из пены морской. Но в жизни такое случается крайне редко, особенно среди женщин. Как бы странно это ни звучало, но интерпретация психиатра многое объяснила. Однажды я услышала, как отец, войдя в дом с мороза, сказал матери: "Я чуть не отморозил себе яйца". Как-то я решила использовать это выражение - это же просто такие круглые шарики, да? - чем вызвала у мамы приступ смеха. В другой раз, когда я застегивала молнию на штанах, мама, поддразнивая меня, сказала: "Ты сделала это прямо как мальчишка". Она продемонстрировала, как это выглядело, скомкав кусочек ткани, приставив его чуть ниже пояса к своему домашнему платью и застегнув воображаемую ширинку. Мама оторвала мне яйца.
Я перешла от посещения психотерапевта один раз в неделю к динамическому психоанализу по пятьдесят минут в день, пять дней в неделю, в течение долгих лет, используя медстраховку, щедро оплачиваемую моим работодателем, которой с лихвой хватило бы на две жизни. Порой, приходя на работу, я обнаруживала кусочки бумажных платочков, застрявшие у меня в ресницах. Постепенно я поняла, что на самом деле моя мать была не виновата: мы просто обе тосковали. Грусть оказалась сильнее гнева, а под грустью скрывалась любовь.
И вот однажды (дело было весной), поплавав после урока греческого в бассейне, я сидела на улице в студенческом городке Колумбийского университета, проверяла свою чековую книжку и ела яйцо вкрутую - и вдруг мой взгляд задержался на имени, напечатанном на чеках: это было сочетание имени моей бабушки, Мэри, и фамилии моего отца, Норрис. Это было женское имя, и оно принадлежало мне (так же как деньги в банке), и тут я отчетливо поняла, что со мной все в порядке. Я была не изувеченным мужчиной, а физически полноценной женщиной, как и половина всех людей на земле.
Я не могла уехать из Пафоса, не увидев римские мозаики. На следующее утро я первым делом освободила номер в отеле "Дионис" и отправилась в археологический парк - своего рода тематический парк для студентов, изучающих историю древнего искусства. Римляне, которые жили здесь два тысячелетия назад, выложили свои полы каменной мозаикой, сотнями маленьких цветных плиточек квадратной формы; сценки из мифологии были украшены растительным орнаментом. Раскопки продолжались, и археологи всё еще искали идеальный способ продемонстрировать то, что обнаружили, не прибегая к оргстеклу. Посетители стояли на своеобразном подиуме, образованном решеткой примерно в метре над стенами домов богачей, живших здесь во II веке нашей эры, и заглядывали в их жилые комнаты. Мозаика была пыльной, но хорошо сохранившейся: все же камень хоть и не вечен, но намного прочнее, чем любой другой материал на планете. Стоит плеснуть на него немного воды, и можно будет рассмотреть все цвета: мягкий бордовый, теплый желтый, кремово-белый, насыщенный серый, гладкий черный.
Полы были похожи на гобелены, только из камня. Меня удивило разнообразие сцен: Тесей, легендарный афинский царь, убивший Минотавра; Орфей, злосчастный музыкант, перебирающий струны своей лиры; Дионис, бог попоек, верхом на леопарде. Имя бога было высечено в камне, причем греческая буква сигма (Σ) выглядела как С: ΔIONYCOC. Я думала, это латынь, но оказалось, такую букву называют серповидной (в виде полумесяца) сигмой. Все углы были украшены цветами и животными: быками, львами, рыбами, птицами, там был и павлин, имеющий прямое отношение к Гере. Изображения были обрамлены различными узорами: волнами, клеточками, традиционным греческим меандром.
Раньше я никогда не думала о мозаичном искусстве, но в нем было что-то практичное (пол), прочное (камень), красивое и упорядоченное (орнамент с шашечками, возможно, пошел от мозаичных кубиков древнеримской мозаики тессеры), и это пробудило во мне желание (наивная реакция на искусство). Я хотела его. Как сказал Сэмюэль Джонсон[101] о греческом языке и кружевах: "Мне хотелось еще и еще".
Я оставила музей с мозаикой и явилась в гараж. Мои новые друзья Андреас и Григориос пытались починить фары машины, чтобы я могла продолжать поиски Афродиты и ее купальни. Сначала мы выпили кока-колы; потом по стопочке финской водки; потом еще по одной ("на ход ноги", как сказал Андреас). Я протестовала, говорила, что не могу пить, потому что мне потом вести машину, но, как выяснилось, мне не о чем было беспокоиться: за рулем я окажусь еще нескоро. Григориос заказал новый переключатель ближнего света для машины. Затем он показал мне разобранный на запчасти ситроен. А еще у него был джип (американская модель 30-х годов) в отличном состоянии. Он нашел сломанный красный знак аварийки в своем ящике для инструментов и отремонтировал его. Тем временем Андреас уговаривал меня остаться в Пафосе: мы могли бы вместе покататься на джипе, а потом съездить на рыбалку. Пришел новый переключатель, но его пришлось переделывать (что бы это ни значило). Григориос исчез, а черноволосый Андреас с пышными усами взялся учить меня греческому, но дело шло очень медленно. Он сказал, что в горном заповеднике Троодос идут дожди, а именно через него мне придется проехать, чтобы добраться до Лефкосии. Он никогда не слышал о Купальне Афродиты. Я спросила, есть ли у него планы на вторую половину дня. Мне было просто любопытно, ведь не каждый день он проводит, болтая с туристами в гараже своего друга, но Андреас подумал, что я приглашаю его с собой. Мне пришлось забрать свое невольное приглашение. Я сказала: никто не понимает, почему я путешествую одна. И не успела затянуть свою песню о высоких феминистских идеалах, как он сказал: "Oute" - "Мне тоже этого не понять".
Мне не хватало знания греческого, чтобы объяснить Андреасу: если бы все это время я путешествовала не одна, мы бы сейчас вот так запросто не разговаривали. Когда вы путешествуете в одиночку, вы вынуждены общаться. В противном случае у вас в голове так и будет крутиться случайная песня, с которой вы проснулись. Когда вы путешествуете с кем-то из родных, все получается легко и в удовольствие; вы говорите на родном языке, придерживаетесь своих привычек и режима дня. Вам незнакомо ощущение отчужденности, которое типично для человека, находящегося в незнакомом месте. Я жила на греческом языке - и это было отдыхом от моего внутреннего монолога. Но поскольку мои знания греческого были довольно скромными, я сосредоточилась на том, чтобы говорить только по существу и о самом необходимом. Я не оставила себе места для пустого обмена любезностями. Дома я никогда не умела вести светские беседы. Но на Средиземном море никто об этом не знал, я могла насочинять о себе все что угодно.
Если и был недостаток в путешествиях в одиночку, то только один: мне не с кем было есть в ресторанах. Женщина без спутника должна быть очень самостоятельной, чтобы заказать хороший столик в ресторане. А плюс был в том, что, если мне не хотелось, я могла никуда не ходить вечером, а поужинать йогуртом и апельсинами. Я могла вести себя эгоистично, мне не нужно было думать, как мои решения скажутся на ком-то еще. Я могла удовлетворить свою страсть к отклонениям в маршруте. Я могла замедлиться, если хотела. Я отвечала согласием на любое предложение, исходившее от мужчины, как было в случае с Андреасом и Григориосом: забыть о Купальне Афродиты и порыбачить в море вместо того, чтобы купаться в нем. Не было причин, по которым я позволила бы кому-то не дать мне сделать так, как я хочу. Путешествие в одиночку было единственным известным мне способом ездить куда хочется, да так, что никто не пытался отговорить меня. Я не была ничьим рабом. Вся жизнь крутилась вокруг моего следующего ночлега, моего следующего корабля, моего следующего города или моего следующего пляжа. Следующий! Прекрасное слово. Иногда для пущего удовольствия я представляла себе, как идут дела в офисе в мое отсутствие, кто там сейчас вычитывает бесконечные колонки, набранные мелким шрифтом (и это была не я). Я злорадствовала.
Время от времени совершенно спонтанно мне на ум приходило какое-нибудь замечательное словечко. Порой оно идеально подходило к ситуации. Так случилось, когда мы с Андреасом были в гараже. Я сказала ему, что я ανυπομονη. Нетерпеливая.
Когда фары наконец починили, я заплатила Григориосу (прокатный сервис мне потом возместил эти расходы), и мы втроем выпили наш последний кофе вместе. Я подарила каждому из ребят целомудренный поцелуй и направилась на север.
Вскоре я поняла, что выехала из Пафоса не заправившись. Я, конечно, понимала, что еду не по I-80 в Пенсильвании, но все равно надеялась разглядеть вдали высокие указатели бензоколонки "Мобил". Я остановилась в деревушке на вершине холма и прибегла к своему знанию греческого, чтобы спросить прохожего, где можно купить бензин (я заранее отрепетировала эту фразу). Он сел в машину и показал мне дорогу в kafeneion, кофейню. Оттуда вышли владельцы, чтобы рассказать, куда ехать. В итоге они окружили меня дружной толпой и проводили пешком до гаража, пока я ехала медленно, как на параде. Бензин хранился не в подземных резервуарах с насосом, а в канистрах двух видов: маленьких и больших. Я выбрала большую канистру, владелец наполнил мой бензобак, я заплатила лирами, и жители деревни, которые до моего приезда спокойно пили кофе, помахали мне на прощание.
До сих пор единственными приметами войны, которые я видела, были лагерь беженцев под Лимасолом и множество бетонных новостроек для беженцев из турецкого сектора. Вдоль дороги в противоположном направлении шел старик с рукой на перевязи, он путешествовал автостопом. Я развернулась, чтобы подвезти его. Я чувствовала себя настолько богатой здесь, на Кипре, в своем маленьком желтом фиате с заправленным бензобаком, что не могла отказать старику, который надеялся на попутку. Как только он сел в машину, тут же снял свою повязку: с рукой все было в порядке. Добравшись до деревни, старик решил купить мне колы (мне все равно хотелось там задержаться на какое-то время). Kafeneion находилась рядом с мастерской медных дел мастера. Кипр с древних времен известен своими рудниками. Медник, окруженный членами своей семьи, пытался продать мне какую-то круглую штуковину с крышкой. "Что это?" - спросила я, но так и не разобрала, что он ответил по-гречески, поэтому мне перевели: "Сувенир". Это вызвало всеобщий смех. Я хотела купить что-нибудь на память, но если уж и тащить что-то через все Средиземное море, то это должна быть какая-то практичная вещь. Идиллия международной торговли была прервана появлением киприота-американца на большой роскошной машине. Он велел всем замолчать и потребовал (по-английски), чтобы я сообщила, сколько заплатила за аренду фиата. На мой ответ он заявил, что меня обманули. Я снова повернулась к медной посуде и выбрала простой неглубокий ковшик с длинной ручкой, края которой заворачивались внутрь. Он до сих пор висит у меня на кухне, покрываясь патиной.
Я вернулась на шоссе и, снедаемая желанием все же увидеть Купальню Афродиты, поехала, следуя карте, сначала в Полис ("Город"), а потом на запад - дорога шла вдоль залива. Купальня должна была быть в десяти километрах отсюда, но у меня не было одометра, поэтому я могла легко ошибиться. Вдоль дороги стали появляться указатели с весьма неоднозначными надписями, например "Выход к пляжу Афродиты". Может, это и было то, что мне нужно, но с греками никогда не знаешь наверняка: "Купальней Афродиты" мог называться ресторан, который вывесил табличку и теперь заманивал туристов в километрах от легендарной купальни, подсовывая им коммерческого тезку. Я не знала точно, что именно я искала. Мне нужно было некое живописное место, о котором никогда не слышал мой друг Андреас. Был ли это питаемый водопадом внутренний водоем, окруженный папоротниками и мхом? Или это была бухта у побережья? Интересно, а что бы предпочла сама Афродита? Она была женой Гефеста, хромого бога-кузнеца. В "Одиссее" Гомер рассказывает историю: Гефесту сообщили, что у его жены роман с Аресом, и обманутый муж создал специальную сеть, которая внезапно опутала влюбленных в постели, унизив их перед остальными богами. Спустя какое-то время, как сообщает Роберт Грейвс в своем сборнике греческих мифов, Афродита отправилась в Пафос, чтобы "вернуть себе девственность". А еще у богини был волшебный пояс, который заставлял всех в нее влюбляться. (Пояс - довольно уродливое слово, этот предмет одежды должен казаться более кокетливым, как ремешок или подвязка.)
Я больше не могла противиться настойчивым приглашениям на пляж Афродиты и свернула возле одного из указателей. На самом деле он вел к ресторану. Народу там было очень мало, владелец был занят парой за одним из столиков. Я купила две бутылки пива и тихонько ускользнула в сторону пляжа. Недалеко от ресторана, напротив бухты, виднелись скалы, и я направилась в ту сторону. Пляж был усыпан мелкими, острыми камешками. Я прошла мимо одной парочки и больше никого не встретила, пока не оказалась возле скалистой бухты. Сидящая там пара, завидев меня, тут же поспешила уйти - мой невидимый щит горгоны Медузы в действии. Я выбрала местечко среди камней и чертополоха на склоне холма, бросила одеяло и полотенце, разделась и в одном купальнике осторожно пошла в сторону воды.
Самое известное полотно, на котором изображена богиня любви, - это "Рождение Венеры" Боттичелли. Обнаженная богиня стоит на половинке раковины, которую прибил к берегу Зефир; ее руки и развевающиеся волосы прикрывают самые пикантные места. Хохотушка Афродита была настоящей серфершей, не чета мне. Я поплыла к скалам, которые оказались дальше, чем я думала. Вокруг не было и намека на папоротники, описанные в путеводителе. Да вообще-то в путеводителе этого места не было вовсе. О пляже я узнала от местных жителей, как и еще одну легенду: если проплыть между скал, станешь настоящей красавицей. Я не на шутку разволновалась, мне нужно было успокоиться. Ведь, в конце концов, я же не в гонке участвовала, это было скорее чувственное упражнение. Так к чему спешка? Я привыкла делать все быстро, но тут вдруг поняла, что если буду паниковать и дергаться, то выбьюсь из сил раньше времени. Вода была теплой, течение несильным. На меня никто не смотрел. Я перебрала все техники плавания: по-собачьи, брассом, на боку - сначала на одном, потом на другом, на спине, сначала отталкиваясь по-лягушачьи и делая гребки руками под водой, а потом активно работая ногами и делая дуговые гребки над головой. Я меняла стили, попутно наслаждаясь видом со всех сторон. Технику, которую я придумала, я назвала панорамной. Подобные заплывы должны стать частью олимпийской программы, а золотой медалью надо награждать самых медленных, чувственных пловцов.
Я молилась в надежде, что плыву там, где надо: "О, Афродита (плыву брассом), если я когда-либо пренебрегала ваннами, маникюром, парфюмом и украшениями (на левом боку), если я отказывалась носить пояс (на спине), прошу тебя закрыть глаза на мои ошибки и принять этот знак моей преданности (на правом боку) во славу воздуха и воды (брассом), сладости и света (ныряю, как дельфин)". Вода была теплой, обволакивающей, плыть было невероятно легко.
Я сделала глоточек, море было соленым. Оглянувшись, я посмотрела на пляж с его низкими зелеными холмами чуть поодаль от береговой линии, а потом наверх: на небе, прямо над горами, висели облака (Андреас предупреждал, что в Троодосе идет дождь), но выше было ясно; мой взгляд, миновав мерцающее серое море, уперся в белые скалы на горизонте. Они были словно отбеленные, как кожа после посещения спа-салона, а вблизи так и манили. В самой большой скале я различила фигуру женщины с приятными округлостями и полной грудью, склонившуюся над водой. Когда я добралась до нее, я поняла, что лучшая ее часть была скрыта под водой - болотистая отмель, усеянная крошечными моллюсками. Я разместилась у нее на коленях - мне был нужен отдых. Это было невероятно: я сидела на скалах Афродиты и весь Кипр как будто принадлежал мне.
Пока никто не смотрел, я решила поддаться искушению и снять купальник. Я только один раз плавала нагишом в пруду в Нью-Джерси. Мне понадобилась вся моя отвага: сердце начало бешено колотиться, когда я, войдя в воду достаточно глубоко, больше не чувствовала дна и начала работать ногами. Я была готова к тому, что в любую секунду услышу рупор и увижу полицию, с ревом въезжающую на патрульной машине-амфибии в воду, чтобы позорно вытащить меня на всеобщее обозрение. Наготу может считать дурной только тот, кто этого не одобряет, как в случае с Яхве, когда он обнаружил Адама и Еву после сцены с яблоком в Эдемском саду. Но мое искушение было слишком велико. Если плавание вокруг скал Афродиты должно было сделать из меня красавицу, вода просто обязана была коснуться всей поверхности кожи. Я не хотела совершать ошибку среброногой Фетиды, которая держала своего сына Ахилла за пятку, пока окунала его в бессмертные воды Леты: эта часть его тела так и осталась уязвимой.
Да, читатель, я разоблачилась там, на скале, и окунулась в море. Все мои нервные волокна пришли в возбуждение, пока я находилась в воде; между морем и мной не было прослойки из лайкры. Я зажала купальник в зубах и давай грести, огибая скалы, как ретривер. У меня было такое ощущение, будто я сбросила шерстяное покрывало. Течение мягко подталкивало меня обратно к берегу. И вот меня вынесло на кучу обесцвеченных водорослей, мягких, как ковер из конфетти. Я чувствовала себя перерожденной.
Пообедала я на пляже: бутерброд с сыром, оставшийся после завтрака, сушеный инжир, несколько печений, за которыми последовало пиво. Я не забыла сделать щедрое возлияние в честь Афродиты. Теперь мне захотелось, чтобы рядом был мужчина - кто-то, с кем я могла бы разделить этот момент, но сожалений у меня не было. Как и остров Кипр, я хотела самоопределения. Возможно, два моих желания противоречили друг другу: кажется, невозможно иметь любовь и независимость одновременно, но было приятно думать, что хотела я именно этого.
С другой стороны, если бы я путешествовала не одна, я бы никогда не оказалась в этом месте.
Я вернулась к машине похорошевшей. Мое критское покрывало было сплошь облеплено репейником. По склону холма петляла извилистая дорожка, и я решила, что нет смысла трястись по острым камням. В кои-то веки я позволила себе не заморачиваться. Не уверена, что я действительно изменилась, но изменилось все, что я видела вокруг. Как будто я оказалась под действием наркотиков. Цвет скал, гальки, травы, цветов, чертополоха, моря, кипарисов и кедров - стал много ярче, объемнее, словно осязаемый. Простившись с морем, я возвращалась в свою стихию, к земле - и все мне виделось иным. Я находилась далеко от дома, где однажды, стоя перед зеркалом в ванной с "Аяксом" в руках, отчаянно бормотала: "Все страшнее и страшнее". Вернувшись к машине, я сделала то, чего не делала годами: повернула зеркало заднего вида так, чтобы видеть собственное отражение, и поправила волосы.
Глава 7. Современный Акрополь
Следует сказать, что я не воспитана на высших стандартах красоты. Озеро Эри не было красивым. Это был первый водоем, у которого я когда-либо сидела, и его берег был покрыт зеленой слизью. Мне очень нравился фейерверк над пляжем Эджуотер в День независимости, 4 июля: я была еще маленькой, сидела у папы на плечах и смотрела, как множество крошечных золотых рыбок собирались в целую стаю в форме гигантской рыбины, мерцающей в ночном небе. Я никогда больше не видела таких фейерверков. Я никогда не жила в красивом месте, пока не переехала в Вермонт, где у меня был вид на горный хребет Адирондак и где на работу я ездила по дороге, утопающей в зелени. Нью-Йорк всегда выглядит красиво в моих глазах, стоит мне оттуда уехать. Может, таков закон природы: вещи кажутся намного красивее, когда вы думаете, что видите их в последний раз.
Так как же я вдруг увлеклась Грецией?
Все вышло совсем не так, как я ожидала. Свет, знаменитый свет, был не ярче, чем где-либо еще, а мягче, нежнее, как сливки вместо молока или настоящий кленовый сироп, который пробуешь впервые. Не было никаких резких мазков - скорее, цветные полоски вдоль линии горизонта, растушеванные в далекой перспективе, побеленные стены, синие купола, мягкий терракотовый цвет черепицы. В ландшафт были аккуратно вписаны храмы: созданное человеком лишь подчеркивало красоту природы, а природа оттеняла то, что было создано человеком. Идеальное сочетание.
Куда бы я ни пошла, я слышала, как родители зовут детей: "Έλα! Έλα εδω!" ("Пошли! Иди сюда!") Представьте, каково быть ребенком в Греции, расти среди этих видов, плюхаться на песок на пляже своей родной страны, учить слово, обозначающее море: θαλασσα, с ударением на первом слоге, как волна, которая с шумом накатывает на берег, а потом отступает, шипит и тонет в настигающей ее следующей волне и в следующей. Однажды, спускаясь по склону холма к морю, любуясь террасным садом среди невысоких сосен, я увидела, как один мужчина вытащил деревянный брус из сложноустроенной системы ирригационных каналов и перенаправил воду в другое место. "Έξυπνος", - сказала я. Ex + hypnos - "за пределами сна", по-гречески означает "умный, находчивый, проворный". Он улыбнулся, хоть и не изобрел эту систему. Она пришла в голову его предкам тысячелетия назад.
Эд Стрингем одобрительно отзывался о Вулиагмени, пляже неподалеку от Афин, но, когда он был в Греции, ему больше хотелось посмотреть города, искусство, культуру. "Вы должны съездить в Бенаки", - сказал мне Эд. Коллекции скульптур, керамики, ювелирных изделий, серебра, от архаичных до современных, по праву позволяли назвать Бенаки музеем мирового уровня. Эд донес до меня всю важность Византии для греческой истории: Греция, сказал он, пропустила эпоху Возрождения, будучи под властью Османской империи, а древнюю славу самой Эллады в то время открывали заново в Италии. Греческую культуру во многом сохранила православная церковь. Хотя Эд всегда подчеркивал, что Греция обращена на восток, в сторону Азии, а не на запад, к остальной Европе, именно о Парфеноне, символе западной цивилизации, он говорил особенно красноречиво. Однажды ночью он поднялся на Акрополь с поэтом: им хотелось посмотреть на Парфенон при свете луны. Воспоминания об этом вызывали у Эда Стрингема дикий восторг: блеск мрамора, очертания колонн на фоне неба, остроконечный абрис руин, трагичных и одновременно блистательных. Он видел Парфенон, и это стало одним из ярчайших событий его молодости, периода его расцвета, как древние называли самую благочестивую пору жизни молодого мужчины. И хотя изначально меня манили пейзажи Греции и язык, благодаря хвалебным отзывам Эда мне страшно захотелось увидеть Парфенон. И конечно же, этот памятник относился к тому разряду вещей, которыми никто и никогда не сможет пресытиться.
И вот в 1983 году, в первый день пребывания в Афинах, сразу после завтрака, во время которого я попросила уличного продавца дать мне осла (yaidaros) вместо йогурта (yiaourti), я направилась прямиком к Акрополю. Я сидела на большом камне возле лестницы, ведущей к Парфенону, как вдруг человек, который выглядел как типичный грек, обратился ко мне по-немецки и пригласил присоединиться к нему и его друзьям. Он застал меня врасплох - ведь не по-немецки же говорить я приехала в Грецию.
Я отказалась, и он спросил по-гречески: "Вы не хотите?" Все-таки он был греком. Только позже я поняла, что он обратился ко мне по-немецки, потому что думал, что я немка, ведь по умолчанию белокурые девушки, путешествующие по Греции, причислялись к этой нации. Американки встречались реже, а самым редким видом оказалась белокурая американка, которая ничего этого не поняла, когда к ней начали подкатывать.
Слово "Акрополь" означает "верхняя укрепленная часть греческого города или цитадель", "убежище". В древние времена люди защищали себя, собираясь на каком-то высоком месте, откуда они могли видеть приближающихся врагов и закидывать их камнями. Тот, кто находится наверху, имеет преимущество. Определение "убежище" произошло от функции самого места, но его буквальное значение - от аkro ("край") и polis ("город") - это "Верхний город", "Вершина". Хотя акрофобия (аkro + phobia) - это боязнь высоты, akro также означает "край". Акрофоб может не иметь ничего против высоты как таковой, если ему не нужно смотреть через край. Столица Греции стоит на холмах - по этому городу не так-то просто ездить на велосипеде, но если на востоке и на севере пейзаж гористый, то на западе и на юге он скорее напоминает равнину, спускающуюся к морю. Акрополь - это гора с плоской вершиной, которая каким-то образом отделилась от хребта и теперь высится посреди города, а он разрастается вокруг нее, вдохновляясь ею и полагаясь на нее как на убежище.
Город Акрон, расположенный на северо-востоке Огайо и известный своей резиной, шинами и дирижаблем Goodyear, получил название от греческого слова akro. Я была там однажды, когда училась в старших классах школы. По меркам Огайо город находится на возвышенности: он расположен в западной части Аллеганского плато на высоте 306 метров над уровнем моря. Афинский Акрополь находится на высоте 149 метров над уровнем моря, но не является частью плато. Это высокая скала с острыми гранями, которая торчит посреди хаотичного города, как огромный осколок.
Во время той поездки вид на Парфенон, храм Афины-Девы, которым увенчан Акрополь, был подпорчен строительными лесами и ржавой на вид техникой. Это все равно что ехать в Венецию, когда колокольня собора Святого Марка находится на реконструкции, или в Альгамбру, когда у фонтана в Львином дворике меняют трубы. Я была разочарована. Все, что мне оставалось, - изучать историю Парфенона. Менее грандиозная версия храма, начатая афинянами после Марафонской битвы в 490 году до нашей эры, была разрушена персами, а затем восстановлена во времена правления Перикла, в 447 году до нашей эры. Парфенон получился еще более величественным. Строительство заняло девять лет, храм простоял до 1687 года и был взорван венецианцами, которые обстреляли его из мортир, узнав (от греков), что османы использовали его как склад оружия. К 1983 году Парфенон стоял в руинах уже триста лет - десять поколений. Какова вероятность того, что его восстановят при моей жизни?
Я побродила вокруг со своим путеводителем, но было трудно сопоставить иллюстрации с тем, что имелось в действительности. Я не знала археологических терминов: метопы, наосы, пропилеи. Но прямо там, на Акрополе, я смогла оценить ущерб, который нанесло скульптурам загрязнение окружающей среды: весь мрамор покрывал слой "каменной ржавчины". Лично я не особо реагировала на грязный воздух, "облако", как афиняне называли смог, образованный выхлопными газами. Кливленд - город стали, а в Нью-Джерси расположены один или два нефтехимических завода. Для меня воздух Афин пах соснами, как рецина[102]. Но ущерб, нанесенный каменным изваяниям, был по-настоящему печальным.
В следующий раз мне довелось подняться на Акрополь только в 1985 году. Я прилетела в Афины из Лондона, где сходила в Британский музей, чтобы посмотреть мраморы Элгина[103]. Я купила открытки и книги, а также научилась опознавать Геракла по львиной шкуре и Гермеса по шляпе с мягкими полями и крылатым сандалиям. На фризах было множество батальных сцен: с кентаврами, лапитами, амазонками. У кентавров было тело лошади, а голова и туловище - как у людей. Лапиты - мифологические существа из Фессалии, которые сражались в основном с кентаврами. Амазонки были легендарным племенем женщин-воинов, которые раз в год устраивали себе свидания с противоположным полом исключительно в целях продолжения рода. Они преуспели в стрельбе из лука, и, как гласит легенда, правую грудь девушкам прижигали, чтобы ничто не мешало им натягивать стрелу (само слово "амазонка" предположительно происходит от a-mazos, "без груди".) В наше время слово Amazon скорее ассоциируется с империей Джеффа Безоса и покупкой в интернете книг, луков и стрел, не говоря уже о бюстгальтерах и протезах, если уж на то пошло. Компания-гигант была названа в честь реки Амазонки, которая, в свою очередь, получила имя по названию воинственного племени дев.
Многие скульптуры изображали животных: бык с широко раскрытыми глазами, которого приносят в жертву богам, ржущие лошади. Были там и молодые девушки, идущие процессией во время Панафинейских празднеств. У них в руках гранаты и другие подношения Афине. Для меня самые красивые скульптуры на Акрополе - это кариатиды (я всегда переживаю, что скажу это слово неправильно, поэтому произношу его по слогам): сильные и в то же время изящные женские фигуры, поддерживающие портик небольшого храма, который называется Эрехтейон. Люди лорда Элгина отвезли одну из кариатид в Лондон, спилив ее с портика и сложив на ее месте груду камней. Лорд Байрон, современник тех событий, выразил сожаление по поводу надругательства, совершенного его земляком над Акрополем. А простые британцы говорят, что действия лорда Элгина еще в бытность его послом в Османской империи (1799-1803) спасли драгоценный мрамор от разрушений, иначе кариатиды так и простояли бы, никому не нужные во времена османов, а в наше время уничтожаемые каменной ржавчиной. Они напоминают, что в Британском музее можно хорошенько рассмотреть фигуры с фризов и фронтонов. Оригинальные скульптуры стояли в храме очень высоко, и даже древние не могли их видеть полностью. Однако шесть кариатид задавали некий ритм своими позами, и разрушать его было кощунством.
Будучи в Афинах, я снова поднялась на Акрополь и попыталась мысленно собрать его в единое целое, но Парфенон был разбит на фрагменты, а они, в свою очередь, оказались разбросаны по всей Европе. Такое положение дел стало частью современной истории. Даже если бы я дожила до ста пятидесяти лет и по-прежнему была в силах подняться на самую высокую точку города (а может, заказать себе паланкин), я вряд ли бы увидела Парфенон без лесов, с целыми дорическими колоннами и монументальными мраморными богами на фронтонах. Я думала о том, что никогда не смогу войти в храм, где когда-то стояла колоссальная статуя Афины, почувствовать пропорции этого места и вытянуть шею, чтобы лучше разглядеть фризы. Сегодняшний Парфенон - лишь жалкое подобие храма, существовавшего в прошлом.
И вдруг каким-то невероятным образом спустя несколько лет это случилось. Великолепные бронзовые двери, богато украшенные, были открыты - и я вошла в Парфенон. В храме был кессонный потолок, все скульптуры на метопах, фронтонах и фризах искусно отреставрированы. Внутри храм оказался огромным, а центральная фигура, покрытая слоновой костью и золотом, возвышающаяся надо всем более чем на двенадцать метров, изображала Афину Парфенос работы Фидия. И мне это не снилось! Но, справедливости ради, я и была не в Афинах. Все это происходило в Нэшвилле, штат Теннесси.
Сначала я не понимала, как относиться к этому Парфенону. Мне казалось, что это шутка. Но если так, почему никто не смеется? Я было попыталась поделиться своими сомнениями с охранником у входа в храм, но он, казалось, искренне верил, что эта копия Парфенона лучше оригинала, ведь в ней появились недостающие фрагменты и она не осыпалась, как тот Парфенон, что в Афинах. "Смотрите, - сказал он, распахивая одну из створок. - Двери открываются". Я посмотрела на него с недоверием. Неужели никто не заметил, что Парфенон в Афинах стоит на вершине холма, а этот - на равнине, покрытой газоном? А где же камни? А как же ощущение чего-то построенного на священной вершине? Где очертания храма на фоне лазурного неба? В Афинах вы замечаете Парфенон еще издали, на подъезде к городу, а тут, скорее, бросаете оторопелый взгляд, пока проезжаете мимо.
Мне это напомнило случай, когда я смотрела на Белый дом через окно автомобиля: вместо внушающего трепет оплота демократии я увидела длинный, низкий жилой дом с широкой лужайкой.
В одном чудесном книжном магазине с очень подходящим названием "Парнас" я познакомилась с женщиной по имени Линн Бахледа. "Вы просто обязаны посмотреть на наш Парфенон", - сказала она. Нэшвилл называет себя Афинами Юга, здесь много колледжей и университетов - настоящее средоточие ученой мысли, как в Афинах. Греческий орнамент меандр - главный элемент декора публичной библиотеки, построенной архитектором Робертом Стерном (в честь Афины ее даже называют Атенеум). Гипсовую копию Парфенона впервые построили в городе в 1897 году, к столетию вхождения Теннесси в число Соединенных Штатов. Это была одна из нескольких построек (наряду с пирамидой и колесом обозрения), которые, по словам Линн, "должны были принести в Нэшвилл культурные обычаи других стран и послужить хорошим аттракционом для туристов, продемонстрировав чудеса нашего века". Все это было похоже на Всемирную выставку 1851 года в викторианском Лондоне или в Нью-Йорке 1964 года. "Наш Парфенон обладает определенной ценностью, - сказала Линн. - Он показывает Нэшвилл с хорошей стороны, как бы говоря, что мы хотели бы воссоздать здесь Парфенон. Это единственное место на земле, где вы можете почувствовать архитектурный объем и визуальный баланс оригинала, пусть и с совершенно иной атмосферой".
В пятидесятые, будучи ребенком, Линн любила ходить в Столетний парк. Там было озеро с утками, утопленный сад[104], истребитель и паровоз. Отец Линн был учителем латыни, но также изучал греческий язык, поэтому у них в семье наблюдался некий уклон в сторону классики - их собаку породы боксер звали Психея. Школьники клали монеты в ящик для пожертвований, стоящий в храме, чтобы собрать деньги на статую Афины. И к 1982 году, тридцать лет спустя, у них было достаточно денег для продолжения проекта. Местный скульптор по имени Алан ЛеКуайр выиграл конкурс, а подруга Линн, Энни Фриман, позировала для статуи. "В ее облике были красота, стать и настоящая сила", - рассказывала Линн. Энни, художница и автор песен, была в восторге от ЛеКуайра. По ее словам, создавать фигуру Афины было "все равно что пытаться воспроизвести статую Свободы по сувениру".
Лучшее описание монументальной статуи Афины, известное нам сегодня, принадлежит Павсанию (середина II века нашей эры). "Статуя сделана из слоновой кости и золота, - писал он (в переводе Питера Леви). - На ее шлеме, в самом центре, сфинкс, а по бокам грифоны... Афина стоит вертикально, на ней туника длиною почти до пят, а на груди - голова Медузы, вырезанная из слоновой кости. На ее ладони стоит фигура Ники Самофракийской размером в 2,5 метра, в руке копье, а у ног лежит щит, возле которого свернулась змея; возможно, это Эрихтоний" - змей, произошедший от семени Гефеста, который является мифологическим предком афинян.
ЛеКуайру потребовалось восемь лет, чтобы закончить статую. Сначала он изучал строительные материалы, потом провел исторические исследования, написав выдающимся археологам, например Брунильде Сисмондо Риджуэй из колледжа Брин-Мор, автору нескольких книг по греческой скульптуре архаического и эллинистического периодов. Вместо того чтобы объявить Афину в Нэшвилле скульптурным недоразумением, Риджуэй увидела в ней прекрасную возможность понять, как Фидий построил оригинальную статую около 450 года до нашей эры. Конечно, ЛеКуайр съездил в Афины и измерил основание того места, где стояла Афина Фидия. Он также изучил небольшую римскую копию его статуи, выполненную в III веке нашей эры и известную как Афина Варвакион (хранится в Национальном археологическом музее Афин). Он объездил Пелопоннес, посещая места, связанные с Афиной, в надежде, что она явится ему. В каком-то смысле он попытался стать подмастерьем Фидия, хоть и отделенным от него столетиями. ЛеКуайр восхищался естественными позами и драпировкой кариатид на Акрополе. В итальянской Брешии он увидел голову женщины из пентелийского мрамора[105]. Скульптура была датирована V веком до нашей эры и могла быть создана Фидием - она и подсказала ему идею головы Афины.
Чтобы убедиться, что копия Парфенона сможет выдержать вес монументальной статуи, строители отлили четыре гигантских бетонных пилона, которые опустили в известняк, коренную подстилающую породу Нэшвилла. Высота статуи Афины равна четырехэтажному дому. Ее каркас - стальная арматура, обшитая панелями из гипсовой смеси, армированной измельченным стекловолокном. "Работа проходила за занавесом", - вспоминала Линн, так что, когда в 1990 году статуя была готова, она стала "волшебным откровением". Голова, правда, получилась слишком большой, но в противном случае при взгляде снизу она казалась бы булавочной головкой. Рядом с головой фигурка Ники - крылатой богини победы, размером 1,83 метра, которую Афина держит на ладони, - смотрится как баскетбольная награда. Стоя у подножия статуи, вы видите только одно: монументальные пальцы ног. Энни Фриман ведет себя очень сдержанно, не кичится тем, что позировала для самой большой статуи в мире, стоящей в помещении, и с удовольствием отдает должное другим моделям. Говорят, что ЛеКуайр взял за образец ноги другой женщины, чтобы правильно вылепить пальцы Афины. "И грудь у нее тоже не моя", - делится Энни. Ей нравится думать, что не только ее нос ("У меня не эльфийский нос"), но отчасти и сама поза, и энергия нашли свое отражение в статуе. Девушке было приятно, когда скульптор сказал ей, что выбрал ее за "силу характера". Губы Афины, кстати сказать, копируют губы Элвиса Пресли.
Линн бывала в Афинах и видела оригинальный Парфенон. "Я испытала настоящее разочарование, - сказала она. - К нему нельзя подойти по-настоящему близко. Для человека, который вырос с правом войти в храм [в Нэшвилле], бесспорным преимуществом является возможность оценить пропорции здания изнутри". Эрудированный гид, которая показывала ей Акрополь, не проявила никакого интереса, когда Линн рассказала ей о копии храма в Теннесси: "Она посмотрела на меня так, словно я какашка, плавающая в чаше с пуншем". Любимый вид Линн на Парфенон открывается с противоположной стороны озера Ватауга, из Столетнего парка, когда двери храма стоят нараспашку и можно видеть огромную статую внутри. "Эта гигантская женщина все замечает, она оценивает, вдохновляет, - говорит Линн. - Издалека видны ее стать и величие... Это женщина с мощной силой и атрибутами войны".
В последние годы статую покрыли позолотой. "Я скучаю по простоте форм, - сказала Линн. - Позолота выглядит дешево, на мой взгляд современного человека. Я за историческую достоверность". Скульптору тоже нравился белый цвет, но при этом он признаёт, что белизна Парфенона не имеет ничего общего с греческой эстетикой. "Они старались использовать как можно больше разных материалов", - говорит ЛеКуайр.
Мне Афина, стоящая в Нэшвилле, казалась просто ужасной, с этим ее шлемом, эгидой и копьем. После того как ее покрыли позолотой, пришлось накрасить ей губы и сделать подводку для глаз. Это не кроткая Матерь Божья. Но жители Нэшвилла меня переубедили. Скульптура относится к так называемым пластическим видам искусства: тут все дело в форме. Конечно, пентелийский мрамор ничем не заменишь. Отсюда и неистовость споров между греками и англичанами по поводу мраморов Элгина. В Городском колледже Нью-Йорка есть коллекция фризов Парфенона - гипсовых слепков с оригиналов, хранящихся в Британском музее. Если говорить только о форме, то скульптуру можно оценивать даже в том случае, если она сделана из зефира. Недавно я обнаружила сетчатый трафарет с изображением Парфенона, которым завесили одну из сторон паркинга в греческом квартале Чикаго. Мне понравилось.
В моем отношении к Парфенону в Нэшвилле было что-то снобистское, потому что он находится не на возвышении. Но, с другой стороны, человек в инвалидном кресле или посетитель с ребенком в коляске могут легко попасть внутрь. Этот Парфенон всего в нескольких минутах езды от Цинциннати. Он не выглядит аляповато - это не эрзац-аттракционы Лас-Вегаса или какое-нибудь коммерческое предприятие, как, например, убогий отель с Эйфелевой башней на крыше, стоящий на автостраде Бруклин - Квинс. Этот Парфенон не подделка, он сделан с душой. Я бы даже возложила что-нибудь в знак почтения к ногам Афины в Нэшвилле.
Весной 2013 года меня пригласили в пресс-поездку в Афины, организованную Министерством культуры и спорта Греции. Мы должны были подготовить рекламу выставки византийских шедевров из греческих коллекций, запланированной в Национальной галерее в Вашингтоне и в Музее Гетти в Лос-Анджелесе. Современная Греция переживала финансовый кризис, и это ставило под угрозу ее членство в Еврозоне. Газета "Нью-Йорк таймс" опубликовала на первой полосе несколько статей о том, что детей отправляют в школу голодными, а взрослые копаются в мусорных баках в поисках еды. Национальная авиакомпания "Олимпик" прекратила обслуживать рейсы между Нью-Йорком и Афинами. Мне пришлось лететь австрийской авиакомпанией сначала в Вену, потом в Салоники, второй по величине город Греции (вроде Чикаго), и только потом в Афины. Мне не хватало этого ощущения, когда летишь с греками их авиалиниями: пассажиры всегда начинают аплодировать пилоту, посадившему самолет, как только колеса касаются земли.
Во время поездки нас сопровождали два греческих молодых дипломата из отдела иностранной прессы. Обоих звали Андреас; один был как-то командирован в Стамбул, другой в Лиссабон, и поэтому коллеги называли их Турок и Португалец. Я спросила Андреаса-Португальца, где он выучил португальский, и он ответил, что учился в Ионическом университете на острове Корфу. Я рассказала ему, что моя любимая учительница Дороти Грегори преподавала там в рамках переводческой программы. "Вы знали Дороти Грегори? - удивился он. - Я же у нее учился на Корфу!" Мы смотрели друг на друга открыв рот. Дороти - или Дора, как ее называли в Греции, - умерла на Корфу в марте 2000 года, незадолго до моей запланированной поездки к ней. Было здорово воскресить ее образ. "Это так трогательно, что вы были знакомы с миссис Грегори", - сказал Андреас.
Когда мы регистрировались в нашем четырехзвездочном отеле, я, ставя точку над i в своей фамилии Norris, так сильно нажала на ручку, что сломала ее: я немного нервничала из-за этого пресс-тура. Но все волнение как рукой сняло, когда я увидела свою комнату. Поскольку мы были гостями, нас разместили в сказочных номерах: с моего балкона открывался вид на Акрополь. Я прихватила с собой бинокль и всякий раз, когда у меня выдавалась свободная минутка, доставала его и смотрела, как на Акрополь ложатся тени, меняя форму. Я могла вообще не покидать отель. Он находился в центре города, в незнакомой мне части. Обычно меня тянуло в Плаку, район у самого подножия Акрополя. Как правило, я останавливалась в небольших двухзвездочных отелях на его южной стороне. Это место было само по себе сравнимо с художественной галереей; а стаканчик, пропущенный в баре на крыше, откуда открывался вид на округу и гору Ликавит (еще один живописный холм Афин, с которого прекрасно виден Акрополь), добавлял ярких впечатлений: всюду мерцающие огоньки, словно я находилась в "Студии 54"[106] в разгар шумной вечеринки. Потягивая узо, я поймала себя на мысли, что к этому легко привыкаешь. Однако сейчас было не время вести себя как богачка. На улицах ревели толпы разъяренных греков, протестующих против режима жесткой экономии, введенного, чтобы поддержать страну на плаву и остаться в Еврозоне. Простые греки начинали потихоньку осознавать, что коррумпированные политики грабили их на протяжении долгих лет.
Мы пошли в Музей Бенаки, в котором я уже бывала по рекомендации Эда Стрингема. Часть византийской выставки составляли самые ценные экспонаты музея, которые он отправлял в Соединенные Штаты. Куратор показал нам мозаичную икону Богородицы IX или X века из Студийского монастыря в Константинополе. Иконы, конечно, играют важнейшую роль в греческой православной церкви, для иконописцев существуют очень строгие правила. Говорят, святой Лука запечатлел лик исторически существовавшей Марии, Богородицы (Богоматери), еще при ее жизни. Этот уникальный образ сохранился с древнейших времен: он был из камня, а не из крашеного дерева, и потому не разрушился. Мы видим Деву с красивым, выразительным ликом: у нее маленький рот, удлиненный нос, асимметричные глаза и мягкое выражение лица; ее покрывало оторочено темно-серой канвой, а форма головы повторяется в золотом и зелено-голубом ореоле из самоцветов. В азбуке, которую я себе купила в тот день в Музее Бенаки, это изображение иллюстрирует букву пси (Ψ) в слове ψηφιδωτο, что означает "рисование мелкими цветными камнями или галькой". Так я с удивлением обнаружила еще одно греческое слово, "техническое", для обозначения мозаики. В греческом, конечно, используется и слово mosaico (μωσαϊκο) - лично я его всегда ассоциировала с Моисеем, как будто это он отвечал за то, чтобы собрать что-то ценное из множества мелких деталей. Но "мозаика" связана с музами и обозначает то, что было подвергнуто художественной обработке и достойно места в музее.
Мы видели очень красивые вещи в Музее Бенаки: классические статуи в христианских интерпретациях, например каменного пастуха, несущего на плечах ягненка. С точки зрения православия, греки не пропустили Возрождение, что бы ни говорил мне Эд. Они, скорее, сделали его возможным, на протяжении долгих столетий Византийской империи соединяя античную культуру с христианской. Через дорогу от Музея Бенаки находится Музей византийского и христианского искусства, он расположен в невысоком здании песочного цвета, похожем на миссионерскую церковь в Калифорнии. Этот музей предоставил для экспозиции мозаичную икону Мадонны с Младенцем XIII века, которая называется Богоматерь Эпискепсис; буквальное значение этого эпитета - "высматривающая". Черты лика Девы такие же, как в Музее Бенаки: маленький рот, удлиненный нос, грустные глаза. Лик, обрамленный разноцветными камнями, залит нежным румянцем. Ее покрывало окаймляют темно-синие и золотые полоски. Я вдруг подумала, что нимб, возможно, появился вследствие искажения изображения при составлении мозаики: ореол у нее над головой создается повторяющимся контуром. На иконе хорошо заметны швы, идущие вдоль всего образа, в некоторых из них не хватает элементов, и создается впечатление, что образ собирался из трех основных фрагментов. Он прибыл в материковую Грецию из Триглии[107] в 1922 году, когда турки изгнали греков из Малой Азии, вырезав людей, которые жили там на протяжении нескольких поколений, разорив Смирну и уничтожив великую идею Греции о восстановлении Византии с центром в Константинополе. Греки называют тот период "малоазийской катастрофой". Даже искаженная, Богоматерь Эпискепсис - ярчайший образец мозаичного искусства.
С тех пор как я побывала в Пафосе на Кипре, а войти в монастырь Дафни мне не удалось, я прикладываю максимум усилий, чтобы посмотреть мозаику где только можно. Римские мозаики есть в Фишборне, на юге Англии. В самом Риме сохранилось несколько византийских церквей, настоящие драгоценности, в том числе Санта-Мария-ин-Космедин. (Там хранятся Уста Истины, Bocca della Verità: предположительно голова Урана; согласно легенде его открытый рот закрывается, откусывая руку тому, кто сказал неправду, - старинный детектор лжи.) В Венеции выставлены изысканные работы художников-мозаичистов, привезенные дожами из Константинополя. Мне особенно нравится пол в соборе Святого Марка и церквях на островах Торчелло и Мурано, с их узорами из завитков и концентрических кругов, сделанных из треугольных фрагментов серого, белого и золотистого цветов или простых цветных квадратиков - темно-синих, бордовых, зеленых, - плотно пригнанных друг к другу и отполированных до гладкости. Их холодная красота вызывает у меня желание пасть ниц, лишь бы оказаться поближе к камню.
Я посетила Помпеи, Геркуланум и Пестум - все три города находятся недалеко от Неаполя, который был когда-то греческой колонией; провела неделю в Равенне, бывшем аванпосте Византии (и месте изгнания Данте); съездила в Палермо (жуткое место), где при входе в Палатинскую капеллу прошептала своему спутнику: "Я в раю". А он ответил, что именно такого эффекта и добивались ее создатели: тут должно возникать ощущение рая. Но мне еще предстояло увидеть Святой Грааль византийской мозаики - монастырь Дафни.
Изначально Дафни значился в маршруте нашего пресс-тура, но потом исчез - неожиданный поворот событий, подтвержденный министром культуры. "C Дафни возникли проблемы", - сказал он. Дело в том, что там вовсю шла реставрация. Но один из наших провожатых, Андреас-Турок, всегда любил Дафни, и его очень тронул тот факт, что какая-то американка знает о существовании монастыря. Именно поэтому он позвонил своему другу-археологу. По дороге к последним оплотам Византии на Пелопоннесе наш автобус свернул со священного пути в четырнадцати километрах от Афин и остановился в парке Дафни. Я не могла в это поверить.
Дети на какое-то мгновение перестали играть, чтобы посмотреть, как встречают иностранных журналистов и провожают их в церковь. Из-за подмостей и строительных сеток внутри церковь выглядела как школа воздушной акробатики. Наконец я поняла, что церковь закрыли не только из соображений безопасности: многочисленные землетрясения разрушили мозаику, и она, отколовшись, рухнула на пол. Важность работы, проводимой реставраторами, была просто неправдоподобной: они заново собирали Всевышнего. Со стен и сводчатого потолка на нас смотрели мозаичные панно разной степени готовности: вертеп с овцами и пастухами; сцена Крещения Христа, где волнистыми линиями были обозначены воды реки Иордан, в которую Он окунался; Тайная вечеря и апостолы, собравшиеся вокруг Спасителя; Преображение Господне. Нас пригласили подняться на леса под куполом. С некоторых плиток свисали небольшие полоски ткани - научный способ определения влажности и прочности. Но они ни на йоту не портили общего великолепного впечатления.
Патрик Ли Фермор, который имел возможность увидеть мозаики еще до всех этих землетрясений, писал о "колоссальной мозаике Христа Пантократора в Дафни, что в Аттике": "в чьих выразительных глазах, темных и громадных, бросающих в сторону быстрый незаметный взгляд, в полном несоответствии с искренним жестом Его правой руки, обозначающим благословение и предостережение, не боль, а страх, мука и вина, как будто Он пытался избежать ужасной гибели. Единственное место, подходящее для подобного взгляда, - это Гефсиманский сад; но здесь это Иисус Христос во славе Своей, Всемогущий. Это потрясающе, трагично, непостижимо и сокрушительно". Я стояла в нескольких сантиметрах от Христа Пантократора, под его правой рукой.
В тот момент я поняла, что теперь с полным правом могу сравнивать свои ощущения с впечатлением Эда Стрингема от Парфенона. Полная благодарности, я была как никогда легка на подъем и, вернувшись в Афины, с огромной радостью присоединилась к своим попутчикам во время вечерней экскурсии, чтобы посмотреть Акрополь на закате. Обычно такого рода вещи раздражают: ты стоишь в толпе среди hoi polloi ("многие" по-гречески) и видишь, как каких-то привилегированных туристов пускают внутрь уже после закрытия. Мы были довольно эксцентричной группой: амбициозная девушка-фрилансер, стремившаяся закрепиться в министерстве культуры; джентльменского вида винный обозреватель с Юга; сноб от искусства из фешенебельного Верхнего Ист-Сайда; молодая мормонка, работавшая на радио. Она притащила на Акрополь все свое оборудование и теперь расчехляла микрофон размером с гигантский кабачок. Она отказывалась от вина во время еды, но, оказавшись в Греции, пила с неподражаемым энтузиазмом, чем напоминала мне меня же в молодости. Когда она, со своим гигантским микрофоном с поролоновой ветрозащитой, кинулась к нашему гиду, молодому человеку в шортах цвета хаки и офисной рубашке, мы опустились на гладкие камни и стали слушать. Гид рассказывал нам об усилиях специалистов, которые столкнулись с неправильно проведенными реставрационными работами предыдущих поколений. Молодая журналистка с Западного побережья что-то себе помечала в блокноте фиолетовой ручкой. Я представила, как вместо точек над буквой i она рисует ромашки, и поразилась, каким легким и женственным в ее исполнении (она была в юбке-колокольчике, а ее миловидное лицо обрамляли темные волосы) выглядит писательский труд.
Мы еще походили по окрестностям, и, когда пришло время уезжать, выяснилось, что наша журналистка с Западного побережья потеряла свою ручку. "Это моя любимая ручка!" - воскликнула она, после чего стало ясно, что Акрополь не закроют на ночь, пока она ее не отыщет. Мы разошлись в разные стороны, кто-то чуть менее довольный сложившейся ситуацией, кто-то чуть более оптимистично настроенный и готовый помочь незадачливому представителю пишущей братии. Я вернулась туда, откуда наблюдала за ней. Журналистка была замужем, у нее была маленькая дочка. До сих пор ей не очень везло в этой поездке: она опоздала на поезд в Вене, не могла проснуться к утренним встречам, отрубалась рано вечером. Позже она подтвердит то, что я и так подозревала: она ждала ребенка. Я сама была большим фанатом карандашей и прекрасно понимала ее привязанность к основному орудию труда писателя, ведь я путешествовала с целым набором карандашей "Блэкуингз". Посмотрев вниз, я заметила ручку, которая упала в расщелину, и небрежно бросила: "Я нашла ее". И тут же пожалела, что не воспользовалась столь прекрасной возможностью, чтобы прокричать по-гречески: "Ευρηκα!" Я нашла ее! Эврика!
Так выходит, что от древнего города не ждешь никаких особых перемен, но Афины - динамичный мегаполис. За последние годы здесь прошли летние Олимпийские игры, был построен новый аэропорт, появились новые линии метро и открылся новый музей Акрополя. Он находится на южном склоне, вдали от набережной, засаженной розмарином и тимьяном. Благодаря широкому помосту у посетителей есть возможность сквозь зеленоватое стекло увидеть внизу археологические раскопки. Внутри все предметы, найденные на Акрополе, расположены по обе стороны длинного коридора. Музей занимает несколько этажей, все скульптуры размещены на том уровне, на котором они находились бы в храме. Посетители могут как следует рассмотреть метопы и фризы при естественном освещении, а из панорамных окон открывается вид на оригинальный Акрополь. Кариатид убрали внутрь, чтобы уберечь от пагубного воздействия окружающей среды, и теперь их тоже можно рассмотреть поближе, полюбоваться их густыми волосами, заплетенными в замысловатые косы, и выглянуть из-за них, притворяясь, будто вместе с ними стоишь на крыльце Эрехтейона (кариатиды на Акрополе - это копии). В музее оставили место для экспозиции мраморных богов, волов, предназначенных для заклания, и лошадей - тех фигур, которые сейчас находятся в Лондоне.
Последний раз я была в Афинах весной 2017 года, уже без пресс-аккредитации, и снова отправилась к Акрополю. Я хотела приехать пораньше, пока людей немного, но к тому моменту, как я там наконец оказалась, на часах было 10:15. Стояла жара, и народу было немерено. Я присоединилась к толпе туристов, пробиравшихся наверх по каменной лестнице. Ее ступеньки были отполированы до блеска ногами всех посетителей со времен Перикла. Четыре японки в шляпах, идеально подходящих для садовой вечеринки, взявшись за руки и хихикая, пытались протиснуться сквозь толпу. Какой-то мужчина попросил меня пройти немного вперед, чтобы он мог сфотографировать жену, а я попадала в кадр. Надпись "Мрамор не трогать" только провоцировала даже самых благовоспитанных посетителей протянуть руку и дотронуться до прохладного розового камня. Здесь так же, как и в Дафни, шли восстановительные работы - никогда еще я не видела столько реставрационных бригад в Парфеноне. Внутри храма были установлены квадратные белые зонтики - они создавали хоть какую-то тень для рабочих. Повсюду слышалось тарахтение дрели. Барабаны, из которых составлялись стержни греческих колонн, плиты и диски, рассортированные по размеру и форме - целое собрание фрагментов, - были выстроены в ряд и подписаны. Внутри находились железная дорога, краны, шкивы, тракторы и вагонетки, груженные камнями. Если абстрагироваться от современных технологий, можно вообразить, что так все, наверное, и выглядело во время первоначального строительства. Мне вспомнился отрывок из Плутарха, который Эд как-то оставил у меня на столе: старый мул, ушедший на покой после многолетних работ на Акрополе, возвращался каждый день, чтобы подбодрить молодых мулов.
В тот раз меня не отвлекали ни толпы туристов, ни строительные леса на Акрополе; атрибуты современности не могли встать между Афиной и мной. Я искала оливковое дерево, отросток той оливы, которую, говорят, посадила богиня. Отделившись от толпы, я отошла в тень и заглянула в комнату, напоминавшую кладовую для рабочих: чистое белое помещение, стол, скамейка, плита, холодильник, раковина с изогнутым краном, крючок для верхней одежды - ничего лишнего. Как будто я увидела кухню самой Афины.
Я не боюсь высоты, поэтому, перегнувшись через край, с наслаждением обозревала мегаполис (megalo + polis = "большой город"), смотрела на здания, словно подпирающие горы и спускающиеся змейкой к морю. Все жилые дома были примерно одного размера и выдержаны в едином стиле: шесть - восемь этажей, утилитарные, если не бруталистские[108], с белыми или пастельного цвета фасадами, с балконами, разделенными панелями и оснащенными навесами; на крышах лежали, как синие бегемоты, компактные солнечные водонагреватели; и повсюду торчали телевизионные антенны. Создавалось ощущение, что великий город густо обмазан краской и выбелен многолетними слоями известки. Вся страна была одной большой скульптурой.
Когда в то утро мы спускались с Акрополя, у одной молодой женщины случился приступ смеха, да такого заразительного, что вскоре смеялась не только компания, с которой она путешествовала, но и вся толпа туристов. Идя в общем потоке, я вдруг почувствовала слабость в коленях, и если уж и протянула руку и коснулась мрамора, то по необходимости, чтобы сохранить равновесие. Меня вдруг пронзила мысль: как же здорово, что столько туристов приезжает ежедневно в Афины, чтобы подняться на Акрополь и посетить храм Афины Парфенос, и что афиняне не покладая рук трудятся в своем городе, стараясь с помощью передовых научных технологий сохранить руины, сделав для них удобные подпорки. Разве это не форма поклонения?
Глава 8. Море! Море!
На заре моего увлечения Грецией Эд Стрингем назвал мне имена трех писателей: Лоренса Даррелла, Генри Миллера и Патрика Ли Фермора. Один за другим я проглотила три поэтичных сборника Даррелла: "Келья Просперо" о Корфу, "Размышления о Венере Морской" о Родосе и "Горькие лимоны" о Кипре. Тогда же я познакомила Эда с Джеральдом Дарреллом, младшим братом Лоренса, который написал очаровательные мемуары "Моя семья и другие животные", посвященные детским годам будущего натуралиста, проведенным на Корфу. (Дороти Грегори называла знаменитых бытописателей Корфу просто Ларри и Джерри.) "Колосс Маруссийский" Генри Миллера был написан после поездки в Грецию в 1939 году, куда писателя пригласил Лоренс Даррелл. Книга стала настоящим шедевром, запечатлевшим жизнь в Греции накануне Второй мировой войны. Однако моим идеальным компаньоном был Патрик Ли Фермор, британский писатель и герой войны. Ли Фермор - что-то среднее между Павсанием и Брюсом Чатвином[109] - был любопытным до всего на свете, харизматичным, энциклопедически образованным и просто неутомимым. В его лице, как мне показалось, я обрела друга.
Первый предмет гордости Ли Фермора - время его солдатской службы на Крите в составе британской армии во время Второй мировой войны. Вместе с группой критских партизан он похитил генерала Крайпе, немца, командовавшего нацистскими силами на острове. Этот подвиг лег в основу фильма 1957 года "Ночная засада". (Картина была снята по книге 1950 года, ее автор - Уильям Стенли Мосс, один из членов группы захвата. Дирк Богард сыграл роль Ли Фермора, который тогда не думал ни о книге, ни о фильме.) Проза Ли Фермора очень плотная, она пропитана личными воспоминаниями, в текстах чувствуется широта знаний человека с хорошим образованием, а также непринужденность личной переписки. Его легко представить ползущим по траве, делающим в блокноте быстрые заметки, которые набухнут до размера главы, а затем расцветут книгой с подзаголовками, которые так и манят в книгах о путешествиях: "Молотилка-веялка", "Винно-красные слова", "Приднестровские кошки". На первых страницах книги "Мани: путешествия по Южному Пелопоннесу" под заголовком "Последствия в Леванте" он перечисляет 91 "странную общину" всемирной греческой диаспоры: "славянофоны[110] Северной Македонии, владеющие фаллосами[111] боунариоты из Тирнавоса, венецианские дворяне Ионических островов, отшельники горы Афон, хлопковые маклеры Александрии, греки из дельты Дуная, византийцы Мистры, безумцы Кефалонии..." В зарисовках под заголовком "Мозаичная фауна" он описывает греко-римский мозаичный пол в Спарте - Орфея, Ахилла, Европу, единственное уцелевшее доказательство классического наследия в современном городе, чьи предки-воители, как вы наверняка помните, выиграли Пелопоннесскую войну, но, очевидно, проиграли гонку за долговечность памятников.
Ли Фермор - культовая фигура среди поклонников греческой культуры, особенно среди англичан. У него были связи с влиятельными людьми в Греции. В сороковые годы в Каире он познакомился со своей будущей женой Джоан (она была фотографом), с ней поселился в Кардамили, отдаленном городке на западном побережье Мани. Там Ли Фермор написал свою самую известную книгу "Время даров" (1977), рассказывающую о том, как в начале тридцатых он пешком путешествовал из нидерландского порта в Константинополь. Продолжение этого путешествия было описано в книгах "Между лесом и водой" (1986) и "Извилистая дорога" (2013), последняя оборвалась на полуслове и была опубликована посмертно. Ли Фермор смотрел на приключения, пережитые им в молодости, как будто бы перевернув телескоп другой стороной: он видел их в отдалении, но рассматривал при этом очень подробно, как изящную миниатюру.
Есть в произведениях Патрика Ли Фермора что-то заразительное. Они заставляют людей идти по его стопам. Один начинающий писатель по имени Ник Хант прошел четыре тысячи километров по Европе, повторив маршрут Ли Фермора и описав его в книге "Прогулка по лесу и воде" (2014). А совсем недавно голландский художник по имени Жак Грегуар во время подобного пешеходного тура создал серию акварелей для проекта под названием "От Северного моря до Черного". В 2000-м я тоже повторила часть маршрута Ли Фермора, пусть и на машине: я проехала вдоль побережья вокруг полуострова Мани, от Каламаты до мыса Тенаро, входа в царство Аида, и обратно. Моей навязчивой идеей стал дом, который писатель построил с Джоан в Кардамили, легендарном городке вниз по западному побережью Мани. Мне очень хотелось туда попасть, особенно после того, как я узнала, что Ли Фермор завещал этот дом Музею Бенаки. Его собирались превратить в центр международных литературных мероприятий и писательскую резиденцию.
Из статьи в литературном приложении "Таймс" я узнала, что за 10 евро (плюс деньги на дорогу туда) можно заказать экскурсию по дому в Кардамили. Оказавшись в следующий раз в Греции (в марте 2017 года) и исполняя свою давнюю мечту побыть на Эгейском море подольше, чем тридцать лет назад, я написала в Бенаки очень вежливое письмо (его несколько раз проверила моя тогдашняя учительница греческого по имени Хрисанти). Я просила разрешения посетить дом в Кардамили. Ответ было трудно читать: во-первых, он был написан с использованием бюрократических оборотов, а во-вторых, мне не понравилось то, что мне ответили. По-видимому, музей ждал разрешения на проведение реставрационных работ, оплаченных культурным центром имени Ставроса Ниархоса[112]. Как только разрешение получат, музей закроют для посещения. Я могла упустить свой шанс... Но ведь это Греция, всегда есть вероятность, что с разрешением возникнет заминка. Я решила довериться греческим богам, добавить Кардамили в свой маршрут и надеяться на лучшее.
Кардамили упоминается Гомером в "Илиаде": Агамемнон обещает это селение Ахиллу, если тот вернется на поле боя и продолжит сражаться против троянцев (вы, должно быть, помните, что Ахилл проводит большую часть "Илиады", дуясь у себя в шатре, и возвращается на поле битвы, только чтобы отомстить за гибель своего друга Патрокла. Тот переоделся в доспехи Ахилла, чтобы внушить страх троянцам, и был убит Гектором). Город отличается исключительным местоположением: с востока он защищен от непогоды Тайгетом, гигантским горным хребтом на полуострове Пелопоннес, чьи отлогие склоны тянутся до самого кончика Мани; на западе он смотрит поверх Мессинского залива на самый западный полуостров Южного Пелопоннеса. Благодаря ветрам с запада в Кардамили даже зимой сохраняется умеренная температура. И хотя Ахилл отказался от всех даров Агамемнона, он все же вернулся на поле битвы. Говорят, после смерти героя его сын Неоптолем пришел получить обещанное.
Ли Фермор никогда не волновался, что Кардамили станет популярным туристическим направлением, потому что городок находится очень далеко. Вероятно, Неоптолем в свое время приплыл в это место на лодке. За последние годы сюда стало проще добираться по суше: появилось современное шоссе из Коринфа до Каламаты, расположенное на юге полуострова. Но чтобы добраться из Каламаты в Кардамили, требуется смелый водитель, который справится с извилистой дорогой. Если посмотреть на карту, своими изгибами она напоминает петли тонкого кишечника. Но именно в толстой кишке эти повороты ощущаются во всей полноте: горная дорога бежит вдоль глубокой пропасти и море находится то где-то вдалеке справа от вас, то вдруг оказывается слева. Это напомнило мне об автобусной поездке, которую я совершила на острове Итака (в середине он изгибается как лента Мёбиуса). Спустя примерно полчаса езды внизу, на уровне моря, можно различить Кардамили. В конце дороги надо резко свернуть направо и выехать на городской пляж, где расположены отели и рестораны, или остаться слева и проехать через центр: два стоящих рядом конкурирующих продуктовых магазина; внизу, у воды, рыболовный причал, рестораны с террасами, с которых открывается вид на море, несколько кафе вдоль главной улицы, газетный киоск, один-два магазина, торгующих оливковым маслом, и хозяйственный с выцветшей вывеской, которая рекламирует краски ярких оттенков - chromata. К югу от города находится "Каламитси" - роскошный отель, построенный из местного камня, с арочными окнами и красной черепичной крышей. Однажды Ли Фермор написал, что для писателя нет лучшего места, чем номер в гостинице в Кардамили. Именно поэтому в ожидании посещения его дома я остановилась в номере с балконом и прекрасным видом на море, аккуратную оливковую рощицу и цитрусовые деревья.
Я слышала шум моря и курлыканье голубей - навязчивую мелодию из трех нот, которая свела бы меня с ума, если бы я не решила "перевести" ее на английский, подобрав созвучную фразу из трех слогов. Это было похоже на "Рож-день-е!" или "Ме-тел-ка!". Одну мелодичную песенку мне удалось связать с черной птичкой с оранжевым клювом, сидевшей на лимонном дереве. Блеяли овцы, и было слышно, как звенят колокольчики на шее у коз. А однажды я услышала, как кто-то играл кантри. В те дни в Кардамили проходил международный джазовый фестиваль, и в отеле было полным-полно немецких, норвежских и американских музыкантов.
В отеле была крутая каменная лестница, ведущая к частному пляжу. Я тут же побежала вниз. Гревшаяся на солнышке парочка меня проигнорировала. Седовласый старик, зажмурив один глаз, готовился прыгнуть в воду прямо с лестницы. Завидев его, я автоматически попятилась назад. "Вам необязательно уходить, можете остаться", - сказал он по-английски, но с акцентом. Я объяснила, что у меня нет купальника, и это была правда. А еще правдой было то, что я люблю, когда пляж принадлежит мне одной.
Вернувшись в свой номер, я поймала себя на мысли, что уходить из него никуда не хочется. Но в то же время я не могла не смотреть в сторону пляжа: солнце окрасило серо-голубой полуостров вдали нежно-розовым цветом, море было подобно отрезу голубого, как лед, атласа, ему вторило небо. И только оттенок воздуха, не имеющего поверхности и существующего как чистое расстояние, пронизанное светом, едва поддавался описанию. Недалеко от моего номера была оливковая роща. Казалось, стволы деревьев извиваются в каком-то соблазнительном танце. Мессинский залив, подходя вплотную к пологому холму, поросшему соснами, платанами и остроконечными кипарисами, образовывал бухту. Тут вода обладала каким-то особенно гипнотическим оттенком насыщенного серо-зелено-голубого цвета - видимо, отражая нефритовую зелень деревьев. Над бухтой возвышалась гора Тайгет, ловившая свет заходящего солнца: серая скалистая гора с множеством отвесных утесов была покрыта заплатами ярко-зеленого цвета. Как человек, знающий, насколько он богат, и ценящий свой дом и доход, смотрит на дом и имущество других людей без капли зависти, так и я смотрела на море со своего каменного карниза. Я любовалась глубиной цвета на поверхности - разве не в этом кроется извечная, абсолютная красота? Мне не хватало только седьмого органа чувств, чтобы ощутить ее в полной мере. Когда вы путешествуете, у вас развивается обостренное восприятие, и мои ощущения в тот момент можно описать как историко-истерическое постижение красоты.
Наконец мне удалось оторваться от этого вида, и я выскочила на улицу, чтобы посмотреть, что там за газетный киоск. На нем была вывеска ручной работы: "Εφημερίδες, βιβλία!" ("Газеты, книги!") (По-гречески слово "газета" созвучно нашему слову "эфемера[113]": то, что длится только день.) В киоске также предлагались карты с походными маршрутами и разные "штучки ручной работы". Хозяин за прилавком, седоватый и очень импозантный, едва сдержавшийся при виде немцев, которые пришли раньше меня, был, несмотря ни на что, готов продать им свои рукотворные товары. Вошел старый маниот, постоянный клиент, и владелец автоматически потянулся под прилавок и вытащил оттуда его любимую газету. Открывая кошелек, пожилой мужчина указал на заголовок и тяжело вздохнул: в стране объявили об очередной попытке урезать пенсию - жителям придется потуже затянуть пояса, чтобы страна могла выплатить свой долг и остаться в Еврозоне. Горьким было для греков такое наказание - оказаться стесненными в столь почтенном возрасте.
В магазине стояла витрина с ручками и карандашами в форме заостренной торпеды известного немецкого производителя "Штедлер". Я хотела сфотографировать их, но только с разрешения. Рассмотрев как следует карандаши, я постаралась вспомнить, как по-гречески сказать "сделать фото". В конце концов я подошла к стойке и спросила владельца буквально следующее: "Пожалуйста, могу я сфотографировать ваше большое хозяйство?" Мой вопрос прозвучал непристойно, но он, казалось, решил не делать из мухи слона. Он кивнул в знак согласия: ναι, прищурил глаза и сложил ладони, указывая на большой карандаш. "Я не хочу показывать всё", - объяснил он.
Я не могла выбрать человека, менее расположенного к общению, чем тот маниот. Я спросила, какая газета пользовалась особым спросом среди пожилых клиентов, но он отказался отвечать. "Читаю много газет, - сказал он. - Но своим мнением делюсь только со своей семьей". Как оказалось, это типичный ответ маниота. Если вы попросите кого-нибудь в Кардамили порекомендовать вам ресторан, он никогда не скажет прямо. Сначала он сделает оговорку, что кому-то он может понравиться, а кому-то нет, а потом и вовсе вернет вам вопрос, спросив, какие рестораны любите вы.
В магазине были книги Патрика Ли Фермора - мне нравилось, как его имя пишется по-гречески: Πατρικ Λη Φερμορ, но я даже не думала читать его в переводе. К тому же у меня уже были все его книги, кроме одной - "Время хранить молчание" о жизни в монастыре, но в магазине ее не продавали. Я нашла новые тома переписки (Ли Фермор писал невероятное количество писем), но мне было бы тяжело везти все это в Штаты. А еще в магазине была биография "Патрик Ли Фермор: приключение", написанная Артемис Купер. Но вдруг мой взгляд привлекла тоненькая книжечка какого-то небольшого издательства под названием "Время пить!" Долорес Пайас. Она переводила Фермора на испанский и была частым гостем в доме писателя в последние годы его жизни. Эту книжечку я и купила.
Когда я уже уходила, владелец спросил, откуда я и кто по профессии. Я ответила, что я журналист из Нью-Йорка. Он выбрал для меня книжную закладку с изображением Платона и сказал: "Надеюсь, вы напишете много книг". Это было так пронзительно, как будто он благословил меня на мои литературные подвиги в Греции.
Я проводила больше времени на своем балконе, глядя на море, а не уходя в горы и не катаясь по окрестностям Мани. Наконец я доросла до того, чтобы оставаться на одном месте и просто наслаждаться моментом. Читая Долорес Пайас на балконе, я не без удовольствия отметила про себя, что вид, открывавшийся из моего окна, был тем же самым, в который когда-то влюбились Патрик и Джоан Ли Фермор: темно-зеленые кипарисы и нежно-зеленые сосны на крутом склоне, спускающемся к пляжу, оливковая рощица и цитрусовые деревья. Они с женой разбили палаточный лагерь на своем участке, пока планировали, а потом и строили дом. Строительство заняло три года. Ли Фермор ходил купаться каждый день, спускаясь к пляжу по грубым ступенькам, вырезанным в камне, - как и та лестница в моем отеле. У него были свои стратегически важные точки на маршруте, где он прятал палки для ходьбы. Долорес Пайас писала, что он все время держал двери и окна открытыми, и однажды к нему в дом забежала коза. Я подумала, что это может быть местный обычай: когда меня только провели в мой номер, я обратила внимание, что дверь на балкон открыта. И решила ее не закрывать. Зачем даже на мгновенье лишать себя света, воздуха, этого прекрасного вида?
Сначала местные жители отнеслись с прохладцей к чете Ли Фермор. Когда те построили небольшую хижину на пляже, ее взорвали. Тогда мэр города обратился к жителям, напомнив, что Патрик Ли Фермор был героем Сопротивления на Крите, руководил похищением генерала Крайпе. А еще мэр прислал в семью писателя свою дочь Элпиду, чтобы она помогала по дому. Джоан умерла в своем доме в Кардамили в 2003 году. Она любила кошек, и в их с Ли Фермором спальне была даже сделана для них отдельная дверца. В тот день, когда Джоан умерла, ее окружали несколько местных кошек. Что касается Ли Фермора, то он почти ослеп с возрастом и был вынужден носить специальную повязку и очки. Однако бокал с вином он всегда видел четко.
Вдоль горизонта тянулся полуостров Мессиния; на его противоположной стороне, обращенной на запад, стоял дом сладкоречивого Нестора. Это старец из "Илиады", мастер западного подхода к делу (по выражению Фицджеральда), он был владыкой Ионического моря. Современная история коснулась мессинского города Пилос, и теперь он знаменит как место решающей битвы в Греческой войне за независимость - Наваринского сражения 1827 года, когда турки и египтяне были разбиты в море войсками союзников: англичан, французов и русских. Из своего дворца, стоящего на мысе, Нестор мог бы видеть сражение с высоты птичьего полета, и, без сомнения, у него было бы мнение на этот счет. Боевые дни старого вояки были позади, он отправился в Трою как советник ахейцев. Каждый раз, когда Гомер дает Нестору слово, действие приостанавливается, ведь старик - настоящий болтун[114]. В лучшие свои годы он был "мастером колесницы", поэтому именно Нестор проводит гонку на колесницах во время похоронных игр в честь Патрокла и советует сыну крепко держаться на поворотах. Каким-то невероятным образом Нестору удалось привезти свою золотую винную чашу в Трою. Она известна по описанию в "Илиаде", а также в анналах эпиграфики[115]: на глиняном сосуде, найденном на острове Искья близ Неаполя, есть надпись, сделанная на одном из самых ранних известных науке вариантов греческого алфавита (около 740 года до нашей эры). Этот сосуд идентифицируют как чашу Нестора. Сначала кажется, что желание положить в багаж чашку - причуда старости. Но ведь наливая чай именно в свою кружку, мы чувствуем себя дома. Нестор прихватил с собой в Трою песчаный Пилос.
Нестор - один из тех счастливчиков, чье возвращение домой из Трои не было отмечено никакими происшествиями. Пересказывать несториаду - наводить сон на читателей. Возможно, его роль в "Илиаде" - дать ахейцам ту стабильность, которая позволит осмыслить собственный опыт. Конечно, все ахейцы хотели вернуться домой; любой солдат, ушедший на войну, спит и видит, как возвращается к родным. Нестор - ярчайший пример успешного возвращения. Об этом говорит и его имя: nostos, "возвращение домой", происходит от глагола neomai ("возвращаться домой"). В слове "ностальгия" идея возвращения на родину связана с греческим словом "боль": "тоска по дому". Именно это и движет Одиссеем.
Многоречивый Нестор играет ключевую роль и в "Одиссее". По совету Ментора (то есть Афины) Телемах отправляется на песчаный Пилос, чтобы спросить старого царя, знает ли тот, что случилось с его отцом, Одиссеем. "Пока Нестор говорил, солнце спустилось с неба и мрак окутал землю". Иными словами, все начали зевать. По совету Нестора Телемах едет по суше в Спарту, где встречает Менелая и Елену. Он не задерживается там надолго, говоря царю: "Тоска настигла меня, хочется мне вернуться домой". По возвращении в Пилос он просит своего спутника, сына Нестора Писистрата, подняться скорее на корабль, потому что старый царь будет, конечно же, долго прощаться, предложит ему с собой обед, щедрые подарки - и задержит его отъезд.
К тому моменту я сама начала испытывать ностальгию. Я путешествовала уже три месяца, и меня переполняла красота. Я провела месяц на Родосе, в одном из самых солнечных мест в Средиземноморье, где собирала ароматные апельсины в роще, принадлежащей семье моей учительницы, и еще месяц на Патмосе, где, будучи в Великий четверг в монастыре Святого Иоанна Богослова, наблюдала, как Святой Дух летает в виде дрона над прихожанами во время омовения ног. Я провела три ночи на космополитичном острове Миконос и еще три дня - исследуя соседний Делос, необитаемый остров и музей под открытым небом, посвященный Аполлону. Я переехала с Эгейского моря на Ионическое, чтобы посетить дом писателя, которого, как я вдруг поняла, считала своим литературным отцом.
Ностальгия может означать тоску по какому-то месту, но также это может быть тоска по тому времени, которое мы когда-то провели в этом месте, и, следовательно, по тому, какими мы были в прошлом. Я пыталась примирить себя нынешнюю, сидящую на балконе и наслаждающуюся видом, с той собой, которая была раньше, когда я прыгала с парома на паром, пытаясь измерить глубину винноцветного моря и освоить язык, с которым было бы сложно справиться и более выдающемуся лингвисту, чем я. Несмотря на все усилия, которые я уже приложила, мне пришлось признать: мой греческий достиг пика еще во время моей второй поездки в Грецию в 1985 году. Тогда, находясь на острове Кефалония в Ионическом море, я пошла в магазин. После примерки раздельного купальника я вдруг сказала девушке-консультанту: "Είμαι παχια" ("Я толстая"), правильно добавив окончание женского рода к сложному прилагательному. Продавщица только вздохнула: "οοοχι!" ("Не-е-ет!") - и оформила покупку. Конечно же, дело не обошлось без солнечных ожогов на моем девственном животе.
Я уже неплохо продвинулась в греческом, но все равно не сказала бы, что говорила на современном греческом и уж тем более что могла назвать себя знатоком Античности. Я была гораздо сильнее влюблена в язык, чем он в меня. Мой разум был как заросшее илом русло реки: у него были свои археологические пласты, в которых вдруг случалось отыскать что-то интересное. Я так и не освоила язык - ни древний, ни современный. Я, скорее, получила некоторое представление, уловила его настроение, научилась видеть какие-то паттерны, познакомилась с алфавитом, который использовал свои двадцать четыре буквы так, чтобы можно было записать все то, что хочется сказать.
Одно я знала точно: это будет моя последняя поездка в Грецию - и самая длинная на сегодняшний день. Однажды у меня появилось желание провести здесь целый год, от солнцестояния до солнцестояния, от равноденствия до равноденствия. Теперь же я задавалась вопросом: а не было бы это похоже на изгнание? Было кое-что, что роднило меня с Патриком Ли Фермором: у меня была своя история, связанная с Грецией, воспоминания о моих юношеских путешествиях, и я могла составить собственный каталог в стиле мастера, перебрав эти воспоминания. Вот я смотрю, как в Вербное воскресенье по улицам Корфу несут мумифицированное тело святого Спиридона, мягко раскачивающееся в стеклянном гробу ("Нет ничего живописнее, чем Корфу на Пасху", - писала мне как-то Дороти Грегори); вот свернула не туда на Наксосе (была там с Полой) и случайно совершила поездку по горнодобывающему региону (кто ж знал?). Помню, как меня поразила система античных внутренних лифтов для вывоза минералов из узкого ущелья на белый галечный пляж Лионас с его кристально чистой водой, куда приходят местные, чтобы помахать кораблям в знак приветствия. Вот я просыпаюсь в номере отеля в горах Кипра под разговоры греков, щебечущих, как птички, в kafeneion через улицу. Вот в поисках идеальной таверны мчусь (только ветер свистит в ушах) на машине по Антипаросу, сидя на пассажирском сиденье рядом с Синтией, такой же любительницей Греции, как я. Вот, застряв в пробке в Афинах, хохочу, слушая объяснения Андреаса-Турка, почему он не любит "Старбакс" ("У них нет "Нескафе""). Было еще множество мест, куда я хотела съездить: Сифнос, Китира, Порос, Фолегандрос, Нисирос, Спецес, Гидра; и еще я собиралась продолжать совершенствовать свой греческий. Но вдруг поняла, что, говоря словами Телемаха, "тоска настигла меня, хочется мне вернуться домой".
Наконец наступил тот день, когда я получила разрешение на посещение дома Патрика Ли Фермора. До этого я еще раз написала в Музей Бенаки (на этот раз по-английски) и получила ответ, что с разрешением не все так просто. Из дома вынесли все книги и мебель, но реставрационные работы еще не начались, и из-за широкого спроса Бенаки разрешил проводить экскурсии. В тот день я одевалась с особым тщанием: соломенная шляпа вместо бейсболки, жесткий бюстгальтер на косточках вместо спортивного (мне хотелось надеть нагрудник, достойный Афины), мои лучшие черные брюки, голубая маечка, поверх которой я надела бирюзовую рубашку, и ботинки для походов вместо сандалий. Я взяла маленькую дамскую сумочку, в которой лежали только мои солнечные очки, телефон, блокнот и кошелек. Ничего лишнего: ни солнцезащитного крема, ни пляжных аксессуаров. Передо мной стояла серьезная задача, и я ни о чем больше не могла думать. Я решила срезать через оливковую рощу. В ветках деревьев порхали желтые бабочки, словно разделяя мое волнение. Жалкое заблуждение! Дорога была усеяна тем, что я поначалу приняла за помет животных. Но когда я прошла мимо овцы, подталкивавшей своего ягненка-сосунка носом в сторону, я поняла, что надо мной раскинулся тутовник, на ветвях которого висели спелые плоды. Я попробовала ягоды и решила собрать немного в свою шляпу в качестве подарка для экономки, Эльпиды Белоянни, которая, как я узнала из книги Долорес Пайас, некогда прислуживала чете Ли Ферморов. Теперь госпожа Белоянни была смотрительницей музея.
Когда я приехала, там уже была пара из Германии. Потом появилась болтливая пара из Великобритании - я их видела в отеле за завтраком. Снаружи был припаркован серый автомобиль со спущенными шинами и облезающей крышей. Позже нам рассказали, что это машина Ли Фермора, которую он держал для гостей. В стене, окружавшей дом, были двойные двери синего цвета с небольшими зарешеченными окошками, до которых мог дотянуться только человек высокого роста. Я часто видела такой оттенок синего на Мани: идеальное сочетание бледно-голубого, бледно-зеленого и бледно-серого - сизый! Путешествуя по Греции, я частенько чувствовала разочарование, оказываясь у закрытой двери: если вы не можете ее открыть, может, она и не существует вовсе? Но дверь, которая открывается, как тогда (на пороге стояла Эльпида), как будто приглашает вас в другой мир, существование которого раньше было под вопросом. У Эльпиды были рыжие волосы с седыми корнями, и она была одета в огромную черную футболку с тремя жирными отпечатками губ: бирюзового, персикового и королевского синего цветов.
Переступив порог, мы оказались не в помещении, а в арочном каменном проходе без крыши, вымощенном галечной мозаикой. "Это Гика придумал такую мозаику", - сказала Эльпида по-английски, указывая на камни. ("Кто такой Гика?" - спросила меня британка. "Художник", - ответила я, чувствуя свое превосходство. Никос Гика и его жена Тигги, сокращенное от Антигона, были друзьями Ли Ферморов. Гика отдал свой дом в Афинах Музею Бенаки. Сейчас там открыт музей-студия.) Одно из произведений Гики украшало стену: каменное лицо, окруженное пунктирной красной линией, и ниже от руки слово: ΠΡΟΣΟΧΗ! - ОСТОРОЖНО! В то, что казалось оконной рамой, была вставлена картина в бледно-голубых и коричневых тонах, изображавшая кота (или, возможно, лису), вставшего на задние лапы, чтобы дотянуться до рыбы. Дома в Кардамили - да, в общем-то, все дома на Мани - были построены из местного камня, добытого в недрах горы Тайгет. Я видела мужчин вдоль дороги, которые с помощью кирки и долота разбивали огромные валуны на грубые блоки. Есть что-то настолько первоначальное, автохтонное в том, как европейцы строят свои дома из местных камней, как, например, дома из камня в Котсуолде, желтого песчаника на Сицилии, черной лавы в Катании, добывая породу в данной местности и обтесывая ее. На Мани строители частенько оставляют шуточные послания в камне или делают в стенах автопортреты. У Ли Фермора в камнях, украшавших одно из окон, виднелись ракушки. А в узкой вертикальной нише рядом с дверью были сделаны стеклянные полочки и висело зеркало, в котором отражался любой, кто задумает заглянуть в дом. Двери по обе стороны коридора вели к спальням, кухне и лестнице на более низкий уровень. Эльпида открыла дверь в главную спальню, в которой (как я узнала из книги Пайас) находилась комната Джоан. Ли Фермор спал в своей студии в другом здании.
Гостиная и столовая были просто огромными, там был эркер и низкие встроенные платформы, покрытые тонкими матрасиками, как для симпозиума[116]. Вдоль стен поднимались шаткие книжные полки, но книг на них не было, так как их вывезли в Бенаки для дальнейшей реставрации. Камин был в форме пламени - его сложили по образцу архитектурного памятника в одной из мечетей Стамбула. "Он был путешественником", - сказала Эльпида, объясняя нам вкусы хозяина. Потолок в помещении был кессонным, а пол выложен камнем. В центре комнаты находилась плита из порфира в форме многоконечной звезды. "Мы возьмем это", - пошутил один из немцев.
Почему мне так хотелось приехать сюда? Что я ожидала увидеть? Почему я думала, что меня это приблизит к Патрику Ли Фермору, самому настоящему певцу Греции на свете? Ли Фермор был очень общительным, но предпочел Криту Кардамили, потому что эта деревушка была более изолированной, а если бы он жил на Крите, он бы никогда не закончил свои романы. Я была рада, что в доме не было мебели, хотя с удовольствием посмотрела бы книги. Я спросила Эльпиду, где стоял столик с напитками. О нем писала Долорес Пайас, она также сообщала, что в доме были неисчерпаемые запасы красного немейского вина. Может, поэтому мне так понравилось это место, этот дом, этот мыс Пелопоннеса: здесь чувствовалось то, что я так любила в Греции, - она была скромной и в то же время щедрой.
В саду, вымощенном камнями и галечной мозаикой, были клумбы с разросшимся розмарином и деревянные скамейки, окружавшие оливковые деревья. Каменные скамьи стояли в дальней части сада, выходящей к морю, а слева росли всё те же сосны и кипарисы, которые я видела с балкона моего номера. Я знала, что где-то здесь были ступеньки, ведущие на пляж.
Вернувшись в дом, я увидела, что меня терпеливо ждет Эльпида. Британские туристы спросили, подходящий ли сейчас момент, чтобы заплатить. Билет стоил пять евро, но у меня была только десятка, а у нее не оказалось сдачи. Я сказала, что с радостью пожертвую музею пять евро, на что Эльпида возразила: "Тогда мне придется выписывать вам еще одну квитанцию!" - и дала сдачу из собственного кармана. Я болталась там столько, сколько было можно, то и дело предлагая Эльпиде шелковицу (она взяла одну ягодку из вежливости). "Είναι δυσκολο να φυγει", - сказала я, чем совершенно ее запутала ("Ему не хочется уходить отсюда" вместо "Мне не хочется уходить отсюда"). Она ничего не ответила.
Я пошла на городской пляж Каламитси вниз по дороге от дома Ли Фермора. Идти было трудно: камни оказались размером с кулак. Я двинулась вдоль больших скал в направлении отеля. У меня не было уверенности, что я смогу пройти там, но мне всегда любопытно посмотреть, что за поворотом, а кроме того, я по-прежнему хотела увидеть каменную лестницу, ведущую к пляжу Ли Фермора. По этой причине я отправилась в обход скал и вскоре обнаружила уединенную бухту с тремя кипарисами и гигантскими непроходимыми скалами на другой стороне. Там, замаскированный лишайником, виднелся узкий каменный лестничный пролет, врезавшийся в скалу, с воротами на замке в районе третьей ступени. Это и были ступеньки Ли Фермора - и я была на пляже, на котором он каждый день плавал.
Я устроилась на камне и посмотрела вокруг: скалы, море, кипарисы, прибрежный островок. Желтые бабочки тоже были здесь, на пляже. Мне захотелось искупаться, и я вспомнила о своем купальнике, который сейчас сушился на бельевой веревке на балконе в отеле. Я могла бы, конечно, окунуться в нижнем белье, но потом мне пришлось бы идти в мокром. Я решила рискнуть. Да, дорогой читатель, я снова разделась: сняла рубашку, ботинки, брюки, бюстгальтер и трусики - и пошла, осторожно переступая, по камешкам, пока наконец не кинулась в воду. Меня охватил восторг от мысли, что я плаваю в таком замечательном месте! На поверхности образовалось какое-то странное завихрение - вероятно, там находилась подводная скала, но можно было себе легко представить, что тут не обошлось без кордебалета нимф. Находясь в воде, я не могла не думать о том, что стихия была живой, со своим характером, как будто одушевленной, - в любую секунду из воды мог показаться какой-нибудь бог или чудище. Плавая вокруг одной из массивных скал, я обнаружила пещеру, в которой вода издавала странные сосущие звуки. Я не решилась заглянуть внутрь. Услышав перезвон колокольчиков, я заметила нескольких коз, прыгающих с высоких камней на берег. Меня это позабавило: я никогда раньше не смотрела на коз, находясь в воде. Я поплыла обратно в сторону пляжа и вылезла по мокрым камням к своей скале, где и обсохла на ветру. После плавания я чувствовала себя умиротворенной, перестала переживать, что кто-нибудь придет сюда, к этим коварным скалам. Каково же было мое удивление, когда я подняла глаза и увидела молодого человека с темными волосами. У него на спине был рюкзак, он пришел сюда той же дорогой, что и я. Я вскрикнула, схватила свою рубашку и прикрылась. "Прошу прощения! - крикнула я. - Думала, что совсем одна здесь!" Он жестами показал: все хорошо, с грудью все в порядке, грудь красивая, не нужно ее прятать. Он прошел немного вперед, разделся и зашел в воду. Поплескался немного, но не стал окунаться. Я старалась не смотреть в его сторону, но краем глаза видела, как он вышел из воды, достал из рюкзака альбом для рисования и, разместившись на пляже, принялся что-то писать и рисовать.
Я натянула штаны и рубашку примерно в то же время, что и молодой мужчина, и сунула нижнее белье в шляпу. Когда он уходил, я, уже будучи полностью одетой, кивнула ему на прощание и через пару секунд двинулась за ним. Меня застали обнаженной на пляже - это одна из самых неловких ситуаций, которые только могут приключиться, если, конечно, не считать случаев, когда одежду украли и вы вынуждены возвращаться домой обнаженным, перебегая от одного оливкового дерева к другому, как в дурном сне, надеясь, что проходящий мимо пастух одолжит вам свое руно. Я думала о мифах, в которых простые смертные натыкались на Артемиду или Афродиту, купающихся в лесном озере. Единственная обнаженная фигура, на которую я походила, принадлежала кисти Люсьена Фрейда[117]. Но ведь, по сути, не произошло ничего ужасного: моя встреча не оставила никаких доказательств вины или стыда. Кому какое дело, что я делала голой на одном из пляжей Пелопоннеса? На пляже Патрика Ли Фермора, на посещение которого у меня было разрешение.
По пути в отель я постоянно чувствовала вибрацию, исходящую от моей шляпы, которую держала в руке, а не на голове. Я решила, что это мой мобильный телефон. Но тот лежал в сумке вместе с блокнотом, кошельком и очками. Не заходя в свой номер, я положила шляпу на невысокую каменную стену, и, когда стала доставать белье, оттуда выпорхнула желтая бабочка и полетела в сторону сада.
Благодарности
Глядя на розовые персты рассвета, касающиеся верхушек зданий, тянущихся вплоть до самого Акрополя в моем районе, я бы хотела выразить благодарность всем писателям, путешественникам, ученым мужам, переводчикам и почитателям греческой культуры, писавшим до меня: они плотными рядами стоят за каждым моим словом, охватывая три тысячи лет существования греческого языка и культуры.
Эта книга стала возможной благодаря огромному количеству людей. Главный среди них - Мэтт Вейлэнд, мой редактор в W. W. Norton, который удивил и одновременно обрадовал меня, предложив написать о Греции, а затем терпеливо придавал форму получившемуся хаосу и даже выучил слово на греческом (ο ραφτης!).
Затем Дэвид Кун из Aevitas Creative Management и с ним Нэйт Мускато и Беки Свирен, которые разделили мой восторг от того, что можно вот так создать что-то новое из чего-то очень древнего.
Помощь приходила отовсюду. С Корфу прилетела Дороти Грегори, учительница, которая постоянно находила для меня слова поддержки и которая теперь живет в памяти всех тех, кому довелось с ней познакомиться. Хрисанти Филиппарду, еще одна потрясающая учительница, которая радушно приняла меня у себя дома в Астории, а потом отправила в свою родную деревушку на Родосе. Костас Христофоратос из Кефалонии постоянно по-дружески подправлял мой хромающий греческий. Питер Бин в горах Адирондак консультировал меня в вопросах греческого и греклиша. Синтия Коттс не только щедро делилась со мной знаниями современного греческого, но и - время от времени - угощала бутылочкой белого вина асиртико.
Фрома Цейтлин из Принстонского университета появилась из прошлого. Лора Слаткин и Чарльз Мерсье пришли мне на помощь со своими поистине энциклопедическими знаниями. На побережье Мэна Кэролайн Александер выполняла тройную работу: как филолог-классик, писатель и радушная хозяйка.
Бобби Брэйд, корректор, проверяющий факты, и редактор Элизабет Маклин не давали мне кручиниться. Джон МакФи предложил свои записи в области геологии Кипра и Акрополя. Джон Беннет, Николас Ниархос и Брюс Дайонис были полны энтузиазма даже в самые критические моменты. Ник Траутвейн и Дороти Уикенден помогали мне с именами, которые были нужны для книги. Подарки, полученные от Эда Стрингема, пополнили мои книжные полки. И, чтобы не забыть, "Нью-йоркер" и "Эдванс Пабликейшенз" подписали все документы, необходимые мне для изучения греческого, на годы вперед. Надеюсь, они не жалеют об этом.
На Родосе я познакомилась с Элени Скурту и Василией Казулли из Эгейского университета. В Афинах меня поддерживали Евгения Дзирдзилаки и Георгиос Коливас, а также Ричард Мур. Среди друзей, которые составляли мне компанию в путешествиях по Греции, могу назвать Нэнси Холиуок, Дуайта Аллена, Карла Рора, Дениз Родино, Сэма Родино, покойного Билла Гиффорда, Грегори Макгуайра, Хилари Кингем, Полу Ротстейн, Синтию Коттс (снова!) и Анжелику Граэр (она же Анна из Патмоса). Кевин Конли сделал возможной поездку 2013 года с Деборой Зиска, Кристи Майнерс, Джеймсом Конауэем, Андреасом Стаматиу и Андреасом Спиру - этот пресс-тур привел меня к переписке с госпожой Мирто Кауки из Музея Бенаки и в конце концов к поездке в Кардамили.
Моими источниками вдохновения в Нэшвилле были Ф. Линн Бахледа, Энни Фриман, Алан ЛеКуайр и Уэсли Пейн. Благодаря моему посещению Victoria Literary Festival на острове Принца Эдуарда я связалась с Пэм Прайс, Линдой Гилберт, Эммой Прайс, Дж. Хамфрисом, Мо Даффи Коббом, а также Лекси и Ли Вуд, которые помогли мне изобрести заново греческий алфавит. Питер Соколовски - мой человек в Merriam-Webster. Андреа Роччелла делилась знаниями о своей родной Сицилии; Джон Поуп из Нового Орлеана высказал свое мнение о "Фи Бета Каппа"; из Скироса и Амстердама прибыли книги и газетные вырезки от Яко де Грута. Уже находясь дома, в Нью-Йорке, я получила поддержку от Линды Энгрилли из FIT и нашла родственную душу в латинисте Энн Пэтти. Я благодарю Синди Колдер, преподавателя и давнюю поклонницу греческой культуры, и Сюзанну Коффи, которая поддерживала во мне огонь. Джордж Гибсон связал меня с Николасом Хиумисом; Норин Томасси познакомила меня с Элен Мур Хирш; Уолтер Страховски оставил возле моей двери стопку классных книг, а Джейн Шрэм отправила их по почте. И я никогда не забуду, как мы работали с Эсли Сэмберг.
Меня очень сильно поддерживал мой издатель У. У. Нортон, давший мне свое благословение. Особая благодарность Джулии Ридхед, Нэнси Палмкуист, Дону Рифкину, Ингсу Лиу, Анне Олер, Эрин Синески Ловетт, Дэну Кристиэнсу, Зарине Патва и Реми Коли, а также Нику Мисани за потрясающую обложку.
Девушки из The Tahoe Girls - Мэри Гримм, Сюзан Гримм, Триша Спрингстабб и Кристин Олсон - всегда подталкивали меня вперед своим внимательным отношением и конструктивной критикой. Команда The Kelleys Island - Чарльз Оберндорфф, Джеф Ганди, Донна Джаррелл, Сьюзан Карпентер, Лора Уолтер и Джеки Камминс - заякорили меня в водах моего родного озера Эри.
За бесконечную дружбу благодарю Дениз Родино, Клэнси О'Коннор, Энн Голдстейн, Элизабет Пирсон-Гриффитс, Тоби Аллана Шуста, Эмили Нан, Дэна Кауфмана, Шэрон Кэмерон, Барретта Мэндела, Алис Трюакс, Джанет Абрамович, Вики Дежарден, Лади Дель'аира, Пенелопу Роулэндс, Дж. Кэтлин Уайт, Пенни Линн Уайт, Вики Рааб, Нэнси Вудрафф Гамильтон и призрак Линдсли Кэмерон Мийоши.
Благодарю своего брата Майлза, который возомнил себя моим главным учителем писательского мастерства и который первым перевел мне греческое слово ("Эврика!" - "От тебя несет!") в кинотеатре "Лицей". И мою сестру Ди, которая не позволяет мне лгать и вдохновляет.
Приложение. Греческий алфавит
Эту книгу хорошо дополняют:
Как живут японцы
Ютака Ядзава
В поисках гробниц Древнего Египта
Крис Нонтон
Скандинавские мифы
Кэролин Ларрингтон
Кельтские мифы
Миранда Олдхаус-Грин

domain: geography