text:
От редактора
Прошло уже более 200 лет с тех пор, как пятнадцатилетний кадет Отто Коцебу добровольно определился юнгой на парусный шлюп "Надежда" в первое российское кругосветное плавание под командованием И. Ф. Крузенштерна. Три года (с 1803 по 1806), проведенные в плавании, сделали из юноши настоящего моряка. И уже в 1815 г. ему был доверен корабль "Рюрик" и руководство еще одним кругосветным плаванием, продолжавшимся до 1818 г. Коцебу открыл в Тихом океане 399 островов и к юго-востоку от Берингова пролива - залив Коцебу, а в январе 1817 года - архипелаг Румянцева. Последнее свое кругосветное плавание наш герой совершил в 1823-1826 годах, на парусном шлюпе "Предприятие". В дальнейшем служил в Ревеле (современный Таллинн), командуя кораблем "Император Петр I". В 1829 году был произведен в капитаны 1 ранга и подал в отставку из-за проблем со здоровьем, подорванным в плаваниях. Остаток жизни провел в своем имении Кыуэ под Ревелем.
О втором и третьем своих плаваниях Коцебу написал книги. Однако написаны они официальным языком начала XIX столетия - тяжеловесным и местами непонятным для современного читателя. Поэтому текст данного издания дается по второму изданию сочинений Коцебу, которое было осуществлено в 1947 году после тщательной редакторской подготовки. При обработке текста были выпущены второстепенные детали, сокращены описания балов и приемов в честь Коцебу, некоторые эпизоды, рассказанные им со слов других людей. Это делалось в случаях, где речь шла об уже хорошо известных странах, вроде Англии.
Географические названия, многие из которых изменились со времен Коцебу, оставлены в тексте без изменения, но там, где в первый раз встречается такое наименование, в квадратных скобках дано современное. Счет долгот во времена Коцебу хотя и велся от Гринвича, но в одну сторону, с востока на запад до 360°: в настоящем издании все долготы приводятся в пересчете на современную систему, т. е. к западу и востоку от Гринвича до 180°.
Расстояния Коцебу дает в морских милях, равных современным, глубины - в шестифутовых (морских) саженях. Для тех читателей, кто не знаком с этими единицами измерения, в приложении дана таблица перевода морских мер в метрические.
Температуры в начале XIX века измерялись по шкалам Реомюра и Фаренгейта, а атмосферное давление - по дюймовой шкале; в тексте в квадратных скобках везде приведены соответствующие величины в градусах Цельсия и миллиметрах ртутного столба.
Курсовые румбы и пеленги Коцебу везде приводит исправленные на склонение магнитной стрелки, и они оставлены без изменения; в некоторых местах обозначения румбов упрощены.
Основные морские термины, встречающиеся в книге, объяснены в приложении.
Следует также учесть, что путешествие на бриге "Рюрик" датировано самим автором по новому стилю, на шлюпе "Предприятие" - по старому, отстававшему в XIX столетии от нового на 12 суток.
Вступительная статья
Это был шанс, великая удача, подарок судьбы. Что он мог понимать и тем более решать, когда ему было восемь лет? Ничего. Вот и определил Август Коцебу своего сына Отто в столь юном возрасте (что, впрочем, было вполне обыденным явлением) в Петербургский кадетский корпус.
Годы шли, и Отто, взрослея, уже понимал: армия - это не для него. Море - другое дело. Но, казалось, участь мальчика предрешена: быть ему армейским офицером, а значит - о море и дальних плаваниях можно забыть. Однако судьба иногда делает неожиданные повороты...
Отто Коцебу появился на свет 19 (30) декабря 1788 г. в Ревеле (ныне - Таллинн). Отец его, Август Фридрих Фердинанд фон Коцебу - личность примечательная. Его родина - герцогство Саксен-Веймар-Эйзенахское - считалось самым свободным из германских государств, а крупнейшие города - Веймар и Йена - были центрами научной, интеллектуальной и культурной жизни. Впрочем, в 1781 г., вскоре после окончания учебы в университетах Йены и Дуйсбурга, молодой юрист Август фон Коцебу перешел на русскую службу и отправился в Петербург. В 1783 г. он был назначен асессором апелляционного суда в Остейзском крае (в него входили Курляндская, Эстляндская и Лифляндская губернии), затем был переведен в Ревель, на должность президента магистрата.
Помимо юриспруденции, Август фон Коцебу еще с юношеских лет писал стихи и пьесы. Он умел потрафить вкусам зрителей, и неудивительно, что довольно долго считался не менее популярным драматургом, чем Гете и Шиллер. В 1795 г. Август ушел в отставку, в 1798-1799 гг. был директором придворного театра в Вене. В 1800 г. Коцебу решил было проведать родственников в России, однако прямо на границе был арестован по приказу самого Павла I как "якобинец". Коцебу был отправлен в ссылку в Сибирь и оказался в Кургане. К счастью для него, "знакомство с российской глубинкой" оказалось недолгим. Когда в том же году Павел I прочитал одну из пьес Коцебу, он пришел в такой восторг, что повелел немедленно вернуть опального драматурга из ссылки и даже одарил имением в Лифляндии с четырьмя сотнями душ.
В следующий раз Август фон Коцебу оказался в России в 1806 г., после того как Пруссия и другие немецкие государства были подчинены Наполеоном. В 1815 г. он был избран членом Петербургской академии наук, затем исполнял обязанности русского генерального консула в Кенигсберге, с 1817 г. состоял при Министерстве иностранных дел Российской империи, считался командированным в Германию и жил в Веймаре. Из-за своей реакционной позиции, неприятия политических идеалов "молодой Германии" и подозрении в шпионаже Август фон Коцебу стал в Веймаре крайне непопулярной личностью и был вынужден перебраться в Мангейм. Но это его не спасло: 23 февраля 1819 г., у себя дома, он был заколот студентом Карлом Августом Зандом. По самой распространенной версии, это был акт мести за травлю студенческих организаций, развернутую под руководством Коцебу в ряде изданий.
Между тем его пьесы не сходили со сцены в Российской империи и продолжали ставиться после смерти автора. Не случайно в начале "Мертвых душ" (1842) Н. В. Гоголь, описывая типичный русский губернский город, упоминает и типичную театральную постановку: "давалась драма г. Коцебу".
Обратной стороной такой бурной жизни была занятость Коцебу-старшего и отсутствие возможности (да и, если называть вещи своими именами, желания) заниматься воспитанием детей. Фредерика Эссен, мать Отто, умерла, когда ребенку было всего два года. Спустя некоторое время Август фон Коцебу женился во второй раз. Звали его избранницу Кристина фон Крузенштерн.
Братом Кристины (у которой, кстати, сложились хорошие отношения с пасынком) был Иван Крузенштерн - тот самый, знаменитый мореплаватель. Иван Федорович как раз готовился к первой в истории российского флота кругосветной экспедиции. Должен ли в ней участвовать юноша пятнадцати лет от роду, не имеющий должной подготовки и, по сути, не знающий морского дела? Вообще-то нет. Но Крузенштерн похлопотал за своего родственника, и тот был зачислен юнгой-добровольцем в экипаж корабля "Надежда". Это и был тот шанс, который представился Отто Коцебу. И он им сполна воспользовался.
Впоследствии И. Ф. Крузенштерн, вспоминая о Коцебу, писал: "В весьма молодых летах сопутствовал он мне, будучи кадетом, на корабле "Надежда", и в сем путешествии положил весьма хорошее основание к познаниям по той службе, которой решился себя посвятить".
Похвала отнюдь не была дежурной. Было трудно, иногда очень трудно - но лучшей школы для моряка придумать невозможно. Юнга Коцебу учится наблюдать и описывать свои наблюдения, постигает астрономию и навигацию на практике, а не по книгам. И, что самое главное, он учится жизни в команде и извлекает из трехлетнего плавания важнейший урок: матрос - это не бездушная машина для выполнения приказаний, это человек, а значит, будущему офицеру нужно понимать и знать матросские нужды и привычки.
Вскоре после возвращения "Надежды" на родину в 1806 г. Отто Коцебу получил первый офицерский чин - мичмана, через пять лет он стал лейтенантом. Восемь лет он живет как обычный русский морской офицер невысокого ранга - служит на флоте, командует небольшими кораблями на Балтике и Белом море.
Тем временем в 1814 г. Иван Крузенштерн подал на рассмотрение проект новой русской кругосветной экспедиции, главной целью которой было отыскание северо-западного прохода - пути из Тихого в Атлантический океан в обход Американского континента с севера. Идея эта давняя: еще в 1765-1766 гг. правительством была организована экспедиция под руководством Василия Чичагова (будущего адмирала), однако из-за тяжелых непроходимых льдов успехом она не увенчалась.
Проект Крузенштерна пришелся по душе графу Николаю Петровичу Румянцеву - государственному деятелю, известному меценату и покровителю науки. Румянцев выделил средства, после чего на верфи в Або был заложен "Рюрик" - небольшой трехпушечный бриг водоизмещением 180 тонн. Его командиром и начальником экспедиции был назначен Отто Евстафьевич (это отчество он получил при переходе в православие) Коцебу.
Поскольку экспедиция на "Рюрике" снаряжалась на частные средства, никаких других целей, кроме научных, перед ней не ставилось и другими заданиями она не отягощалась. Главной задачей Отто Коцебу и его товарищей было, как уже отмечалось, отыскание северо-западного прохода, его тихоокеанского (западного) и атлантического (восточного) начал.
Второй по важности целью экспедиции было открытие новых и уточнение положения уже открытых островов в Тихом океане и обследование районов, еще не посещавшихся мореплавателями. Кроме того, вне привязки к конкретным географическим объектам, члены экспедиции должны были проводить определения склонения магнитной стрелки, измерения температуры океанической воды на поверхности и глубине, определения ее плотности и др.
30 июля 1815 г. "Рюрик" покинул Кронштадтский рейд. Описания всех событий, открытий и наблюдений за три года хватит на целую книгу - которую, собственно, и написал Отто Коцебу. Потому здесь мы остановимся на самом главном.
Непосредственно выполнение исследовательской программы началась в Тихом океане. В районе полинезийского архипелага Туамоту были открыты несколько атоллов и уточнены координаты других островов, обнаруженных в XVI-XVIII вв. В Микронезии Коцебу открыл восточную гряду Маршалловых островов (цепь Ратак) и узнал о существовании в этом архипелаге западной гряды (цепь Ралик). Вместе с участвовавшим в экспедиции писателем, поэтом и естествоиспытателем Адельбертом Шамиссо (француз по национальности, он с начала XIX в. жил в Пруссии) Отто Коцебу провел подробные этнографические исследования обитателей Маршалловых островов - что было новым словом в науке. Равно как и вывод, сделанный Шамиссо после анализа полинезийских и микронезийских языков, - они родственны малайским, что было серьезным доводом в пользу теории азиатского происхождения полинезийских народов.
В июне 1816 г. "Рюрик" прибыл в Петропавловск. Здесь экспедицию покинул лейтенант Захарьин, здоровье которого ухудшалось с каждым днем. На бриге осталось всего два офицера - включая командира. Это значило, что отныне Отто, кроме исполнения обязанностей начальника экспедиции и капитана корабля, был вынужден нести вахтенную службу за отсутствующего офицера. Провести такое сверхдлинное плавание "в два офицера" - тяжелейшая задача, тем не менее русские моряки с ней справились.
В конце июля "Рюрик" вошел в Берингов пролив. Отсюда экспедиция приступила к выполнению своей главной задачи. Пройдя вдоль северо-западного побережья Аляски, члены экспедиции подробно описали более 300 миль его береговой линии, нанесли на карту бухту Шишмарева и остров Сарычева. А 1 августа Отто Коцебу, как ему показалось, нашел что искал. Однако затем стало ясно, что перед моряками открылся не пролив, а пусть глубоко вдающийся, но все же только залив. Он был назван в честь Отто Коцебу и носит это название и по сей день.
Дальнейшие исследования у берегов Аляски было решено перенести на лето следующего года. "Рюрик" повернул в сторону тропической части Тихого океана; в марте 1817 г. корабль вновь отправился на север. А 13 апреля, на пути к острову Уналашка (остров из группы Лисьих островов, расположенной в центральной части Алеутских островов, к юго-западу от Аляски), "Рюрик" был застигнут жесточайшим штормом.
Огромная волна перекатилась через корабль, все, кто в этот момент был на палубе, получили ранения. Коцебу ударился об угол надстройки с такой силой, что потерял сознание, а когда очнулся, почувствовал острейшую боль в груди и остаток пути до Уналашки был вынужден провести в постели.
Во время стоянки на Уналашке на "Рюрике", по мере возможностей, были исправлены повреждения. Немного утихла, как казалось, и боль в груди, и Отто принял решение продолжить плавание. 29 июня 1817 г., взяв на борт 15 алеутов и несколько байдар, которые должны были помогать в полярных исследованиях, "Рюрик" покинул Уналашку. 10 июля корабль бросил якорь у острова Святого Лаврентия. Дальше на север Берингово море было еще покрыто льдом.
Тем временем здоровье командира экспедиции снова ухудшилось. Корабельный врач сделал заключение - дальнейшее пребывание Коцебу в полярном климате может стать для него фатальным. Отто колеблется, пытаясь оттянуть неизбежное, - но в итоге он вынужден письменно (таков порядок) уведомить своих товарищей о прекращении экспедиции. "Минута, в которую я подписал сию бумагу, - с горечью вспоминал Отто Евстафьевич, - была одной из горестнейших в моей жизни, ибо с сим росчерком пера отказался я от самого пламеннейшего желания, долговременно питаемого в моем сердце".
На пути домой "Рюрику" и его экипажу довелось пережить немало приключений, в том числе и неприятных. В октябре 1817 г. неподалеку от Маршалловых островов бриг едва не погиб на рифах. В апреле же следующего года "Рюрик" подошел к острову Святой Елены.
Несмотря на то что Коцебу строго соблюдал правила посещения, установленные английскими властями для места заточения Наполеона, "Рюрик" был обстрелян береговой артиллерией. Но все, к счастью, закончилось благополучно. 3 августа 1818 г. бриг бросил якорь на Неве, напротив дома мецената экспедиции канцлера Н. П. Румянцева.
С формальной точки зрения экспедиция на "Рюрике" не достигла главной поставленной перед ней цели. Однако ни у кого и в мыслях не было упрекать тех, кто три года отважно боролся с трудностями в полярных и тропических широтах. Да и "побочных" положительных эффектов - географических, научных, этнографических и других открытий - было великое множество. Именно поэтому плавание под руководством Отто Коцебу и его описание вызвали немалый интерес.
"Путешествие в Южный океан и в Беренгов пролив, для отыскания северо-восточного морского прохода, предпринятое в 1815, 1816, 1817 и 1818 годах, иждивением его сиятельства государственного канцлера графа Н. П. Румянцева, на корабле "Рюрик", под начальством флота лейтенанта Коцебу" - под таким, традиционно длинным для тех лет названием в 1821 г. в Петербурге вышли два тома, в которых Отто Коцебу описывал плавание на "Рюрике" и его результаты.
В 1823 г. увидел свет третий том, содержавший статьи ученых, принимавших участие в экспедиции, и записи научных наблюдений. Вскоре книга О. Е. Коцебу была переведена на немецкий, английский и голландский языки.
После возвращения на родину Коцебу был произведен в капитан-лейтенанты и переведен в Ревель, помощником начальника Ревельского порта. Здесь же, в Ревеле, он женился на Амалии Цвейг. Но, ведя размеренную жизнь морского офицера, Отто по-прежнему мечтал о дальних странствиях...
Образованной в 1799 г. Российско-американской компании, в число акционеров которой входили и члены царствующего дома, было предоставлено монопольное пользование всеми промыслами и месторождениями полезных ископаемых, которые находились на северо-западном побережье Америки к северу от 55° северной широты, а также на Курильских, Алеутских и других островах. Компания получила право открывать и присоединять к Российской империи новые земли, вести торговлю с соседними государствами, ей позволялось иметь свои вооруженные силы, строить крепости, содержать свой флот и т. п.
Для снабжения Камчатки, Охотска и владений Российско-американской компании в Америке ежегодно посылался военный корабль. Сдав груз, он на год оставался у берегов Русской Америки для борьбы с контрабандистами, которые не признавали законов и международных правил, вели хищнический промысел пушного зверя на российской территории, снабжали коренное население оружием и подстрекали его к нападению на русских.
В 1823 г. специально для этих целей был построен 24-пушечный шлюп "Предприятие". Однако спустя несколько месяцев планы поменялись: Российско-американская компания решила отправить грузы во владения в Русской Америке на собственном судне, для конвоя которого Александр I распорядился выделить фрегат.
Это означало, что "Предприятие", командиром которого был назначен О. Е. Коцебу, должно было доставить грузы только на Камчатку. Соответственно, шлюп можно было использовать для новых поисков северо-западного прохода и исследований в тропической части Тихого океана.
Планы и цели экспедиции были обширными. Для выполнения научных задач из студентов Дерптского (ныне Тартуского) университета была сформирована исследовательская часть. Среди прочих, членом экспедиции был и Эмилий Ленц - в будущем знаменитый физик.
Однако в самый разгар подготовки экспедиции Российско-американская компания передумала посылать свое судно; соответственно отпадала необходимость и в плавании фрегата сопровождения. А это, в свою очередь, означало, что "Предприятию" все-таки придется провести год, патрулируя берега Русской Америки, а научными и географическими исследованиями заниматься попутно, не мешая выполнению основной задачи.
Как оказалось, это было не последнее изменение планов. 28 июля 1823 г. шлюп "Предприятие" покинул Кронштадт. Затем были Копенгаген, Портсмут, переход через Атлантику, Рио-де-Жанейро, мыс Горн, бухта Консепсьон в Чили (здесь Коцебу пришлось проявить решительность и отбить попытку захвата "Предприятия" чилийской береговой охраной), Полинезия, где были открыты и нанесены на карту новые острова.
8 июня 1824 г. шлюп "Предприятие" прибыл в Петропавловск, а затем, после полуторамесячной стоянки, взял курс на Новоархангельск, - этот город на острове Ситха, у юго-восточного побережья Аляски, с 1808 г. являлся столицей Русской Америки.
В Новоархангельске Коцебу встретился с М. П. Лазаревым - знаменитый полярный исследователь командовал в то время фрегатом "Крейсер", на смену которому и был послан "Предприятие". А затем Отто Евстафьевич получил неожиданное известие от главного управителя колоний Российско-американской компании М. А. Муравьева: поскольку торговый сезон уже фактически закончился, то до 1 марта 1825 г. (когда начинали прибывать суда контрабандистов для мехового торга с индейцами) надобности в пребывании "Предприятия" у берегов Русской Америки нет.
Соблазнительную мысль - использовать "свободное время" для поисков северо-западного прохода - все-таки пришлось отбросить: экспедиция достигла бы Берингова пролива в лучшем случае в конце сентября, когда северная часть пролива уже покрыта дрейфующими льдами. И Коцебу направил шлюп в более теплые широты - в Калифорнию и район Гавайских островов.
В конце февраля 1825 г. "Предприятие" вернулся в Ново-Архангельск, после чего шлюп пять месяцев охранял берега Русской Америки. И тут Коцебу и его товарищей ждал очередной сюрприз. Пришедшее в Ново-Архангельск судно "Елена" доставило "свежую" новость: оказывается, еще в апреле 1824 г. был заключен российско-американский договор, согласно которому граждане США могли свободно посещать территориальные воды русских колоний в Америке и торговать в их пределах. Это означало, что контрабандисты превращались в честных торговцев мехом. И снова получалось, что держать "Предприятие" в качестве охранного судна нет смысла; возможные нападения индейцев-тлинкитов русские колонисты без проблем могли отразить своими силами.
Коцебу оставалось только сетовать на то, что эта новость пришла так поздно и время для исследования Берингова пролива снова упущено. Ждать лета следующего года? Тоже, к сожалению, не вариант: изначально запасы корабельных материалов были взяты с расчетом на три года и пополнить их в этой части земного шара было негде. Оставалось одно - возвращаться домой. 11 августа 1825 г. шлюп "Предприятие" вышел из Новоархангельска, через 11 месяцев, 10 июля 1826 г., корабль пришвартовался на Кронштадтском рейде.
На этот раз экспедицией было сделано меньше число географических открытий, по сравнению с экспедицией на "Рюрике", однако с точки зрения научных наблюдений, их комплексности и разносторонности, третье кругосветное плавание Отто Коцебу было более продуктивным, чем второе. Изучение атмосферных явлений, ветров, морской воды и течений, астрономические наблюдения, разнообразные физические эксперименты, описание береговой линии, изучение рельефа, геологического строения, почвы, растительного и животного мира посещенных земель, сбор этнографических сведений - диапазон научных исследований широчайший, а ведь, как уже упоминалось, они были "побочной" задачей этого плавания.
По возвращении в Россию О. Е. Коцебу снова был прикомандирован к начальнику Ревельского порта адмиралу Спиридову. Служба была совсем необременительной, что позволило Отто Евстафьевичу погрузиться в работу по составлению отчета о плавании на "Предприятии". Этот отчет был опубликован в Петербурге в 1828 г.
Спустя два года в Веймаре вышла в свет книга "Новое путешествие вокруг света в 1823-1826 гг.". Долгое время считалось, что вторая книга - лишь перевод первой на немецкий язык, однако уже в советское время выяснилось, что если петербургское издание - это действительно отчет руководителя экспедиции, составленный в строго хронологическом порядке, то веймарское было адресовано широкому кругу читателей: здесь автор предстает скорее бытописателем и наблюдателем, демонстрируя незаурядный талант публициста (очевидно, сказалось и то обстоятельство, что Отто Евстафьевич гораздо лучше владел родным для него немецким языком, чем русским).
В 1828 г. О. Е. Коцебу был переведен в Кронштадт, на должность командира 23-го Флотского экипажа. В ноябре этого же года он был зачислен в гвардейский флотский экипаж, но практически сразу же отправлен в Ревель "для излечения болезни". Справиться с болезнью, причиной которой была та самая травма груди, полученная во время путешествия на "Рюрике", не удалось, и в феврале 1830 г. Отто Евстафьевич, в чине капитана 1-го ранга, вышел в отставку.
Последние годы жизни О. Е. Коцебу провел в своем имении Кыуэ под Ревелем. Он занимается сельским хозяйством, считается одним из лучших хозяев Эстляндии. Не забывал Отто Евстафьевич и о море, переписывался с Крузенштерном и другими мореплавателями, интересовался дальними странствиями нового поколения моряков. Конечно, мечтал и сам отправиться в плавание, найти наконец-то северо-западный проход (к слову, впервые полностью по воде этот проход был пройден Руалем Амундсеном лишь в 1903-1906 гг.). Но не только об этом, но даже просто о возвращении на флот не могло быть и речи - все силы уходили на борьбу с недугом. Осенью 1845 г. болезнь обострилась до крайней степени. Пять месяцев организм сражался за жизнь, однако шансов выиграть эту борьбу не было. 3 (15) февраля 1846 г. Отто Коцебу не стало. Ему было всего 57 лет...
И. Ф. Крузенштерн. МОРЕХОДНАЯ ИНСТРУКЦИЯ, ДАННАЯ ЛЕЙТЕНАНТУ ФЛОТА КОЦЕБУ, КОМАНДИРУ КОРАБЛЯ "РЮРИК"
Период первый. Плавание по Южному океану
Время отплытия из Кронштадта должно быть назначено на середину июля месяца (нового стиля, мною здесь всегда употребляемого), чтобы ко времени равноденствия (22-23 сентября) корабль мог достигнуть Атлантического океана, а если возможно, то и стран, в которых господствуют пассатные ветры. Это особенно нужно для вашей безопасности; потому что во время равноденствия в странах северных часто случаются очень жестокие бури, которые в тесных морях, таких, как Северное море и Английский канал[1], могут быть опасными. Но даже если не случится никакого особенного несчастья, корабль может легко претерпеть во время сильного шторма такое повреждение, которое окажет вредное влияние на все предстоящее плавание.
Поскольку же успех путешествия главным образом зависит от доброты корабля, то здесь нельзя быть слишком осторожным: надлежит всеми возможными способами оберегать корабль, назначенный к трехлетнему плаванию. Более того, нередко случается, что продолжительные западные ветры, господствующие более в сентябре, нежели в июле или августе, задерживают корабль в продолжение нескольких недель в канале, что, кроме потери времени, сопряжено со значительными издержками. По этой же причине я бы советовал, в случае, если обстоятельства потребуют зайти в какой-нибудь английский порт, избрать для этого Фалмут, лежащий далее к востоку. Ибо из Фалмута можно при всяком ветре выйти в море [2]; а запасаться же всеми потребностями там столь же удобно, как и в других портах. Впрочем, могут, конечно, найтись причины, которые заставят войти в Плимут.
По отбытии из Англии, корабль должен остановиться в первый раз у острова Мадеры или у Тенерифе. Снабдившись там вином и свежими съестными припасами, направляет он путь свой в Бразилию. На этом переходе надлежит только заметить:
1. Что пересекать экватор удобно под 22 или 24° долготы.
2. Что на 3°55' с. ш. и 33°31' в. д. открыты скалы, о которые в 1805 году разбились два английских корабля; скалы эти не показаны еще даже на некоторых из новейших карт, а на Арросмитовой помещены они на 1° далее к западу от места, где действительно находятся; поэтому и надлежит их остерегаться.
3. Мыс Фрио, западная долгота которого определена мною в моем путешествии 41°36', находится по новейшим наблюдениям под 41°51'; но на верность этой последней долготы нельзя еще решительно полагаться. Поэтому и надлежит вам стараться определить со всевозможной точностью разность между меридианами мыса Фрио и Рио-де-Жанейро, чего доныне не сделано с потребной строгостью. Поскольку принятая долгота Рио-де-Жанейро основана на астрономических наблюдениях, то и служит оная верным руководством к обретению долготы мыса Фрио.
Поскольку мы имеем в Рио-де-Жанейро посланника, равно как и генерального консула, то для стоянки в Бразилии я бы предпочел этот город острову Св. Екатерины[3], хотя и на этом последнем мореплаватель может снабдить себя всеми нужными потребностями. От вас зависит, куда зайти.
Для обхода мыса Горна надлежит избегать как месяца ноября, так и месяцев марта и апреля: самое лучшее для этого время года: декабрь и январь месяцы. Поэтому и надлежит вам выступить из Рио-де-Жанейро в половине ноября: тогда успеете обогнуть мыс Горн в половине декабря. На этом переходе надлежит вам обратить внимание только на то, чтобы не слишком приближаться к мысу Сан-Жуану[4] во время обхода оного, по причине сильного здесь морского течения. Едва ли имею я надобность упоминать о том, чтобы вы проходили через пролив Ле-Мер[5], разве что при самом попутном ветре, а лучше бы обошли Землю Штатов[6].
Когда вы обойдете мыс Горн и корабль достаточно подвинется в Южное море[7], избежав уже опасности быть снесенным назад сильными западными ветрами, тогда надлежит вам направить курс на север, к заливу Консепсьон[8], находящемуся у берегов Чили. При благополучном плавании корабль вполне может прибыть туда в половине января. В этой удобной и прекрасной гавани вы можете пробыть недели две, чтобы дать людям отдохнуть и приготовиться к предстоящему плаванию через Великий океан. Здесь до́лжно запастись сколь можно бо́льшим количеством свежих припасов, имеющихся тут в большом изобилии, чтобы не иметь надобности приставать в котором-либо из известных архипелагов, как то: к островам Товарищества, Дружбы или Вашингтоновым. Я желаю, чтобы вы взяли в Южном океане совсем новый курс, на котором почти невозможно не сделать новых открытий. Если бы, однако, последовал недостаток в пресной воде, которой нельзя запастись более, чем на 4 или на 5 месяцев, то от вас будет зависеть, к каким из находящихся в близости вашей островам вы пожелаете пристать.
Мы однако же надеемся, что вы не станете наливаться водой на каком-либо известном острове, но что чаще будете иметь случай запасаться как водою, так и свежими съестными припасами на открытых вами самими островах. На это занимательное плавание назначаю 5 месяцев; ибо в Камчатку нет надобности прибыть прежде 1июля, тем более что по достовернейшим замечаниям месяц август - самый благоприятный для исследований в Беринговом проливе.
В первых числах февраля должен корабль выйти из залива Консепсьон. Сперва направляет оный курс свой к острову Пасхи и, буде погода хороша, становится на якорь в Куковом заливе. Со времени путешествия Лаперуза не имеем мы никаких известий о внутреннем состоянии этого острова и о его обывателях, во многих отношениях внимания заслуживающих. Поэтому и замечания об оных, на месте чинимые, без сомнения будут очень занимательны. А как долгота острова Пасхи определена Куком и Лаперузом с большой точностью, то приставание к нему доставит и ту выгоду, что можно там поверить ход хронометров: остров Пасхи будет таким образом служить твердым пунктом, от которого можно будет уже определить по хронометрам долготу островов в последствии времен усматриваемых.
В отдельном сочинении, написанном мною несколько лет назад о существовании так называемой Дависовой земли[9], старался я доказать, что земля эта не может быть островом Пасхи, открытым Роггевейном, но что она находится гораздо далее к востоку, нежели этой последний, а именно между 90 и 95° долготы[10]. Поэтому и поручается вам на пути к острову Пасхи плыть в параллели 27° прямо к востоку, начиная от 90 и до 95° долготы. Вам надлежит также держаться курса к западу до 100-го градуса, чтобы отыскать в широте 26°50' скалу, открытую в 1802 году капитаном Гвинном (Gwynn), бывшим на американском корабле "Вархам"; но как показанная американцем долгота этой скалы 100°41' основана не на астрономических наблюдениях, а на корабельном счислении, то для мореплавания и важно определить долготу ее с точностью.
Точно в широте Вархамовой скалы, но только на 5° к западу, лежит остров, существование которого несомненно, как будет видно далее; тем не менее поручаю я вам отыскать его; и так как курс ваш к острову Пасхи и без этого направлен к западу, то эти поиски не причинят вам никакой потери времени. Остров этот, вероятно, не показан ни на каких других, кроме испанских карт; а потому следующее об открытии его известие, почерпнутое мною из новейшего ж доныне еще очень редкого испанского творения,[11] не может не быть любопытно для море-плавателя.
Дон Иосиф Мануель Гомез, капитан корабля, принадлежащего купеческой компании в Лиме, открыл 18 октября 1805 года. под 26°28'57'' южной широты, и 93°9'46'' западной долготы от Кадикса (105°26' W от Гринвича) небольшой остров, длина которого в направлении от OSO к WNW простиралась на 3/4 мили, а ширина составляла полмили; остров этот не высок, и не может быть усмотрен далее, как на расстоянии 20 миль. Восточная его сторона окружена скалами, а на SW-стороне видны остатки разбитого корабля. При подходе к острову с юга первоначально кажется, будто он состоит из двух островов. Капитан американского корабля "Пилигрим" показал, по возвращении своем в Каллао 16 марта 1806 года, что остров тот и им был усмотрен. При всем том Дон Иосиф Салес Валдес был первый, кто открыл этот остров 23 августа 1793 года, по каковой причине Эспиноса и назвал его: Isla de Sales y Gomez. Определенная Гомесом долгота основана на нескольких очень удачных наблюдениях расстояния Луны от Солнца, измеренных за 34 часа до усмотрения острова.
От острова Пасхи вы возьмите такой курс, какой позволит усмотреть остров, названный капитаном Картером островом Питкерн, о котором полагают, что он есть тот же, который Квиросом[12] назван Encarnacion (Воплощения), что, однако, кажется, мне очень сомнительным, как я это докажу в другом месте. Положение острова Питкерн определено в 1814 году на английском фрегате "Бритон" под командой капитана Стенса (Staines): 25°04' S и 130°25' W. Поэтому приближение к этому острову казалось бы ненужным для определения долготы его; но есть другое обстоятельство, которое заставляет желать, чтобы вы его посетили. Во время пребывания моего в Англии узнал я, что капитан Стенс нашел на том острове 40 человек, потомков тех матросов, которые, предводительствуемые будучи неким Христианом, взбунтовались на корабле "Баунти", бывшим под командой нынешнего адмирала Блая (Bligh) (посланного, как известно, в 1701 году для доставления хлебного дерева в Западную Индию), и овладев кораблем, высадили начальника.
Совершив таковое злодеяние, возвратились, они в Отагейту [на Таити]; но, опасаясь быть там отысканными, отправились вместе с некоторым числом отагейтских женщин в море с намерением поселиться на каком-либо неизвестном острове и таким способом укрыться от поисков английского правительства. Судьбою были они занесены на остров Питкерн, где они решились оставаться, невзирая на то, что претерпевали недостаток во всем, даже и в пресной воде. Вскоре по прибытии их туда, большая часть англичан умерщвлена была отагейцами; капитан Стенс нашел в живых только одного, по имени Адамс, и тот сам предался ему тотчас в руки и просил даже капитана отвезти его в Англию, для заслуженного им давно наказания за его преступление.
Стенс, удостоверившись однако же, что он очень порядочно управлял всей колонией и что жители чрезвычайно к нему привязаны и признавали его своим начальником, не только оставил его при них, но и снабдил многими потребными для них вещами. Очень любопытно бы было иметь более обстоятельные сведения об этой английской колонии; поэтому и желательно, чтобы вы побывали на этом острове, если только это не воспрепятствует исполнению других вам данных поручений.
Капитан Бурней[13] говорит в хронологической своей истории об открытиях в Южном море, что остров Encarnacion (Воплощения) лежит под 136°40' долготы: поэтому стоило бы труда следовать по параллели острова Питкерна до 140° долготы, в каковых окрестностях должен также находиться открытый Квиросом остров Св. Иoaнна Крестителя. Но как я почитаю гораздо важнейшим, чтобы вновь отысканы были открытые Шоутеном[14], Ламером и Роггевейном острова, которых после них никто более не находил, то и надлежит вам, когда дойдете до 137-го градуса долготы, то есть до принятого Бурнеем крайнего предела острова Encarnacion, держать прямо к северу и несколько к востоку, чтобы пройти под 15° широты через меридиан 135°.
Когда же отсюда возьмете курс к западу, то очень вероятно, что усмотрите несколько из островов, открытых вышеупомянутыми голландскими мореплавателями. Хотя же положение оных и нельзя определить с ясностью по изданным о тех путешествиях описаниям, тем не менее, однако, существование означенных островов едва ли может подвержено быть сомнению. Об открытиях Роггевейна содержатся особенно многие подробности в сочинении Г. Флерие: "Examen, critique des relations du voyage autour du monde, fait en 1721 et 1722 par l'Amiral Hollandais Roggewein" ("Критическое рассмотрение известий о путешествии вокруг света, совершенном в 1721 и 1722 годах голландским адмиралом Роггевейном").
Из новейших мореплавателей никто не старался об отыскании оных. Во время перехода моего в 1804 году от острова Нукагивы на Камчатку имел я, правда, намерение пожертвовать несколькими неделями на отыскание упомянутых островов; но недостаток в свежих жизненных припасах и встретившаяся внезапно необходимость поспешить прибытием в Камчатку сделали желания мои тщетными. Вторичное отыскание этих островов, особенно же Баумановых (о которых полагали было, что они суть не иное что, как острова Навигаторов[15] (isles des Navigaleur), открытые Бугенвилем[16] и Лаперузом, но мнение это однако же опровергнуто г. Флерие[17]), может признано быть за новое открытие. Поэтому и поручается вам обратить особенное внимание на отыскание этих архипелагов; и если вам удастся найти некоторые из них, особенно же Баумановы острова, то надлежит вам пробыть там несколько дней и постараться собрать обстоятельные сведения об этой купе и об ее обитателях.
Не излишним почитаю присовокупить здесь показание о вычислении Флерие и Бурнеем положения означенных открытых голландцами островов. Каждый из этих сочинителей избрал особенную стезю, по которой старался в вычислениях своих насколько можно приблизиться к истине. Может статься, русскому мореходцу предоставлено решить посредством собственных на месте наблюдений, чьи вычисления справедливее.
Капитан Бурней полагает, что этой последний остров есть тот же, который Бироном[18] назван островом Принца Валлийского[19] (Prince of Wales Island), поскольку, судя по сделанному Шоутеном описанию острова Мух, оный есть из всех островов один, который походил бы на открытый Бироном остров Принца Валлийского. Шоутен говорит, что остров Мух очень велик и имеет направление от ONО к WSW; а Бирон пишет, что остров Принца Валлийского простирается в этом же направлении на 60 миль в длину. В 1802 году усмотрен также в этой стране с корабля "Маргариты" большой остров, получивший название острова Дина (Dean). От вас ожидаем мы, что вы доставите нам основательные о положении этих островов сведения, и особенно исследуете во всей подробности остров Принца Валлийского.
Эти два острова[20] наименованы в 1767 году капитаном Веллисом Boscaven и Keppell; они усмотрены были усмотрены также Лаперузом в 1787 году.
Кажется, что остров этой есть тот же, который капитаном Эдвардсом[21], командовавшим фрегатом "Пандора" в 1791 году, назван Проби, и который по наблюдениям его лежит под 15°55' S широты и 175°51' W долготы. Эспиноза того мнения, что из двух островов, названных Моеллем островами Утешения (Consolacion), лежащий далее к востоку есть тот, который получил от Шоутена наименование острова Доброй Надежды, какового предположения нельзя однако же принять за несомненную истину.
8. Острова Горна усмотрены в 1801 году с английского корабля "Royal Admiral", под командой капитана Вильсона. Он определил положение оных в 14°18' S и в 178°18' W.
Картерет почитал острова эти (которых есть три) за один остров, и назвал этот Sir Charles Hardy Island.
Открытия Роггевейна по вычислениям Г. Флерие:
Из числа открытых Роггевейном островов лежат острова Тинговен и Гренинген далее всех прочих к северу, и именно под 10° широты. Если вам удастся найти оные, то отсюда направьте путь свой к северу таким образом, чтобы пройти через экватор под 180° долготы и чтобы потом пересечь курс, которого держался корабль "Надежда" в 1804 году при переходе из Камчатки в Японию, под 36°30' северной широты. Если будет западный ветер, который в здешних странах большей частью господствует, то надлежит вам держать прямо к востоку, чтобы обрести, если можно, остров злата и серебра, который тщетно отыскиваем был испанцами и голландцами, как в древние, так и в позднейшие времена.
Когда вы достигнете до 190° западной долготы и, следовательно, пройдете 11° от запада на восток, то следует вам оставить дальнейшее отыскание упомянутых островов и плыть прямо на север - на Камчатку, избегая однако же при этом переходе как курса капитанов Кука и Клерка от Сандвичевых островов[22] в Камчатку, так и курса корабля "Надежды" в 1804 году. В широте же 38 1/2° и в долготе 194° надлежит вам обратить особенное внимание на то, не будет ли усмотрена тут земля; ибо признаки ее близости замечены были здесь не только нами с корабля "Надежды", но и капитаном Mерсом.
После двенадцатимесячного плавания, конечно, нужно было бы отдохнуть несколько недель; но позднее время года и предстоящие еще занятия не позволяют употребить на это столь долгое время. Вы сами, без сомнения, удостоверитесь в необходимости пробыть в Петропавловском порту отнюдь не более двух недель, чтобы быть в состоянии отплыть оттуда около 15 июля.
Перед отплытием из Камчатки надлежит вам отправить по эстафете к господину государственному канцлеру[23] подробное о путешествии вашем донесение, точную копию корабельного журнала, все чертежи, карты, наблюдения и замечания естествоиспытателей: словом, все плоды, собранные в продолжение первого года путешествия. Каждому предоставляется на волю запечатать собственной печатью то, чего он пока не хочет сделать известным публике; и всякий может быть уверен, что он, по возвращении корабля, получит в совершенной целости все свои бумаги обратно для дальнейшего их обрабатывания. Ибо поскольку предназначенные в продолжение второго периода путешествия исследования неоспоримо сопряжены с величайшими опасностями, то очень неосторожно было бы не прибегнуть к означенной мере для сбережения собранных дотоле ученых сведений; да я и не думаю, чтобы кто-либо усомнился переслать все, что имеет, когда получает уверение в целостном всего того сохранении.
Если вы найдете в Камчатке алеутов, или коняг, или же жителей берегов Америки, то должны взять нескольких из них к себе на корабль для употребления их переводчиками во время сухопутной вашей экспедиции.
Поскольку исследование это, равно как и обозрение внутренности Америки, должно быть предпринято из Нортонова залива[24], если не будет открыт другой залив, которого положение было бы удобнее и безопаснее Нортонова, то и нужно, чтобы вы заблаговременно с ним познакомились; а потому и предписывается вам посетить этой залив еще в этом году, чтобы изучить его удобство для преднамереваемых изысканий и сообразить, какие предварительные к тому приготовления теперь же учинены быть могут. Сверх того надлежит собрать здесь от обывателей сведения о состоянии внутренних земель, о направлении рек и берегов, равно как и о том, нет ли где больших озер и т. п. Следуя этому начертанию, выступите из Камчатки около 15 или 20го июля и направьте курс ваш прямо к Нортонову заливу. Желательно бы было, чтобы вы на этом переходе остановились на несколько дней у острова Св. Лаврентия[25], который доныне очень мало только известен, и где можно с вероятностью ожидать некоторых приобретений по части естественной истории.
От Нортонова залива направьте путь к Уналашке. Здесь надлежит заметить, что к югу от Нортонова залива имеется между мысом Shoalness и Point Shallow Water пространство более, нежели на 100 миль, которого капитан Кук не только не мог исследовать по причине мелководья и многих мелей, но даже принужден был удалиться от Point Shallow Water, где он нашел только 4 сажени глубины, более нежели на 150 миль от берега; даже и в этом отдалении составляла глубина не более 16, 17 и 20 саженей.
Несмотря на столь значительное отдаление от берега, капитан Кук нашел воду мутной и не очень соленой; а потому и заключил, что в этой стране должна изливаться в море великая река.
Поэтому и надлежит вам стараться, во время плавания вашего от Нортонова залива к югу, подойти как можно ближе к берегу; но если и при всех усилиях ваших не встретите вы возможности обозреть берег со всей нужной подробностью, то надлежит отложить исследование этого пространства до следующего лета, в каковое время оное может быть произведено на байдарах: средство это есть, может статься, единственное к произведению означенного предприятия в действие, как предполагал уже и капитан Кук. Тогда не останется вам ничего другого делать, как только идти в Уналашку, чтобы и тут учинить все нужные к будущему году приготовления, как то: заказать большие байдары для морского, а меньшие для сухопутного путешествия, нанять алеутов для сопровождения вас во время путешествия вашего, собрать все возможные сведения о близлежащей матерой[26] земле Америки - словом, всеми мерами приготовиться к предстоящему исследованию внутренности Америки.
Все издержки в Уналашке, как на тамошнее пребывание, так и на приготовления к путешествию в 1817 году, могут всего надежнее и дешевле произведены быть посредством некоторых взятых из Санкт-Петербурга с собой вещей, как то: разной одежды, табака, водки, пороха, также всяких мелочей, каковы: ножи, топоры, бисер и проч. Находящиеся на острове Уналашке правители конторы Американской компании заблаговременно извещены будут о прибытии туда корабля и получат предписание о доставлении вам всех потребных пособий.
Коль скоро дело это окончено будет, то должны вы оставить Уналашку и направить курс свой к Сандвичевым островам. На этом переходе надлежит вам тщательно наблюдать те места, где некоторыми новейшими мореплавателями замечены признаки близости земли. На Сандвичевых островах нужно вам пробыть по крайней мере полтора месяца, чтобы дать экипажу нужное после 16-месячного плавания отдохновение от трудов. Здесь можете вы также запастись пресной водой на 5 месяцев; ибо статься может, что до прибытия в следующем мае месяце на Уналашку не будете вы иметь к тому случая. Вам предоставляется выбор острова, к которому пристать пожелаете; я предпочел бы однако же залив Каракакоа на острове Овайги, как место пребывания известного Тамеамеа, в службе которого находятся многие европейцы, а особенно англичане, и американцы, из которых некоторые, как Юнг и Давис, стали известными своим праводушием.
Я предполагаю, что "Рюрик" оставит Сандвичевы острова в последних числах декабря месяца. От этого времени до 20 апреля должны вы исследовать острова, лежащие между экватором и 12° северной широты и между 180 и 135° восточной долготы, то есть до Палаосовых островов, известных по описанию капитана Вильсона. Море усеяно здесь великим множеством островов, о которых мы бы очень желали знать нечто больше, чем только их долготу и широту. На означенном пространстве находятся также Каролинские острова[27], о которых сведения наши во всех отношениях очень ограничены.
При исследовании этих островов надлежит вам однако же соблюдать самую крайнюю осторожность. Вы должны приготовиться к тому, что встретите всюду людей вероломных и свирепых; и как корабль ваш невелик и экипаж малочислен, то совершенно ясно, что надобно будет отказаться от многих любопытных исследований, чтобы не подвергаться опасности.
Около 20 апреля должны вы предпринять обратный путь в Уналашку, и если на этом переходе не встретится ничего, что бы вам причинило остановку, то можете очень удобно прибыть туда в половине мая месяца.
Второй период. Исследование внутренности Америки
Я изложу здесь план, который кажется мне лучшим для достижения упомянутой цели; но вы можете от него и уклониться, по мере того как собственная опытность ваша и местные обстоятельства сделают изменения нужными. Нет возможности дать точных предписаний на столь важное предприятие; а потому и предоставляется совершенно собственному усмотрению вашему поступить в этом случае, как за благо признаете для вернейшего достижения предначертанной цели.
Ко времени прибытия в Уналашку байдары будут выстроены, потребное число алеутов будет нанято - словом все, что в прошедшем году заказано было, находиться будет в готовности; а поэтому "Рюрик" и оставит Уналашку без потери времени. Сперва направьте курс свой к заливу Бристоль[28] для точнейшего исследования северной его части. У мыса, названного Куком Calm Point (мыс Штиля), или же у мыса Ньюэнгам экспедиция должна разделиться на две части. "Рюрик", под командой лейтенанта Шишмарева[29] и с частью экипажа, должен идти прямо к Нортонову заливу. С остальной частью экипажа отправьтесь сами на байдарах для исследования вышеупомянутого необозренного Куком пространства между Point Shallow Water и мысом Shoalness. Когда отыскана будет река, которая, по предположению Кука, изливается в этой стране в море, то надлежит освидетельствовать направление ее и измерять ее глубину на пространстве нескольких миль. Для этого дела полезны будут преимущественно меньшие байдары.
Поскольку очень желательно, чтобы осмотрен был весь берег от Аляски до устья реки Бристоль и чтобы освидетельствовано было как направление этой последней, так и все пространство ее до того места, пока она судоходна, вам же самим на то времени не достанет, если экспедиция во внутренность Америки не продлится за половину лета, то и надлежит вам отрядить из Уналашки одного из офицеров ваших для учинения упомянутого исследования, которое также должно произведено быть на байдарах, чтобы ничего из виду упущено не было. Этому же офицеру может даже поручено быть исследование северной части залива Бристоль. По окончании этого дела возвращается он в Уналашку и ожидает там прибытия "Рюрика".
По совершении упомянутого поручения вашего, отправьтесь в Нортонов зунд[30], куда "Рюрик" прибудет прежде вас и где он должен оставаться до окончания сухопутной экспедиции. По прибытии вашем туда отправьте одну из больших байдар в Уналашку с обстоятельным донесением об успехах, какие вы до того времени иметь будете; донесение это должно быть отправлено при первом случае в Санкт-Петербург с опытнейшими же людьми из экипажа вашего и с надежнейшими американцами, окончив таким образом сухопутное ваше путешествие.
От Нортонова залива отправьтесь прямым путем к мысу Лизбурну[31]. Отсюда надлежит вам стараться освидетельствовать направление берега и узнать, как далеко он простирается к северу за усмотренным Куком Ледяным мысом[32], также в какой широте он приемлет направление к востоку. Когда же этой пункт будет определен, то вы не имеете более надобности следовать по берегу, а надлежит вам только продолжать путь свой беспрестанно к востоку. Невозможно предписывать, до которого именно места вы должны простирать свои изыскания на восток. Постоянство и мужество преодолевают многое, и мы знаем из опытов, что величайшие в свете предприятия часто обязаны были своими успехами единственно этим двум качествами. Без сомнения предполагая их в вас, я питаю твердую надежду, что вы счастливо совершите это важное предприятие к славе вашего Отечества и того мужа, на иждивении которого оно производится[33], равно как и к ознаменованию собственного вашего имени. При всей отважности и твердости духа, потребных для такового исследования, нужно однако же соблюдать также надлежащую осторожность, чтобы не подвергать себя и подчиненных напрасной погибели.
Вам до́лжно стараться возвратиться к концу августа в Нортонов залив, откуда вы потом предпримете обратный путь в Уналашку.
Если вы в продолжение первого путешествия узнаете, что какая-либо из рек, впадающих в Северный океан, имеет сообщение с озером, на матерой земле находящимся, или же с другой большой рекой, или если по каким-либо другим обстоятельствам вынуждены вы будете надеяться, что наличие сообщения между обоими океанами не есть совершенно невозможным, то надлежит вам повторить эту береговую экспедицию в следующем году, если, конечно, состояние корабля и команды вам это позволят. Когда же никакой не будете иметь надежды к учинению подобного открытия, то не останется вам ничего другого делать, как приготовляться к обратному путешествию в Европу, утешившись твердым удостоверением в том, что вами ни малейшего обстоятельства не упущено к объяснению предстоящей важной задачи. Это принесет вам, может быть, не меньше чести, как бы и самое открытие искомого сообщения.
Третий период. Возвратный путь в Европу
В половине октября месяца корабль будет находиться в готовности оставить Уналашку. Перед отплытием оттуда должны вы вручить правителю конторы Американской компании донесение к господину государственному канцлеру о сухопутном вашем путешествии, для отправления его при первом случае через Охотск в Санкт-Петербург.
Если во время первого пребывания вашего на Сандвичевых островах сделан вам будет такой прием, что вы можете надеяться простоять там безопасно несколько недель, то отправьтесь от Уналашки прямо к Сандвичевым островам. Пребывание здесь в продолжение нескольких недель освежит вновь команду вашу; сверх того вы сможете запастись здесь провизией на несколько месяцев.
От Сандвичевых островов направьте курс свой к островам Соломоновым. На этом переходе надлежит вам соблюсти величайшую осторожность; ибо вы должны проплыть море, которое, так сказать, усеяно малыми островами и на котором ежегодно делаются новые открытия. Соломоновы острова еще малоизвестны; а потому очень полезно бы было, если бы вы могли употребить некоторое время на исследование этого архипелага.
Карты, находящиеся в атласе, принадлежащем к путешествию адмирала Дантркасто[34], равно как и новейшие карты Арросмита, конечно, лучше всего укажут, какие части надлежит еще поверить; но так как обстоятельное исследование потребовало бы нескольких месяцев, которых вы на то употребить не можете, то и желательно, чтобы вы по крайней мере прошли между островами Санта-Изабелла и Малаита и обозрели с точностью южный берег первого, так [же] как и северную часть того острова, на котором находится мыс Питт[35]. Таким образом довершите вы отчасти то, что адмирал Дантркасто вынужден был оставить без исследования, и мы приобретем бо́льшие против нынешних сведения об этой купе.
Оставив Соломоновы острова, возьмите курс свой сперва на юг от Луизиады[36], а потом, когда обойдете мыс Dе́livrance (Избавления)[37], к проливу Торрес. Крайние опасности, с которыми сопряжено плавание между Новой Голландией[38] и Новой Гвинеей, требуют величайшей осторожности. Превосходные карты капитана Флиндерса послужат вам лучшим путеводителем и укажут те места, которые требуют еще подробного исследования.
По совершении этого труда можете вы избрать Купанг на острове Тиморе местом для отдохновения. Вы не имеете надобности прибыть сюда прежде исхода февраля месяца; а потому согласно с тем и можете располагать временем на исследование Соломоновых островов, Луизиады и пролива Торреса.
От острова Тимора отправьтесь либо к мысу Доброй Надежды, либо к острову Св. Елены, как вы то сами за благо признаете. На этом переходе имеете более всего остерегаться, чтобы не приближаться к островам Иль-де-Франс и Бурбон[39]. Ибо из опытов известно[40], что сильные штормы, свирепствующие на Индийском океане в апреле, мае и июне месяцах, становятся еще жесточе, по мере приближения к означенным островам.
В близости мыса Доброй Надежды часто усматриваемы были скалы, рифы и мели; но они никогда не были исследованы мореплавателями, делавшими подобные открытия. Капитан Горсбург[41] полагает, что многие из них вовсе не существуют и что мертвый кит или рыбная икра, имеющая часто красный цвет, приняты были за мели, а ледяные массы за острова. Желательно, чтобы вы отыскали некоторые из этих опасностей, и буде их действительно найдете, то надлежит вам удостовериться точнейшим образом в их существовании и употребить всевозможное старание к определению географического их положения посредством самых верных астрономических наблюдений. В превосходном сочинении капитана Горсбурга: "Directions for sailing to and from India & China", на стр. 77-80 найдете вы указания обо всех этих опасностях.
Не имею я надобности упоминать более о чем-либо относительно дальнейшего плавания в Европу; ибо оно довольно известно. Между тем однако же должен я заметить, что вам надлежит вести корабельное вычисление с крайней точностью, чего и в продолжение всего путешествия из виду выпускать не следует, чтобы можно было из ежедневного сравнения вычисления с астрономическими наблюдениями определить со всевозможной точностью направление и силу морского течения. Особенно же поручается вам наблюдать это со всей строгостью в странах, где господствуют пассатные ветры и где замечены несходства, в отношении которых мы, вероятно, не можем считать удовлетворительными прежние объяснения, пока число таковых наблюдений увеличится. Вообще, мореходцы еще слишком мало обращают внимания на этот, как для физики, так и для мореплавания очень важный предмет.
Общие замечания
Физические наблюдения возлагаются на вас и на естествоиспытателя. В вас обоих предполагаю я страстную склонность к наукам. А потому, хотя бы наблюдения эти и не относились собственно к должности вашей, однако же я уверен, что, одушевляясь пламенным рвением ко всему полезному, вы обратите на них полное ваше внимание. Если я и почитаю невозможным, чтобы кто-либо мог сравниться с Гумбольдтом[42], то тем не менее пример этого достопамятного мужа служит сильным поощрением, доказывая на самом деле, сколь много совершить может один человек, который, одарен будучи счастливым сложением, вместе с тем соединяет столь благородную наклонность к добру.
Мы ожидаем, что вы будете делать как можно чаще, а особенно на берегу, наблюдения над отклонением компаса и над наклонением магнитной стрелки. Сколь важны опыты над степенью теплоты морской воды в различных глубинах, в том удостовериться можно из сочинения астронома Горнера, помещенного в третьей части моего путешествия; не менее того привлекательны опыты над степенью солености воды в различных глубинах. Не распространяюсь я однако же далее на счет этих предметов, поскольку к этой инструкции прилагается другая[43], относительно мореходной астрономии и физики, сочиненная ученейшим по этой части мужем.
Покойный английского флота капитан Флиндерс приметил во время своего путешествия для открытий совершенно новое свойство магнитной стрелки, и именно, что как отклонение ее, так и румбы различных предметов, наблюденные на одном и том же месте корабля, несколько изменяются, часто даже на 8 или 9 градусов, смотря по тому, какое корабль имеет направление, к востоку ли, или к западу; напротив того, при направлении корабля к северу или к югу такие перемены не случаются, и отклонение и румбы компаса составляют тогда средину того, что найдено было при совершенно восточном или совершенно западном курсе корабля. Капитан Флиндерс нашел явление это очень различным в обоих полушариях. Так, например, в Английском канале, когда корабль держал курс к западу, то западное отклонение оказалось больше, нежели оно действительно есть; напротив того, в Южном полушарии показывал компас, при таковом же направлении корабля, западное отклонение слишком малое, а когда корабль держал курс к востоку, то оно найдено слишком великое.
Сверх того приметил капитан Флиндерс, что при одном и том же направлении корабля переход от величайшей аберрации в одном полушарии к самой меньшей в другом не следовал внезапно, что уменьшение происходило мало-помалу, по мере приближения корабля к экватору. Впрочем, приемлет он магнетический экватор истинным пределом; ибо при наблюдениях магнитной стрелки не примечено здесь никакой аберрации; коль же скоро наклонение магнитной стрелки доделывалось южным, то и начинали увеличиваться различия с противоположной стороны. В Бассовом проливе[44], где южное наклонение столь же велико, как и северное в Англии, различие составляло одинаковое число градусов, но только в противоположную сторону. Это достопамятное и доныне неизвестное свойство магнитной стрелки заслуживает быть подтвержденным несколькими наблюдениями. Точное об этом сведение должно быть чрезвычайно важно, особенно при описи берегов.
Морской барометр по справедливости почитается с некоторого времени необходимо нужным на корабле инструментом. Во время путешествия нашего вокруг света был он нам часто очень выгоден. Инструмент этой особенно полезен для предупреждения злоключений, каким корабль нередко подвергается, когда во время ночи настанет внезапно буря, к которой мореплаватели не приготовились. Хотя мы и знаем, что сильное понижение ртути возвещает шторм, сильный дождь или же грозу, что сверх того высота барометра бывает в нашем полушарии при северном и восточном ветре бо́льшая, нежели при южном и западном, в Южном же полушарии бывает совершенно тому обратное, и что, следовательно, зная действия этого инструмента, можно уразуметь предвещания его о приближающейся буре: но в инструменте этом происходит часто и такие перемены, которые не имеют последствиями обыкновенных после возвышения и падения ртути происшествий, и коим причину не легко будет отыскать.
Так, например, во время путешествия нашего на корабле "Надежда" высота барометра была, при обходе мыса Горна и в Лионском и Охотском морях, в тихую погоду, 5-ю линиями меньшая, нежели в других странах при такой же погоде. Капитан Флиндерс произвел также во время пребывания своего у берегов Новой Голландии некоторые любопытные по этому предмету наблюдения. Сделанные им примечания состоят в том, что у южного и восточного берега означенной матерой земли, также к юго-востоку от залива Карпентариа и в открытом море ртуть опускалась при N- и NW-ветре, и наоборот, у северного берега поднималась при таковой же и даже еще худшей погоде; что SO-ветер, при котором ртуть обычно значительно поднималась у южного и восточного берега, не производил того действия у северного и западного берега; и что ртуть, стоявшая при SW-ветре у южного и западного берега очень высоко, была у восточного берега при подобной погоде ниже и значительно опустилась у северного берега.
Наблюдения над морским барометром редко сохраняются. Нельзя надеяться приобрести удовлетворительных по этому предмету заключений до накопления великого числа таковых наблюдений, учиненных на различных морях, во все времена года, при всех ветрах. Поэтому и рекомендуется вам вести во все время путешествия вашего метеорологический журнал и означать в нем с крайней точностью перемены в высоте барометра по четыре раза в сутки. При сильной качке корабля и сопряженном с ней колебании барометра нелегко определить средину между самым высшим и самым низшим стоянием ртути; но в таковых случаях не до́лжно расстраиваться из-за того, что для достижения цели своей надобно остановиться на несколько минут у барометра.
Само собой разумеется, что господин государственный канцлер имеет право требовать, чтобы по возвращении корабля ничего не было напечатано без его позволения: все, что во время путешествия было написано, составляет неоспоримую его собственность. А потому все журналы, чертежи и карты должны быть отданы тому, кому его сиятельству угодно будет поручить редакцию описания путешествия. И как цель этого столь просвещенного и науки столь страстно любящего мужа отнюдь не может состоять в том, чтобы скрыть плоды путешествия от сведения публики, то и все те особы, которые на основании этого обязательства отдадут труды свои господину государственному канцлеру, могут быть уверены, что эти их труды изданы будут в печати. Но если бы по каким-либо непредвидимым обстоятельствам невозможно было издать полной истории путешествия, то в таком случай обязывается граф Николай Петрович возвратить все бумаги их сочинителям. А чтобы и в этом случае назначить точный предел, то и полагается на это четырехлетний срок, то есть, если по прошествии четырех лет после возвращения экспедиции печатание не будет еще начато, то рукописи отданы будут обратно их сочинителям.
Журналы, чертежи и карты составляют неоспоримую собственность того, на чьем иждивении совершено все предприятие; то же самое разумеется и о собрании редкостей и предметов, относящихся к естественной истории, ботанике, зоологии и минералогии, с тем только условием, что если окажется более трех экземпляров одинакового рода, то излишек этот оставляется в собственность собирателю.
О. Е. Коцебу. ПУТЕШЕСТВИЕ В ЮЖНЫЙ ОКЕАН И В БЕРИНГОВ ПРОЛИВ ДЛЯ ОТЫСКАНИЯ СЕВЕРО-ВОСТОЧНОГО МОРСКОГО ПРОХОДА, ПРЕДПРИНЯТОЕ В 1815, 1816, 1817 И 1818 ГОДАХ, ИЖДИВЕНИЕМ ЕГО СВЕТЛОСТИ ГОСПОДИНА ГОСУДАРСТВЕННОГО КАНЦЛЕРА ГРАФА Н. П. РУМЯНЦЕВА, НА КОРАБЛЕ "РЮРИКЕ" ПОД НАЧАЛЬСТВОМ ФЛОТА ЛЕЙТЕНАНТА КОЦЕБУ
Глава I. Приготовления к путешествию
Двадцать второго января 1815 г. В три часа дня простился я с родиной моей, городом Ревель [Таллин], и выступил в Або [Турку][45] со своей командой, состоявшей из флота лейтенанта Кордюкова и 20 матросов. Правительство позволило выбрать для экспедиции надежнейших людей, и я нашел более охотников [добровольцев], нежели мог использовать; с истинным рвением выражали они готовность разделить со мной все опасности. Эта решимость меня радовала и вселяла утешительные надежды. Мы шли с нашим обозом, и, когда потеряли город из виду, я почувствовал облегчение своей грусти, ибо сделан был первый шаг в предстоявшем мне лестном предприятии. Радость наполняла всех матросов, которые до самого ночлега не переставали петь и веселиться.
31 января в 4 часа пополудни мы вступили в С.-Петербург, где я дал людям несколько дней отдыха. Здесь присоединился к нам лейтенант Шишмарев[46], которого я сам выбрал для этой экспедиции, ибо уже несколько лет находился с ним в дружбе и знал его как отличного офицера. Я явился к виновнику всего предприятия, графу Николаю Петровичу Румянцеву; он обошелся со мной ласково и благосклонно и тем самым увеличил во мне решимость к преодолению всех предстоявших трудностей.
7 февраля оставили мы С.-Петербург и после довольно затруднительного марша прибыли 19 февраля в Або. Мне казалось, что мы уже теперь сделали небольшое испытание в неутомимости и твердости, ибо поистине многим бы не понравилось пройти пешком в это время года из Ревеля через Петербург в Або. Увидев город, мы крайне обрадовались, и каждый из нас с нетерпением ожидал возможности войти в теплую комнату. Киль нашего корабля, названного "Рюриком", был уже заложен. Постройка производилась с отличным прилежанием, и ежедневным нашим занятием было смотреть на эту работу.
16 марта. С нынешней почтой корабельный мастер получил от графа Николая Петровича золотые часы в подарок за неутомимое старание в построении "Рюрика". Я считаю своей непременной обязанностью выразить мою глубочайшую благодарность здешнему главному командиру, графу Людвигу Петровичу Гайдену, за чрезвычайное внимание к нашей экспедиции, доказанное не только благими советами, но и самим делом.
11 мая. Корабль, к нашему величайшему удовольствию, готов и сегодня спущен. В 4 часа пополудни было молебствие и освящение "Рюрика"; вслед за этим под звуки труб и литавр был поднят военный флаг, и корабль сошел со стапеля при многократно повторенном "ура". При этом случае должен я заметить, что государь император, по моей просьбе, позволил употреблять военный флаг, ибо мне казалось, что путешествие, совершаемое для открытий под купеческим флагом, может быть подвержено разным неудобствам и препятствиям. Спустившись сам на "Рюрика", восхищался я мыслью, что могу считаться его хозяином.
Пока корабль находился на верфи, мы занимались приготовлением парусов, снастей и прочего. Теперь все было готово, и мы старались, чтобы корабль был в состоянии оставить Або как можно скорее, так как, намереваясь отправиться из Кронштадта в июле месяце и будучи обязан зайти сперва в Ревель, чтобы запастись необходимыми для продолжительного путешествия припасами, я не мог терять времени.
23 мая оставили мы Або, а 26-го прибыли в Ревель. Здесь я получил от капитана Крузенштерна нужные астрономические инструменты и два хронометра, которые для этой экспедиции заказаны были в Англии и им самим привезены в Ревель; поэтому я мог полагаться на их доброкачественность.
16 июня отплыли мы из Ревеля, а 18-го стали на якоре на Кронштадтском рейде, потом ввели "Рюрика" в гавань, чтобы окончательно подготовить его к предстоящему путешествию.
Наконец, 27 июля корабль находился в полном порядке и был снабжен припасами на два года; сегодня оставляем мы порт, чтобы через несколько дней пуститься в путь. Граф Николай Петрович Румянцев обещал посетить завтра корабль; также обещали явиться завтра доктор Эшшольц и живописец Хорис, которые отправляются с нами. Весь наш экипаж состоит теперь из двух лейтенантов (вместо лейтенанта Кордюкова, который по болезни остался в Ревеле, поступил лейтенант Захарьин), трех штурманских учеников, двух унтер-офицеров, 20 матросов, доктора и живописца. В Копенгагене ожидают Шамиссо и Вормскиолд[47], которые отправляются с нами в качестве естествоиспытателей.
На корабле были:
Командир "Рюрика":
Лейтенант Отто Коцебу
Под его командой:
Лейтенанты:
Глеб Шишмарев
Иван Захарьин. Оставил "Рюрик" по прибытии в Камчатку
Штурманские ученики:
Василий Храмченко
Владимир Петров
Михайло Коренев
Подшкипер:
Никита Трутлов
Квартирмейстер:
Герасим Петров
Матросы:
Петр Прижимов
Ефим Бронников
Василий Григорьев
Андреян Дмитриев
Яков Яковлев
Петр Краюгикин
Шафей Адисов. Сбежал в Чили
Герасим Иванов
Михайло Скоморохов
Яков Травников
Тефей Карьянцын
Василий Коптялов
Иван Зыков
Аврам Иванов
Семен Савельев
Иван Осипов
Сафайло Мадеев
Авдул Врюмев
Яков Степанов
Канонир:
Павел Никитин
Плотник:
Семен Васильев
Кузнец:
Сергей Цыганцов. Умер в Чили
Доктор медицины:
Иван Эшшольц[48]
Естествоиспытатели:
Адальберт Шамиссо
Вормскиолд. Оставил "Рюрик" по прибытии в Камчатку
Живописец:
Хорис[49]
Граф Румянцев прибыл 29 июля в сопровождении капитана Крузенштерна; вслед за ним прибыли главный командир Кронштадтского порта вице-адмирал Моллер и флотский начальник контр-адмирал Коробка. Этим двум лицам я здесь также выражаю мою благодарность; без их деятельной помощи было бы невозможно вооружить "Рюрика" так скоро и хорошо, как это удалось. Графу Николаю Петровичу корабль понравился чрезвычайно, но показался слишком малым, что отчасти и справедливо, потому что "Рюрик" вмещает не более 180 тонн груза; с другой стороны, небольшой корабль имеет то преимущество, что на нем можно весьма близко подходить к берегами, следовательно, делать более точные их описания. Внутреннее устройство корабля очень удобно как для офицеров, так и для матросов, ибо я не жалел для этого места, будучи уверен, что от этого зависит сохранение здоровья всего экипажа. "Рюрик" имеет две мачты и вооружен восемью пушками, из которых две трехфунтовые, две восьмифунтовые и четыре двенадцатифунтовые каронады.
Глава II. Плавание от Кронштадта до Копенгагена
Мы оставили Кронштадт 30 июля в 5 часов утра. Свежий ветер от NО[50] нам благоприятствовал, и мы в 8 часов вечера миновали о. Гогланд. 31-го около полудня увидели мы ревельские башни, и я в последний раз простился с моей родиной на несколько лет, а может быть, и навсегда. Ветер скоро сделался противным, от SW, и удерживал нас на одном месте до 3 августа. На следующий день ветер подул от S и позволил продолжать путь. 7-го числа около полудня мы увидели о. Борнхольм, а в 5 часов пополудни прошли мимо о. Кристиансё в двух милях. В крепости на острове подняли флаг, и мы салютовали семью выстрелами; нам ответили таким же числом выстрелов. Остров Кристиансё - голая скала, которая вся занята крепостью; кажется, будто все строения выходят из моря.
9 августа мы бросили якорь на Копенгагенском рейде, против крепости. "Рюрик" салютовал семью выстрелами, и ему отвечали тем же числом выстрелов. Сегодня же я познакомился с двумя нашими спутниками, Вормскиолдом и Шамиссо; я просил их перейти на корабль и перевезти свои вещи как можно скорее, потому что позднее время года не позволяло долго здесь оставаться. 10-го я познакомился с достопочтенным адмиралом Левенэрном, который своими гидрографическими трудами заслужил благодарность всех мореплавателей. Тогда же я явился к российскому посланнику Лизакевичу. 13-го числа прусский посланник граф Дона, австрийский граф Бомбель, адмирал Левенэрн, секретарь российского посольства Брин и шведский посланник генерал Таваст посетили меня. Гостям моим чрезвычайно понравилось внутреннее устройство корабля, что было весьма лестно для меня, ибо оно исполнено по моим указаниям.
Зная по опыту, сколь трудна в жарких странах должность корабельного повара и какое вредное влияние имеет тамошний климат на непривыкших к нему людей, я старался отыскать в Копенгагене человека, совершившего путешествие в Индию. Я нашел уроженца Вест-Индии, которого и принял; он счастливо перенес все путешествие, хотя даже под самым экватором не отходил от огня.
17 августа в 4 часа утра отправились мы из Копенгагена при свежем ветре от SSW; надежда наша пройти Зунд [Эресунн] еще сегодня осталась тщетной, потому что ветер перешел к W и принудил нас в 8 часов утра бросить якорь перед Хелзингером. В Копенгагене заметил я, что со времени отплытия из Кронштадта мои хронометры весьма переменили свой ход. В С.-Петербурге поверял их астроном Шуберт. Он нашел, что Гардиев хронометр показывал 20 июля менее среднего времени в С.-Петербурге 2 ч 8'39,54''; его суточное отставание было 2,18''. Хронометр Баррода показывал более среднего времени 3 ч 20'31,6'; его суточное ускорение было 0,86''. В Копенгагене оказалось, что суточное отставание хронометра Баррода было 18', а Гардиева 21''. Такая перемена хода хронометров заставляла меня сомневаться в их доброкачественности, но впоследствии я не имел для этого причины.
Глава III. Плавание от Копенгагена в Англию и пребываниев Плимуте
Всю ночь 18 августа мы имели жестокий ветер от NW; с наступлением дня он еще усилился, но к вечеру стих, так что наши офицеры могли послать письма на русский фрегат "Колу", шедший в Кронштадт.
19-го числа в 10 часов утра ветер подул от S; мы, не теряя времени, пустились в путь вместе со множеством купеческих кораблей. Свежий ветер способствовал нам быстро пройти Зунд. Наше плавание до Плимута было весьма скучно, попутный ветер дул редко, и не встретилось ничего, что бы могло быть интересно для читателей, а потому да будет мне позволено прямо перейти к прибытию нашему в Англию.
1 сентября мы прошли Доверский канал [Па-де-Кале] и 7-го около полудня бросили якорь в бухте Катватер перед городом Плимутом. Я выбрал порт этот потому, что из него можно при свежем ветре в один день достигнуть океана. Как только мы стали на якорь, явился я к главному начальнику здешнего порта, адмиралу Монлею; он принял меня весьма учтиво и предложил свою помощь во всем, что только от него зависит.
Я съездил в тот же день к российскому консулу Гаукеру и вручил ему записку о всех потребных для меня вещах, прося принять меры к скорейшей их доставке. Деятельной помощи этого почтенного человека я весьма много обязан. Окончив это дело, я посетил господина Видбея, приятеля капитана Крузенштерна. Этот просвещенный и весьма приятный в обращении человек сопутствовал Ванкуверу в его путешествии в звании первого мастера или штурмана. С удовольствием вспоминаю о проведенных у него днях; беседы с ним были для меня столь же приятны, как и поучительны.
8 сентября получил я от адмирала Монлея позволение перевезти свои инструменты в Моунт-Беттен, небольшое необитаемое местечко, отстоявшее от нашего корабля не далее 50 саженей. На следующий день там была разбита палатка; я перенес хронометры на берег, и мы могли с большими удобствами поверять их ход.
15 сентября я получил спасательный бот, назначенный английским правительством для "Рюрика". Посредством расположенных внутри воздушных ящиков он предохраняется от потопления. Этот бот имел 30 футов в длину и был слишком велик для "Рюрика"; весь экипаж едва был в состоянии поднять его на корабль, поскольку такого рода боты гораздо тяжелее других одинаковой с ними величины. Впоследствии по этой причине я принужден был оставить его в Камчатке. 20 сентября я посетил морской госпиталь и имел случай любоваться господствующим там порядком и тщательным попечением о больных.
"Рюрик" совершенно готов оставить Англию и ожидает только благоприятного ветра. 25 сентября в 5 часов утра подул ветер от NО; мы тотчас подняли все паруса, но еще не успели выйти из залива, как он зашел к SW и сделался совершенно противным для нас. В надежде на скорую перемену мы, лавируя, вышли из залива; но к полудню противный ветер еще усилился, а в 5 часов пополудни превратился в жестокий шторм. Я велел зарифить марсели, хотя ветер был столь силен, что следовало бы их крепить; мы были принуждены нести эти паруса, чтобы не оказаться выброшенными на берег. Темная осенняя ночь уже наступила, когда мы находились между маяком Эддистон и входом в Плимутскую гавань.
Шторм продолжал свирепствовать, волны вздымались быстро одна за другой, и "Рюрик", не могший удержать свое место, медленно сносился к берегу. Темнота была ужасная; возвратиться в гавань было так же опасно, как и остаться в Канале [Ла-Манш]; я избрал последнее, в надежде удержать корабль до рассвета в некотором отдалении от берега. Мы употребили все искусство и старались взаимно ободрять друг друга. Мысль потерпеть кораблекрушение при первом шаге к весьма удаленной цели жестоко меня терзала. Шторм свирепствовал всю ночь; я силился удержать корабль как можно ближе к маяку Эддистон, но нас несло все дальше от него; наконец, маяк только изредка мелькал в темноте, и это нам доказывало, что мы находимся вблизи берега.
26-го в 5 часов утра шторм еще усилился; мы поворотили корабль; сильный порыв ветра переломил у нас гик, и мы были лишены возможности привести корабль к ветру и удержать свое место. При этом случае один из наших лучших матросов был так ушиблен, что, несмотря на тщательное лечение, в течение трех недель не мог отправлять службы. Вскоре после этого несчастного приключения свет начал проникать сквозь густые тучи. С радостью увидели мы, что находимся перед входом в Плимутскую губу, и хотя было еще довольно темно, немедленно направили туда свой путь; это было единственное средство к нашему спасению.
Несмотря на неблагоприятную погоду, нам удалось достигнуть гавани без лоцмана, и в 8 часов мы бросили якорь в Катватере на том же самом месте, на котором стояли прежде. Офицеры и матросы были совершенно истощены от сильного напряжения. Кому плавание в Канале известно, тот может представить себе опасность нашего положения в продолжение этой ночи. Лоцманы удивлялись, что мы удержались в море, не потерпев кораблекрушения.
Первым нашим делом было теперь исправить корабль, сильно потерпевший от шторма. Новый гик изготовили в два дня; 30-го утром, когда ветер стал дуть от N, мы тотчас снялись с якоря и вышли из губы, надеясь при второй попытке быть счастливее. Но едва вышли мы из залива, как ветер зашел опять к SW, и наша радость исчезла. Я решил не возвращаться опять в Плимут, а бороться с противным ветром; но так как он вскоре начал превращаться в шторм, то обязанность моя и благоразумие заставили меня повернуть; в 6 часов вечера мы бросили якорь в заливе [Плимутском] позади новопостроенного брекватера.
Шторм с сильным дождем продолжался целую ночь, и мы, обманувшись в нашей надежде, имели единственное утешение лишь в том, что датский военный бриг был подвержен той же участи и также возвратился в гавань. Это судно, назначенное в Средиземное море, вышло из Канала уже несколько дней назад и достигло даже широты мыса Финистер, но, получив во время шторма сильное повреждение, принуждено было возвратиться в Англию, чтобы произвести нужные починки.
Наконец, 4 октября ветер отошел к N, и мы не замедлили им воспользоваться. В 10 часов утра летели мы уже на всех парусах.
Глава IV. Плавание от Плимута до Тенерифа
Едва 5 октября миновали мы мыс Лизард, как ветер, усиливаясь, подул от W и оставался таким весь день. 6-го числа он стал дуть от N и позволил нам выйти в Атлантический океан. Только теперь казалось мне, что путешествие начато; я радовался, размышляя, что все неприятности приготовления и вооружения уже миновали; будущее же исполняло меня духа и силы.
9 октября в полдень мы находились под 44°49'3'' с. ш. и 11°38' з. д. К вечеру настала бурная погода с сильными порывами от NW; нa другой день в 4 часа она пронесла нас мимо мыса Финистер. Ночью мы встретили плывущую мачту, вероятно, от какого-либо корабля, погибшего во время последнего шторма. 12-го мы должны были бороться с поднявшимся от SW сильным штормом, продолжавшимся до 13-го и отнесшим нас на несколько миль назад. 14-го числа ветер снова зашел к N, настала прекрасная погода, при которой мы к полудню достигли 39°32' с. ш. и 13°3' з. д. Здесь ощутили мы большую перемену в температуре воздуха; термометр Реомюра показывал 19° тепла [23,75 °C][51].
21-го числа мы миновали широту Гибралтара и приметили, что в продолжение двух дней течение отнесло нас на 20 миль к ОSО. В полдень широта была 30°36' с., а долгота 15°20' з. Стояло совершенное безветрие; море было покрыто красной саранчой длиной в два дюйма. Наши естествоиспытатели полагали, что саранча эта, вероятно, бурей занесена сюда из Африки, ибо мы находились тогда в 600 милях от берега и нельзя полагать, что она сама пролетела столь дальнее расстояние.
25-го числа в полдень видны были с салинга в WSW Салважские острова. К немалому моему удовольствию, хронометры показывали долготу этих островов в точности[52].
27-го числа в полдень мы увидели Пик о. Тенериф, отстоявшего от нас на 100 миль. Свежий ветер от N подавал надежду достичь его на другой день; действительно, 28-го числа в 11 часов мы бросили якорь перед городом Санта-Круц [Санта-Крус]. Немедленно нас посетил дон Карлос Адан, капитан порта, который занимал это место во время посещения острова капитаном Крузенштерном [и Лисянским] на кораблях "Надежда" и "Нева"[53]. Он для "Рюрика" сделал все, что только от него зависело, за что я считаю своей обязанностью выразить ему благодарность.
Мой первый визит был к губернатору, который принял меня весьма ласково и предложил всю зависящую от него помощь. Он долгое время был в России и, кажется, любит русских. В чине испанского полковника он находился на нашем гребном флоте и участвовал в сражении со шведами при Биорко-Зунде; за храбрость он получил орден Св. Георгия 4-го класса, которым, как сказывал, его украсила сама государыня императрица Екатерина II.
Затем поспешил я к Колугуану. Этот гостеприимный человек, о котором многие путешественники отзываются с похвалой, находился тогда в Оротаве; его конторщик с большим усердием принял на себя исполнение моих поручений, состоявших главным образом в покупке достаточного запаса вина для офицеров и матросов; он обещал удовлетворить меня в два дня. Добрый капитан порта был столь услужлив, что доставил на корабль собственными гребными судами и своими людьми весь потребный запас воды, так что я мог оставить Тенериф через три дня. Я с удовольствием остался бы здесь еще дольше, но угрожавшая (из-за позднего времени года) опасность в плавании около мыса Горн не позволяла этого. Шамиссо и доктор Эшшольц воспользовались этим временем, чтобы съездить в Оротаву, где они надеялись найти любопытные по их части предметы.
30 октября мы были снабжены всем потребным. Естествоиспытатели наши возвратились из своей поездки, которой были довольны. Я решил оставить Тенериф на следующий день. Экипаж пользовался во время нашего здесь пребывания множеством плодов и овощей, которыми мы запаслись и на дорогу.
Глава V. Плавание от Тенерифа до Бразилии и пребывание на острове Св. Екатерины
Излишне было бы помещать здесь описание о. Тенериф, поскольку он уже многими путешественниками описан; притом и кратковременность нашего пребывания на нем не позволила заниматься собиранием сведений.
1 ноября оставили мы при свежем ветре от NО город Санта-Круц и надеялись потерять вскоре из виду Канарские острова; но едва мы удалились от берега на 10 миль, как настало совершенное безветрие. По прошествии нескольких часов слабый SW-ветер позволил лавировать между островами Тенериф и Гран-Канария. В следующее утро мы находились между этими островами на том самом месте, где предполагалась скала; так как мы несколько раз ходили взад и вперед и не нашли ее, то я думаю, что она не существует. 3-го числа достигли мы той страны, где дуют пассатные ветры; в полдень Пик был едва видим.
Вблизи островов Зеленого Мыса наши люди заболели сильной резью в животе и головной болью; воздух был чрезвычайно тяжелый, термометр не показывал менее 20° Реомюра [25 °С]. Благодаря искусству нашего врача больные вскоре получили облегчение, а когда мы удалились от островов Зеленого Мыса, болезнь прекратилась, не оставив никаких вредных последствий. В полдень мы прошли параллель острова Св. Антония в расстоянии 35 миль от него, но не могли его видеть.
Ночью на палубу упали 25 летучих рыб, которые были поданы на стол за нашим обедом. Рыбы эти чаще залетают на малые корабли, которые, подобно нашему "Рюрику", подымаются над водой не выше их полета; иногда случается, что они ударяются о бок корабля и, оглушенные, падают обратно в море[54]. Не видя острова Св. Антония и желая поверить ход моих хронометров, я направил свой курс так, чтобы увидеть о. Брава, самый южный из островов Зеленого Мыса. Свежий пассатный ветер способствовал нашему успешному ходу.
10-го числа в полдень увидели мы сквозь туман о. Брава на расстоянии 20 миль. Мои хронометры показывали долготу этого острова на 10' к востоку по сравнению с картой Горсбурга; я полагаю, что мое показание достовернее, ибо частые астрономические наблюдения, делавшиеся до и после того, как мы видели этот остров, определяли точно ту же долготу, что и наши хронометры, в верности которых, следовательно, нельзя сомневаться. В 4 часа пополудни мы прошли, не теряя пассатного ветра, мимо о. Брава, в 5 милях от него. Мы видели близ берега в тихой воде множество малых и больших рыб, которые, забавляясь, выпрыгивали на несколько футов над поверхностью моря; мы заключили, что этот остров изобилует рыбой. Здесь имеется также множество летучих рыб, которые были нашими постоянными спутниками и ежедневно падали на палубу или перелетали через корабль; одна из них пролетела мимо вахтенного офицера столь близко, что задела за его шляпу.
13 ноября, находясь под 9°52' с. ш. и 20°52' з. д., мы потеряли пассатный ветер, сменившийся сильным шквалом от SW. Теперь мы вошли в полосу переменных ветров, которые мучили нас несколько дней, сопровождаясь то безветрием, то дождями и грозой, то сильными шквалами. При всем том экипаж был здоров; не было ни одного больного. 15-го числа в широте 7°31' с. и долготе 20°28' з. около "Рюрика" летали три журавля; один из них упал в море, а два остальные, летая вокруг погибшего товарища, отдалились от корабля. В тот же день показалась небольшая береговая птичка и села отдыхать на корабль; ближайший берег находился от нас в 5 1/2°, и удивительно, как могла она пролететь это громадное расстояние. Из этого надо заключить, что появление такой птицы не всегда бывает признаком близости земли.
18-го числа в широте 6°48' с. и долготе 20°28' з. мы имели настоящий пассатный SО-ветер. Со времени отплытия нашего от островов Зеленого Мыса течение ежедневно уносило нас к SO на несколько миль, но с нынешнего дня оно переменило свое направление и сильно несло корабль к W.
21-го числа в полдень в широте 3°37' с. и долготе 22°44' з. мы увидели большой корабль, шедший с юга прямо навстречу нам; на нем был поднят английский флаг, и казалось, что он желал с нами переговорить. "Рюрик" лег в дрейф, и вслед затем к нам на шлюпке прибыли два офицера узнать европейские новости. Этот корабль, именуемый "Бомбей" и принадлежащий Ост-Индской компании, шел из Бомбея в Англию. Мы сравнили долготы наших хронометров и нашли только 2 разности; так как англичанин начал делать свои счисления только от о. Св. Елены, то не могли они намного удалиться от истины.
25 ноября в 8 часов вечера мы перешли через экватор под 26°26' з. д. Я вознамерился праздновать этот день, для чего уже с утра сделаны были все нужные распоряжения. К вечеру, когда корабль был обмыт и все приведено в порядок, офицеры и матросы оделись по-праздничному и в глубоком торжественном молчании ожидали перехода из одного полушария в другое. Ровно в 8 часов был поднят флаг и Южное полушарие приветствовано восемью пушечными выстрелами; мы поздравляли друг друга и пили лучшее наше вино; матросам был дан хороший пунш. Затем явился Нептун, приветствовал нас с прибытием в Южное полушарие и окрестил каждого, кто в первый раз коснулся экватора. Из всего экипажа только я один не имел надобности подвергаться этому обряду[55]. Веселие было общее и продолжалось до глубокой ночи. На полградуса севернее и под самым экватором мы нашли течение NW 86° в сутки 47 миль.
1 декабря. В южной широте 14°40' и западной долготе 33°30' мы потеряли пассат; подул свежий N-ветер, сопровождаемый дождями и частыми шквалами. Наш второй лейтенант Захарьин страдал старой закоренелой болезнью с самого нашего отплытия от о. Тенериф, и я опасался, что его положение сделается еще хуже, так, как и корабельного кузнеца, который в бытность свою на военном корабле упал с реи на шканцы и повредил грудь.
3 декабря мы находились в южной широте 18°10' и западной долготе 35°22'. Сегодня убили острогой трех бонитов[56]. Эта добыча весьма нас обрадовала, так как мы уже давно не имели свежей пищи, поскольку по малости "Рюрика" нельзя было брать больших запасов. Чтобы еще более увеличить наше торжество, велел я открыть бочку кислой капусты, которой мы были снабжены в С.-Петербурге Американской компанией и которая была найдена весьма хорошей. Вечером у нас был спектакль; уже в полдень к грот-мачте была прибита афиша, в которой объявлялось, что будет представлена "крестьянская свадьба". Матросы сами сочинили эту пьесу, представлением которой все зрители остались довольны.
В заключение был дан балет, заслуживший всеобщее одобрение. Такие увеселения на корабле, находящемся в дальнем плавании, покажутся, может быть, кому-либо смешными; но, по моему мнению, надо использовать все средства, чтобы сохранить веселость духа у матросов и тем самым помочь им переносить тягости, неразлучные со столь продолжительным путешествием. По воскресеньям бывали обыкновенно какие-нибудь увеселения. Матросы уже за несколько дней вперед забавлялись распоряжениями и приготовлениями, и это давало им повод для разговоров, утех и шуток. В такие дни и стол был обильнее повседневного, и водки отпускалась двойная порция.
6 декабря мы находились поблизости мыса Фрио [Кабо-Фрио], и по данной мне инструкции я должен был определить его широту; продолжительная пасмурная погода сделала это невозможным, и мы направили наш курс к острову Св. Екатерины.
10 декабря вблизи о. Св. Екатерины настал шторм, продолжавшийся до следующего дня; в 3 часа пополудни увидели мы берег к северу от острова, лавировали всю ночь под малыми парусами, а 12-го числа на рассвете направились к берегу. В полдень мы находились между островами Алваредо [Арворадо] и Гал; погода была прекрасная. Мы прошли мимо высокого о. Алваредо в двух или трех милях и наслаждались благоуханием, которое ветер приносил с острова, украшенного густой зеленью и пальмовыми деревьями. Пушечным выстрелом я вызвал лоцмана, но так как никто не являлся, то мы продолжали свой путь далее и бросили якорь в 4 часа пополудни вблизи о. Санта-Круц, почти на том самом месте, где 12 лет тому назад остановился корабль "Надежда". Едва стали мы на якорь, как на корабль прибыл сержант из крепости Санта-Круц с обыкновенными от имени коменданта вопросами, объясняя неприбытие последнего болезнью.
На другой день, т. е. 13-го числа, я отправился в город Ностра-Сениора-Дудестерро [Флорианополис], отстоявший часа на два от нашего якорного места, чтобы засвидетельствовать свое почтение губернатору, майору Луи Маурицио де Селвейра. Он принял меня холодно и, казалось, нимало не был расположен исполнить полученные им из Рио-Жанейро [Рио-де-Жанейро] предписания об оказании "Рюрику" всевозможной помощи. Капитан порта, С. Пинто, человек весьма услужливый, вывел меня из затруднительного положения и обещал доставить все потребное со всевозможной поспешностью.
Я обедал вместе с Шамиссо на мызе С. Пинто, имеющей чрезвычайно приятное положение. Стол был накрыт в саду под померанцевыми деревьями, вокруг цветов которых порхали колибри и другие не известные нам птицы. Наше наслаждение этой райской природой усиливалось тем, что в продолжение долгого времени мы имели перед глазами одни волны бурного океана. Вечером я был на "Рюрике" и приказал на другой день разбить палатку вблизи Санта-Круц, на берегу, куда я хотел перенести все астрономические инструменты. Палатка была поставлена на высоте под пальмовыми и банановыми деревьями, так что "Рюрик" был у нас на глазах. Позади нас находились покрытые лесом горы, мы могли предпринимать большие прогулки под тенью лимонных и померанцевых деревьев, которые защищали от солнечного зноя и распространяли благоухание, иногда даже слишком сильное.
Страна вдоль берега населена земской милицией, которая только в случае необходимости несет службу, а обыкновенно занимается возделыванием своих полей, засаженных сарачинским пшеном[57] и сахарным тростником. Жилища этих поселенцев весьма рассеяны; богатство их определяется числом негров, которые здесь считаются членами семейства, работают вместе со своими владельцами и пользуются всем, что имеется в доме.
В городе, напротив, негры чрезвычайно несчастны: они употребляются, подобно рабочей скотине, на самые тягостнейшие работы; особенно же обязаны они толочь сарачинское пшено для очищения его от шелухи, для чего им дают столь тяжелые песты, что они только с чрезвычайным напряжением могут ими действовать. Когда силы их истощаются, их принуждают к работе плетью; при этом дают им самую дурную пищу. Такое бесчеловечное обращение унизило этих несчастных до степени бессловесных животных, и они кажутся не имеющими ни рассудка, ни чувств. Вид их приводит в ужас и вызывает соболезнование. Слово "негр" самое оскорбительное ругательство у португальцев. Солдаты считают себя чрезвычайно бедными; не получая в продолжение нескольких лет следуемого им жалованья, они, конечно, не имеют денег, но при этом не терпят нужды в съестных припасах, которые им доставляет земля; поэтому я считаю их богатыми и счастливыми.
Я стал на квартиру в находившемся близ палатки маленьком домике, принадлежащем солдатской вдове, и остался на берегу, чтобы заняться своими хронометрами. Вечера мы посвящали отдыху; добродушные жители собирались обыкновенно вокруг нашей палатки; несколько скрипок и флейт увеличивали удовольствие и пробуждали охоту к пению и пляске; таким образом мы имели случай видеть и удивляться прелести, с какой девушки танцевали так называемый фанданго. Тотчас после захода солнца воздух наполняется бесчисленным множеством светящихся жуков, которые блестят подобно огненным точкам; начинают стрекотать большие кузнечики; жабы величиной с ежа выходят из своих гнездилищ, крик их можно уподобить лаю небольших собак.
Эта живость природы, как днем, так и ночью, это множество прекрасных птиц и насекомых и удивительная растительность должны произвести сильное впечатление на того, кто в первый раз посещает эту страну. Близ нашей палатки протекала небольшая речка самой чистой воды; из нее мы наполняли свои бочки. Мы пробовали ловить рыбу в море у берега и всегда вытаскивали полный невод; часто попадались редкие морские животные, которым наши естествоиспытатели чрезвычайно радовались; вообще страна эта доставила им богатую добычу.
Корабли, намеревающиеся обойти мыс Горн, весьма хорошо делают, если останавливаются у о. Св. Екатерины, а не в Рио-Жанейро: съестные припасы здесь дешевле и климат здоровее, притом и мыс Горн ближе. Наилучший кофе растет здесь в изобилии, каждый житель имеет подле дома небольшой кофейный лесок; торговля этим произведением хотя теперь и позволена, но незначительна, потому что сюда приходит мало кораблей.
Во время нашего пребывания на берегу лейтенант Шишмарев приводил корабль в состояние обойти мыс Горн, где мы непременно должны будем претерпевать штормы.
26 декабря перенесли мы все инструменты на корабль и нашли все в совершенном порядке; все съестные припасы, доставленные Пинто, были уже размещены. 27-го числа он приехал из города, чтобы проститься с нами, но мое намерение оставить Бразилию еще в нынешний день не исполнилось из-за наступившей сильной бури.
28-го в 5 часов утра мы отплыли при слабом ветре, дувшем от берега. Пинто провел ночь на "Рюрике", мы выразили ему сердечную благодарность за все его заботы и расстались с ним и с берегом страны, где провели несколько дней в большом удовольствии. Нам было приятно видеть, что и жители не без сожаления расставались с нами. Наши матросы, которым я велел ежедневно сходить на берег для подкрепления к предстоящему путешествию, были признательны жителям за дружелюбное обращение, вели себя весьма хорошо и тем самым оставили доброе мнение о русских. К дому, в котором я жил, прибили медную доску с надписью имени корабля и года, что, весьма льстило хозяйке. Суточное отставание хронометра Баррода была 4,4'', а Гардиева 49,0''.
Лейтенант Захарьин во все время нашего пребывания в Бразилии жил на берегу и так поправился, что мог исправлять свою должность. Все матросы были совершенно здоровы, исключая кузнеца, который не мог возвратить потерянное здоровье.
Глава VI. Плавание от о. Св. Екатерины до берегов Чили и пребывание в заливе Консепсьон
Мы находились 30 декабря под 34°10' ю. ш. и 48°5' з. д. Здесь увидели трех больших черепах, появление которых в столь значительном отдалении от берега меня чрезвычайно удивило[58]. До 10 января 1816 г., когда мы находились под 45°56' ю. ш. и 57°2 з. д., не произошло ничего достопримечательного; ветер и погода нам благоприятствовали, и мы радовались быстрому плаванию, пока мыс Горн не возвестил нам свою близость жестокими штормами, которые продолжались шесть дней; страшнее прочих свирепствовал нынешний: он вздымал чрезвычайно высокие волны и жестоко кидал наш корабль во все стороны. Одна волна, ударившая в корабль с кормы, причинила много вреда и едва не лишила меня жизни; я был на шканцах и не мог предвидеть никакой опасности, как вдруг волна сбросила меня за борт.
Я вцепился в пук веревок и таким образом спасся. После этого я рассмотрел опустошения, причиненные этой ужасной волной: перила, возле которых я стоял, раздроблены; крепкие люки, закрывающие пушечные амбразуры, сломаны, а пушка переброшена на другую сторону; к счастью, не попала она при этом в человека, которого непременно убила бы. С горестью увидел я, что крыша с моей каюты сорвана и в нее попала вода. Я опасался, что лишился инструментов и книг, потеря которых была бы невознаградима. Прежде чем войти в каюту, я приказал прикрыть отверстие досками, чтобы предохранить ее от повторных волн. Руль повредило, но, к счастью, его можно было исправить; нескольких матросов ушибло, особенно рулевого.
Я сошел в каюту осмотреть свою потерю и, к немалой радости, увидел, что беда не коснулась инструментов, ибо они находились на возвышенном месте. Когда шторм несколько поутих, то обнаружилось, что значительный запас лучших наших сухарей размок; эта потеря была для нас очень чувствительна, поскольку ее нельзя было возместить. Вода вошла также в крюйт-камеру и испортила большую часть пороха.
16 января мы находились под 49°5' ю. ш. и 63°31' з. д. Свежий ветер от N при хорошей погоде скоро приблизил нас к мысу Горн; в полдень мы бросили лот и нашли глубину в 60 саженей, грунт серый песок. 19-го в 8 часов утра мы увидели мыс Сан-Жуан [Сан-Хуан] в 40 милях; в полдень при прекраснейшей погоде увидели мы грозную Землю Штатов [о. Эстадос]. Мыс С.-Жуан лежал от нас на SW 12° в 25 милях; течение замечено к ONO. Около полуночи мы обошли Землю Штатов, ветер крепко дул от N; я направил свой курс к SSW, чтобы для большей безопасности держаться в удалении от берега, а потом, вопреки обыкновению других мореплавателей, взял курс более к западу, чтобы как можно ближе обойти мыс Горн. 23-го в 4 часа утра мы прошли меридиан мыса Горн под 57°33' ю. ш. Таким образом мы много выиграли оттого, что не шли так далеко к югу, как обыкновенно делают другие. Обогнув мыс Горн, мы были встречены сильными штормами от SW, продолжавшимися несколько дней. Только 1 февраля нам удалось пройти параллель мыса Виктории. Теперь мы более не опасались быть унесенными назад штормами от W.
11 февраля в 10 часов вечера мы увидели при лунном сиянии землю; это был берег, лежащий к югу от Консепсьон, вблизи о. Св. Марии [Санта-Мария]. В ожидании рассвета мы легли в дрейф, а потом направились к заливу. Я не описываю вида здешних берегов, поскольку об этом пространно говорено у Лаперуза.
Можно считать достоверным, что на расстоянии 2° от берега как здесь, так и несколькими градусами южнее в это время года бывает прекрасная погода и ветер от S; напротив, дальше от берега нужно ожидать пасмурной погоды и ветра от N. Поэтому надо советовать кораблям, намеревающимся плыть к северу, чтобы они уже с 42° ю. ш. приближались к берегам, поскольку они этим ускорят свое плавание. Но это может быть сделано только летом, ибо зимой здесь господствуют ветры от N и погода пасмурная[59].
В полдень мы находились у входа в залив Консепсьон; ветер дул от S, поэтому мы не могли достигнуть Талкагуано [Талькауано] иначе как лавированием. В 3 часа пополудни это место было уже ясно видно; перед ним стояли на якоре три купеческих корабля. Мы подняли флаг и пушечным выстрелом просили лоцмана; вскоре из Талкагуано явилось гребное судно, но не отваживалось подойти к нашему кораблю так близко, чтобы мы могли понять, что́ кричали находившиеся на нем люди; они делали разные знаки, которых мы также не поняли, и в сумерки возвратились на берег. Эта недоверчивость показалась нам странной; впоследствии мы узнали, что она происходила от страха перед морскими разбойниками, которые часто производят на берегах большие опустошения. Мы лавировали до вечера и, когда наступила ночь, бросили якорь в 30 милях от Талкагуано; глубины было 12 саженей, грунт - ил. 13-го на рассвете наш часовой увидел вблизи корабля гребное судно, с которого нам что-то кричали, чего однако же мы опять не поняли и отвечали: "Русские, друзья испанцев!" Наконец, они решились взойти на корабль и весьма удивились, когда узнали, что мы русские, так как никто из русских здесь до нас не бывал.
Имея теперь лоцмана, мы снялись с якоря и часа в два достигли якорного места в Талкагуано, в расстоянии 1/4 мили от берега; глубины было 47 1/2 сажени, грунт - ил. Едва мы стали на якорь, как комендант города дон Мигуель до Ривас, подполковник испанской пехоты, прибыл со своим адъютантом к нам на корабль и после первого приветствия спросил, к какой мы принадлежим нации (российский военный флаг был здесь совершенно неизвестен). Узнав, что мы русские, он не мог скрыть своего изумления, однако принял учтивый вид и сказал: "С тех пор, как стоит свет, никогда российский флаг не развевался в этой гавани; вы первые ее посетили! Мы рады приветствовать у себя народ, который в царствование великого Александра, жертвуя собой, доставил Европе свободу"[60]. Когда же я отдал ему рекомендательное письмо от испанского посланника в Лондоне, он тотчас изъявил готовность оказать нам всевозможную помощь и просил сообщить ему, в чем мы имеем надобность.
Он обещал немедленно отправить нарочного в город Консепсьон, отстоящий от Талкагуано в двух часах езды, чтобы сообщить губернатору о нашем прибытии. Первая моя просьба состояла в том, чтобы он велел отвести на берегу место, куда бы я мог перенести свои инструменты, чтобы поверить ход хронометров. Комендант оставил нас, обещав прислать ответ еще сегодня, и позвал всех нас к себе на вечер. Мы отправились к нему и застали большое собрание нарядных кавалеров и дам, занимающихся музыкой и танцами. После трудностей путешествия и после опасности сделаться жертвой волн около бурного мыса Горн мы вдвое ценили отличное гостеприимство и вежливость жителей этой прекрасной и известной нам только по описанию страны. Один собственный опыт может дать точное понятие о чувствах мореплавателя при таких переменах.
Здесь я должен упомянуть о некоторых обычаях, которые меня очень удивили и, без сомнения, могли привести чужестранца в замешательство. Так, например, в танцевальной зале на помосте в две ступени высоты стояли обитые красным сукном лавки, на которых сидели только кавалеры и пожилые дамы; молодым же были назначены места на ступенях у наших ног; я был в крайнем замешательстве, увидев у своих ног прекрасную молодую девицу в атласном платье и украшенную бриллиантами. Но поскольку я заметил, что все мужчины пользуются этим преимуществом, то моя робость прошла.
Известно, что в большей части испанских владений в Америке часто употребляется вместо чая парагвайская трава, или, лучше сказать, листья дерева лан; не так, однако, известно обыкновение подавать этот чай в серебряном сосуде, снабженном трубочкой; каждый гость, сделав глотка два, передает сосуд далее. Когда очередь дошла до меня, то хотя и трудно было преодолеть некоторое отвращение, поскольку мне досталось сосать из той трубочки уже двадцатым, однако же я счел неизбежной учтивостью подражать моим соседям; но только прикоснулся я губами к трубочке, как обжегся; поэтому советую каждому брать трубочку только в зубы. Впрочем, вкус этого питья недурен; оно варится с сахаром и есть не что иное, как сладкий ароматический сок. Жители Чили большие охотники до варенья, которое подносится вместе со стаканами воды, ибо здесь варенья запиваются водой.
14 февраля. Губернатор, намеревавшийся посетить нас на следующий день, прислал сегодня своего адъютанта поздравить нас с приездом и предложить нам свои услуги. Приказ об отводе мне лучшего дома в Талкагуано был уже дан. Губернатор поступал согласно с волей своего монарха, от которого имел поручение благоприятствовать "Рюрику". 15-го числа в 10 часов утра гром пушек с крепости возвестил прибытие губернатора дона Мигуеля Мария Д'Атеро, и он вскоре приехал к нам на корабль в сопровождении нескольких дам; я принял его со всеми приличными его званию почестями. С большой благосклонностью он заявил, что очень рад быть полезным мореплавателям, принадлежащим к уважаемой и любимой им нации. Он просил сообщить ему о наших потребностях, чтобы тотчас распорядиться об удовлетворении их. При отъезде губернатора мы салютовали восемью пушечными выстрелами.
16 февраля хронометры и инструменты были перенесены на берег. Мне отвели приятный дом с садом, так что я мог спокойно поверять свои хронометры. Лейтенант Шишмарев принял на себя заботы об исправлении корабля; наши естествоиспытатели также не имели недостатка в занятиях в этой прекрасной стране.
На 25-е число мы были приглашены к губернатору на праздник, которым он хотел почтить нас. Чтобы избежать дневной жары, мы выехали из Талкагуано рано утром верхом в сопровождении коменданта и нескольких офицеров. Во время этой небольшой поездки мы удивлялись богатству природы в этой стране. Невзирая на плохую обработку земли, жители собирают сотое зерно, и мы часто проезжали через небольшие фруктовые леса, которые без всякого возделывания приносят прекрасные плоды. Когда мы прибыли на парадное место, то нас приветствовали восемью пушечными выстрелами, войско было поставлено в строй, а губернатор встретил нас в полном мундире и повел в замок.
Мы застали собрание знатнейших особ города, между которыми находился епископ. При громе пушек и звуке труб пили за здоровье императора Александра I и короля Фердинанда VII. Стол был богатый, как обыкновенно бывает в Европе в торжественных случаях; в этот знойный день особенно прохлаждал нас, жителей Севера, находившийся в большом количестве лед, который губернатор в угождение нам велел привезти с высоких Кордильер. Вечером был бал, на котором присутствовало множество прекрасно убранных дам; их здесь обыкновенно больше, чем кавалеров. Чилийцы получают моды из Парижа. Обращение в обществе очень благопристойно и непринужденно.
По приглашению полковника Рейеса, человека больших достоинств, мы остались еще на один день в Консепсьоне, чтобы быть и у него на балу. Между тем мы осмотрели город, в котором не нашли ничего достопримечательного; он выстроен правильно, однако особенно красивых домов в нем мало, но вместо того имеется множество церквей и монастырей. В городе, как мне сказали, около 10 000 жителей; по этому можно судить о его обширности. Он построен при широкой реке Биобио, которая придает ему большую красу. За рекой нет испанских владений - там обитают арауканцы. При отъезде из города просил я губернатора приехать 3 марта в Талкагуано ко мне на бал и пригласить с собой знатнейших особ города.
29 февраля, невзирая на все старания нашего искусного врача, умер после долговременной болезни наш кузнец Цыганцов. При выборе людей для этой экспедиции я старался взять с собой людей здоровых и крепкого сложения; это мне удалось, исключая кузнеца, который скрыл свою болезнь. Вскоре по отбытии из Англии у него обнаружилась чахотка; в продолжение плавания из Бразилии в Чили он не мог уже вставать с постели и умер здесь. Испанские солдаты проводили его тело до кладбища.
3 марта мы угощали у себя большое собрание особ, приехавших к нам из Консепсьона. Уже рано утром, когда жар был еще сносен, мы видели наших гостей, приезжавших в Талкагуано; большая их часть была верхом, как здесь обыкновенно путешествуют, и даже дамы садятся на самых пылких лошадей. Другие ехали в маленьких домиках, устроенных на телегах о двух колесах; телеги эти были запряжены парой волов, которыми правил, сидя на крыше домика, арауканец. Прекрасные нарядные дамы, выпрыгивая из этих странных экипажей, составляли весьма любопытную противоположность с ними. Уже с трех часов пополудни наша шлюпка была в беспрестанном движении, перевозя гостей на корабль. Нашим приемом все были чрезвычайно довольны, "Рюрик" очень понравился, но казался слишком малым. Вечером я дал бал.
Отведенный мне дом был для этого слишком тесен, и я воспользовался находящимся поблизости магазином [складом], который кое-как преобразовали в танцевальный зал. Из моего дома можно было пройти туда через сад; последний был, как и зал, освещен лампами. В дом, где мы ужинали, также надо было проходить через сад. Во время бала я велел сжечь фейерверк, который удивил всех моих гостей, поскольку для них это зрелище было совершенно новым; освещение также вызвало величайшее удивление, так как здесь на самых пышных балах зажигают обыкновенно не более пяти или шести свечей. Все собрание, не исключая и губернатора, веселилось до самого восхода солнца.
8 марта. Возложенное на меня инструкцией обозрение Южного океана не позволяло мне оставаться дольше в этом удобном заливе; все работы на корабле были кончены, инструменты перенесены на него, и я воспользовался благоприятным ветром, чтобы выйти в океан. Комендант города Талкагуано, дон Мигуель де Ривас, бывавший у нас ежедневно и полюбивший русских, оставался на "Рюрике" до самого отплытия и простился со слезами. Я искренно радовался, когда мы опять были под парусами; мне казалось, что только теперь началась важнейшая часть путешествия, все предшествовавшее можно было считать только введением.
Лаперуз столь много писал о заливе Консепсьон, что я могу только повторить уже сказанное им; нельзя не похвалить этот залив, как весьма выгодное место для отдыха. Чили весьма приятная страна, в которой царствует почти беспрерывная весна. Во все время нашего здесь пребывания была прекраснейшая погода; меня удивляла сильная зарница, которую я замечал каждый вечер после солнечного заката в NО над цепью высоких гор. Чили производит вкусное вино, и можно только сожалеть, что испанцы так мало занимаются возделыванием земли. Их неблагоразумная зависть ставит преграду всякой торговле, которая могла бы здесь процветать; свободой пользуется только торговля с их собственными владениями.
Глава VII. Плавание от залива Консепсьон до Камчатки
Прекрасная погода, которой мы наслаждались в Консепсьоне, все еще продолжалась. Я направил свой курс так, чтобы пройти на ветре мимо о. Хуан-Фернандес и достигнуть, по данной мне инструкции, 27° ю. ш. для отыскания Дависовой земли, которая, по предположению, должна находиться здесь.
9 марта под 35°22' ю. ш. и 74°4' з. д. мы увидели мертвого кита, трупом которого питалось бесчисленное множество чаек. На другой день под 34°27' ю. ш. и 74° з. д. мы почувствовали в шесть часов вечера странное сотрясение в воздухе, от которого, казалось, дрожал и корабль; шум походил на отдаленный гром, возобновлялся минуты через три и продолжался каждый раз, не более полуминуты, в течение часа. Вероятно, в это самое время было землетрясение в Америке, так как наше отдаление от нее составляло только 2°, а гул был слышен на востоке.
16 марта в полдень под 27°20' ю. ш. и 88°4' з. д. мы находились там, где, как предполагают, должна находиться Дависова земля; поэтому я велел держать прямо на W. Свежий ветер уже несколько дней дул постоянно от SO, отчего морское течение увлекало нас ежедневно на 18-20 миль к N. Наконец, 20-го числа мы достигли уже до 95°35' з. д., и я, решив прекратить поиски Дависовой земли, направил свой курс несколько к югу, надеясь быть счастливее в отыскании под 26°30' ю. ш. Вархамовой скалы. Мы могли полагаться на достоверность долготы, выводимой нами по определявшимся в продолжение нескольких дней расстояниям Луны от Солнца и отличавшейся от долготы, показываемой хронометрами, только несколькими минутами.
24 марта под 26°29' ю. ш. и 100°27' з. д. мы в 5 часов пополудни прошли через то место, где по Арросмитовой карте должна находиться Вархамова скала. Мы видели множество птиц и рыб; небо было чисто; однако матрос, безотлучно находившийся на салинге, не мог усмотреть никакой земли. Вечером при весьма хорошей погоде была сильная зарница, продолжавшаяся несколько часов и освещавшая иногда весь горизонт. Свежий восточный ветер способствовал продолжению нашего плавания к западу; к утру показалось несколько морских птиц, и число их увеличивалось по мере того, как мы продолжали наше плавание. Вскоре подлетело весьма близко к кораблю множество пеликанов и фрегатов; поэтому мы более не сомневались в близости земли, и действительно, матрос с салинга обрадовал нас известием, что видит берег. Около полудня мы ясно видели со шканцев в SW 66° в 10 милях небольшой утесистый остров который должны были считать островом Салес [Сала-и-Гомес], несмотря на то, что найденная нами долгота его отличалась от долготы, обозначенной в описаниях.
Этот остров становится виден на расстоянии 15 миль и на таком отдалении имеет вид двух близко лежащих групп утесов; подходя ближе, усматриваешь низменную землю, которой они соединены; остров простирается от NWtW к SOtO и имеет в длину около мили, ширина его незначительна. Вскоре мы приблизились к острову и, когда он лежал от нас на S в расстоянии 3/4 мили, в подзорную трубу ясно различали находящиеся на берегу предметы, вид которых не доставил нам, однако, большого удовольствия: никакая зелень не украшает голых скал, здесь рассеянных и придающих острову вид печальных развалин, обитаемых только морскими птицами. На NО- и SW-оконечностях его находятся рифы, о которые с яростью разбиваются волны. Широта о. Салеса найдена нами 26°36'35'' ю., а долгота по хронометрам, поверенным на о. Пасхи, 105°34'28'' з.
Я совершенно уверен, что Вархамова скала вовсе не существует и что так именовали о. Салес. Чтобы удостовериться, что поблизости действительно нет другого острова, я продолжал плавание к западу; пройдя 2° и не встретив ничего, я направился к о. Пасхи. Мы подошли к нему 28 марта, и в 3 часа утра он был в 15 милях от нас. Обойдя южную оконечность острова, мы поплыли вдоль его западного берега к Кукову заливу, где заметили поднимавшийся дым, который, вероятно, служил для жителей, находящихся в глубине острова, извещением, что появился корабль. Находясь в полдень близ Кукова залива, мы заметили две плывущие к нам лодки, на каждой из которых было по два человека.
Я надеялся, что эти люди, оказавшие полное доверие Лаперузу, встретят и нас с таким же чистосердечием, но, к моему величайшему изумлению, этого не последовало. Они подошли к нам на расстояние ружейного выстрела, показывали из этого отдаления несколько кореньев, но никак не соглашались приблизиться. Устройство этих лодок, на которых помещается не более двух человек, совершенно согласно с описанием Лаперуза: они длиной в пять или шесть футов, шириной около одного фута, сплочены из узких досок и снабжены с обеих сторон коромыслами[61] [балансирами]. Мнение Лаперуза, что островитяне вскоре не будут иметь лодок из-за недостатка в лесе, кажется ошибочным, ибо строятся они из дерева, в большом количестве приносимого от берегов Америки.
Так как грунт в Куковом заливе в некоторых местах весьма дурен, то я отправил лейтенанта Шишмарева с лотом для отыскания удобного якорного места, держа "Рюрик" под парусами. Островитяне, следовавшие за нашим кораблем, громко разговаривавшие и казавшиеся чрезвычайно веселыми, устремились к берегу, как только увидели, что наш ялик отходит; это показалось мне тем более странным, что именно жители о. Пасхи в прежние времена с большой доверчивостью вступали в сношения с мореплавателями. Казалось, что они страшились только корабля, потому что когда наш ялик приблизился к берегу, то большое число дикарей поплыло ему навстречу с таро, ямсом и бананами, которые они с жадностью меняли на кусочки старых железных бочечных обручей; одни торговали честно, другие лукавили, а один захотел насильственно присвоить понравившуюся вещь.
Чтобы прекратить подобные покушения, по нему был сделан выстрел мелкой дробью; это, однако, нимало не удержало их от мошеннических хитростей. После данного с ялика сигнала, что удобное якорное место отыскано, я достиг его после двух поворотов и бросил якорь, найдя 22 сажени глубины и грунт, состоявший из мелкого песка. Наш ялик возвратился, и ни один островитянин не отважился следовать за ним.
Намереваясь выйти на берег, я велел снарядить две шлюпки, и в 3 часа пополудни мы оставили "Рюрик"; нас было 17 человек. Большая толпа дикарей собралась на берегу; они кричали, плясали, делали странные телодвижения и, казалось, с нетерпением ожидали нашего прибытия; так как они заняли единственное место, где бурун позволял приставать, то мы не отважились оставить наши шлюпки, пока дикари не очистят нам места, на что, однако, их никак не удавалось склонить. Смеясь и шутя, они принудили нас отвалить от берега и следовали за нами в воде. Едва мы оставили берег, как целые сотни дикарей окружили наши шлюпки и стали выменивать старое железо на бананы и сахарный тростник.
При этом они все кричали с большой живостью и производили несноснейший шум; казалось, что некоторые из них употребляли колкие выражения, ибо иногда слышался общий смех. Остававшиеся на берегу начали кидать в нас камни; несколько ружейных выстрелов прекратили эту забаву и в то же время избавили нас от веселых торговцев; таким образом достиг я пристани и немедленно высадил несколько матросов на берег. Но едва островитяне заметили это, как окружили нас с еще большей докучливостью. Их лица были расписаны красной, белой и черной красками, что придавало им страшный вид. Они плясали, делали самые странные телодвижения и кривлянья и производили такой шум, что мы должны были кричать друг другу в ухо. Я могу представить себе впечатление, которое это зрелище произвело на лейтенанта Шишмарева, видевшего таких дикарей в первый раз; их сумасбродство превзошло и мое ожидание. Чтобы рассеять их и получить больше места, я велел разбросать между ними несколько ножей, но, несмотря на это, брошенный камень попал мне в шляпу, и я опять велел по ним стрелять; этим способом я получил возможность выйти на берег.
Первым моим делом на берегу было отыскать достопримечательные статуи, которые видели Лаперуз и Кук; несмотря на все розыски, я нашел только кучу разбитых камней, лежавших подле своего фундамента, оставшегося невредимым. Недоверчивое обращение островитян заставило меня думать, что они, может статься, поссорились когда-либо с европейцами, а последние отомстили им разрушением статуй. Удивило меня также, что во все время нашей деятельной мены на берегу и в воде не было видно ни одной женщины, на докучливость которых жаловались мои предшественники; это еще более укрепило мое предположение, что европейцы в недавнем времени производили здесь всякого рода бесчинства.
Убедившись, что добрые островитяне ни под каким видом не позволят нам пройти в глубь острова, и замечая, что наши шлюпки подвержены опасности от сильных волн, я старался возвратиться к своим судам, но и тут надо было сделать несколько ружейных выстрелов, чтобы оградить себя от их докучливости и очистить дорогу. Мы одарили их еще несколькими кусками железа и поспешили на "Рюрик", поскольку всякое дальнейшее пребывание здесь при этих обстоятельствах было только потерей времени, для меня весьма драгоценного.
Здешние жители среднего роста и стройны; цвет лиц большей частью желто-смуглый, немногие только довольно белы. Все они татуированы; те, у которых все тело украшено таким образом, пользуются, кажется, некоторым уважением. Судя по веселому нраву этого народа, надо полагать, что он доволен своим состоянием; в жизненных припасах островитяне, как кажется, не имеют недостатка, ибо они приносили нам бананы, ямс, сахарный тростник и картофель в довольно больших количествах. Они обрабатывают землю; в близости губы мы видели возделанные горы, покрытые разнообразной зеленью и имеющие приятнейший вид. Семена, которые Лаперуз подарил этим островитянам, видно, не принялись, потому что они не принесли плодов от них.
Тщетно наблюдали мы также, не увидим ли приплода от оставленных здесь Лаперузом овец и свиней; нам предложили променять только одну курицу на большой нож, но когда мы не согласились на это, то отнесли ее назад, что служит доказательством того, как они дорого ценят этих животных и как мало их имеют. Вообще я полагаю, что с того времени, как здесь был Лаперуз, не произошло никаких перемен, кроме уничтожения достопамятных статуй; из них мы видели две, хотя, впрочем, небольшие, когда обходили южную оконечность острова. При расставании с о. Пасхи жители провожали нас камнями и подняли ужаснейший крик, так что я был рад, когда мы в целости достигли в 7 часов вечера "Рюрика" и вступили опять под паруса.
Считаю нужным сообщить здесь читателям известие, полученное мной впоследствии на Сандвичевых [Гавайских] островах от Александра Адамса и объясняющее причины неприязненного обращения островитян. Капитан шхуны "Нанси" из Нью-Лондона в Америке (имени которого мне Адамс не сказал) занимался в 1805 г. на необитаемом острове Мас-а-Фуэро ловлей морских котиков. Меха этих животных имеют высокую цену в Китае, поэтому американцы стараются отыскивать их во всех частях света. Но так как у этого острова нет удобного якорного места и корабль должен был оставаться под парусами, а капитан не имел достаточной команды, чтобы отделить часть ее для ловли котиков, то он решил отправиться к о. Пасхи, намереваясь похитить там мужчин и женщин, перевезти их на Мас-а-Фуэро и основать тут колонию, исключительным занятием которой была бы ловля морских котиков. Это злодейское предприятие он совершил в 1805 г.: в Куковом заливе вышел на берег и старался захватить некоторое количество островитян.
Сражение было кровопролитное, ибо храбрые островитяне неустрашимо защищались, но были принуждены покориться страшному европейскому оружию; 12 человек мужчин и 10 женщин попали в руки бессердечных американцев. Несчастные были посажены на корабль и заключены в оковы, доколе земля не скрылась из виду. Когда же через три дня оковы с них были сняты, то первым делом все мужчины бросились в воду; женщины хотели последовать за ними, но были удержаны. Капитан немедленно приказал лечь в дрейф, надеясь, что дикари, побоясь утонуть, вернутся на корабль; но он вскоре понял свое заблуждение, так как этим людям, с молодости привыкшим, так сказать, жить в воде, казалось возможным достигнуть своей отчизны, несмотря на трехдневное расстояние; во всяком случае они предпочитали смерть мучительной жизни в плену. Поспорив между собой о пути, они разделились: одни поплыли прямо к о. Пасхи, а другие направились к северу.
Капитан, раздраженный этим неожиданным геройством, послал вслед за ними шлюпку, которая, однако, возвратилась без успеха, ибо, как только она приближалась к пловцам, они ныряли. Наконец, капитан оставил этих людей на произвол судьбы, женщин же привез на о. Мас-а-Фуэро и часто еще возобновлял свои попытки похищать людей с о. Пасхи. Адамс, которому капитан сам рассказывал это происшествие и имя которого он, вероятно, не хотел мне сказать, уверял меня, что сам в 1806 г. был у о. Пасхи, но не мог пристать к берегу из-за враждебного отношения жителей. Так же случилось в 1809 г., по словам Адамса, с кораблем "Альбатрос" под командой капитана Виндшипа.
По инструкции мне надлежало посетить о. Питкерн и оттуда плыть на запад до 137°; но так как наше плавание от Кронштадта до Чили продлилось дольше, чем предполагалось, то, желая вовремя достигнуть Берингова пролива, я избрал кратчайший путь в Камчатку[62]. 8 апреля мы были под 18°6' ю. ш. и 125°16' з. д. Находясь в такой стране, где можно было надеяться сделать открытия, я велел, чтобы один матрос находился всегда на салинге, и обещал награду за всякое открытие. Вскоре матрос сверху закричал: "берег!"; все поспешили за подзорными трубами; каждый желал первым увидеть берег; каждый был уверен, что это новое открытие, а я уже думал о названии, которое дам острову; вдруг мнимая земля поднялась в виде густого облака, потянулась над горизонтом и унесла с собой приятную надежду. Только мореход, у которого все внимание обращено, как у меня, на новые открытия, составляющие главную цель его путешествия, может понять, в какой мере этот обман меня огорчил.
10-го широта 16°19' ю., долгота 128°17' з. Странно, что от самого о. Пасхи ветер продолжает дуть большей частью от N и NO и вовсе нет настоящего SO-пассата; погода постоянно ясная, а после захода солнца бывает в N сильная зарница. Ночи весьма теплые, и мы все спим на шканцах; это обстоятельство однажды доставило мне неожиданное приключение. Я пробудился от сильных движений находившегося около меня холодного животного; сначала я счел его за ящерицу, быть может, принесенную на корабль с дровами во время стоянки в Чили, но при ближайшем рассмотрении увидел у себя в руках летучую рыбу; думаю, что я первый, кому случилось поймать ее, лежа в постели.
13 апреля широта 15°26' ю., долгота 133°56' з. В 6 часов пополудни мы находились на том самом месте, где на Арросмитовой карте обозначен о. Св. Павла, но не нашли ни малейших признаков земли; поэтому направил я в 8 часов вечера курс прямо к W, чтобы, по данной мне инструкции, следовать по параллели 15° ю., на которой Шоутен и Лемер открыли многие острова, но которых после них никто не видал[63].
15 апреля под 14°41' ю. ш. и 137° з. д. мы весь день видели разных морских птиц. В 5 часов пополудни внезапно пошел сильный дождь, сопровождаемый шквалами от NW, продолжавшимися несколько часов. Такая необычайная перемена ветра в стране, в которой всегда господствуют О- и SO-ветры, заставила меня предполагать, что вблизи есть земля; поэтому я решил не плыть далее во время ночи. Небо покрылось густыми тучами, молния блистала со всех сторон, и шел сильный дождь.
16 апреля мы были под 14°51' ю. ш. и 138°18' з. д.; на рассвете опять пустились в путь, по-прежнему к W; крепкий ветер от ОNO способствовал быстрому плаванию "Рюрика". В 3 часа пополудни часовой закричал с салинга: "Берег!" Это слово поразило меня как молния; я колебался между надеждой и страхом быть вновь обманутым, но это состояние было непродолжительно, ибо вскоре имел непередаваемое удовольствие увидеть собственными глазами, что самое пламенное желание мое исполнилось. Держа курс к WSW, мы заметили землю в NNW и тотчас направились к ней. Остров казался малым и чрезвычайно низменным, так как лес, который был ясно виден, казался стоящим непосредственно на поверхности моря. Остров этот можно увидеть с салинга на расстоянии не более 10 миль.
Мы обошли северную оконечность острова в расстоянии 1 1/2 мили и нашли, что весь остров порос густым кустарником; в середине небольшая лагуна; берега окружены коралловыми рифами, и бурун столь силен, что, по-видимому, не было никакой возможности пристать к берегу. Как только солнце закатилось, мы удалились от этого приятного острова, имеющего в направлении от NW к SO 7 миль, и всю ночь лавировали под малыми парусами, чтобы на рассвете еще раз осмотреть остров. Ветер был переменный и дул то от N, то от NО, и весьма трудно объяснить, по какой причине пассатный ветер меняет здесь свое обыкновенное направление, когда поблизости нет высокой земли.
С заходом солнца морские птицы полетели к острову, а с утренней зарей возвратились обратно. Основываясь на многократных наблюдениях, я могу смело утверждать, что появление большого числа морских птиц может служить мореплавателю вернейшим признаком близости необитаемого острова; но это правильно только для стран, лежащих между тропиками. Легко можно заметить, что при заходе солнца все эти птицы летят по одному направлению (исключая тех, которые всю ночь остаются на море); поэтому, следуя за ними, можно найти их обиталище.
На рассвете приблизились мы опять к острову и в 1 1/2 милях обошли его с севера, занимаясь подробной описью берегов. Мы не могли найти удобного места, чтобы пристать к берегу, исключая только NW оконечность, где, может статься, нам бы это удалось, если бы волны при жестоком ветре от N не ударяли столь сильно в берега. Середина острова, где находится лагуна, чрезвычайно низменна, крайние же оконечности к N и S несколько выше. Мы вглядывались, не увидим ли пальмовые деревья, но тщетно; между тем прекрасный лесок услаждал зрение приятнейшей зеленью. Хотя этот остров и похож на о. Собачий (судя по сделанному Шоутеном описанию), но нельзя решительно сказать, что он тот самый, поскольку найденная нами широта отличается на 21'; такая ошибка и в тогдашние времена не могла случиться. Разность в долготе я не принимаю во внимание, ибо в определении ее ошибались тогда, по несовершенству инструментов, на несколько градусов[64].
Надо полагать, что вблизи находится еще несколько таких островов: это доказывается бесчисленным множеством морских птиц, которых мы видели в продолжение минувших двух дней и которые никак не могут гнездиться на одном виденном нами острове. Я назвал этот остров Сомнительным. Широта его найдена как средняя из двух полуденных наблюдений 14°50'11'' ю., а долгота по хронометрам, согласная с долготой, выведенной из взятых недавно лунных расстояний, 138°47'7'' з. Склонение компаса было 5° О.
Шоутен не нашел никакого склонения за день до открытия Собачьего острова и определил его широту 15°12'3'' ю. В 11 часов мы кончили опись острова и убедились, что нельзя без крайней опасности пристать к берегу и что этот остров служит прибежищем только для птиц. Так как по показанию Шоутена о. Собачий должен находиться далее к югу, то я велел направить туда курс, но после тщетных поисков в продолжение целого часа опять повернул на запад. С того времени, как мы находимся на параллели 15° ю., ветер дул беспрерывно от ONO и NО, по ночам же от NW, сопровождаясь сильным дождем и жестокими шквалами.
19 и 20 апреля мы делали удачные наблюдения расстояний Луны от Солнца, и я крайне обрадовался, найдя, что долгота по нашим хронометрам была согласна с выведенной из наблюдений, но радость еще усугубилась, когда я услышал с салинга крик: "Берег!" Он был усмотрен в SW, и в полдень в недальнем расстоянии мы видели маленький остров длиной в 3 мили, отличавшийся от о. Сомнительного тем, что на нем не было видно лагуны и во множестве гордо возвышались кокосовые деревья. На этот раз я был уверен, что имею полное право назвать это новым открытием. Мы все страстно желали пристать к берегу и единодушно решили удовлетворить это желание, несмотря на все опасности.
Я спустился под ветер острова и отправил лейтенанта Захарьина исследовать, каким способом можно было бы исполнить наше намерение, так как заметил, что на шлюпке нельзя пройти через бурун, который с яростью разбивался о берега. Лейтенант Захарьин, возвратясь, подтвердил это предположение; два матроса решили достичь острова вплавь; я удивился этой отважности, тем более что они не привыкли подолгу находиться в воде, как островитяне Южного моря, которые около острых кораллов проплывают бурун, не причиняя себе вреда.
Наши матросы счастливо вышли на берег, но не отважились идти в глубь острова, потому что находили много признаков обитаемости его; в доказательство, что в самом деле были на берегу, они принесли некоторое количество кокосовой скорлупы и привязанный к шесту плетеный шнурок. Тогда мое желание пристать к берегу усилилось еще более, и я решил непременно удовлетворить его завтра, поскольку сегодня было уже поздно. Паром казался для этого удобнейшим средством; немедленно были собраны все доски и шесты, и 21-го на рассвете, к моему удовольствию, был готов плот, могущий нести одного человека. Ночью шел дождь, мы лавировали близ острова, ветер дул от N, но с рассветом погода прояснилась.
Мы приблизились к берегу на полмили; в 7 часов утра спустили на воду две шлюпки, взяв с собой приготовленный плот. Я с лейтенантом Шишмаревым и нашими учеными отправился на остров. Не доезжая 40 саженей до берега, я велел бросить дрек (малый якорь); глубины было 10 саженей и грунт твердый коралловый. Мои два матроса повторили свое отважное предприятие, взяв с собой один конец толстой веревки, прикрепленной другим концом к шлюпке.
Устроив таким образом сообщение с берегом, один из нас становился на плот и тянулся по веревке к буруну, предоставляя волне бросить его на берег; как только переезжавший выходил на сушу, плот притягивался назад, и другой человек начинал переправляться тем же ненадежным способом; наконец, мы все прибыли на берег, за исключением двух матросов, оставленных на шлюпках; каждый из нас был более или менее ушиблен, потому что мы могли достичь берега, только когда волны перекидывали нас через острую коралловую косу. Весьма естественно, что мы все насквозь промокли; но между тропиками это отнюдь не вредно.
Вооружившись как следует, мы двинулись в глубь острова; на каждом шагу встречались человеческие следы; наконец, мы дошли до проложенной тропинки, окончательно убедившей нас, что остров населен людьми. Опасаясь внезапного нападения, мы оглядывались во все стороны и осторожно продолжали путь по тропинке, которая шла через кустарник, распространявший благоухание; наконец, достигли мы окруженной пальмами поляны, на которой стояла небольшая лодка, похожая на обыкновенные лодки островитян Южного океана, снабженная коромыслом. Теперь мы находились в середине острова в прелестнейшем уголке; чувствуя большое изнурение от жары, мы сели отдохнуть под кокосовыми пальмами и в первый раз за все время путешествия наслаждались кокосовым молоком.
Я чувствовал себя несказанно счастливым на этом маленьком островке; при всей незначительности нашего открытия я не променял бы его на все сокровища мира! Подкрепив свои силы, мы начали вновь свое странствование и вскоре нашли несколько необитаемых хижин, а в них различные изделия дикарей, которые мы и присвоили себе, положив в замену европейские товары. Мы нигде не находили свежих следов человека, а несколько развешанных на шестах сетей подтвердили догадку, что островитяне приезжают сюда только в известное время года для рыбной ловли. В продолжение 4 часов мы прошли весь остров от N на S и находили на возвратном пути искусно сделанные водоемы, которые были наполнены весьма вкусной водой.
Известно, что на коралловых островах нет ключей и жители должны довольствоваться дождевой водой, накопляемой в нарочно для этого сделанных водоемах. Достигнув места, у которого мы пристали, я велел подать бутылку вина; мы пили за здоровье графа Николая Петровича Румянцева при громком "ура", и я назвал этот остров его именем. Мы подняли флаги на наших шлюпках и сделали несколько ружейных выстрелов; на "Рюрике", где ожидали этого сигнала, был поднят флаг и производилась пушечная пальба.
С такими же трудностями, как при приставании к берегу, мы опять достигли своих шлюпок и в 2 часа пополудни благополучно прибыли на "Рюрик", где я велел разделить между остававшимися на нем привезенные с о. Румянцева кокосовые орехи. Весь экипаж сегодня получил двойную порцию, а матросу, который первый увидел остров, я дал в награду 6 пиастров. Всю следующую ночь лавировали мы под малыми парусами, так как полагали, что в этой стране есть еще несколько низменных островов, у которых в темноте легко можно было потерпеть кораблекрушение; на рассвете мы взяли прежний курс к W. Широта середины о. Румянцева, выведенная из удачного полуденного наблюдения тремя секстантами, оказалась 14°57'20'' ю. Долгота по хронометрам, сходственная с выведенной из наблюдений, была 144°28'30'' з. Склонение компаса 5°36' О[65].
22 апреля в 9 часов утра опять увидели с салинга берег нa NNW и тотчас направились туда. Этот остров, в середине которого была видна лагуна со многими возвышавшимися над поверхностью воды камнями, такого же происхождения, как и прочие здесь. Длина его от NNO к SSW 11 миль, а ширина составляет только 3 мили. Мы обошли SW-оконечность острова в полумиле от берега, но не заметили ни людей, ни кокосовых деревьев. В полдень южная оконечность острова лежала от нас на О.
Из весьма удачного наблюдения мы вывели широту середины острова 14°41' ю., долгота по хронометрам была 144°59'20'' з. Я не сомневался в том, что этот остров также являлся новым открытием[66], поэтому назвал его по имени моего прежнего начальника адмирала Спиридова. Так как остров казался необитаемым и приставание к нему было сопряжено с такими же трудностями, как и у о. Румянцева, то я не хотел терять времени и велел держать на WSW, чтобы увидеть Куковы Пализеровы острова [Апатаки].
Свежий восточный ветер способствовал приближению к цели, и немедленно после заката я велел лечь в дрейф, чтобы удержать корабль на одном месте. К моему удивлению, я нашел море спокойным и поверхность его ровной; это служило доказательством, что вблизи должно находиться большое число островов. Течение, однако, было здесь столь сильно, что увлекло корабль до полудня следующего дня на 28 миль к NW 82°.
23 апреля на рассвете мы поплыли далее и по моему исчислению должны были быть в 10 часов утра неподалеку от меридиана Пализеровых островов, но только немного к северу; поэтому я приказал держаться к SSW. В самом деле, в половине одиннадцатого было возвещено, что справа и слева видна земля; я стал держаться к StO; этот курс вел прямо в проход. Землю, увиденную справа и состоявшую из множества небольших коралловых островов, покрытых лесом и соединенных между собой коралловыми рифами, я признал новым открытием. Эти острова находились далее к северу, нежели Пализеровы, которые были ясно видны с левой стороны и долготу которых мы уже прошли, чего, по моему исчислению, и не следовало бы быть. Я начал сомневаться в точности своих хронометров, но удачное полуденное наблюдение меня успокоило, ибо оказалось, что это произошло исключительно от течения, увлекшего нас к W на 30 миль. Исчисленная мною долгота Пализеровых островов отличалась от определенной Куком только на 3', а в широте не нашлось ни малейшего различия; поэтому я был весьма доволен верностью своих часов.
Будучи уверен, что лежащие на SO острова действительно Пализеровы и не требуют никакого исследования, я повернул ко вновь открытым, которые, по-видимому, составляли цепь, простиравшуюся на SW. Я склоняюсь считать эти острова необитаемыми, так как мы не могли усмотреть ни признаков людей, ни кокосовых пальм, хотя прошли вдоль всей цепи от юго-западного конца ее на расстоянии полумили от берега. Мы наслаждались приятным зрелищем и даже могли ясно видеть производимое ветром колебание деревьев. Длина крупнейших островов, лежащих на расстоянии 200 саженей друг от друга и соединенных коралловыми рифами, составляла около 2 миль, а ширина от 1/4 до 1/2 мили; все, даже самые малые, острова, имеющие длины не более 100 саженей, были покрыты прекраснейшим густым лесом.
Можно полагать, что эти острова составляют круг, ибо с салинга был виден горизонт позади цепи и там море казалось совершенно спокойным, между тем как на этой стороне свирепствовал сильный бурун. В полдень мы проплыли мимо низкого рифа, так что могли сделать наблюдение над высотой солнца по ту сторону цепи островов; потом шли вдоль этой змеинообразной цепи к SW до 3 часов пополудни, когда опять встретили длинный риф, образующий южную часть цепи, принимающей внезапно направление к W. В это самое мгновение с салинга возвестили, что в SSO от нас виден берег.
Не желая прекратить начатой описи, я продолжал курс к NW и нашел, что тот длинный риф соединяется в NW с другими островами. В 6 часов вечера мы достигли острова, лежащего дальше всех к западу в цепи, длина которой до этой точки составляла 40 миль; здесь земля внезапно принимает направление к NO, а в N она совершенно исчезает; так как солнце приближалось к закату, то мы принуждены были оставить в этот день дальнейшую опись; ночью лавировали под немногими парусами, чтобы с наступлением дня продолжать начатое дело, но на утренней заре мы заметили, что течение отнесло корабль далеко от островов, лежащих от нас на востоке, и приблизило к другим, находящимся на западе.
24 апреля, не желая оставить недоконченной опись вчерашних островов, находившихся теперь от нас далеко на ветре, я решил достичь их лавированием, но по прошествии нескольких часов мы с салинга едва могли усмотреть берег на востоке. Дорожа каждой минутой времени, я оставил дальнейшее исследование цепи и назвал ее цепью "Рюрика". Мне весьма жаль, что мы не могли подробнее исследовать остров, усмотренный нами в SSO от южной оконечности цепи "Рюрика", но мы знаем, что он существует. Пусть мореплаватель, который захочет испытать счастье между этими опасными группами островов, довершит то, что обстоятельства мне не позволили сделать[67].
Пункты цепи "Рюрика", долгота и широта которых определены астрономическими наблюдениями: широта NО-оконечности 15°11'45'' ю., долгота ее 146°32'15'' з.; широта SW-оконечности 15°30'00'' ю., долгота ее 146°46'00'' з.; широта NW-оконечности, где прекратили опись, 15°20' ю., долгота ее 146°50'40'' з. Склонение компаса 6°16' О.
Решив оставить дальнейшее исследование цепи "Рюрика", я направил свой путь на запад, к той земле, которая была усмотрена на рассвете. Вскоре, приблизясь к ней, мы увидели, что она была во всем подобна цепи "Рюрика" и, по-видимому, имела направление от О к W. Проходя вдоль южной ее части на расстоянии полумили, я удостоверился, что эта земля была не что иное, как о. Дин. При свежем ветре от О мы плыли довольно быстро, но все же до захода солнца не могли достичь конца цепи островов, которая имела направление к западу. И здесь мы не видели ни кокосовых пальм, ни признаков человека; при этом едва ли можно предполагать, чтобы столь обширное пространство земли было необитаемо. Мы лавировали в продолжение ночи близ берега и на следующий день продолжали опись цепи островов от того пункта, где остановились накануне.
25 апреля, приблизясь к южной оконечности о. Дин и увидев, что цепь имела направление к NО, мы заметили землю в WNW; так как о. Дин лежал теперь на ветре, то я оставил дальнейшее исследование его и направил курс к усмотренной в W земле, которая была, как мне казалось, новым открытием. Во время путешествия я заметил, что все виденные мной группы коралловых островов образуют круги; поэтому могу я смело утверждать, что о. Дин таким же образом состоит из соединенных между собой островов. По нашим астрономическим наблюдениям, о. Дин имеет направление от NW 76° к SО 76° и в этом направлении простирается на 72 1/2 мили[68]. Широта восточной оконечности о. Дин 15°16'30'' ю., долгота ее 147°12' з.; широта SVV-оконечности 15°23' ю., долгота ее 147°21' з.; широта W-оконечности 15°00' ю., долгота ее 148°22' з.
Вскоре мы достигли лежавшей на W земли, состоявшей также из небольших соединенных между собой рифами коралловых островов, протяжение которых от NNO к SSW составляло 13 миль. Эти острова образовали сомкнутый круг, который можно легко узнать по находящейся внутри его лагуне; в середине последней есть остров, покрытый густым лесом. Поскольку группа эта, без сомнения, - новое открытие, то я назвал ее по имени капитана Крузенштерна[69], под начальством которого совершил первое путешествие вокруг света. В полдень мы сделали весьма удачное наблюдение: NW-оконечность островов Крузенштерна в это время лежала прямо на запад от нас, а на востоке была видна группа Дин.
Взяв направление к N, мы проплыли между обеими группами островов и до крайности рады были, что благополучно миновали все опасности, которые в этом коралловом лабиринте стоили жизни уже многим мореплавателям. Если бы погода не благоприятствовала нам все время, то между этими опасными островами "Рюрик" непременно подвергся бы разным злоключениям, также и наши астрономические наблюдения не заслуживали бы никакого доверия.
Шторм при пасмурной погоде в этой стране несет кораблю неизбежную гибель; даже самая вернейшая карта этого архипелага не могла бы от этого избавить, ибо течение здесь весьма быстрое, земля низменна, а ветер бывает чрезвычайно сильный, и нет возможности, в случае большого приближения корабля к рифу, удалиться от него посредством лавирования. На расстоянии 200 саженей от берега морское дно недосягаемо, поэтому и лот не может заблаговременно предостеречь об опасности; даже якори оказываются бесполезными, так как в некоторых местах в 50 саженях от берега встречается 50 саженей глубины и грунт, острый коралл. Из этого описания всяк уразумеет, почему мы радовались, когда опять вышли в открытое море. Однако я, презирая все опасности, остался бы здесь еще на несколько дней для завершения описи различных групп островов, если бы необходимость достичь в определенное время Берингова пролива не заставила меня дорожить каждой минутой. Итак, следуя данной мне инструкции, я взял курс к NW, где предполагают Бауманновы острова.
Широта середины островов Крузенштерна 15°0'0'' ю., долгота ее 148°41'0'' з.; склонение компаса 5°37' О.
Ночью шел сильный дождь, сопровождавшийся жестоким ветром от NО, и мы тем более считали себя счастливыми, что вышли из лабиринта коралловых островов. Несмотря на крепкий ветер, поверхность моря была очень ровна; поэтому надо было полагать, что в NO имеется земля, и предосторожность заставила нас нести только немногие паруса.
28 апреля. Широта 14°2' ю., а долгота 154°38' з. В 6 часов вечера мы находились там, где должны лежать Бауманновы острова, но не заметили никаких признаков близости земли. Мы держали к NW, чтобы следовать по линии, на которой предполагают острова Роггевейна и Тинговена, но на другой день прошли все это пространство, не найдя совершенно ничего; почему я полагаю, что этих островов, существование которых уже было подвергнуто сомнению, нет вовсе. Теперь я направился к Пенриновым островам, виденным только издали и никем не исследованным[70]; но так как это должно было продлить наше плавание, то я нашел необходимым уменьшить обыкновенную порцию воды и с нынешнего дня давать каждому только по одной кружке [1,23 л].
30 апреля в 5 часов пополудни мы увидели Пенриновы острова, которые казались подобными всем прочим коралловым островам. В 5 часов мы находились в 5 милях от южной части этой группы и ясно видели, что острова соединены между собой коралловыми рифами и составляют круг, в середине которого находилась лагуна со множеством камней. Мы были удивлены, когда нашли, что эти острова покрыты густым лесом кокосовых пальм, но нами овладело крайнее восхищение, когда мы увидели дым, показывающий, что эта небольшая группа островов, весьма удаленная от других обитаемых земель, населена людьми. В подзорные трубы мы вскоре увидели множество людей, бегающих по берегу; заход солнца заставил нас отложить исследование до следующего дня. Наслаждаясь прекраснейшей погодой, мы лавировали близ берегов и забавлялись множеством бонитов, окружавших "Рюрика".
1 мая с наступлением дня мы старались приблизиться к островам и привести корабль к ветру, чтобы при спокойном море пристать к берегу. Уже в 8 часов мы находились в спокойных водах в 2 милях от берега и ясно видели множество людей, одни из которых бегали взад и вперед, другие поспешно спускали лодки на воду, а иные с отдаленнейших островов уже плыли к нам. Население этих островов казалось мне, по отношению к их размерам, столь многочисленным, что я и доныне не понимаю, как все эти люди находят себе пропитание. Увидев множество гребущих к нам лодок, я велел лечь в дрейф, и мы с нетерпением ждали знакомства с этими дикарями, а особенно мены у них свежих съестных припасов.
Некоторые из этих лодок, могущих поднять от 12 до 15 человек, были снабжены парусами; на каждой находился старик, вероятно начальник, ибо он сидел в лодке с некоторой важностью, имел на шее пальмовый венец и, подняв левую руку вверх, держал в ней пальмовую ветвь (обыкновенный знак мира у островитян Южного океана). Приблизясь к "Рюрику" на расстояние 20 саженей, лодки остановились, дикари запели заунывную песню; по окончании этой церемонии они безбоязненно подъехали к кораблю. Вскоре мы увидели, что жестоко обманулись в надежде получить свежие съестные припасы; островитяне меняли только незрелые кокосовые орехи на гвозди и обломки железа; поэтому, чтобы хоть чем-нибудь воспользоваться, я отменил свое прежнее приказание не выменивать ничего, кроме съестных припасов, и разрешил всем приобретать изделия дикарей по своему усмотрению. В короткое время "Рюрик" был окружен 26 лодками, которым было позволено становиться только на одной стороне корабля, поскольку экипаж был слишком малочислен, чтоб охранить весь корабль от трехсот дикарей.
Мена производилась очень живо и чрезвычайно шумно; каждый старался поскорее сбыть свои товары, и их усилия доходили иногда до того, что лодки опрокидывались; однако самый жестокий спор оканчивался всегда только смехом и шутками. Те, которые из-за тесноты не могли приблизиться к "Рюрику", забавлялись в своих лодках пением и плясками. Поскольку они не всходили на корабль, мена производилась посредством бросаемой к ним веревки, к которой они без малейшей недоверчивости прикрепляли свои товары и спокойно ожидали уплаты, доставляемой им таким же образом. Один из их начальников, наконец, отважился подняться по боковой лестнице (трапу) "Рюрика" так высоко, что поровнялся головой со шканцами и с большим удивлением и любопытством рассматривал чуждые ему предметы, но другие, подняв плачевнейший крик, стащили его обратно; когда же он опять был в лодке, то его окружили, и он с самыми живыми телодвижениями начал очень много рассказывать, показывая полученные от нас подарки, которыми мы его наградили за неустрашимость.
Островитяне становились мало-помалу смелее и крали сколько могли, не обращая ни малейшего внимания на наши возражения, над которыми только смеялись; наконец, они стали нам грозить. Их храбрость происходила, конечно, от того, что они не имели понятия о европейском огнестрельном оружии и считали себя сильнее нас, поскольку намного превосходили весь наш экипаж числом вооруженных копьями людей. Не будучи в состоянии управиться с ними, я велел выстрелить из ружья; это произвело желаемое действие: в то же мгновение все островитяне бросились из лодок в море и скрылись под водой.
За ужаснейшим шумом последовала мертвая тишина; казалось, что все они поглощены обширной могилой; потом мало-помалу одна голова за другой показались на поверхности моря. Страх и ужас были изображены на всех лицах; они осторожно оглядывались, чтобы усмотреть вред, нанесенный страшным ударом, и возвратились в свои лодки только когда увидели, что им не причинено никакого зла. Их докучливость обратилась в скромность. Из всех наших вещей больше всего им нравились большие гвозди; нам удалось только на них выменять несколько копий, весьма чисто выработанных из черного дерева, а также некоторые другие виды их оружия.
По росту и силе этих островитян можно сравнить с жителями Мендановых [Маркизских] островов; даже вид лица тот же, хотя эти последние показались мне приятнее и несколько светлее. О женщинах я не могу судить, так как мы видели только двух чрезвычайно некрасивых старух. Подобно всем островитянам Южного моря они имеют веселый и ребяческий нрав, но обнаруживают в обращении более дикости, нежели жители Мендановых островов. Странно и достойно примечания, что жители Пенриновых островов не татуируются и в этом отступают от обычаев всех других островитян Южного океана; особенно удивительно это потому, что они находятся в соседстве с островами Дружбы [Тонга] и, вероятно, оттуда происходят или же занесены сюда с Мендановых островов.
Но чтобы не быть совершенно без украшения, большинство исцарапывают себе грудь и спину кровавыми чертами, которые вместе с длинными, беспорядочно висящими волосами придают им весьма отвратительный вид. Все они ходят нагие, за исключением весьма немногих, имеющих пояса из весьма дурно выделанной материи. Ногти у них чрезвычайно длинные; это, вероятно, главнейшее украшение знати: у некоторых я заметил ногти длиной дюйма в три.
То, что жители Пенриновых островов не имеют дерева, из коры которого обитатели большей части островов Южного океана приготовляют известную материю, служит доказательством того, что они не находятся в сообщении с островами Дружбы; однако они понимали несколько слов тамошнего языка, которые мы заимствовали из описаний путешествий Кука. Их весьма дурно построенные лодки похожи на лодки Мендановых островов и также снабжены блоком для сохранения равновесия. Они удобно вмещают 12 человек; на их парусах, сделанных из дурно сплетенных рогож, можно идти только с попутным ветром. Я не могу судить, производят ли эти острова что-либо другое, кроме кокосовых орехов, но эти последние должны находиться в большом изобилия, судя по множеству имеющихся там деревьев этого рода.
В подзорные трубы мы видели большое число женщин, гулявших по берегу и рассматривавших наш корабль. Мы не заметили ни одного дома, но видели очень искусно сооруженную каменную стену. Свежие съестные припасы, взятые из города Консепсьон, были уже все израсходованы, за исключением только небольшой свинки; мы показали ее дикарям, и казалось, что это животное им известно и они желают его иметь. Под конец мы насчитали 36 лодок, на которых находилось до 360 человек; число их, конечно, еще увеличилось бы, если бы мы пробыли здесь дольше. Я охотно пристал бы к берегу, но не мог на это решиться из-за малочисленности экипажа.
Около полудня наступила ужаснейшая гроза, сопровождаемая дождем и сильными шквалами; небо, покрытое густыми тучами, предвещало дурную погоду, и я решил оставить остров. Но дикари, не страшась сильного грома, прикрепили свои лодки к "Рюрику", чтобы овладеть еще несколькими гвоздями, которые они старались выдергивать из корабля; вместе с тем они подняли такой крик, что никто не мог слышать команд. Чтобы не пугать их вторичным выстрелом, я велел поставить все паруса; неожиданное движение корабля, от которого несколько лодок опрокинулось, наконец принудило их оставить нас; они еще долго гребли вслед за нами, различными знаками давая понять нам, что желают нашего возвращения.
Многочисленное население этой небольшой группы островов, отважность дикарей и их разнообразное оружие доказывают, что вблизи должны находиться еще острова, с обитателями которых они имеют сообщение и, вероятно, воюют.
Широта середины этой группы нами найдена 9°1'35'' ю. Средняя долгота между показываемой хронометрами и вычисленной по наблюдениям 157°42'32'' з. Склонение компаса 8°28' О.
Оставив Пенриновы острова, я старался пройти через экватор под 180° долготы: поскольку никто из мореплавателей не проходил этим путем, можно было надеяться сделать здесь новые открытия. Однако впоследствии я был принужден отложить это намерение, поскольку часто наступавшее безветрие слишком продлило мое плавание, да и сильная жара имела вредное влияние на здоровье людей.
5 мая мы находились под 7°31'39'' ю. ш. и 162°7'19'' з. д. Сегодня шел сильный дождь, и мы успели набрать 12 бочек воды; при недостатке в ней в столь жаркое время мы посчитали этот случай за счастье, и дождливый день сделался для нас праздником. Уже два дня кряду мы были подвержены сильным шквалам со всех направлений компаса, и только сегодня настал настоящий NО-пассат. В последние сутки течение отнесло нас к SW на 32 1/4 мили.
8 мая, широта 3°14'34'' ю., долгота 168°15'33'' з. Вчера и особенно сегодня мы видели множество разных морских птиц, которые направлялись при заходе солнца к SW. Вечером две из них сели на корабль и были пойманы; третья же была столь смела, что прилетела прямо мне в руки. Двум первым мы привязали на шею по кусочку пергамента с надписью имени корабля и года и пустили их на волю; третью же принесли в жертву натуральной истории. Множество окружавших нас птиц не позволяло сомневаться в том, что мы находимся вблизи многих необитаемых островов и утесов[71]; если бы время мне позволило, то я последовал бы полету птиц, направившись к SW, но стремившееся к NW течение сносило нас ежедневно на 33-45 миль; оно оставалось таким, пока мы не перешли экватор под 175°27'55'' з. д. Склонение компаса по многим наблюдениям было 8°4' О.
12 мая под 1°17'46'' с. ш. и 177°5' з. д. мы увидели между многими морскими птицами одну береговую, но и с салинга не могли открыть берега. В продолжение уже нескольких дней и ночей термометр показывал 23° тепла [28,75 °С]; такую жару, особенно при безветрии, весьма трудно переносить, и я считал себя счастливым, что не имел на корабле ни одного больного. Ночью был убит острогой дельфин длиной в 7 футов; за все время нашего путешествия нам в первый раз удалось приобрести такую добычу. Мы отведали его мяса; оно показалось нам вкусным и похожим на говядину, и так как мы давно не ели ничего, кроме солонины, то для нас была особенно приятна эта новая пища.
19 мая в широте 8°42' с. и долготе 172°32' в. я расположил мой путь в Камчатку так, чтобы пересечь северную часть цепи Мульгравовых островов, которые, не будучи почти вовсе известны, заслуживали, по моему мнению, исследования. Чтобы не миновать их, мы два дня плыли между параллелями 8 и 9°; судя по Арросмитовой[72] карте, нельзя было пересечь в этой широте упомянутой цепи, не увидев земли. В 3 часа пополудни мы по нашему счислению пересекли ее в широте 8°45'52'' с., но нигде не заметили ни малейших признаков земли. Долгота по хронометрам, поверенным еще накануне астрономическими наблюдениями, была 172°12'46'' в. Не видя земли, я велел держать прямо на запад, предполагая, что, может быть, на карте долгота островов обозначена неправильно; но когда мы в этом направлении проплыли 15 миль, не усматривая берега, то я взял курс к N, опасаясь при дальнейшем плавании к W вовсе миновать цепь.
Еще раз подробно рассмотрев карту, я начал сомневаться в ее достоверности: пустое место между 8 и 9° должно быть больше, нежели показано на карте, так как иначе нельзя пересечь цепь, не усмотрев берега. Мы продолжали плавание к N до заката, а ночью лавировали под малыми парусами, удерживая свое место, чтобы в темноте не попасть на коралловые рифы. Ночь была чрезвычайно темная, жестокие шквалы нас беспокоили, а один из них ударил в "Рюрика" с противной стороны NО-пассата с такой силой, что все паруса, которые нельзя успеть так скоро обрасопить на другую сторону, с большой силой бились о мачты. Этот случай, который мог быть весьма опасным, имел только то вредное для нас последствие, что несколько парусов разорвалось.
20 мая при слабом ветре от NО мы продолжали плавание к NNW и из надежного полуденного наблюдения нашли широту 9°26'21'' с. и долготу 171°30'54'' в. Здесь я оставил намерение плыть далее к N и направил путь прямо к W, поскольку, судя по карте, оставалась еще некоторая вероятность найти вышеименованные острова на этой параллели. До 6 часов вечера мы проплыли этим курсом 35 миль, но ничего не увидели. Поскольку время не позволяло пробыть здесь больше, я направил путь прямо к Камчатке и отложил дальнейшее исследование этой страны до возвращения из Берингова пролива. Несмотря на все опасности, встречаемые в этих местах, и на чрезвычайную темноту ночи, я решил, чтобы не терять времени, плыть быстро, и, подняв все паруса, стал держать к NWtW. Только в следующем году мы увидели опасность, которую самым чудесным образом избежали в нынешнюю ночь, счастливо пройдя между группами низменных островов на крайне близком расстоянии[73].
21 мая с салинга усмотрен берег в NW; эта земля состояла из нескольких коралловых островов, подобных цепи "Рюрика". Приблизившись в 2 часа к южной оконечности этих островов на 1 1/2 мили, мы, к нашему величайшему удовольствию, увидели поднимавшийся между кокосовыми деревьями дым, а следуя к N вдоль NО-стороны цепи, увидели на берегу множество людей, смотревших на "Рюрика". Матрос с салинга приметил бурун, а я увидел, что длинный и преопасный коралловый риф выдается от островов далеко в море. Если бы мы имели несчастье ночью попасть на этот риф, едва приметный на поверхности моря, то наша погибель была бы неизбежна.
Мы обошли вокруг NО его оконечности и вскоре вышли в открытое море, где нашли спокойную воду. В расстоянии 200 саженей от рифа мы не могли достать лотом дно, а потому и плыли прямо к небольшому острову, лежавшему от нас на SW, на котором также видны были люди. Когда мы приблизились к нему, то начинало уже смеркаться; поэтому мы отложили до следующего дня исследование как этой, так и другой группы, замеченной под вечер с салинга на S от нас. Положение всех этих островов обозначено с точностью на карте.
22 мая на рассвете мы направились к берегу, но только в 9 часов утра достигли места, на котором находились вчера, поскольку морское течение увлекло нас в продолжение ночи на большое расстояние к W. На острове, северная часть которого была покрыта прекраснейшим кокосовым лесочком, мы видели людей, а у берега стояло большое судно, которое, подняв парус, вскоре поплыло к нам; я тотчас велел лечь в дрейф. Чрезвычайная ловкость, с какой люди им управляли, возбудила наше любопытство и позволяла думать, что мы встречаем здесь людей не совсем диких. Судно, приблизившись к "Рюрику" на расстояние 100 саженей, остановилось; мы насчитали на нем 9 островитян, которые показывали плоды и громким криком и знаками давали понять, чтобы мы следовали за ними на берег, где они снабдят нас плодами.
Скромные и приятные поступки этих островитян, так отличные от дикого обращения жителей Пенриновых островов, удивили нас. Все они были безоружны, и было весьма приметно соблюдение строжайшей подчиненности; начальник сидел с левой стороны судна на устроенном на коромысле и украшенном пестрыми циновками возвышении; ноги подогнуты под себя, а голова убрана цветами и венками из раковин. Они с изумлением и любопытством рассматривали корабль, указывали пальцами на те предметы, которые особенно их удивляли, и с живостью разговаривали между собой. Видя, что все наши старания заманить их на корабль были тщетны, я велел спустить шлюпку, надеясь, что такое небольшое судно будет меньше страшить их; с большим вниманием глядя на каждое наше движение, они громко выразили удивление, когда увидели, что мы спускаем с корабля шлюпку.
Я отправил лейтенанта Шишмарева, Шамиссо и живописца Хориса, чтобы подарками приобрести доверенность этих дикарей; приближение нашей шлюпки привело их в величайшее замешательство; однако, пока они горячо рассуждали, наши уже подъехали к ним и дружественными знаками и небольшими подарками, которые дикари охотно принимали, старались снискать их доброе расположение. Лейтенант Шишмарев, полагая, что уже установил дружеские отношения, хотел было перейти к ним на лодку, чтобы подробно осмотреть ее искусную отделку, но эта попытка привела их в величайшее смятение; с крайней поспешностью они бросили к нам в шлюпку несколько плодов пандана и красивую циновку и стремительно удалились от нас.
Нам более не удалось вступить с ними в сношение, хотя они беспрестанно плавали взад и вперед около корабля на небольшом расстоянии и знаками приглашали нас сойти на берег. Я не отважился, однако, воспользоваться их приглашением, поскольку упомянутые острова со всех сторон окружены коралловыми рифами, а поиски хоть немного сносной пристани заняли бы слишком много времени.
Мы удивлялись скорости, с какой их лодка шла в бейдевинд; она была снабжена только одним громадным парусом, сделанным из тонкой циновки в виде треугольника, острый угол которого обращен вниз. Искусство и проворство, с каким они поворачивали лодку во время лавирования, вызовут удивление каждого мореплавателя. Эти островитяне черны, довольно высоки ростом и худощавы; они весьма красиво убирают свои черные волосы венками из цветов; шея и уши также чудесно украшены. Их одежда состояла из двух искусно плетенных пестрых циновок, обвязанных около тела одна спереди, а другая сзади и висящих до колена. На их лицах изображались вежливость и добродушие; вообще я нашел, что они имеют большое сходство с малаями [малайцами].
Остановившись здесь до полудня, окончив опись этой группы и сделав удачное астрономическое наблюдение, я велел поставить паруса и направил курс к югу, чтобы исследовать другую группу, виденную в той стороне. Дикари плыли за нами, громко кричали, манили обеими руками к себе и показывали плоды. Я еще раз велел лечь в дрейф, надеясь, что они, может быть, теперь решатся посетить нас, но опять обманулся в своем ожидании: они также остановили свою лодку, радовались каждому движению корабля и обнаруживали свою радость громче всего, когда обрасопывали паруса. Мы манили их дружественными знаками к себе на корабль, но они в ответ указывали на берег; поэтому я оставил все старания вступить с ними в сношение и продолжал свой путь.
Вскоре мы могли осмотреть вторую группу, которая также состояла из малых островов, соединенных между собой коралловыми рифами; в середине островов была, по-видимому, глубокая лагуна. Эта группа отделяется от прежней каналом в 3 1/2 мили длины, и я решил пройти по нему; я распорядился, чтобы штурман, снабженный хорошей подзорной трубой, с марса заблаговременно предупреждал нас о всякой замеченной опасности; мы нашли канал свободным от всяких камней, да и дна нельзя было достать. В 4 часа пополудни мы обогнули южную оконечность этой группы и достигли до NW-ее части, оканчивающейся длинным и опасным рифом. Эта группа казалась необитаемой; хотя она была покрыта лесом, мы не заметили ни одной пальмы.
Население на прежней группе не могло быть большое, потому что мы видели только две лодки, а на берегу весьма мало людей; во всяком случае это население никак не может сравниться по численности с населением Пенриновых островов. Первую группу островов я назвал островами Кутузова, а вторую островами Суворова, в честь наших знаменитых полководцев[74]. Обе группы островов вместе простираются от N к S на 25 1/2 мили; их положение можно видеть на карте. Широта канала была по наблюдению 11°11'20'' с., а долгота по хронометрам, совершенно одинаковая с наблюденной незадолго перед тем, 169°50'37'' в. Склонение компаса 11°18' О.
В 6 часов вечера мы опять были в открытом море; я направил теперь курс к NNW, прямо в Камчатку. Хотя для вящей осторожности лучше было бы не продолжать плавания ночью в этой совершенно неизвестной стране, но необходимость прибыть в Камчатку как можно раньше заставляла меня поспешать, и мы быстро плыли вперед. На салинге беспрестанно находился матрос, который сменялся ежечасно; ночью переводили часового с салинга на бушприт. Такими распоряжениями мы, конечно, могли предохранить себя от того, чтобы "Рюрик" не наткнулся в темноте на высокую землю, но было бы нельзя избегнуть подводных или же весьма мало поднимающихся над поверхностью воды камней.
29 мая мы находились под 24°28' с. ш. и 162°21' в. д. С.-Петербургское экономическое общество снабдило меня тремя ящиками сушеной говядины (именуемой говяжьими сухарями) и одним ящиком сушеной капусты; это изобретение, признанное полезным на суше, надлежало испытать на море. И мне было поручено: открыть один ящик с говядиной при первом переходе через Северный тропик; другой, а также ящик с капустой - при вторичном переходе через него же; третий же ящик привезти обратно в С.-Петербург. Ящики были сколочены из тонких досок, так что воздух мог свободно проникать в них; это оказалось неприемлемым в морском путешествии и, по-моему, было главной причиной порчи мяса и капусты.
Когда мы в первый раз пересекли Северный тропик, то открыли один ящик с говядиной, но противный запах принудил тотчас бросить ее за борт. Сегодня, проходя во второй раз через этот тропик, открыли другой ящик с говядиной и ящик с капустой; поскольку запах был только затхлый, то из этого мяса и из капусты сварили похлебку, чтобы за офицерским столом судить о качестве этих припасов. Мы все нашли, что в крайности их можно употребить в пищу, но вкус их весьма противен; наш врач объявил, что они, содержа полусгнившие частицы, не могут быть здоровы[75].
3 июня. В 4 часа утра под 31°49 с. ш., 159°45' в. д. была поймана береговая птица, которая проворно пожирала даваемых ей тараканов; через несколько часов ее пустили на волю; мимо нас беспрестанно пролетали большие стаи морских птиц, между которыми было особенно много тропических. С полудня цвет воды удивительно переменился, а в 4 часа пополудни она была так мутна, что я, предполагая близость мели, велел бросить лот, но не мог достать дна и на 100 саженях. Доктор Эшшольц, ежедневно в полдень измерявший температуру морской воды на поверхности, нашел ее теперь на 2 1/2° [1,40 °С] холоднее, нежели в полдень; это послужило нам доказательством, что глубина моря с полудня значительно уменьшилась и что мы, вероятно, находились вблизи какой-нибудь неизвестной земли, которой из-за окружающего нас густого тумана не могли увидеть.
Ночью вода получила опять свой обыкновенный цвет. На следующий год я надеюсь исследовать эту страну с большей подробностью[76].
13 июня на широте 47° с. мы были настигнуты жестоким штормом от NW, продолжавшимся 12 часов и принесшим такую стужу, что куски льда падали с парусов на палубу; такая внезапная перемена температуры была для нас тем чувствительнее, что мы в продолжение нескольких месяцев непрерывно имели 24° тепла [30 °С]. С того времени, как оставили параллель 33° с., мы беспрестанно были окружены густым туманом.
18 июня, по нашему счислению, мы должны были быть вблизи Камчатки и, когда туман в 4 часа пополудни рассеялся, увидели берег в зимнем облачении. "Рюрик" находился теперь в небольшом отдалении от мыса Поворотного, и, так как погода прояснилась, я надеялся на следующий день достичь Петропавловского порта.
19 июня на рассвете направили мы курс при попутном ветре к Авачинской губе; день был ясный, берега Камчатки представляли великолепное зрелище: величественно лежали перед нами подымавшиеся до облаков остроконечные Камчатские горы, покрытые снегом вершины которых блестели в солнечных лучах. Приблизившись около полудня к Авачинской губе, мы увидели на высокой скале телеграф в полном действии; это зрелище нас чрезвычайно удивило, ибо в прежние времена на Камчатке и не помышляли о таких полезных новшествах[77].
С телеграфа на большом расстоянии виден приближающийся корабль, об этом немедленно извещают коменданта Петропавловского порта, который, таким образом, может заранее послать навстречу кораблю гребные суда с якорями и канатами; в узком входе в Авачинскую губу они бывают весьма полезны и нужны. Мы увидели идущий к нам на помощь баркас, но достигли губы при помощи ветра, который, однако, внезапно утих; так что нас принуждены были потихоньку буксировать в порт, где мы бросили якорь в 12 часов ночи.
Лейтенант Рудаков, уже два года исправляющий здесь должность начальника, выехал к нам навстречу и благосклонно обещал принять на себя заботу об удовлетворении всех наших потребностей. Как в губе, так и в порту все имело еще зимний вид, и мы тщетно искали зеленое местечко: нынешняя зима была, как уверяют, необыкновенно продолжительна. На другой день я нашел долготу порта по хронометрам 158°44'30'' в. Истинная его долгота, по наблюдениям астронома Горнера, составляет 158°48'20'' в. Такая небольшая разность в показаниях моих хронометров служит доказательством, что на верность всех определенных по ним в этом плавании долгот вполне можно положиться.
Я не стану описывать Камчатку, поскольку это делали до меня многие путешественники, скажу только кое-что о моем пребывании здесь. Первой моей заботой было починить корабль, весьма много потерпевший; особенно сильно у него была повреждена медная обшивка. Для удовлетворения этой потребности лейтенант Рудаков отпустил нам еще вполне годную листовую медь, оставшуюся от старого корабля "Диана"[78]. Медная обшивка нашего корабля, вероятно, не могла бы так скоро повредиться, если бы она была хорошего качества, но стокгольмские купцы, доставившие ее для "Рюрика", как видно, не позаботились об этом. С того времени, как я был здесь с капитаном Крузенштерном, на Камчатке произошли многие полезные перемены, и это надо приписать преимущественно распорядительности лейтенанта Рудакова.
15 июля корабль был готов к выходу, и мы ожидали только попутного ветра; весь экипаж был совершенно здоров, исключая второго лейтенанта Захарьина, который в продолжение всего путешествия страдал от болезни. Недостаток в офицерах был для меня весьма чувствителен, потому что мне пришлось стоять на вахте попеременно с лейтенантом Шишмаревым; такой тягостной корабельной службы нельзя требовать от начальника подобной экспедиции, поскольку он и без того имеет довольно дел. Это путешествие для открытий, конечно, первое, которое счастливо совершено только двумя офицерами. Болезнь заставила лейтенанта Захарьина остаться на Камчатке, и теперь мне предстояло затруднительное плавание в Берингов пролив только с одним офицером, но это отнюдь не заставило меня колебаться, так как рвение лейтенанта Шишмарева, равно как и мое, нимало не ослабело.
Вызывала печаль только невозможность полностью осуществить задуманное, так долго занимавшее мое воображение, ибо что могли мы совершить в Беринговом проливе, если один из нас всегда должен был оставаться на корабле? Естествоиспытатель Вормскиолд выразил желание остаться здесь, чтобы предпринять исследования по части естественной истории на Камчатских горах; я поручил его покровительству лейтенанта Рудакова.
Поскольку экипаж мой, состоявший только из 20 матросов, был недостаточен для предприятий в Беринговом проливе, то я получил по моей просьбе из местной команды еще 6 матросов, которых обещал привезти назад в следующем году. Российско-американская компания отпустила со мною одного алеута. Такая прибавка семи человек к экипажу была нам впоследствии весьма полезна.
Глава VIII. Плавание от Камчатки к Берингову проливу и оттуда к о. Уналашке
Отправив с нарочным государственному канцлеру [Н. П. Румянцеву] донесения о первой части нашего путешествия со всеми произведенными наблюдениями и не дождавшись почты из С.-Петербурга (которая обыкновенно приходит сюда в это время года), мы оставили Авачинскую губу, несмотря на противный ветер.
20 июля в 9 часов утра мы увидели о. Беринга; эта покрытая снегом высокая и утесистая земля живо напомнила участь знаменитого несчастного нашего мореплавателя Беринга. В небольшом расстоянии от берега мы плыли вдоль западной части острова и обогнули его северную оконечность. Из успешного наблюдения широты и долготы мы вывели широту северной оконечности западного мыса о. Беринга 55°22'17'' с. и долготу, согласную с хронометрами, 165°55'53'' в. Широта западной оконечности таким же образом найдена 55°17'18'' с., а долгота ее 165°53'23'' в. Оставив о. Беринга, я направил курс к западной части о. Св. Лаврентия.
26-го мы находились в широте 63°0' с. и долготе 171°43' з. Пользуясь благоприятным ветром, мы быстро шли вперед; с приближением к о. Св. Лаврентия хорошая погода нас оставила: мы были окружены густым туманом, сопровождаемым беспрерывной слякотью. Поскольку от самого Берингова острова пасмурная погода не позволяла делать никаких наблюдений, то мы не могли достоверно знать наше положение; по корабельному счислению мы должны были находиться неподалеку от о. Св. Лаврентия, именно в 20 милях от его SW-оконечности. Когда в 3 часа пополудни туман к N на самое короткое время прочистился, то мы увидели на NО 60° вершину высокой горы, но вскоре после этого туман опять стал непроницаемым, и мы должны были пролавировать в этом неприятном положении близ берега весь день и всю ночь; лот указывал нам дорогу. Стояние барометра при этой дурной погоде было весьма высокое.
Несмотря на все старания, употребленные при постройке "Рюрика" для предохранения его от крыс, могущих причинить большой вред во время продолжительного путешествия, я сегодня узнал, что одна крыса показалась на палубе. Поэтому тотчас приступили к травле их и убили трех, которые, вероятно, зашли на корабль в Петропавловском порту, где их бесчисленное множество. А так как там этих животных не было до прибытия корабля "Надежда", то очень вероятно, что нами убиты потомки прежних моих спутников.
27-го туман все еще продолжался; мое терпение подвергалось жестокому испытанию. Я часто замечал, что при большой высоте барометра на твердой земле бывает прекрасная погода, между тем как в одной миле от берега море покрыто густым туманом; поэтому я решил направить курс прямо к берегу, и опыт этот был удачен. Вскоре доставали лотом дно уже на 10 саженях, и это показывало близость берега; густой туман исчез, солнце просияло, погода была прекрасная, и взорам представились высокие, покрытые снегом горы. Ближайший берег был в двух милях, туман скрывал протяжение земли на О и W; "Рюрик" находился в небольшой безопасной открытой бухте. На берегу были видны люди и шалаши. Желая познакомиться с жителями этого острова, не посещенного еще ни одним мореплавателем, а также доставить естествоиспытателям случай исследовать эту мало известную землю, я предпринял туда поездку.
Немедленно были спущены на воду две четырехвесельные шлюпки, и я отправился с учеными в путь, вооружась саблями, пистолетами и ружьями. Поскольку было опасно бросить якорь в этой открытой бухте, "Рюрик" оставался под парусами, и лейтенант Шишмарев принял команду. Ветер слабо дул от SW, "Рюрик" должен был удалиться несколько от берега и вскоре скрылся в тумане. В недальнем расстоянии от берега встретилась байдара с десятью островитянами, которые без страха к нам приблизились, громко кричали, делали странные движения и, поднимая вверх лисьи меха, знаками звали нас к себе. Мы заметили скрытое в байдаре оружие и поэтому соблюдали величайшую осторожность. После некоторых приветствий, состоявших в том, что они несколько раз поглаживали себя обеими руками от лица до живота, первое их слово было: "Табако!" Я велел подать им несколько табачных листьев, которые они тотчас взяли в рот; после я видел, что они также курят из маленьких каменных трубок величиной с наперстки; взамен моих подарков они давали мне разные вещи своей работы.
После этой дружественной мены я продолжал путь к берегу, что, казалось, весьма их устрашило; они беспокойно бегали взад и вперед, и многие, вероятно женщины, удалялись в горы. Некоторые из них довольно мужественно вышли к нам навстречу, но на их лицах изображался страх, который они тщетно старались скрыть под личиной вежливости; над всем, что бы мы ни делали, они смеялись безмерно, но как только какое-либо наше движение возбуждало в них хоть малейшее подозрение, то они принимали свирепый вид и располагались либо к побегу, либо к отпору, но когда узнавали свою ошибку, то тотчас делались опять учтивыми; их лица, испачканные китовым жиром, при быстрых переходах от смеха к злобе казались чрезвычайно забавными.
Мы пристали к берегу напротив шалашей, и человек 10-15 островитян с большой готовностью помогали нам вытащить шлюпки из воды. Кажется, что остров посещается только летом, и островитяне занимаются здесь ловлей китов, моржей и тюленей, так как мы не заметили здесь прочных жилищ, а видели только небольшие шалаши, сделанные из китовых ребер и покрытые моржовыми кожами[79]. Глубокий вырытый в земле погреб, наполненный ворванью, вяленым тюленьим мясом и моржовыми клыками, доказывает, что дикари собирают здесь запасы на зиму.
Знаками они дали понять, что их настоящее жилище находится на западе за видимым мысом, куда они нас приглашали; это показание подтвердилось приходом с той стороны другой байдары, на которой находились две предурные женщины с татуированными лицами, одетые, как мужчины. Я крайне сожалел, что не понимал их языка, ибо мог бы узнать много весьма любопытного об этом народе. Эти островитяне во многих отношениях похожи на описанных Куком [прибрежных] жителей Нортонова зунда [залива Нортона]; они среднего роста, крепкого телосложения; их крайне неопрятная одежда состоит из звериных кож. Мой алеут, живший несколько лет на полуострове Аляска, утверждал, что как в языке, так и во всем прочем разница между этими обоими народами очень мала. Мы здесь видели разную европейскую железную и медную утварь; каждый островитянин был вооружен ножом длиной в аршин [71 см] и украшен крупным бисером синего и белого цвета.
Пока естествоиспытатели странствовали в горах, я беседовал со своими новыми знакомыми, которые, узнав, что я начальник, пригласили меня к себе в шалаш. Здесь постлали на землю неопрятную кожу, на которую я должен был сесть; потом один за другим подходил ко мне, обнимал, сильно тер свой нос об мой и оканчивал свои ласки тем, что плевал себе в руку и несколько раз потирал мне тем лицо. Сколь ни противны мне были эти проявления дружбы, я переносил их терпеливо и раздавал им табачные листья, надеясь, что они, занявшись этим подарком, перестанут проявлять свою нежность; однако они принимали табак с большим удовольствием и в то же время стремились возобновить свои приветствия.
Тогда я поспешно принялся за ножи, ножницы и бисер и, одаривая ими, успел отвратить от себя вторичный приступ. Но еще бо́льшая беда меня ожидала: желая меня угостить, притащили они кадку с китовым жиром (самое большое лакомство всех северных народов, живущих у морских берегов), и, как ни противна и ни вредна для европейского желудка эта пища, я мужественно за нее принялся. Это, а также еще несколько подарков, розданных между ними, закрепили нашу дружбу.
Хозяин мой, которому принадлежал шалаш и который, вероятно, был предводителем, после обеда устроил пляску; один из плясунов выступил вперед, не сходя с места, делал разные шутовские движения и ужасно кривлялся; прочие припевали то громко, то тихо песню, состоявшую только из двух тонов, а такт били на маленьких бубнах. Позабавившись таким образом с моими друзьями часа два, я пошел прогуляться в глубь острова, но из-за тумана вскоре вынужден был возвратиться. Опасаясь, что туман усилится, мы поспешили оставить остров; дикари, казалось, сожалели об этом и обещали посетить нас на корабле. Жители называют этот остров "Чибоко", а лежащую на восток от них землю [Аляску] "Киллилак".
Виденная нами часть острова выглядит весьма печально: она состоит из довольно высоких, покрытых снегом гор; нет ни одного дерева, даже мелкого кустарника, изредка между мхом пробивается мелкая трава, и немногие тощие растения поднимаются из земли; при этом мы видели несколько цветов. Оружие островитян состоит из луков, стрел и копий; два из этих последних были с хорошо отделанными стальными остриями; впоследствии мы узнали, что они получают от чукчей как это оружие, так и всю прочую европейскую утварь.
Европейцев они, кажется, никогда не видали, что мы заключили из удивления, с каким они смотрели на нас. Ничто не возбуждало в них такого внимания, как моя подзорная труба; когда же я показал им способ пользования ею и когда они увидели перед своими глазами отдаленные предметы, то их удивление возросло до неимоверной степени. В 2 часа пополудни мы благополучно прибыли на корабль и были довольны своими успехами: естествоиспытатели - собранными редкостями, а живописец - своими изображениями островитян. Остальную часть дня и всю ночь мы пролавировали при слабом ветре от SSW в самом густом тумане, не видя берега, хотя и находились вблизи него. Так как глубина уменьшается к берегу постепенно, то мореплаватель может и в туманное время смело приближаться к нему на 10 или 12 саженей глубины. Грунт состоит из мелкого песка и камешков.
28-го вечером туман рассеялся, горизонт был чист и погода прекрасная, но солнце не светило. Западный берег о. Св. Лаврентия, простирающийся от StO к NtW, лежал только в трех милях от нас, и мы узнали бухту, в которой вчера приставали к берегу. Она находится в юго-западной части острова; ее можно легко узнать по малому утесистому острову, находящемуся на западной ее стороне. Я направил курс на север вдоль западного берега о. Св. Лаврентия, имея берега Азии в виду, но мы медленно подвигались вперед, так как ветер от SW был весьма слабый. В 10 часов вечера, когда уже смерклось, к нам приблизились три байдары, на каждой из которых было 8 - 10 человек; я велел лечь в дрейф, и к нам на корабль пришло множество гостей. Беспокойство и изумление, с которыми они все осматривали, ясно доказывали, что они впервые в жизни попали на европейский корабль.
В первом вступившем на шканцы я узнал моего учтивого хозяина; он с распростертыми объятиями тотчас поспешил ко мне навстречу, сильно тер своим носом о мой нос и намазанной ворванью рукой гладил мне лицо. За разные мелочи, которые я дал этому другу, должен был принять от него ответные подарки. Вообще теперь шла деятельная мена: в полчаса матросы наменяли до 200 камлаек [камлеек, камлей] (это название, происходящее из Камчатки, означает одежду, имеющую покрой рубашки и искусно сшитую из тюленьих, сивучьих и моржовых кишок) на пуговицы и тому подобное. Эта одежда, надеваемая поверх платья, защищает от дождя и сырой погоды и очень полезна в здешнем климате; все обитатели этих стран на теплую одежду в сырую погоду надевают камлайки, и я сам испытал их пользу в этих северных широтах.
29 июля. Свежий ветер от SW вчера разлучил нас с островитянами; ночью мы плыли вдоль западного берега и сегодня в 4 часа утра увидели северную оконечность о. Св. Лаврентия, лежавшую на S от нас в одной миле. Мыс отличается высокой, отвесно подымающейся из моря скалой; немного далее к югу простирается на W низменная песчаная коса, на которой стоят жилища островитян и множество китовых ребер, врытых в землю между ними[80]. От берега отвалили три байдары, на каждой из которых находилось по 10 человек; приблизясь к "Рюрику" на расстояние 10 саженей, островитяне перестали грести и запели заунывную песню, потом один из них встал, поднял вверх небольшую черную собачку, выразительно произнес несколько слов, вынул нож, убил ее и бросил в море.
После этого обряда, в продолжение которого на байдарах царило глубочайшее молчание, они подъехали к кораблю, но только немногие отважились взойти на шканцы. Между этими и вчерашними приятелями я не нашел никакого различия; они также называют свой остров "Чибоко", а берег Азии "Вемен". Спустя час мы оставили о. Св. Лаврентия, и я направил курс к Берингову проливу. По инструкции я сперва должен был плыть в Нортонов зунд, но так как время года казалось мне для этого слишком раннее, то я надеялся по окончании исследования Берингова пролив вовремя прийти туда.
30 июля. Как только мы оставили о. Св. Лаврентия, хорошая погода исчезла, и нас снова окружил густой туман. Мы сделали опись западного берега этого острова со всей возможной точностью, но пасмурная погода воспрепятствовала определить положение каких-либо пунктов астрономическими наблюдениями. Несмотря на принятые меры предосторожности, часть экипажа из-за продолжительной сырой погоды заболела простудой и кашлем. Дважды в день матросам давали горячий чай; огонь беспрестанно горел в жилой палубе, чтобы сохранить в ней тепло и сухость воздуха, и я бдительно следил, чтобы, сменяясь с вахты, матросы снимали с себя сырую одежду и надевали сухую. Наш матрос никогда не предпримет этой предосторожности по собственному желанию; он беззаботно дает высыхать сырому платью на себе, не опасаясь дурных последствий. Мне стоило много труда приучить матросов к этому порядку; они никогда не признавали надобности в этом, им казалось, что с ними обращаются, как с детьми.
В 4 часа утра туман исчез; мы увидели о. Кинг в 8 милях; спустя 4 часа мы ясно видели мыс Принца Валлийского [Уэльского] и острова Гвоздева [Диомида]; горизонт был настолько ясен, что мы могли видеть берега Азии. Со времени нашего отплытия от о. Беринга в первый раз проглянуло солнце, и нам удалось взять несколько высот для определения долготы по хронометрам. Вычисленная по хронометрам долгота о. Кинга мало отличалась от определенной Куком; это доказывало, что мои хронометры со времени отбытия из Камчатки не переменили заметно своего хода.
Мы вычислили высоту о. Кинга в 586 футов [176 м]. С помощью свежего южного ветра мы в 2 часа пополудни находились уже между мысом Принца Валлийского и островами Гвоздева, которых как на Куковых, так и на других картах показано только три. Ясная погода помогла мне открыть четвертый, который величиной превосходит прочие и который я, считая его новым открытием, назвал островом Ратманова. Этот заслуженный офицер во время путешествия капитана Крузенштерна был моим вахтенным лейтенантом. Странно, что ни Кук, ни Клерк не видели этого острова, хотя прошли близко от него[81]. От мыса Принца Валлийского к N простирается низменная коса, на которой мы видели множество юрт и сооруженные из китовых костей помосты для вяления рыбы. Наше отдаление от берега составляло не более трех миль, поэтому мы ясно различали стоявших на нем толпами людей.
Я воспользовался ясной погодой и попутным ветром и продолжал курс вдоль берега, принимающего от мыса Принца Валлийского направление к ONO и становящегося низменным. Вся низменность была покрыта тучной зеленью; деревьев здесь, правда, вовсе нет, но растет мелкий кустарник; только на вершинах гор, находящихся вдали от берега, лежало немного снега. Множество жилищ, стоящих на берегу, служило доказательством большого населения этой страны; одна байдара, шедшая под парусом, не имела намерения подойти к кораблю и направилась к северу. Я держался так близко к берегу, как только позволяла глубина, составлявшая здесь едва 5 саженей; поэтому, находясь часто менее мили от берега, я не мог не увидеть никакой бухты или залива. По мере удаления от берега глубина постепенно увеличивается; так как глубина 11 саженей находится уже в таком отдалении от берега, что он, при его низменности, едва только видим, то неудивительно, что Кук, державшийся здесь всегда на 17 саженях глубины, вовсе не приметил этой низменности.
31 июля. Пользуясь ясной погодой, мы всю ночь продолжали опись берега, а в 3 часа утра я велел бросить якорь, милях в двух от берега на 5 саженях глубины. Мне казалось, что здесь одна бухта вдавалась далеко в землю, и я хотел исследовать ее подробнее. В 4 часа в сопровождении естествоиспытателей оставил я "Рюрика" на двух хорошо вооруженных судах и привалил к берегу против нашей якорной стоянки, около нескольких жилищ, надеясь вступить в сношения с их обитателями. Мы пошли к юртам, поставленным в ряд на берегу; нас приветствовали одни собаки, которые нисколько не встревожились нашим прибытием и стали ласкаться к нам; я нашел в них большое сходство с породой собак, употребляемых в Камчатке для езды. Мы даже взошли на крыши юрт, не встречая ни одного человека; видимые повсюду свежие следы показывали, что жители, будучи боязливее своих собак, обратились в бегство, когда заметили наше приближение.
Мы входили в жилища и нашли их опрятными и удобными. Вход был с SO-стороны; снаружи по обе стороны устроен земляной скат вышиной в 3 фута; само жилье имело по 7 футов в вышину и в ширину и 10 футов в длину; стены и потолок были обшиты тесом. С левой стороны была яма, занимавшая всю длину жилья, и в ней лежали куски черного сала величиной в квадратный фут, а возле них сита с длинными рукоятками, похожие на наши шумовки. На правой стороне был довольно узкий канал глубиной в 2 1/2 фута и длиной в 7 футов, через который надлежало пролезть, чтобы войти в узкий проход; последний имел, правда, 6 футов в вышину, но был не шире канала.
В конце прохода была дощатая стена, а в середине ее круглое отверстие 1 1/2 фута в поперечнике, через которое мы вошли в просторную комнату, имевшую по 10 футов в длину и ширину и 6 футов в вышину по стенам (в середине вышина была бо́льшая). На середине потолка было сделано четырехугольное отверстие, затянутое пузырем и служившее вместо окна. К стене, находившейся напротив дверей, были приделаны на 1 1/2 фута выше пола нары из широких досок, занимавшие третью часть комнаты; по боковым стенам были небольшие полки, на которых стояла домашняя утварь. Стены и крыши были построены из тонких бревен, внутренняя сторона которых гладко обтесана.
По этому плану были выстроены все дома, за исключением одного, имевшего еще две небольшие боковые комнаты. Их полы на 3 фута выше поверхности земли, а под полами находятся кладовые и, может быть, также собачьи конуры; в этих низких помещениях, снабженных окнами, стены и полы также деревянные, но нет нар. В жилищах повсюду раскидана всякая домашняя утварь и различные искусно выработанные изделия обитателей; особенно мне понравились двое нарт, красиво сделанные из китового уса и моржовых костей; эти нарты доказывают, что и здесь ездят на собаках.
Несколько осмотрев окрестности, мы установили, что находимся на острове, имеющем около 8 миль в длину и в ширину самое большее одну милю. Мы совершили прогулку поперек него от N к S и, дойдя до противоположного берега, увидели, что в материк на О вдается большая бухта, в которой в трех различных пунктах не было видно берега. Мы чрезвычайно обрадовались этому открытию; хотя нельзя было ожидать найти здесь проход в Ледовитое море, однако мы надеялись проникнуть довольно далеко в глубь материка и собрать некоторые важные для нас сведения.
Лежащий перед самой бухтой остров образовал в NО и SW узкий пролив; в это же самое время мы увидели, что большая лодка под черным парусом, вероятно байдара, вошла через SW-проход в залив и в О скрылась за горизонтом. Это увеличило мою радость и побудило немедленно пуститься в залив через NО-проход, который казался шире находящегося на SW; мы поспешили сесть на суда и направились к NО вдоль острова.
После плавания, продолжавшегося 1 1/2 часа, мы достигли NО-прохода, имевшего 1 1/2 мили в ширину; в середине фарватера найдена глубина в 8 саженей; вода прибывала, течение в заливе составляло 3 мили в час. Полдень уже прошел; матросы, беспрестанно трудившиеся с 4 часов утра, нуждались в подкреплении; я велел привалить к NО-оконечности, развести огонь и изготовить из английского патентованного мяса[82] похлебку, которая поспела в полчаса и была весьма вкусна. По окончании обеда мы увидели два челнока, подобных употребляемым на Алеутских островах; на каждом из них было по одному человеку; они отвалили от противоположного берега и с чрезвычайной скоростью гребли к нам.
Приблизясь на 50 шагов, они перестали грести, рассматривали нас с величайшим вниманием, сообщали друг другу замечания и, наконец, начали нас пересчитывать. Все наши старания приманить американцев на берег дружественными знаками и разными вещами были тщетны: они ударяли себя обеими руками в голову и падали ниц, как мертвые, вероятно, желая дать понять. что опасаются лишиться жизни, если к нам приблизятся.
Между тем они не имели, как кажется, понятия об огнестрельном оружии, так как, хотя видели у нас большое число ружей, поставленных в пирамиды, тем не менее приблизились к нам на расстояние рѵжейного выстрела. Одежда этих американцев была сделана из китовых кишок; они были весьма неопрятны, на их лицах изображалась свирепость. Наконец, они пустили несколько стрел в сторону своих жилищ; это, вероятно, должно было служить каким-либо условленным знаком для их товарищей.
Мы продолжили плавание к востоку в бухту, но множество песчаных мелей и течение до такой степени затрудняли наше движение, что мы в продолжение трех часов подвинулись вперед только на одну милю. Я решил в следующем году предпринять обстоятельное исследование этой страны на маленьких байдарках, которые намеревался привезти с Алеутских островов. Теперь же время было для меня слишком дорого, поскольку плавание в Беринговом проливе возможно в течение только очень короткого времени. Этот залив назван заливом Шишмарева, по имени единственного офицера "Рюрика". Узкому острову перед входом в бухту я дал название по имени нашего достойного вице-адмирала Сарычева[83].
Обогнув на возвратном пути северную оконечность о. Сарычева, мы увидели две лодки с 10 человеками на каждой, которые гребли изо всех сил, стараясь нас догнать. Одна из наших шлюпок ушла вперед, а на отставшей находился я с лейтенантом Шишмаревым и 4 матросами; вскоре американцы на своих легких байдарах догнали нас. Их дикий крик и множество оружия делали их поведение подозрительным; и в самом деле, едва мы успели взять ружья в руки, как одна из байдар подошла к нам и двое американцев ухватились за нашу шлюпку. С громким криком выразительными движениями они грозили нам своими стрелами; в это время другая байдара всеми силами старалась прийти на помощь своим товарищам. Мои матросы ожидали только приказания палить; я сам грозил им ружьем, прицеливаясь то в того, то в другого, но это не производило на них никакого впечатления: они смеялись от всего сердца и ожидали только остальных, чтобы предпринять решительное нападение. Так как превосходство совершенно не известного им огнестрельного оружия охраняло нас от всякой опасности, то мы спокойно переносили их угрозы, ограничиваясь тем, что обнажили сабли; это блестящее оружие произвело желаемое действие: они отступили и удовольствовались тем, что провожали нас до самого "Рюрика". По нашему приглашению они довольно близко подошли к кораблю и были скромны и учтивы, но, несмотря на все предлагаемые подарки, не хотели взойти на шканцы.
Их одежда состоит из коротких рубах, сшитых из оленьих и собачьих шкур; некоторые из них ходят полунагие, поскольку 10° тепла [12 1/2 °С] кажутся им уже несносным жаром; волосы на голове у них коротко острижены, головы они никогда не накрывают; в губах носят моржовые кости, которые еще более обезображивают их и без того некрасивые лица; вообще они имеют вид гораздо более дикий и свирепый, нежели обитатели о. Св. Лаврентия. На о. Сарычева мы видели громадное количество наносного леса, среди которого были такие толстые бревна, что их нельзя обнять руками. На нашем якорном месте, положение которого определено астрономическими наблюдениями, мы заметили, что течение имеет направление к NО вдоль берега; поэтому вероятно, что лес приносится сюда с юга.
Пользуясь попутным ветром и прекрасной погодой, мы снялись с якоря и плыли ночь на таком близком расстоянии от берега, что от нас не скрылась ни малейшая его излучина; поэтому можно в полной мере полагаться на верность составленной нами карты. В одной миле от берега мы находили везде 7-8 саженей глубины на песчаном грунте. Берег везде одинаково низменный и поросший травой; изредка были видны небольшие круглые возвышения, а в 15 милях от берега высокая, однако не покрытая снегом, цепь гор. Берега казались весьма населенными, так как мы приметили много землянок. Долгота по хронометрам 166°24' з., широта, выведенная из наблюдений, 66°14' с.
1 августа мы заметили, что берег, всегда низменный, принимал направление к востоку. В 11 часов мы находились у входа в широкое углубление; берег, вдоль которого мы шли, терялся из виду в О, а в N показывался высокий горный хребет. Здесь ветер внезапно утих, и мы бросили якорь на 7 саженях глубины, найдя грунт ил; ближайший берег находился на SO в 4 милях; мы заметили сильное течение к О.
Я не могу описать чувства, охватившего меня при мысли, что я, может быть, нахожусь перед входом в северо-западный проход, бывший предметом столь многих поисков, и что судьба избрала меня для открытия его. У меня появились крайняя нетерпеливость и беспокойство, еще увеличившиеся от наступившего совершенного безветрия. Чтобы пристать к земле и рассмотреть с какой-либо высоты направление берега, я велел снарядить две шлюпки, чему наши естествоиспытатели весьма обрадовались. В 2 часа пополудни мы были уже в пути; глубина уменьшалась постепенно, в полумиле от берега было еще 5 саженей. Мы привалили без затруднения близ небольшого возвышения. Я немедленно взошел на него и не увидел берега во всем проливе; усмотренные же на севере высокие горы образовали либо острова, либо отдельный берег.
С возвышения я мог на большое пространство обозреть землю, состоявшую из обширной равнины, пересекаемой болотами, небольшими озерами и рекой, извивающейся в бесчисленных излучинах и впадавшей неподалеку от нас в море. Все пространство, которое охватывал взгляд, было покрыто зеленью, в иных местах виднелись цветы, а снег показывался только в большом отдалении на вершинах гор; сняв дерновый покров не более как на 1/2 фута глубины, мы увидели, что земля была совершенно мерзлая[84]. Я было намеревался продолжать на шлюпках исследование берега, но меня удержало от этого большое число байдар, шедших с востока вдоль берега прямо к нам.
Вскоре вблизи привалили к берегу 5 байдар, на каждой из которых было 8 - 10 человек, вооруженных копьями и луками. На носу каждой байдары был выставлен лисий мех на длинном шесте, которым дикари махали, громко крича. Приказав матросам приготовиться к отпору, я с учеными пошел навстречу американцам, которые, заметив это, сели на землю наподобие турок в кружок; двое предводителей сидели отдельно от прочих. Будучи хорошо вооружены, мы вступили в кружок и заметили, что хотя они оставили большую часть своего оружия на байдарах, однако скрывали в рукавах длинные ножи; на их лицах изображались недоверчивость, любопытство и удивление; они говорили весьма много, но, к сожалению, мы не могли понять ни одного слова.
Желая доказать им мое дружественное расположение, я велел раздать между ними немного табака; предводители получили двойную порцию; удовольствие, которое этот драгоценный подарок доставил, было весьма приметно; первые из получивших табак были столь хитры, что потихоньку переменили свои места в надежде получить его вторично. Чрезвычайно странно было видеть этих дикарей, сидящих в кругу и курящих табак из белых каменных трубок, снабженных деревянными чубуками. Удивительно, что употребление табака проникло даже и в эту страну, которую еще не посещал ни один европеец; американцы получают его, как и другие европейские товары, из Азии от чукчей.
Обоих предводителей я одарил ножами и ножницами; последние, будучи им совершенно неизвестны, доставили особенное удовольствие, когда они узнали, что могут ими стричь себе волосы; ножницы переходили по всему кругу из рук в руки, и каждый испытывал их остроту на собственных волосах. Эти американцы, вероятно, в первый раз видели европейцев, и мы рассматривали друг друга с большим любопытством. Они несколько выше среднего роста, крепкого сложения; все движения весьма живы; они, кажется, склонны к шуткам и имеют вид необузданный, но не глупый; лица их безобразный неприятны, отличаются маленькими глазами и выпуклыми скулами; по обеим сторонам рта они имеют дыры, в которых носят моржовые кости, украшенные бисером. Длинные волосы лежат на плечах, но макушка острижена весьма коротко, голова и уши украшены бисером.
Их одежда сшита из кож, на покрой так называемой камчатской парки [верхней одежды их оленьих шкур], с тем только различием, что в Камчатке она спускается до ступней, а здесь едва покрывает колени; кроме того, они носят длинные шаровары и маленькие полусапожки из тюленьей кожи.
Здесь было лето, хотя термометр показывал и в полдень не более 8° [10 °С] тепла. Американцы были большей частью босые и не имели на себе почти никакой одежды. Число их около нас беспрестанно увеличивалось; так как я заметил, что еще множество байдар идет к нам с востока, то, чтобы избежать необходимости обороняться с 15 человеками против нескольких сот, я счел благоразумнейшим возвратиться на корабль, куда наши новые знакомые провожали нас, громко выражая свое удовольствие, что их байдары шли скорее наших шлюпок. На берегу мы заметили круглую каменную башню, имевшую от трех до четырех саженей в вышину и одну сажень в поперечнике; я очень сожалел, что не мог осмотреть ее.
Американцы не отважились взойти на палубу, а остались около корабля и меняли различные свои мелочные изделия на ножи, зеркала, табак и пр. Они не хотели нам уступить свои меха, потому что мы не могли дать им длинные ножи, на которые только они меняют меха чернобурых лисиц. Они мастера в производстве мены, торгуются чрезвычайно скупо, советуются между собой и крайне радуются, когда думают, что им удалось кого-либо обмануть; несколько старых женщин, бывших на байдарах, умели торговаться еще лучше; во время мены они так много смеялись и шутили, что казалось, будто мы окружены веселыми островитянами Южного моря, а не степенными обитателями Севера.
Их оружие состоит из копий, луков, стрел и ножей длиной в два фута, хранящихся в ножнах; это воинское вооружение, которого они никогда не снимают, доказывает, что они находятся в беспрерывной войне с другими народами. Их весьма хорошо выделанные железные копья похожи на те, которые русские продают чукчам; бисер, которым они украшаются, такой же, как употребляемый в Азии, из чего можно заключить, что эти американцы находятся в торговых сношениях с чукчами.
В 7 часов поднялся от S легкий ветер, которым я немедленно воспользовался и направил курс к проливу. Американцы, следовавшие за нами на байдарах, указывали на свои меха, знаками давая понять, что мы найдем их много в тех местах, куда теперь отправляемся; один из них повторял притом весьма часто слова: "Янни-о-о!" - и указывал то на корабль, то на вход в пролив. Широта якорной стоянки была по корабельному счислению 66°42'30'' с., а долгота по хронометрам 164°12' з. Во время стояния на якоре течение было постоянно к NO 1 1/2 мили в час. С заходом солнца американцы нас оставили. Мы плыли всю ночь к востоку; глубина постепенно становилась больше, и наша надежда возрастала. Всю ночь я не сходил с палубы и с нетерпением ожидал утренней зари.
2 августа с наступлением дня наша нетерпеливость достигла высочайшей степени: я велел одному матросу подняться на марс, и он объявил, что на О ничего не видно, кроме открытого моря. На севере мы увидели высокую землю, имевшую направление к востоку и бывшую продолжением того самого берега, который лежал на N от вчерашней нашей якорной стоянки. Так как мы открыли и на S низменный берег, имевший также направление к О, то более не сомневались, что находимся действительно в широком проходе, чему крайне обрадовались, тем более что и теперь все еще видели на востоке открытое море. Поскольку ветер зашел к SO, то мы были принуждены лавировать. Погода была прекрасная; широта в полдень 66°35'18'' с., долгота 162°19' з. В 5 часов вечера мы увидели берег уже в нескольких пунктах, вся надежда была только на одно открытое место между высокими горными хребтами.
3 августа в продолжение ночи мы дошли до этого места; но пасмурная погода принудила нас бросить якорь на 8 саженях глубины, где мы нашли грунт ил. Когда в полдень погода выяснилась, то мы увидели, что находимся перед проходом, имевшим 5 миль в ширину и высокие утесистые берега. Мы еще не оставляли надежды открыть проход в Ледовитое море, тем более что этот пролив, по-видимому, сливался с горизонтом. Прилив и отлив правильно переменялись, а течение было сильнее из пролива, нежели в него. Мы снялись с якоря, поплыли к проливу, и когда прошли узкое место, то бросили опять якорь на 7 саженях глубины, найдя грунт глинистый. Наша якорная стоянка была ограждена от всякой опасности; на карте она обозначена с точностью. Земля, лежавшая вправо от нас при входе в пролив, была островом, имевшим 7 миль в окружности.
Хотя к северу от нас было видно открытое море, но когда с ялика, посланного для бросания лота, не нашли нигде более 5-6 саженей глубины, то уменьшилась моя надежда проникнуть далеко этим проливом. Я решил сегодня дать отдых матросам, чтобы завтра с новыми силами предпринять исследование этого пролива или этой бухты; между тем мы предприняли прогулку на остров, названный мною по имени нашего естествоиспытателя Шамиссо.
С оконечности этого довольно высокого острова открывался обширный вид на все окрестности. Берег имел, как казалось, непрерывное протяжение на S; к N было видно только открытое море; в О остров Шамиссо отделяется от материка каналом, имеющим в самом узком месте 5 миль в ширину. Окружавший нас берег был высок и утесист, снег нигде не заметен, высоты были покрыты мохом, а у берегов росла тучная трава. Точно таков же был о. Шамиссо, на котором мы выбрали покрытое травой местечко и расположились пить чай. Погода была прекраснейшая, мы имели 12° тепла [15 °С]. На косе мы нашли несколько вырытых в земле ям, выложенных древесными листьями и наполненных тюленьим мясом; вероятно, американцы имеют здесь свое пристанище для звериной ловли, а для обозначения этого места соорудили небольшую, впрочем дурно выстроенную, каменную пирамиду.
Остров, к которому можно пристать только в одном месте, возвышается из воды почти отвесно; окружающие его на западе утесы и острова обитаемы бесчисленным множеством морских птиц, а большое количество найденной повсюду яичной скорлупы доказывает, что здесь водятся лисицы, разоряющие птичьи гнезда. Зайцев и куропаток мы видели множество. На местах, защищенных от северного ветра, растет несколько ив вышиной в 2-3 фута; кроме них мы не нашли по всему Берингову проливу ни одного дерева. Возвращаясь на корабль, мы видели нескольких тюленей, расположившихся на больших камнях на западной стороне острова.
4 августа в 6 часов утра я с учеными и лейтенантом Шишмаревым оставил "Рюрика" на двух шлюпках; мы все вооружились и запаслись припасами на несколько дней. Перед отходом я взял несколько высот для хронометров и нашел долготу якорного места 161°12'20'' з., широта по многим наблюдениям определена 66°13'25'' с. Погода была прекрасная, дул слабый ветер от S; поставив все паруса, мы обогнули мыс, лежавший на NW от нас, и направились к северу вдоль берега, стараясь держаться к нему как можно ближе. В 50 саженях от берега мы нашли 2 1/2 - 3 сажени глубины на весьма хорошем грунте.
Корабли могут здесь стоять на якоре и производить починки в такой же безопасности, как и в самой лучшей гавани, тем более что в разных местах глубина позволяет подходить к самому берегу. До полудня мы прошли 14 миль, я велел привалить к берегу, чтобы взять полуденную высоту солнца. Берег был высок и утесист; с вершины небольшой горы, на которую взошли, мы увидели, что находимся на узкой косе и что берег, простирающийся к N, по-видимому, соединяется с лежащим на О.
Это нечаянное открытие сильно нас опечалило; однако нам оставалась еще некоторая, хотя небольшая, искра надежды, поскольку соединение берега было видно не везде. Взяв углы и пеленги для описи берега, мы направились на восток к противоположному берегу; в середине фарватера мы имели 5-6 саженей глубины, но с приближением к берегу она значительно уменьшилась, и я, опасаясь сесть на мель, поворотил на N, прямо к берегу, усмотренному нами в полдень с вершины горы; когда же мы подошли к нему на расстояние 100 саженей, то нашли опять не более 1 сажени глубины.
День уже кончался, и матросы устали; я велел баркасу стать на якорь, а мы сами поехали к берегу на байдаре[85]; так как и эта последняя не могла привалить, то мы прошли вброд еще саженей 20. Здесь мы расположились на ночлег и немедленно изготовили из английского патентованного мяса похлебку, которая особенно была приятна из-за порядочной прохлады. О-в Шамиссо лежал на S в 18 милях; со всех сторон мы видели берег, исключая только небольшое пространство на О, где море еще казалось открытым. Таким образом, я должен был оставить надежду найти здесь проход.
Земля не доставила нам большого удовольствия; она поднимается сразу у самого берега на 120 футов и в виде плоской возвышенности, покрытой мохом, простирается насколько взором охватить можно. Трава растет только на скате берега. Ночью началась буря с дождем; мы укрылись под нашей байдарой. 5 августа погода была дурная; я отложил дальнейшее исследование до благоприятного дня, и мы возвратились на корабль. 6 августа я исследовал проход, находящийся к О от острова Шамиссо, и не нашел в фарватере нигде более 5 саженей глубины.
7 августа в 8 часов мы оставили "Рюрик" при свежем ветре, чтобы исследовать восточную часть бухты. До полудня мы прошли так далеко вперед, что видели впереди соединение берегов; еще в целой миле от него глубина уменьшилась до 5 футов, и исчезла даже надежда открыть устье какой-либо реки. Мы нашли удобное для привала место; течение образовало здесь небольшую косу, около которой глубина была достаточная, чтобы баркас мог подойти к самому берегу, и я решил здесь переночевать. Вблизости от того места, где мы вышли на берег, находились две небольшие хижины нескольких футов вышины; каждая состояла из четырех столбов, покрытых моржовыми кожами.
Казалось, что они служат только хранилищем орудий и снарядов, употребляемых в звериных промыслах; мы нашли здесь весьма искусно выделанное оружие, я взял несколько стрел и на место их положил ножи и топор, на топорище которого было вырезано имя корабля и год. Американцы, вероятно, посещают это место в удобное для звериной ловли время. Берег мало-помалу возвышается и достигает значительной высоты, но покрыт тучной зеленью только близ воды, а выше - мохом.
8 августа. Мы провели неприятную ночь посреди бури и дождя; так как и утро не предвещало лучшей погоды, то я решил возвратиться на корабль, но едва мы успели проплыть половину пути, как начался жестокий шторм от SO; в баркасе открылась сильная течь, и мы употребили все усилия, чтобы опять достичь того места, которое оставили незадолго перед этим. Мы промокли насквозь, и, найдя здесь, как и везде в этих странах, большое количество плавника, я велел развести огонь; мы высушили свое платье и сготовили похлебку. Кажется, что судьба послала этот шторм, чтобы доставить нам случай сделать здесь одно достопримечательное открытие, которым мы обязаны доктору Эшшольцу. Хотя мы во время первого привала много прогуливались, но не заметили, что ходим по ледяным горам.
Доктор, предприняв теперь более дальнюю прогулку, с удивлением увидел, что одна часть берега обрушилась и он состоит из чистого льда. Узнав об этом, мы, запасшись лопатами и пешнями, отправились для исследования этого дива; вскоре мы дошли до одного места, где берег возвышается над морем почти отвесно на 100 футов, а потом, наклонно поднимаясь, простирается вдаль. Мы видели здесь громады чистейшего льда в 100 футов вышины, которые были покрыты слоем, поросшим мохом и травою. То место, которое обрушилось, подвержено теперь влиянию воздуха и солнечных лучей. Множество мамонтовых костей и клыков (в числе которых нашел я один прекраснейший), выступавших на поверхности таявшего льда, служит неоспоримым доказательством, что этот лед первородный.
Покрывающий эти горы слой имеет не более полуфута в толщину и состоит из глины, смешанной с песком и с землей. Лед мало-помалу тает под этим слоем, так что он скатывается вниз, продолжая и там питать приятнейшую зелень. Можно предвидеть, что по прошествии многих лет эта гора вовсе исчезнет, а ее место займет зеленеющая долина[86]. По достоверному наблюдению мы определили широту косы 66°15'36'' с.
9 августа погода была прекрасная, и мы оставили в 6 часов утра это место. По прибытии на корабль я узнал, что в наше отсутствие к "Рюрику" приближались две байдары, но были отогнаны ружейным выстрелом, ибо из-за малочисленности остававшейся на корабле команды было дано приказание отнюдь не допускать американцев к кораблю. Так как описанное достопримечательное открытие было сделано доктором Эшшольцом, то по нему я и назвал исследованную нами губу. Берега ее кажутся необитаемыми, но надо полагать, что они посещаются в известные времена года для звериного промысла. Я не сомневаюсь, что между высокими горами есть река, однако мелководие не позволило ее исследовать.
Позади восточной части залива Эшшольца виден высокий горный хребет. Прилив здесь продолжается 7, а отлив 5 часов; во время полнолуния вода подымается до 6 футов. Течение бывает во время отлива 1 3/4, а во время прилива 1 1/4 мили в час. Прилив и отлив происходят правильно, последний быстрее первого. Во время сильного шторма от SО, бывшего 8 августа, высота барометра была 30 00 [762,0 мм].
10 августа я намеревался оставить залив с наступлением дня, но мне воспрепятствовали дождь и чрезвычайно пасмурная погода, во время которой нельзя было даже видеть берега. В 4 часа пополудни погода несколько прояснилась, и мы оставили залив Эшшольца при свежем ветре от SSO. Теперь я желал исследовать берег, лежавший от нас на S, и поэтому направился туда; чтобы не упустить из виду ни малейшего углубления и продолжать опись без перерывов, я с наступлением сумерек велел стать на якорь. Мы находились в 7 милях от лежащего на S берега; глубина была 7 саженей, грунт ил; о. Шамиссо лежал на NO 41° от нас в 18 1/2 мили. На SO 82° от нас находилась чрезвычайно высокая гора, вершина которой имела вид шапки. Нас посетила байдара, в которой было 8 человек, и нам показалось, что мы одного из них где-то уже видели.
Американцы обращались с нами весьма презрительно, предлагая в замену показываемых им вещей только лоскутья собачьих и крысьих шкур; когда же они заметили, что мы издеваемся над их товарами, то и они начали смеяться от всего сердца, переговорили между собой и, наконец, посоветовали нам вдевать эти лоскутья в нос и уши. Они не отваживались взойти на корабль, наблюдали каждое наше движение и всегда были готовы обратиться в бегство; получив от меня в подарок несколько ножей и будучи весьма довольны, они нас оставили.
11 августа в 5 часов утра, пользуясь ясной погодой, мы вступили под паруса. Я направил плавание вдоль берега к WSW, потому что исследование к О я считал излишним, поскольку с оконечности о. Шамиссо повсеместно ясно был виден берег. Вскоре мы приблизились к мысу, который, как мне казалось, образовал вход в губу; обогнув мыс и усмотрев свою ошибку, я назвал его мысом Обманчивым. Мыс этот весьма заметен, ибо одна сторона его состоит из высокой, круглой, отвесно поднимающейся из моря скалы. У берега стояло множество байдар, из которых некоторые приблизились к нам. Американцы весьма искусно обманывали, поэтому я имел еще одну причину назвать этот мыс Обманчивым. На байдарах были также две молодые недурные девушки с украшениями из синего бисера в ушах; впрочем, одежда их мало отличалась от мужской; они имели на руках толстые железные или медные кольца; длинные волосы были сплетены в косы и обвиты вокруг головы.
Когда мы обошли мыс Обманчивый, то увидели низменный берег, который терялся из виду на S; в большем отдалении показывались высокие горы, и я направил туда свой курс в надежде найти значительную реку; но так как глубина уменьшилась, то я в 2 часа пополудни стал на якорь на 5 саженях глубины. В 6 милях к W был виден низменный берег, имевший направление сперва к N, а потом к NО; на SО мы видели высокий берег, находящийся в окрестности мыса Обманчивого и простирающийся к W, где он делается совершенно низменным; на SW было открытое море.
Дорожа каждой минутой хорошей погоды, я велел немедленно приготовить два гребных судна и предпринял со всеми моими товарищами поездку в ту сторону, где, как казалось, был морской пролив. Конечно, сегодня было уже поздно предпринимать исследование, но мы решили начать его с рассветом, переночевав на берегу; однако едва мы отъехали 200 саженей, как настал густой туман, принудивший нас возвратиться на корабль. Мы заметили скорость течения, которое составляло в час 1 1/2 мили; отлив продолжался 7 часов, а прилив 4 часа.
12 августа в 4 часа утра мы предприняли во время прекрасной погоды вторичную поездку к проливу; так как глубина значительно уменьшалась, то мы были принуждены взять другое направление, которым подошли к берегу, находившемуся в 4 милях от корабля на W. Мы вышли на берег неподалеку от небольшой речки, вытекающей, как казалось, из озера; берег, хотя и высокий, был болотист. Здесь мы разделились на две партии: я с лейтенантом Шишмаревым пошел по берегу к S, надеясь проникнуть до пролива, а естествоиспытатели отправились в глубь земли, чтобы заняться ботаническими изысканиями; оставшиеся матросы между тем готовили обед.
Пройдя около 4 миль, мы достигли мыса, где берег внезапно принимает направление от S к W и становится гораздо выше; с одного возвышения я увидел широкий рукав, в который втекала вода из моря и потом разливалась по многим излучинам между горами; это породило надежду, что по рукаву можно пройти на гребных судах и проникнуть далеко вглубь. В то же время мы приметили, что у самого берега была достаточная для наших судов глубина, а в середине рукава она еще увеличивалась; ширина его была от 1 до 1 1/2 мили, течение правильно переменялось и составляло в некоторых местах 2 мили в час.
Вскоре мы открыли хижину, из которой к нам навстречу вышли два американца, один старик, другой - мальчик 16 лет, вооруженные луками, стрелами и копьями. Пройдя половину расстояния от хижины, они взошли на возвышение и заняли там крепкую позицию, натянули свои луки и целили в нас стрелами, а старик кричал что-то ревущим голосом. Имея с собой трех матросов и полагая, что, может быть, их устрашило это превосходство сил, я приказал всем остановиться, снял с себя оружие и пошел один к этим героям; как только они увидели меня безоружным, то тотчас бросили свое оружие. Мы сердечно обнимались, несколько раз взаимно и сильно прикасались носами; я доказал мое дружественное расположение, подарив им нож и зеркало.
Однако они не могли побороть боязнь; когда я позвал к себе своих матросов, то их недоверчивость проявилась снова, они нацелили стрелы на моих спутников и закричали, как прежде. Я отослал матросов и подал знак лейтенанту Шишмареву, чтобы он подошел без оружия; они приняли его, как и меня, и пригласили нас в свое жилище. Мы вошли в небольшой шалаш, имевший вид конуса и сделанный из моржовых кож; в углу сидела женщина с двумя детьми. Подле шалаша стояли две лодки, одна весьма маленькая, похожая на лодки, употребляемые на Алеутских островах, а другая большая, могущая поднять 10 человек. Лежавшие здесь во множестве различные меха служили доказательством, что эти люди занимаются звериной ловлей.
16-летний мальчик, сын хозяина, имел очень приятное лицо, выражавшее большую живость и любопытство; он стал особенно внимателен, когда заметил, что мы записываем их названия различных вещей; с большим удовольствием он называл нам всякие вещи на своем языке и прилежно смотрел, как мы записывали эти слова на бумаге. Жене американца не понравилось, по-видимому, ничего, кроме моих медных пуговиц, которые она хотела тайком оторвать; так как это ей не удалось, то она послала своих детей; они, завернутые в меха, ползали вокруг меня, как медвежата, и старались откусить мои пуговицы. Чтобы спасти их, я подарил ей зеркало; оно вызвало большой спор между ними, все семейство вдруг захотело смотреться; я вмешался и дал одному за другим любоваться своим лицом; каждый, не узнавая сам себя, искал позади зеркала чужого.
После этого хозяин постелил на земле вне палатки моржовую шкуру и, пригласив меня сесть на нее, подарил каждому из нас по куньему меху, получив в замену различные вещи, между которыми ему особенно нравился табак. Его жена была украшена, как и виденные прежде женщины, медными и железными кольцами на руках и бисером на голове. Я постарался дать уразуметь американцу, что я желаю знать, далеко ли этот рукав простирается. Наконец он меня понял и дал ответ следующим образом: сел на землю и показывал, как будто сильно гребет, девять раз переставал грести и столько же раз смыкал глаза и ложился головой на руку. Итак, я знал, что мне надо девять дней, чтобы этим рукавом достичь открытого моря; от радости я подарил ему еще несколько ножей, и мы поспешно возвратились к нашим судам, куда отец и сын нас проводили.
Старик был среднего роста и крепкого сложения; большими скулами и маленькими глазами он походил на всех здешних обитателей, так же как и вырезанными под нижней губой двумя дырками, которые были украшены моржовыми костями; эти дыры особенно обезображивают человека, когда кости вынимаются, поскольку тогда слюна беспрестанно течет по бороде. Оба провожали нас в легких кожаных рубахах, босоногие, с непокрытой головой. По пути мы с живостью беседовали и записывали множество слов из их языка; мы нашли, что слова эти имеют сходство с собранными Куком в Нортоновом зунде. На мой вопрос, откуда он получил бисер синего цвета, подержанный нож и другие европейские изделия, он указал мне на вход в залив, которым приходят к ним на лодках люди, меняющие бисер, табак и дерево для луков и стрел на меха и готовую одежду.
Способ мены он объяснил весьма понятно: приезжий кладет на берег несколько товаров и удаляется; американец приходит, рассматривает эти вещи, кладет подле них столько мехов, сколько за них примерно хочет дать, и также уходит; затем опять приближается приезжий, осматривает, что ему дают, и, если доволен, берет меха, оставляя свои товары; в противном случае не берет ничего, удаляется еще раз и ожидает от покупщика прибавки. Таким образом, весь торг производится безмолвно; нет сомнения, что чукчи выменивают здесь меха для торговли с русскими.
После этого мои три матроса присоединились к нам, чего американцы до крайности перепугались и хотели бежать; дружественное обхождение первых вскоре совершенно успокоило их, и мы рука об руку продолжали свой путь со смехом и шутками; при всем этом расположение духа дикарей казалось мне весьма принужденным. Наш разговор был прерван появлением зверька; в Сибири он называется яврашкой[87]; американцы, делающие из шкур этого зверя, находящегося здесь во множестве, свои прекрасные летние платья, называют его "чикчи". Мы старались поймать его для нашего собрания произведений природы, что нам едва ли удалось бы без помощи наших друзей, которые умеют бегать очень быстро; они с торжеством принесли зверя и от всего сердца смеялись над нашей неловкостью. Продолжая идти вперед, я увидел кулика и, желая знать, знакомо ли нашим спутникам огнестрельное оружие, убил его.
Выстрел привел их в величайший страх, они смотрели друг на друга и не знали, оставаться ли им или бежать; когда же увидели, что им не причинено никакого вреда, то ободрились и стали осторожно поглядывать на мое ружье; старик, до того времени несший его, поспешно отдал хозяину. Застреленный кулик, к которому он не отваживался прикоснуться, вселил в него величайшее уважение к этому ужасному оружию; отец и сын не переставали выражать свое удивление. Недалеко от нашего привала с нами повстречался Хорис, имевший в руках свою тетрадь, в которой были нарисованы здешние американцы.
Увидев это, наши приятели безмерно радовались; но их изумление достигло высочайшей степени, когда Хорис, не останавливаясь, слегка начертил лицо старика. Дойдя до своего привала и найдя похлебку готовой, мы сели обедать, между тем как наши приятели удивлялись множеству совершенно незнакомых вещей; особенно странным показалось им употребление ножей, вилок и тарелок. Мы дали им мяса и сухарей, но они не ели, а спрятали. Как только мы отобедали, то уложили все вещи и, имея попутный ветер, поплыли к проливу.
Мы обогнули мыс, который образует вход в рукав и от которого берег сразу принимает направление к западу. Но наши старания проникнуть далеко вперед были тщетны, потому что мы ежеминутно встречали мели. Все-таки я был уверен, что в рукаве должен быть фарватер, так как мы часто находили подле самой мели 2-3 сажени глубины, да и течение было довольно сильное, по 2 мили в час. Это множество мелей произошло от сильного течения, которого здесь никак не могло бы быть, если бы рукав замыкался недалеко. Поэтому я считаю, что повествование американца справедливо и что этот рукав либо течет в Нортонов зунд, либо соединяется с заливом Шишмарева[88].
Промучившись несколько часов, мы пристали к берегу неподалеку от шалаша нашего приятеля; я велел разбить палатку, чтобы до крайности утомленные матросы могли отдохнуть, мы же укрылись под вытащенной на берег и опрокинутой байдарой; чашка чая была для каждого истинным наслаждением. Наш американец, кажется, испугался, видя нас в своем соседстве, немедленно уложил и дом и скарб в большую лодку и, соблюдая крайнюю тишину, оставил со всем семейством здешний берег. Я видел, как он шел по рукаву на веслах, поворачивая то вправо, то влево, вероятно обходя известные ему мели, и как, наконец, после многих поворотов, он вышел на противоположный берег, где поставил свой шалаш.
Мы часто пробовали воду в рукаве и нашли, что она солона, как морская. Лучшей погоды, чем мы имели сегодня, желать нельзя: ни малейшее облачко на затмевало великолепное синее небо. Обитатель Берингова пролива также может сказать: "Природа прекрасна!" К вечеру наш приятный покой был прерван извещением от часового, что 8 байдар идут под парусами к нам; мы уже видели раньше с одной высоты их отплытие из окрестностей мыса Обманчивого.
Так как наше оружие было в совершенном порядке, то мы спокойно ожидали их появления. В каждой байдаре было по 12 человек; они привалили к южному мысу рукава прямо против нас в расстоянии неполной мили; вытащили байдары на берег и превратили их в шалаши. Американцы развели несколько огней и расположились около них; их собаки, которых было множество, бегали по берегу. Это соседство могло в самом деле сделаться опасным, потому что со мной было только 14 человек, а необходимость требовала употребить несколько часов на отдых; поэтому я поставил трех часовых и отдал приказание палить при малейшем подозрении; все прочие легли, имея подле себя заряженные ружья; дикари сидели вокруг огней, кричали и били в барабан.
Поскольку дальнейшее исследование рукава заняло бы из-за многих мелей слишком долгое время, я отложил его до следующего года, надеясь тогда продолжить на маленьких байдарах, которые хотел взять из Уналашки. Залив этот я назвал заливом Доброй Надежды [Гудхоуп], ибо мог надеяться сделать здесь любопытные открытия. Северный берег рукава поднимается до значительной высоты, но чем далее уходит в глубь материка, тем становится низменнее, и там встречается множество малых озер и речек. Южный берег рукава повсюду низменный, насколько можно охватить взором, и становится гористым только милях в 15-ти от нашего привала. Земля везде покрыта зеленью, но кустарника нет нигде.
В час пополуночи мы пустились в путь; еще горели огни у дикарей, еще слышно было их пение, сопровождаемое барабанным боем, и это, в сочетании с ночной темнотой, скрыло от них наше отплытие. Выбравшись из канала, мы направились к кораблю, и так как не могли ничего видеть, то старались править вдоль берега.
Едва мы пробыли полчаса в пути, как попали на мель, потому что наступил отлив и все места, через которые мы прежде могли пройти, превратились в песчаные мели; мы слышали, как свирепствовали вокруг нас буруны. Мы стали грести в другом направлении, но вскоре опять наткнулись на мель, где яростные волны угрожали поглотить нас.
Наступивший жестокий ветер увеличил опасность нашего положения, в шлюпке открылась сильная течь; беспрестанно отливая воду, мы до крайности истощили свои силы. Байдара, на которой находились наши ученые, отстала от нас; несколько произведенных ими ружейных выстрелов, извещавших нас об опасности, в которой они находились, делали наше положение в самом деле ужасным, ибо хотя мы и ответили им выстрелом же, но не могли подать никакой помощи. Наконец, рассвет пришел нам на помощь; мы увидели путь, которым надо было идти, чтобы избежать бурунов; тогда и байдара, борясь с волнами, приблизилась к нам. Матросы употребили последние усилия, чтобы пересечь бурун (что было единственным средством пройти по нему, избегая опрокидывания), и таким образом мы спаслись.
Кожаная байдара, будучи легче нашего баркаса, пробралась с меньшим трудом. Хотя мы ясно видели корабль, но до него оставалось еще две мили. А утомленные матросы с крайним трудом могли грести против жестокого ветра; наконец, этот последний утих, и мы при невероятных усилиях достигли "Рюрика" 13 августа утром. Нашим спасением мы обязаны только мужеству матросов, и я с большим удовольствием торжественно свидетельствую здесь, что в продолжение всего путешествия я был совершенно доволен поведением всего экипажа. Неустрашимое мужество и твердость духа матросов всегда меня радовали. Поведение их везде было примерным; как в местах известных, так и в новых странах видно было их тщательное старание предотвратить всякое дурное о себе мнение. Таким образом и самое затруднительное предприятие, совершаемое с русскими матросами, обращается в удовольствие.
Когда ветер в 5 часов утра совершенно утих, то нас посетили на двух байдарах американцы, которые всячески старались обманывать нас при мене и от всего сердца смеялись, когда это им не удавалось. Общее обыкновение показывать сперва самый плохой товар они переняли, вероятно, от чукчей. Когда мы не захотели ничего более выменивать, то они вытащили из своих лодок несколько мехов чернобурых лисиц, которые мы выменять не могли, поскольку их отдавали только за большие ножи, которых у нас не было. Один из них, молодой и крепкого сложения человек, которого я считал за начальника, поскольку все его повеления исполнялись с точностью, после многократных приглашений и сделанных ему подарков отважился взойти на шканцы; он один из всех жителей зунда обнаружил такое мужество. Удивления, выражаемого им при осмотре многих новых для него предметов, никак нельзя описать. Мы подали ему аспидную доску, стараясь знаками внушить ему, чтобы он начертил направление мыса; он взял грифель и действительно начертил мыс, лежащий у южного входа в зунд, изобразив этот мыс в виде закругленной оконечности, на которой нарисовал множество жилищ, названных им "Кеги".
На его байдаре мы увидели железное копье, которое я признал сделанным на одном из сибирских заводов, где они приготовляются для мены с чукчами. Когда наступило время их обеда, то они положили на середину лодки убитого незадолго перед тем тюленя и разрезали ему брюхо; каждый по очереди совал голову в разрез и высасывал кровь. Вдоволь напившись таким образом, каждый отрезал себе по куску мяса и ел его с большим удовольствием. Легко можно представить, каковы были во время этого обеда их лица, и без того некрасивые.
В 9 часов утра при ясной погоде начал дуть слабый ветер от О, и мы, нимало не медля, снялись с якоря, чтобы идти вдоль берега к N. Широта якорного места была определена по наблюдениям 66°16'39'' с., а долгота 163°41' з. Склонение компаса 27° W. Берег от залива Доброй Надежды принимал направление к северу, но так как мелководье не позволяло приблизиться к берегу, то мы были вынуждены довольствоваться наблюдением его с салинга. В 10 часов мы увидели крайнюю оконечность берега на SW 85°. Мыс лежал в 6 милях от нас и образовал южный вход в зунд. Я наименовал его Эспенберг, по имени моего друга врача, сопровождавшего капитана Крузенштерна во время его путешествия вокруг света. Отсюда направил я ночью курс к северным берегам.
14 августа в 8 часов утра дошли мы до мыса, образующего северный вход в зунд и названного мною именем Крузенштерна. Виденные мною при входе в зунд берега, которые я посчитал островами, были очень высоки: на простирающейся к W низменной косе находилось множество жилищ, и мы видели бегающих взад и вперед по берегу людей и две байдары, тщетно старавшиеся нас догнать. На одной высоте мы увидели строение, похожее на европейский магазин [склад]; землянки на косе имели вид маленьких курганов, огороженных китовыми костями.
По данной мне инструкции я должен был отыскать безопасное якорное место в Нортоновом зунде и в будущем году оттуда продолжать исследование берега, но так как счастье привело меня в неизвестный доныне зунд, в котором имеется множество безопасных мест и от которого сухопутная экспедиция должна быть гораздо любопытнее и важнее, нежели от Нортонова залива, то счел я теперь плавание туда совершенно излишним. По общему желанию всех моих спутников новооткрытый зунд назван зундом Коцебу. Я твердо надеюсь, что этот зунд поведет меня в будущем году к другим открытиям, и хотя нельзя с достоверностью ожидать отыскания северо-западного прохода, я считаю возможным проникнуть гораздо дальше на восток, особенно если берег имеет большие углубления. Этот зунд должен со временем доставить значительные выгоды для торговли пушными товарами, которыми изобилует эта страна. Мы сами могли бы возвратиться с богатым грузом, если бы торг входил в число наших занятий.
Наше правительство могло бы, по-моему, завести на берегах материка к северу от Берингова пролива несколько поселений по примеру английской компании Гудзонова залива, которая распространила свою торговлю далеко на запад; она имеет поселения очень близко от новооткрытого зунда и, без сомнения, воспользуется им для торговых сношений. Плавание в Беринговом проливе доныне было подвержено большой опасности, ибо мореходам не была известна гавань, в которой они могли бы укрыться от шторма или других несчастий. Теперь это затруднение отпало, и корабли, которые впредь будут посещать Берингов пролив, почувствуют всю важность этого открытия[89].
По ежедневным наблюдениям, произведенным доктором Эшшольцом посредством ареометра, вода в зунде оказалась пресноватой, что, вероятно, происходит от тающего льда; однако может статься, что здесь находится значительная река, которая укрылась от наших исследований. В августе месяце здесь господствовал SO-ветер, который при восходе солнца дул довольно сильно, а при закате утихал; погода была бо́льшей частью ясная. Высота барометра всегда при SO-ветре гораздо большая, чем при всех других, какая бы ни была погода. Я приведу здесь только один пример: при SO-ветре в пасмурную погоду высота барометра была 30,20 [767,1 мм], а при NО-ветре, хотя погода была самая ясная, всего 29,50 [749,3 мм]. Средняя температура вне зунда была +9° [+11,75 °С], а в зунде + 11° [+ 13,75 °С].
Отыскав себе пристанище на будущий год, я желал воспользоваться остальным временем, в продолжение которого возможно плавание здесь, для посещения азиатского берега, ознакомления с тамошними обитателями и сравнения их с американцами; для этого утром я направил, при ONO-ветре, курс к S, чтобы осмотреть берег в окрестностях мыса Эспенберга. Широта по полуденной обсервации [наблюдении] была 66°48'47'' с. Ветер утих, и так как весь следующий день, 15 августа, также было безветрие, то мне удалось взять несколько расстояний Луны от Солнца, по которым наша долгота составляла 165°15'30'' з.; показываемая хронометрами отличалась от нее только на несколько минут. Я намеревался пройти мимо Восточного мыса Азии [м. Дежнева] и достичь залива Св. Лаврентия, но так как 16-го и 17-го числа ветер при пасмурной погоде был сильный от S и SSW, то мы подвигались вперед очень тихо.
18 августа. Сильный ветер от S продолжался беспрерывно, и мы были окружены таким густым туманом, какого при подобном ветре у берегов Америки никогда не имели. В продолжение ночи мы несколько приблизились к азиатским берегам; глубина постепенно увеличилась до 31 сажени; температура воздуха так переменилась, что нам казалось, будто мы внезапно перенесены из теплого климата в холодный. Термометр, показывавший в полдень у американских берегов от 9 до 10° тепла [11,25-12,5 °С] понизился до +5° [6,25 °С], вода также была гораздо холоднее; высота барометра была здесь всегда меньше, чем у берегов Америки.
Течение в Беринговом проливе имело постоянно направление к NО и было сильнее у берегов Азии, нежели у берегов Америки. У последних мы не видели китов и моржей, великое множество которых теперь окружало нас. Моржи имеют весьма странный вид, когда поднимают голову перпендикулярно над поверхностью воды: тогда их большие клыки торчат горизонтально. В 3 часа пополудни туман рассеялся; мыс Восточный лежал на SW 45° от нас в 12 милях. Хотя ветер от S принудил нас лавировать, но мы надеялись при тихой воде подвинуться вперед; в 7 часов вечера мыс Восточный лежал на SW 17° от нас, о. Ратманов на SO 39°. Погода стала пасмурной, и ветер усилился.
19 августа. Пролавировав всю ночь при дождливой и бурной погоде, я полагал, основываясь на корабельном счислении, что мы находимся вблизи залива Св. Лаврентия. Густой туман скрывал берег, но в полдень несколько прояснилось, и мы увидели на очень близком расстоянии на SSW вершину горы. Мы до крайности удивились, когда при большей ясности узнали, что гора эта есть мыс Восточный и что мы со вчерашнего дня ни насколько не подвинулись вперед. Течение увлекло нас за сутки на 50 миль к NО, что составляет немного более 2 миль в час. Я вычислил, что при свежем ветре от S скорость течения в самом глубоком месте фарватера у берегов Азии составляет до 3 миль в час.
По-видимому, судьбе угодно было, чтобы мы посетили мыс Восточный, и я направил туда свой курс, но только к северной его стороне, чтобы иметь защиту от южных ветров. Берега этого мыса весьма высоки и покрыты в разных местах вечным льдом; в некотором отдалении мореплавателю кажется, будто от мыса далеко в море простирается коса; вероятно, поэтому и изображен он в этом виде на карте Кука. Но на расстоянии 5-6 миль усматривается весьма низменный берег, примыкающий к горам, и мыс теряет прежний вид косы. На самой внешней оконечности мыса на низменной земле поднимается остроконечная гора, вершина которой обрушилась. Это место представляет величественное зрелище: множество черных обрушившихся и упирающихся друг в друга утесов, между которыми особенно отличается один, имеющий вид совершенной пирамиды.
Это нагромождение страшных утесов заставляет человека размышлять о великих превращениях, которые некогда здесь последовали, ибо вид и положение берегов рождают предположение, что Азия некогда была соединена с Америкой: острова Гвоздева суть остатки бывшего прежде соединения мыса Восточного с мысом Принца Валлийского[90]. Низменная земля образует на W бухту, на берегах которой мы видели большое число юрт в виде малых курганов, обставленных множеством китовых ребер. Мы поплыли в бухту и в полдень бросили якорь на 18 1/2 сажени глубины, где нашли грунт ил.
Лишь только мы стали на якорь, как к "Рюрику" приблизилась байдара с 11 человеками; они молча объехали несколько раз вокруг корабля и рассматривали его с большим вниманием, но не решались взойти на шканцы, хотя хорошо понимали знаки, которыми мы их приглашали. Указывая сперва на бывшие при них разные пушные товары, а потом на свои жилища, они направились туда, кивая нам, чтобы мы за ними последовали; вероятно, они были отправлены для разведывания. Среди их оружия мы заметили одно ружье.
Я приказал спустить на воду две шлюпки, и мы в 2 часа отправились к берегу. Хотя чукчи приняли нас довольно дружественно, но обнаружили недоверчивость, так как не допустили приблизиться к их жилищам: 50 человек, вооруженных длинными ножами, встретили нас у самого берега и пригласили сесть на разостланных шкурах, сами сели вокруг нас; другой отряд скрывался позади жилищ и, как казалось, наблюдал за нами. Такие предосторожности не только лишили меня возможности осмотреть их жилища, но делали наше пребывание на берегу не совсем безопасным; однако мы беседовали, как только могли, и я одарил двух начальников, сидевших подле меня отдельно от прочих, разными мелочами и навесил каждому на шею по медали.
Крайне неопрятная одежда, грязные дикие лица и длинные ножи придавали этой группе вид разбойничьей шайки; из их обращения, которое мало-помалу делалось более смелым, я заключил, что они часто бывают в сношениях с русскими. Этот народ мало отличается по виду от американцев, лодки и оружие у них те же, копья снабжены, как и у жителей берегов Америки, широкими железными наконечниками; они одинаково украшаются бисером, который, однако, у чукчей несколько мельче[91]. Главное различие обоих этих народов в том, что чукчи не носят под губой моржовых костей; притом они, кажется, превосходят американцев в росте и крепости.
Женщины, вероятно, бежали, ибо мы ни одной не видели. Спустя час мы возвратились на корабль в сопровождении трех байдар, на которых находились оба помянутых начальника; прежде всего каждый из них подарил мне по лисьему меху, после чего взошли с своими провожатыми на шканцы, не обнаруживая ни малейшего страха. С большим удовольствием они ели наши сухари и с некоторой даже жадностью запивали их водкой. Табак они не курят, но нюхают и жуют его.
Начальник вошел с несколькими провожатыми в мою каюту; здесь они равнодушно смотрели на все, кроме большого зеркала, перед которым остановились, как очарованные. Они внимательно и пристально рассматривали свои изображения, а когда один из них сделал движение, которое увидел в зеркале, то все поспешно вышли из каюты, не говоря ни слова. На шканцах они начали рассказывать оставшимся тут товарищам, один из которых обнаружил желание увидеть зеркало; я свел его в каюту, но он не отважился войти, а только просунул голову в дверь и, увидев себя в зеркале, тотчас убежал. B продолжение путешествия я часто замечал, что северные народы страшатся зеркала, южные же, напротив, рассматривают себя в нем с большим удовольствием.
После полудня поднялся легкий ветер от NО, которым я тотчас воспользовался и вступил под паруса. На якорном месте мы нашли, что скорость NО-течения составляла одну милю в час; такая малая величина объяснялась тем, что это место защищено от S мысом Восточным. Тысячи моржей забавлялись около нашего корабля и ревели, как быки; между ними иногда были видны киты, которые метали высокие фонтаны; они подходили очень близко к "Рюрику" и, казалось, вовсе его не страшились. Один большой кит, покрытый раковинами и морскими растениями, метал свои фонтаны так высоко, что брызги попадали нам в лицо; он так долго оставался на поверхности воды, что за это время можно было пустить в него до 20 острог.
20 августа. Всю ночь ветер был слабый, с рассветом же сделался свежим и утвердился в NО. Мы плыли по 7 миль в час, но вперед подвигались медленно; следовательно, течение от S удерживает свою силу и при свежем N-ветре. До полудня был туман и шел сильный дождь, однако мы плыли прямо к заливу Св. Лаврентия, и в то самое время, когда нам была необходима ясная погода, дождь прекратился и туман исчез; мы увидели, что находимся перед самым заливом. В 3 часа пополудни мы обогнули небольшой песчаный остров, образующий здесь настоящую гавань, в которой и бросили якорь на 10 саженях глубины, найдя грунт ил. На NО мы видели около небольшого возвышения несколько чукотских шалашей. Вскоре к нам приблизились две байдары с 20 человеками чукчей, которые громко пели; они осторожно остановились в некотором отдалении, я начал манить их к себе, и они безбоязненно взошли на корабль.
Я велел снарядить две шлюпки, чтобы посетить обитателей в их жилищах и наполнить на берегу несколько бочек водой; щедро одаренные и весьма довольные чукчи следовали за нами. Прежде чем дойти до их жилищ, нам надлежало подняться на возвышение по весьма затруднительной дороге, идущей через места, покрытые льдом и снегом, и через топкие мшистые болота.
Лед и снег не растаяли здесь еще с прошлого года, и весь берег был покрыт ими, между тем как в Америке вершины высочайших гор уже очистились от снега; там взору мореплавателя представляются покрытые тучной зеленью берега, а здесь его поражают черные и мшистые утесы, покрытые снегом и ледяными сосульками. Даже одна мысль быть принужденным прожить здесь свой век приводит в ужас; и вместе с тем находят люди и счастье и довольство в этой самой природой, так сказать, забытой стране!
Мы нашли 12 летних жилищ, которые были построены из пирамидально составленных длинных жердей, покрытых шкурами разных морских зверей; огонь разводится в середине такого шалаша, а вверху находится отверстие, через которое выходит дым. Шалаши были больше тех, которые я видел прежде; они имели 12 шагов в поперечнике и были вышиной в 2-3 сажени; обитатели их, кажется, принадлежат к кочующим племенам, - я заключил это из множества нарт.
Жилища были поставлены в один ряд; среднее принадлежало начальнику, человеку старому и почтенному, имевшему вид здоровый, но лишившемуся употребления ног. Все обитатели скрылись в свои жилища и держали, как мне казалось свое оружие в готовности; один только помянутый старец сидел с двумя молодыми людьми в нескольких шагах от своего шалаша на разостланной коже и, узнав, что я начальник, просил сесть по правую сторону. Первое его старание было сделать мне понятным вопрос - нет ли у меня человека, который разумел бы их язык. Но того мне и недоставало; только один матрос, взятый на Камчатке, зная язык коряков, понимал несколько слов и здесь; хотя его сведения были весьма скудны, он был довольно полезен. Из имевшегося при мне словаря наречий сидячих чукчей, приложенного к путешествию капитана Крузенштерна, они не разумели ни слова.
Я велел сказать старцу, что мы русские и их друзья, пришли сюда единственно для снабжения пресной водой и просим его отпустить нам несколько оленей. Долгое нужно было время, чтобы толмач мой успел перевести эти слова; наконец старец его понял и обещал позаботиться о доставке оленей, однако старался растолковать, что на это понадобится несколько дней, поскольку оленей надо пригнать издалека. Так как матросы со времени отплытия из Чили редко получали свежее мясо, то я был крайне обрадован обещанием старца и щедро одарил его; хотя он принимал все охотно, но изъявлял сожаление, что не в состоянии достойным образом одарить меня.
Я уверял его, что не желаю ничего, как только чтобы он принял мои подарки, но он с прискорбием кивал головой и дал какое-то приказание одному из своих людей, который стремглав побежал в шалаш, возвратился и положил к моим ногам шубу, но я решительно остался при своем намерении ничего не принимать. Затем прочие чукчи, как мужчины, так и женщины, начали вылезать из своих шалашей, сели в кружок около нас и рассматривали с большим любопытством.
Одна молодая женщина по повелению старца поднесла мне чашку с китовым жиром, который я, однако, никак не мог есть, потому что от первого угощения сохранил непреодолимое отвращение к этой пище. Я приобрел высочайшую доверенность и благорасположение женщин, когда роздал им бисер и иголки; последние они именуют "тетита". По вторичному приглашению старца я вошел в его шалаш, в котором господствовала ужаснейшая неопрятность; на огне стоял большой медный котел, шалаш был перегорожен растянутыми кожами на несколько отделений, в которых находились сделанные из мехов теплые постели. Чайник и разная другая домашняя утварь доказывает, что они ведут торговлю с русскими. Время было уже довольно позднее, когда мы оставили их шалаши, сопровождаемые чукчами, часто повторявшими слово "тарома", которое они употребляют как для приветствия, так и при прощании.
Основываясь на приобретенном мною знании чукчей, я не могу согласиться с мнением, что лица у них длиннее обыкновенных азиатских; у всех видны большие выдающиеся скулы и маленькие китайские глаза; если головы у иных не совсем похожи на азиатские, то это происходит, может быть, от близкого соседства русских. Бороды у них нет, как и у прибрежных американцев; вообще я нахожу незначительные различия между этими двумя народами и склоняюсь считать их происшедшими от одного племени. Чукчи, которых мы видели, были крепкого сложения и выше среднего роста, - такими я нашел и американцев; одежда и в той и в этой стране совершенно одинаковая, с той только разницей, что американцы опрятнее, да и изделия их, казалось, выработаны с бо́льшим искусством и изяществом.
Наш живописец с большой точностью изобразил одежду этих народов. Их оружие состоит из луков, стрел, ножей и копий. Они имеют ножи трех родов: первый, длиной в аршин, носят в ножнах, на левом боку; другой, немного короче, прячут под одеждой на спине так, что рукоятка видна на один дюйм выше левого плеча; третьего рода ножи, длиной в полфута, засовывают в рукав и употребляют только для работы. Женщины татуируют себе лица и руки. Мы заметили как здесь, так и на противолежащем берегу, что тут господствуют глазные болезни; причиной этому, вероятно, должна быть продолжительная зима, ибо на открытом воздухе глаза помрачает блеск снега, а в юртах вредит копоть от масла.
21 августа. Вчера велел я сделать все приготовления к поездке, которую вознамерился предпринять для осмотра бухты и для выяснения ее протяженности на W. Но утром погода была весьма дурная, а когда около полудня прояснилось, то нас посетили на шести байдарах жители деревни Нунягмо (к которой приставал некогда Кук) со своими женами, Прежде чем пристать к кораблю, они несколько раз медленно объехали вокруг него, распевая песни; на каждой байдаре один из чукчей бил в бубен, а другой плясал под эту музыку, делая движения руками и всем телом. Наконец, они все взошли на корабль (исключая женщин, из которых только одна взошла на шканцы и была зарисована).
Не обнаруживая ни малейшей недоверчивости, они обнимали матросов и с ними пели и плясали; я велел поднести им по чарке водки, которая еще более увеличила и без того уже веселое расположение духа чукчей. Один из них имел совершенно русское лицо, и некоторые из нас были того мнения, что он действительно русский, но не хотел только в том открыться; он отличался от прочих большой бородой, которую, однако, без всякой боязни дал обрить одному матросу. Я объявил гостям желание видеть на берегу их пляски, поскольку на корабле из-за тесноты это было неудобно; чукчи оставили "Рюрик" с радостными криками, чтобы сделать на берегу нужные приготовления. Я должен здесь заметить, что чукчи и американцы, которых мы видели, отличаются от всех прочих северных народов постоянно веселым расположением духа.
В 3 часа пополудни, вооружась как следует, мы на трех гребных судах отправились к берегу. Жители деревни Нунягмо расположились на низменном месте недалеко от шалаша вышеупомянутого старца; их байдары были вытащены на берег и поставлены в одну линию, так что могли служить некоторой обороной против какого-либо нападения; за этой же линией расположено было их оружие в наилучшем порядке. Вероятно, у них эта предосторожность взята за правило из-за непрестанной войны, которую они ведут как между собой, так и с американцами. Они вышли навстречу нам и просили сесть на звериные кожи, разостланные напротив байдар; перед началом плясок я одарил женщин иголками и бисером, а мужчин листовым табаком.
Затем был открыт бал танцем соло: старая, неопрятная и до крайности безобразная женщина выступила на сцену; не сходя с места, она делала самые странные и утомительные телодвижения, ворочала глазами и была столь искусна в кривляньях, что рассмешила всех зрителей. Музыка состояла из бубнов и многоголосного пения, которое, однако, для европейского уха не могло быть приятно. Потом поодиночке выступало несколько мужчин и женщин, но никто не мог достигнуть до совершенства старухи. В заключение было показано зрелище иного рода: 12 женщин, сев одна подле другой в полукруг, спинами внутрь, пели и старались движениями рук и тела выразить содержание песни. По окончании этого увеселения отправились мы на корабль.
22 августа в 8 часов утра мы оставили при ясной погоде и умеренном SO-ветре "Рюрик" и, пройдя на баркасе и байдаре 12 1/2 мили, около полудня достигли находящегося на южном берегу залива Св. Лаврентия мыса, у которого оканчивается опись вице-адмирала Сарычева. Здесь я решил остановиться для определения полуденной высоты Солнца и нескольких углов.
Мы нашли широту 65°43'11'' с. Склонение же компаса было 23° О. На мысе мы увидели нескольких людей, которые собрались было обратиться в бегство; мы поспешили остановить их несколькими подарками, а они, к нашему удовольствию, отдарили нас 16 дикими гусями и двумя тюленями. Мы не теряли ни одной минуты. Каждый матрос сделался поваром, и пяти гусей было достаточно, чтобы нас насытить; остальные оставлены для товарищей на "Рюрике". Берега этого залива не заселены, но посещаются чукчами для звериной ловли. Казалось, что гуси пойманы были силками, а тюлени убиты из лука. Эти добрые люди, осмотрев нас и удовлетворив тем свое любопытство, продолжали путь на восток к входу в залив. Мы, подкрепив силы хорошим обедом, предприняли дальнейшее плавание к NW, куда залив простирался между высокими цепями гор. Поскольку наши суда были нагружены, мы не могли поместить в них тюленей и оставили их на берегу до возвращения.
Пройдя три мили, мы достигли двух высоких и утесистых островов, обитаемых одними морскими птицами. Лежавший на востоке остров, имевший около трех миль в окружности, я назвал о. Храмченко, по имени моего старшего штурмана, а меньший, находившийся на западе, о. Петрова, по имени второго штурмана. До этого места было более 20 саженей глубины, а между островами только 12 саженей. Когда же мы прошли мимо островов, то глубина постепенно уменьшалась до 8 саженей, грунт повсюду ил; здесь вода совершенно спокойная, и корабли могут стоять около самого берега, что бывает весьма выгодно в случае каких-либо починок; здесь никакой шторм не может вредить кораблям.
Пройдя с полудня 7 1/2 мили, мы достигли конца залива, замыкавшегося округлой мелкой бухтой, имеющей 4 мили в окружности; две небольшие речки самой чистой воды низвергаются через несколько порогов и впадают в эту бухту. Из-за мелководья мы привалили к берегу у входа в бухту близ южного мыса, где я решил переночевать. Солнце было еще довольно высоко, естествоиспытатели воспользовались этим временем для прогулки по берегу, а я сопровождал их; вид этой страны еще печальнее, нежели в Беринговом проливе, хотя этот последний лежит далее к северу. Мы видели несколько плохих ив, кое-где низенькое растение, изредка цветок, и все это было окружено высокими, с покрытыми снегом вершинами, горами, круто поднимающимися из воды. Скалы состоят из выветрившегося гранита. На песчаном берегу приметил я свежие следы необычайно большого медведя.
23 августа в 5 часов утра мы оставили место ночлега при весьма хорошей погоде и попутном ветре, но были принуждены оставить наших тюленей, которые, вероятно, достались в добычу хищным зверям и птицам. Чукчи, убившие кита и вытащившие его на песчаный остров, занимались разрезыванием его; они уделили нам несколько китового жира и не могли понять, как мы гнушались такой лакомой пищей. Прибыв в 11 часов на "Рюрик", я получил через нарочного известие от нашего старого друга о пригоне четырех живых и привозе трех убитых оленей; он велел просить меня принять их в подарок от него и его подчиненных и для этого приехать к нему на берег.
Отправясь туда вскоре после обеда, мы еще застали там жителей деревни Нунягмо. Сперва мне отдали убитых, а потом живых красивых и резвых оленей, которые, водимые на длинных ремнях, высокими прыжками сшибали с ног своих вожатых; они сделались еще резвее, когда почуяли, что нечто чуждое их окружает. Старик спросил меня, не лучше ли их убить; едва я согласился, как все четыре оленя в одно мгновение пали мертвые на землю по первому удару их хозяев, попавшему прямо в сердце. Я старался доказать мою благодарность разными подарками и оставил как старика, так и его подчиненных весьма довольными моей щедростью.
25 августа. Мое намерение выступить еще сегодня из залива Св. Лаврентия не могло осуществиться из-за ветра от S, да и понижение ртути в барометре предвещало продолжительную дурную погоду. Весь день мы имели множество гостей, а вечером пришли от S пять байдар, как я после узнал, из Мечигменской губы; они также посетили нас и отправились на ночь к берегу, обещая повторить на следующий день свое посещение. С ними были жены, дети и все их хозяйство; их начальник, пожилой уже человек, имел ружье, которое, однако, было в весьма дурном состоянии. Оленье мясо мы нашли чрезвычайно вкусным.
26-го числа было совершенное безветрие, продолжавшееся до полудня 27-го числа; тогда настал от SО слабый ветер, который вскоре усилился и в 2 часа внезапно превратился в шторм, столь жестоко свирепствовавший, что я опасался за канаты[92]. Шторм продолжался до 12 часов ночи и мало-помалу начал утихать; в продолжение его самая меньшая высота барометра была 28,70 [729,0 мм]. 28-го вечером погода выяснилась, но свежий SО-ветер не позволил вступить под паруса. После полудня я поехал на берег, чтобы пригласить старца, моего друга, на корабль. Чукчи, пришедшие из Мечигменской губы, расположились на берегу, но я пробыл у них недолго и пошел к старцу, который хотя и очень обрадовался моему посещению, но только с большим трудом согласился отправиться на корабль.
Не столько старость, сколько опасение, что я увезу его с собой, сделала его несговорчивым. Когда я старался для его успокоения внушить ему, что ветер противный, он отвечал: "Никакой ветер не может вас удержать, вы плаваете и против ветра". Чукчи удостоверились в этом на наших судах, быстро идущих в бейдевинд; каждый раз, когда мы при противном ветре плыли к берегу, множество чукчей собиралось на нем, чтобы видеть это чудесное для них явление. Их байдары могут плыть под парусами только при попутном ветре. Наконец, старец решился отправиться к нам; молодой крепкого сложения чукча взвалил его к себе на плечи и без малейшего усилия нес с горы на гору.
Пока я был занят приглашением старца, один чукча из Мечигменской губы силой отнял у одного из моих матросов ножницы и даже обнажил свой нож, чтобы защитить свою добычу. Это происшествие вызвало бы кровопролитие, если бы туда случайно не подоспел один из подчиненных моего приятеля, который стремглав бросился со стрелой на злодея и отнял у него похищенное; начальник последнего также поспешил туда. Когда я стал укорять, что его люди ведут себя дурно, - не сказав ни слова, он повел меня к одному месту, где на земле был начерчен круг, имевший около одной сажени в поперечнике: по этой черте виновник должен был бегать безостановочно в одну сторону.
Это наказание столь же мучительно, как и необыкновенно; я не думаю, чтоб кто-либо мог долго бегать таким образом, не упав от истощения. Старец, следовавший за мной на собственной байдаре, был поднят на корабль и внесен в каюту двумя почетнейшими чукчами. Все они вели себя столь благопристойно, что могли бы служить примером и некоторым европейцам, посещавшим мой корабль.
Множество находившихся здесь новых для них предметов возбудили их внимание и подали, как мне казалось, повод для глубоких размышлений. Я велел поднести гостям чаю, употребление которого было им еще неизвестно: они выжидали, чтобы видеть, что́ я стану делать со своей чашкой, а потом последовали моему примеру; сладкий чай им очень понравился. Чукчи находятся в вечной вражде с американцами: мой гость называл их просто злодеями. Он рассказывал, что американцы принимают личину дружелюбия только пока чувствуют себя слабее, но как только признают себя сильнейшими и не усматривают никакой для себя опасности, то без малейшего зазрения грабят и умерщвляют чужестранца; на этот случай, говорил он, они носят ножи в рукавах, а своих жен используют для приманки чужестранцев.
Увидев несколько написанных нашим живописцем изображений жителей берегов Америки, они тотчас узнали их по костям под нижней губой, а один из гостей, обнажив нож, с пылкостью воскликнул: "Где бы я ни встретил такого человека с двумя костями, то пронзил бы его!" На вопрос, откуда американцы получают железо, мне ответили: из Колымы. Они многое говорили об этом, однако мой толмач мог понять только то, что американцы отправляются водой к северу вблизи Колымы; но производят ли они там торговлю с русскими или с чукчами - того я не мог узнать. По прошествии получаса старец оставил корабль; мои подарки он принимал неохотно, так как полагал, что не мог достойно меня отдарить.
В прочих я не заметил такой щепетильности: подобная забота не мешала им принимать все с сердечным удовольствием. Старцу я дал письмо, в котором изъявил мою благодарность за ласковый прием; после некоторого толкования, казалось, он понял это и тщательно спрятал письмо. Я просил его держать несколько оленей в готовности к тому времени, когда я в будущем году опять сюда прибуду; он охотно обещал это, прибавив, что тогда наделит меня ими с избытком.
Сегодня последний день нашего пребывания в заливе Св. Лаврентия. В заключение я хочу прибавить некоторые замечания и наблюдения, произведенные мною здесь. Поскольку этот залив достаточно известен из путешествий капитана Биллингса и вице-адмирала Сарычева, то я считаю излишним давать его подробное описание. При всей бесплодности и бедности этой страны она изобилует пушным товаром, которого мы видели великое множество, хотя чукчи его не променивали. Наиболее попадается здесь яврашка, строящий в земле жилища с двумя выходами, перед одним из которых обыкновенно сидит, посвистывая. Из его шкурок делается легкая летняя одежда. Чукчи его ловят, наливая воду в одно отверстие и таким образом заставляя выходить в другое. Береговых птиц здесь, кажется, нет; мы ни одной не видали.
Когда чукчи чему-либо удивляются, то часто повторяют слово "мезенки"; когда зовут кого-либо, то говорят: "туму-тум". Старец говорил, что теперь приближается время сильных штормов и что последняя буря была только слабый ветер. Он старался нам разъяснить, что во время настоящего шторма никто не может устоять на ногах и должен лечь плашмя на землю. Пойманный чукчами кит был снесен с берега во время последнего шторма и пошел неподалеку от нас на дно; поскольку из головы было вырезано большое количество мяса и жира, задняя часть получила перевес и опустилась. Место это имело 7 саженей глубины, что составляло 2/3 длины всей туши.
Средняя широта нашего якорного места, выведенная из нескольких наблюдений, была 65°39'33'' с. Склонение компаса 24°45' О. Широта западной оконечности низменного острова 65°37'38'' с., долгота по хронометрам 171°12'30'' з.
29 августа утром поднялся слабый ветер от N, которым я немедленно воспользовался; до полудня мы обошли низменный остров; ветер дул от N и NО, и я направил курс к восточной оконечности залива Св. Лаврентия для исследования его. К вечеру мы потеряли берег из виду, ветер усилился и все предвещало бурю, которая вскоре и началась от NО. Наиболее она свирепствовала около полуночи, и хотя марсели были зарифлены, я все-таки опасался, что сильные порывы ветра сорвут их вовсе; однако я должен был нести паруса, чтобы не быть снесенным к берегу.
Волны быстро одна за другой высоко вздымались острыми вершинами; никогда наш маленький "Рюрик" не был подвержен такой ужасной качке, как теперь: едва один бок корабля погружался в море, как следующая волна перекидывала его на другую сторону; я до сих пор не понимаю, как мачты выдержали такую жестокую качку. Во время бури шел проливной дождь. Положение наше было весьма опасно как из-за ужасной темноты, в продолжении которой все работы производились ощупью, так и морского течения и близости берега.
30 августа в 7 часов утра буря утихла, и погода сделалась ясной. Около полудня ветер поворотил к N и постепенно крепчал, а в 8 часов вечера подул от W. Зыбь хотя и была большая, но правильная. Полагая, что нахожусь в близости о. Св. Лаврентия, я велел лечь в дрейф, так как из-за сильного течения не мог полагаться на корабельное счисление и опасался попасть в ночной темноте на берег.
31-го числа в 4 часа утра я продолжал при умеренном ветре плавание к SSO. Горизонт был покрыт густыми непроницаемыми облаками, а так как из-за этого определение положения восточного берега о. Св. Лаврентия было невозможно без большой потери времени, то я решил миновать его; мне было необходимо прибыть заблаговременно в Уналашку, чтобы оттуда отправить нарочного в Кадьяк для получения нужного мне на следующий год толмача. Такой нарочный посылается на байдаре, поднимающей трех человек, вдоль южного берега п-ова Аляски; в позднее время года невозможно предпринять это путешествие, которое даже летом можно считать отважным, поскольку такие байдары или почты, как они называются в Уналашке, часто погибают. В полдень на короткое время проглянуло солнце; воспользовавшись этим, мы определили широту 63°13' с. Долгота по корабельному счислению 167°54' з. Отсюда я направил курс к StО 1/2 О; глубина, бывшая сначала в 19 саженей, постепенно уменьшалась, так что в полночь было только 15 1/2 сажени, грунт ил. При пасмурной и дождливой погоде ветер переменялся и дул то от NW, то от NО.
1 сентября в 9 часов утра сильный ветер дул от NW. Глубина составляла только 13 1/2 сажени, а грунт был серый песок. Ветер усилился до такой степени, что мы зарифили паруса, барометр предвещал сильную бурю. Положение было весьма опасно, ибо жестокий северо-западный ветер не позволял взять направление к W, которое одно только могло избавить нас от опасности попасть на мель. Зарифив марсели, которые из-за шторма надлежало бы крепить совсем, я стал править к WSW 1/2 S. К 11 часам глубина уменьшилась до 9 саженей, и я находился в крайнем беспокойстве; положение наше стало еще опаснее, но около полудня мы нашли внезапно 15 саженей глубины, которая до 6 часов вечера была одинаковая, а к ночи, когда и ветер утих, еще увеличилась, так что мы избежали угрожавшей нам опасности; в продолжение ночи и небо выяснилось.
2 сентября. Величественный восход солнца, зрелище, какого мы давно не видели, предвещал прекрасный день; дул свежий ветер от запада, и я правил на StO к Уналашке. Перед самым полуднем я взял несколько высот Солнца, по которым определил широту 59°42'30'' с.; долгота по хронометрам 169°53' з. Глубина составляла 26 саженей, грунт был мелкий белый песок.
3 сентября в 6 часов пополудни был усмотрен с салинга о. Св. Павла на StW в 20 милях; видны были только три небольшие возвышения, едва поднимавшиеся над горизонтом. Множество морских птиц летало настолько безбоязненно около корабля, что мы поймали нескольких. На следующее утро мы миновали о. Св. Георгия в 18 милях; он лежал на W от нас. Сильный NNW-ветер способствовал быстро плыть к Уналашке; в 8 часов утра мы усмотрели на S корабль в большом отдалении. Этот корабль был первый, встреченный со времени отплытия из Бразилии; в этом море мы менее всего могли ожидать такой встречи. Догнав его в полдень, я велел поднять флаг, двухмачтовая шхуна сделала то же самое. Из кратких переговоров я узнал, что она принадлежит Российско-американской компании и, нагрузив пушные товары на островах Св. Павла и Св. Георгия, везет их на о. Ситку.
5 сентября. Претерпев ночью сильную бурю, мы находились по корабельному счислению в 20 милях от Уналашки; густой туман, скрывавший берег, лишил нас надежды достичь сегодня гавани. В 5 часов дня туман на самое короткое время несколько рассеялся, и мы увидели на небольшом расстоянии высокий берег, который я принял за NО-оконечность о. Уналашки; туман вскоре опять покрыл землю, и мы должны были пуститься в море и лавировать всю ночь при мелком дожде и слабом NО-ветре.
6 сентября с наступлением дня туман исчез, и NО-оконечность острова, которую мы теперь совершенно ясно видели, находилась от нас только в 6 милях. Редко встречает мореплаватель такое безотрадное зрелище, какое представляет этот остров, особенно с NО-стороны. Черные берега, покрытые лавой, отвесно подымаются из моря. Весь остров состоит, как кажется, из одних остроконечных гор, стоящих близко одна около другой; некоторые из них так высоки, что достигают облаков. Сегодня даже самые высочайшие вершины гор очистились от облаков и лучи солнца, преломляясь на ледяном покрове, придавали ему розовый цвет. В 6 часов поднялся умеренный ветер от SО; для нас он был противный, и мы были принуждены весь день и всю следующую ночь лавировать вблизи Уналашки.
7 сентября, наконец, поднялся слабый попутный ветер от NО, которым мы воспользовались и направили свой курс к гавани Иллюлюк, где Американская компания имеет поселение; едва мы приблизились ко входу в гавань, окруженному высокими горами, как наступил совершенный штиль. Перед входом в гавань нет возможности стать на якорь, ибо и 100 саженями нельзя достать дна; притом плавание в гавань сопряжено с опасностью от часто случающихся шквалов, могущих легко вынести корабль на берег. Между тем о прибытии корабля стало известно в гавани. Крюков, правитель конторы Американской компании, прибыл к нам с пятью большими 24-весельными байдарами, чтобы буксировать нас в гавань; за такую внимательность мы были весьма благодарны, ибо без этого не смогли бы войти в гавань сегодня. Множество алеутов, приехавших из любопытства на маленьких байдарах, вмещающих только по одному человеку, представляли странное зрелище.
В час дня мы бросили якорь в восточной части Капитанской гавани напротив деревни Иллюлюк. Якорное место здесь совершенно безопасно, и эта гавань была бы лучшей в свете, если бы вход и выход из нее не были сопряжены с такими затруднениями. Крюков, желая доставить нам удовольствие, велел истопить для нас баню, которая необходима всякому русскому после долговременного путешествия; наше наслаждение усилилось еще живым воспоминанием о любезном отечестве. Хотя на Уналашке и на прочих Алеутских островах находилось только 12 голов рогатого скота, принадлежащих Американской компании, тем не менее Крюков приказал убить одного быка и ежедневно присылал свежее мясо на всю команду, а из своего собственного огорода снабжал нас картофелем, репой и редькой, единственными произрастающими здесь овощами. Свежие запасы придали нам всем новые силы, и я с удовольствием видел, что весь мой экипаж совершенно здоров.
8 сентября утром в гавань вошло маленькое судно "Чирик", которое мы видели между Уналашкой и о. Св. Павла. Капитан этого судна рассказал мне, что с о. Св. Павла в ясную погоду на SWtW виден остров; он предпринимал в нынешнюю экспедицию поиски, но ему препятствовал туман. Крюков, за несколько лет перед этим живший на о. Св. Павла, также уверял меня, что в ясную погоду видел оттуда берег. Я твердо вознамерился исследовать эту страну в следующем году во время плавания к Беринговому проливу; если этот остров действительно существует, то я надеюсь его найти.
Вследствие данной мне инструкции, надо было отправиться от Уналашки к Сандвичевым островам, чтобы дать экипажу отдых и запастись там свежими припасами для предстоящего плавания в Южное море. Но, по всем известиям, собранным мной о Сандвичевых островах у капитанов кораблей Американской компании, не мог я иметь никакой надежды на получение там провизии; поэтому я решил отправиться в Калифорнию, дать экипажу в превосходнейшем порту Св. Франциска несколько недель отдыха, починить корабль, запастись водой, дровами и продовольствием, а уже потом посетить Сандвичевы острова на короткое время.
В Уналашке я не мог долго оставаться, поскольку плавание здесь в позднее время года опасно из-за часто свирепствующих сильных бурь; поэтому поспешил я налиться водой, чтобы без потери времени отправиться опять в путь. Между тем я составил реестр всем моим потребностям на будущий год и вручил его правителю конторы Американской компании, который по распоряжению находящегося в С.-Петербурге Главного правления обязан был исполнить мои требования. Они состояли в следующем:
1. Построить одну 24-весельную байдару, две одноместные и две трехместные.
2. Нанять 15 человек здоровых и сильных алеутов, опытных в управлении байдарами, снабдив их всей нужной амуницией.
3. Заготовить для всего экипажа камлайки из сивучьих кож.
4. Немедленно отправить нарочного на о. Кадьяк, чтобы через правителя тамошней конторы Американской компании получить толмача, знающего языки народов, населяющих берега Америки к северу от п-ова Аляски.
Последнее требование было самым трудноисполнимым, ибо позднее время года угрожало непрерывными штормами, от которых маленькое судно подвергалось величайшей опасности, тем более что приставание к берегу в открытом океане очень трудно, а часто даже совершенно невозможно. Но получение толмача было для меня слишком важно; к счастью, нашлись три отважных алеута, которые сами вызвались в эту поездку.
11 сентября. По случаю вчерашнего торжества именин государя императора Крюков давал на берегу обед всему экипажу; после обеда мы пошли в просторную землянку, в которой было собрано множество алеутов для плясок. Оркестр состоял из трех алеутов с бубнами, которыми они производили простую, печальную, состоявшую из трех тонов музыку. На сцену выступало только по одной танцовщице, которая, без всякого выражения сделав несколько прыжков, скрывалась между зрителями. Мучительно было смотреть на этих людей, принужденных прыгать передо мною; мои матросы, также чувствуя скуку и желая развеселиться, запели веселую песню, а двое из них, став на середину кружка, сплясали.
Этот быстрый переход от печали к радости развеселил всех нас, и даже на лицах алеутов, стоявших до этого с повисшими головами, блеснул луч веселья. Один промышленник Американской компании, оставивший отечество в цвете лет и здесь поседевший, вбежал внезапно в дверь и, воздев руки к небу, воскликнул: "Так это русские, русские! О, дорогое, любезное отечество!" На его бледном лице изображалось в эту минуту блаженное чувство, слезы радости оросили его, и он скрылся, чтобы предаться своей горести. Меня поразила эта сцена, я живо представил себе положение старца, со скорбью вспоминавшего о своей юности, счастливо проведенной в отечестве. Он прибыл сюда в надежде приобрести здесь достаточное состояние, чтобы наслаждаться потом беззаботной старостью в кругу своего семейства, но должен был, подобно многим другим, окончить жизнь в этой стране.
Глава IХ. Плавание от Уналашки в Калифорнию
Работы на корабле 14 сентября были окончены, вода запасена, и мы находились в готовности оставить Уналашку с наступлением следующего дня; не возвращался только еще доктор Эшшольц, который накануне вечером предпринял прогулку для ботанических изысканий. По моей просьбе Крюков послал в горы людей с фонарями, которые отыскали его еще до восхода солнца. Темнота настигла его во время прогулки, он не отважился спуститься по крутым утесам, а решил спокойно ожидать рассвета на высоте, на которой находился. Нельзя описать радости, которую мы ощутили при счастливом возвращении нашего искусного врача. Как только вступил он на корабль, мы снялись с якоря, и попутный ветер вывел нас из гавани. Во время пребывания на Уналашке погода была довольно теплая, приближение зимы возвещалось только снегом, покрывавшим вершины гор. В Уналашке меня уверяли, что самый безопасный путь в океан идет через пролив между островами Акун и Унимак.
15 сентября на рассвете мы обогнули оконечность о. Акун и находились в проливе, казавшемся чистым и безопасным. О-в Унимак был ясно виден; величественно высокий конический пик, занимающий середину острова, не был покрыт облаками. Противный ветер задержал нас здесь; прекрасная погода, позволявшая производить наблюдения долготы и широты, помогла составить верную карту. Этот пролив я считаю безопасным и могу рекомендовать его каждому мореплавателю. 16-го числа в 8 часов утра мы находились в океане.
1 октября. Крепкий ветер от N и NW, переходивший иногда в шторм, помог совершить очень быстрое плавание от Уналашки в Калифорнию. Около полуночи мы увидели при лунном сиянии мыс Рейес, а в 4 часа пополудни бросили якорь в порту Св. Франциска напротив дома президии[93]. Казалось, что наш небольшой корабль привел президию в немалое смущение, ибо когда мы приблизились к крепости Св. Иоакима, устроенной на косе, образующей южный вход в порт, то увидели множество пеших и конных солдат; в самой же крепости занимались заряжанием пушек.
Вход в порт так тесен, что нужно проходить мимо крепости на расстоянии ружейного выстрела. Поскольку здесь российский военный флаг неизвестен, то нам был задан через рупор вопрос, к какой нации мы принадлежим. Ответив, что мы русские и их друзья, велел я сделать пять пушечных выстрелов и был салютован из крепости равным числом выстрелов. Мы бросили якорь, и целый час после этого никто об нас не заботился; все войско вышло из крепости и стало на берегу напротив корабля.
Наконец я вспомнил, что Ванкувер не нашел здесь ни одной лодки и послал лейтенанта Шишмарева с Шамиссо на берег, чтобы сообщить коменданту о моем приходе. Комендант, дон Луи Д'Аргуелло, лейтенант кавалерии, принял посланных весьма дружелюбно и обещал снабжать "Рюрик" свежими припасами. Так как он уже имел о нас повеление своего правительства, то сегодня же отправил курьера в Монтерей для извещения губернатора Калифорний о нашем прибытии.
3 октября. Сегодня утром посетил меня присланный от коменданта артиллерийский офицер президии вместе с одним священником миссии. Первый предложил нам от имени коменданта всю возможную помощь, а священник сделал то же от лица миссии. Приняв эти благосклонные предложения с благодарностью, я выразил только желание получать ежедневно свежие припасы для всего моего экипажа. Требование мое они нашли весьма умеренным и повторили еще раз обещание снабжать нас всеми произведениями своей страны; в тот же день получили мы двух жирных быков, двух баранов, капусту, тыквы и множество других плодов.
После долговременного во всем этом недостатка мы теперь жили в изобилии, и я истинно радовался, что наш экипаж, пользуясь здоровой пищей, подкрепит свои силы перед предстоящим продолжительным плаванием. Хотя все, по-видимому, наслаждались совершенным здоровьем, однако у некоторых могло скрываться начало цинги; перенесенные в Беринговом заливе трудности, недостаток в свежих продуктах и сырость в самом деле могли положить основание этой болезни. Для предупреждения такого зла я велел раздавать матросам ежедневно после обеда большое количество арбузов и яблок, которые здесь весьма хороши.
На следующий день миссия праздновала день Св. Франциска, и священник пригласил нас к обеду. Сегодня после обеда я предпринял в сопровождении всех своих товарищей прогулку в президию; комендант дон Луи Д'Аргуелло встретил нас у ворот, салютовал восемью пушечными выстрелами и повел в свое жилище. Президию я нашел совершенно такой, как ее описал Ванкувер: гарнизон состоит из одной роты кавалерии, шефом которой является комендант, имеющий под своим начальством только одного артиллерийского офицера.
4 октября в 8 часов утра отправились мы все на берег и пошли в президию, чтобы ехать с комендантом в миссию. Лошади были уже оседланы, и мы отправились в путь, имея в конвое 10 кавалеристов, людей прекрасных собой и ловких, которые владели карабинами и дротиками так же искусно, как и наши казаки. Такую ловкость они приобрели беспрестанным упражнением; известно, что войско в Калифорнии служит только для защиты миссий от нападений диких народов; кроме того, оно помогает духовенству обращать дикарей в христианство и удерживать обращенных в новой вере.
Наше путешествие совершили мы при чрезвычайно хорошей погоде в час времени, хотя более половины дорога шла через пески и горы. Только изредка бесплодные возвышения украшались мелким кустарником, и лишь вблизи миссии мы вступили в прелестнейшую страну и узнали пышную природу Калифорнии. Проехав дорогу, заселенную индейцами, мы остановились перед большим строением около церкви, в котором жили миссионеры. Пятеро духовных вышли к нам навстречу; трое из них принадлежат к здешней миссии, а двое приехали сюда из миссии Св. Клары для празднования нынешнего торжества.
Миссионеры ввели нас в большую, просто убранную и не весьма опрятную комнату. Ровно в 10 часов вступили мы в обширную каменную хорошо украшенную церковь, в которой увидели несколько сот стоящих на коленях полунагих индейцев, которые со времени их обращения не пропускают ни одной службы, хотя не знают ни испанского, ни латинского языка. Так как миссионеры не заботятся об изучении языка индейцев, то мне непонятно, каким образом внушили им христианскую веру.
Глубочайший мрак должен царствовать в умах и сердцах этих бедных людей, могущих перенимать только наружные обряды и потом подражать им. Обращение диких народов в христианство распространяется ныне по всему Южному морю, но жаль, что миссионеры никогда не помышляют о просвещении людей прежде их крещения; таким образом то, что должно доставить им и счастье и спокойствие, подает повод к кровопролитным войнам.
Так, например, на островах Дружбы христиане и язычники непрестанно истребляют друг друга. Мне показалось странным, что некрещеным не было позволено вставать с колен в продолжение всей службы, но за такое напряжение они были награждены церковной музыкой, которая, казалось, доставляла им большое удовольствие и которую они, вероятно, одну только и понимали из всего богослужения. Оркестр состоял из одной виолончели, одной скрипки и двух флейт; на них весьма несогласно играли маленькие полунагие индейцы. Из церкви мы пошли к столу, где не было недостатка ни в кушанье, ни в вине, которое приготовляют сами миссионеры.
После обеда нам показывали жилища индейцев, состоящие из длинных и низких домиков, выстроенных из сырого кирпича и образующих несколько улиц. Нечистота в этих казармах ужасная, и, вероятно, она является причиной большой смертности: из 1000 индейцев, находящихся в миссии Св. Франциска, ежегодно умирает 300. Индейские девушки, которых здесь 400, живут отдельно от мужчин в таких же казармах; как те, так и другие принуждены производить тяжелую работу. Мужчины обрабатывают поля; жатву получают миссионеры и сохраняют ее в магазинах, а индейцам выдают только необходимое для сохранения их существования. Этим хлебом питаются солдаты президии, но они должны платить за муку дорогую цену. Женщины прядут шерсть и ткут из нее грубую материю, частью употребляемую на их одежду, частью же отсылаемую в Мексику для промена на другие потребные товары. Одежда здешних индейцев изображена ясно на рисунках Хориса.
По случаю праздника индейцы были свободны от работы и, разделясь на группы, занимались всякими играми, в числе которых одна требовала особенного искусства. Она состояла в следующем: двое садятся на землю один против другого, каждый держит в руке множество маленьких палочек и кидает их вдруг высоко вверх; другой должен угадывать чет или нечет; возле каждого игрока сидит писец, записывающий выигрыш и проигрыш. Не играя даром и не имея ничего, кроме одежды, которую проигрывать не смеют, они с большим трудом и искусством обделывают белые раковины и применяют их вместо денег.
Берег Калифорнии населен таким множеством разноплеменных народов, что в миссии часто бывают люди более чем из 10 различных племен, из которых каждое говорит своим особенным языком. Оставив миссию, мы встретили две толпы индейцев также различных племен. Они шли в воинском наряде, т. е. совершенно нагие и раскрашенные пестрыми красками; головы у большинства были убраны перьями и другими украшениями, некоторые прикрыли пухом свои длинные спутанные волосы; лица были ужасным образом расписаны. В их воинственных плясках не было ничего примечательного, и я сожалел, что не понимал их песен.
Лица этих индейцев грубы и выражают глупость и зверство; впрочем, они стройны, довольно высоки ростом и смуглы. Женщины малы ростом и чрезвычайно безобразны; лицами имеют они большое сходство с неграми, которых, однако, в сравнении со здешними жителями можно назвать красавцами; существенное отличие от негров состоит в том, что индейцы имеют чрезвычайно длинные и гладкие черные волосы.
Миссионеры уверяли нас, что этих дикарей весьма трудно обучать из-за глупости, но я полагаю, что эти господа не много заботятся об этом. Кроме того, они рассказывали нам, что индейцы приходят из дальних внутренних частей этой страны и добровольно им покоряются (в чем мы, однако, также усумнились), что немедленно по прибытии их начинают наставлять в христианской вере и что по мере приобретаемых ими сведений одни ранее, другие позже, удостаиваются крещения. Калифорния причиняет испанскому правительству большие издержки и не приносит других выгод, кроме той, что несколько сот язычников обращаются в христиан, которые, однако, вскоре после обращения умирают, поскольку не могут привыкнуть к новому образу жизни.
Два раза в год они получают позволение посетить свою родину; это краткое время для них самое счастливейшее, и я сам видел, как они толпами с радостными криками спешат восвояси. Больные, не могущие предпринять странствия, провожают своих счастливых земляков до берега, где последние садятся на суда, и потом просиживают там целые дни, устремляя горестные взоры на отдаленные вершины гор, окружающие их жилища; на этом месте проводят они несколько дней безо всякой пищи; до такой степени новообращенных христиан пленяет взгляд на потерянное отечество.
В залив Св. Франциска изливаются две большие реки, большая из которых течет с севера и именуется испанцами Рио-Гранде. По описанию миссионеров, другой подобной реки нет во всем свете; самые большие корабли могут свободно ходить по ней, берега ее плодоносны, климат приятный, и население чрезвычайно большое. Миссионеры часто предпринимают путешествия по этой реке на больших, хорошо вооруженных гребных судах, чтобы обращать людей в христианство.
Выпив еще по чашке шоколаду и поблагодарив миссионеров за дружественный прием, мы пустились в обратный путь; вечером прибыли на "Рюрик" в то самое время, когда явился курьер из Монтерей от дона Паоло Винченте де Сола, губернатора Старой Калифорнии. Он вручил мне письмо губернатора, в котором этот последний, распространяясь в учтивостях, поздравлял меня с благополучным прибытием и обещал сам приехать в Св. Франциско, как только позволят дела, чтобы удостовериться, что все мои желания не только исполняются, но и предупреждаются. В то же время комендант получил по моей просьбе позволение отправить нарочного к Кускову[94]. Я немедленно написал ему о доставке некоторых необходимых мне вещей, которые он легко мог получить, находясь в торговых сношениях с американскими кораблями.
5 октября. Надлежало оконопатить "Рюрик", починить паруса и переменить обветшалые снасти; прекрасная погода благоприятствовала проведению этих нужных работ. Попечение о них принял на себя лейтенант Шишмарев, а я занимался инструментами, которые были перенесены в палатку, разбитую на берегу, где я ежедневно поверял ход хронометров. Наши естествоиспытатели также деятельно работали по своей части, Хорис прилежно рисовал. Во всех этих делах дни проходили весьма быстро; по вечерам собирались мы вместе с офицерами президии. Войско, кажется, недовольно как правительством, так и миссией, чему и дивиться нельзя, поскольку оно уже семь лет не получает жалованья и претерпевает большой недостаток даже в одежде. Жители не имеют никаких европейских товаров, ибо купеческим кораблям не позволено входить в какую-либо гавань Калифорнии.
Приходится сожалеть, что этой прекрасной и плодоносной страной не пользуются. 16 октября в 5 часов вечера семь пушечных выстрелов из крепости служили сигналом приближения губернатора, а вскоре сделано было восемь выстрелов из президии, возвещающих о его прибытии.
17 октября, к величайшей радости, прибыла от Кускова большая байдара, нагруженная всеми затребованными вещами. Мы угощали губернатора с его свитой обедом в нашей палатке. Благородное, вежливое и непринужденное его обращение чрезвычайно нам понравилось; ему, по-видимому, приятна была беседа с нами, и мы ежедневно собирались либо в президии, либо у меня. Он предупреждал все наши желания, и мы весьма ему обязаны за приятно проведенное в том краю время.
18 октября. Воспользовавшись обратным отходом байдары в порт Бодегу, я сообщил Кускову желание губернатора иметь с ним здесь свидание для личных переговоров о тамошнем поселении Американской компании. Я изумился, услышав от губернатора, что в Калифорнии находится в плену немалое число русских; оказывается, один корабль Американской компании подошел к берегу для торговли, но так как это нарушило испанские законы, то находившаяся на берегу и не помышлявшая ни о какой опасности часть экипажа была схвачена солдатами и заключена в темницу.
По строгому предписанию мексиканского вице-короля губернатор не смел возвратить тех людей Кускову, но хотел выдать их мне, если б я мог их взять с собой. К несчастью, по малости корабля я мог взять только трех человек. Кроме того, я поместил к себе на корабль Эллиота, чтобы высадить его на Сандвичевых островах, где он мог найти случай отправиться в Ситку и возвратиться к Баранову. Джон Эллиот де Кастро, португальский уроженец, прибыл на американском корабле в Ситку, был там приглашен Барановым к сопровождению в звании суперкарго [приемосдатчика грузов] купеческого корабля, назначенного в Калифорнию, и попал здесь в плен вместе с другими людьми из экипажа.
23 октября губернатор доставил нам любопытное зрелище, устроив бой быка с медведем; последних здесь так много, что стоит только пройти в лес на одну милю от жилищ, чтобы встретить их во множестве. Здешние медведи отличаются от наших остроконечной головой и серой шерстью; к тому же они живее и смелее наших. Здешние драгуны в ловле их столь искусны и отважны, что посылаются верхом в лес за медведем точно так, как мы послали бы повара за гусем в хлев. Трое конных драгунов с арканами весьма просто одолевают медведя, которого стараются во время ловли держать между собой и беспрестанно раздражать.
Если разъяренный зверь захочет броситься на одного драгуна, то другой накидывает на его переднюю ногу аркан, привязанный к седлу, погоняет свою лошадь и таким образом валит медведя на землю; другой драгун, пользуясь этим, накидывает аркан на заднюю ногу зверя и направляет свою лошадь в противную сторону; когда медведь лежит растянутый, третий запутывает ему все ноги. Таким образом достали драгуны медведя и сегодня. В то же время и теми же способами другие притащили дикого быка. Домашний скот остается в продолжение целого года на пастбище без всякого присмотра и так дичает, что и его ловят арканами. Бой дикого быка с медведем был довольно любопытен, и хотя первый часто поднимал своего разъяренного противника на рога, однако же был побежден.
29 октября. По прибытии Кускова губернатор с ним переговорил; удовлетворив все наши желания и видя, что "Рюрик" готов к отплытию, он отправился обратно в Монтерей. Один из находившихся здесь в плену русских, взятый на корабль, Иван Строганов, на охоте до такой степени изувечился от нечаянно загоревшегося пороха, что умер, несмотря на все старания нашего искусного и заботливого врача.
1 ноября. "Рюрик" был теперь приведен в хорошее состояние, ход хронометров поверен, и все инструменты перенесены на корабль. Свежими припасами жители снабдили нас с избытком, все матросы были здоровы. Пользуясь NО-ветром и отливом, мы снялись в 9 часов с якоря, салютовали крепости и в 10 часов находились уже вне залива. Пройдя морем около двух миль, мы еще слышали пронзительный вой сивучей, лежавших на камнях у берега. Морские бобры попадаются во множестве у берегов Калифорнии; так как прежде здесь их не видали, то, надо полагать, они перешли сюда с Алеутских островов и северной части Америки, избегая тамошних преследователей. По удалении нашем от берега настал крепкий NW-ветер, который обыкновенно господствует здесь, и мы быстро поплыли вперед.
Из наблюдений на берегу я вывел следующие определения: широта 37°48'33'' с., долгота по расстояниям Луны от Солнца 122°12'30'' з. Наклонение магнитной стрелки 62°46'. Склонение 16°5' восточное. Среднее из наблюдений в порту Св. Франциска над приливом и отливом дает прикладной час в 1 час 50 минут. Самая большая разность между полной и низкой водой составляла 7 футов.
Глава X. Плавание от берегов Калифорнии к Сандвичевым островам и пребывание на них
Одиннадцатого ноября. Широта 25°5'55'' с., долгота 138°1'16'' з. В прошедшую ночь мы лишились благоприятного ветра от NNW и NО; вместо него наступили при весьма пасмурной погоде и беспрестанном дожде сильные порывы ветра от SW. 13 ноября мы находились уже в широте 23°36' с., не встречая, однако, пассата; напротив, SW-ветер дул постоянно и сделался, наконец, столь сильным, что мы взяли у марселей два рифа. Продолжительный SW-ветер в таком большом отдалении от берега у тропика был неизвестным мне доныне явлением, поэтому я счел не лишним упомянуть о нем.
16 ноября. Широта 22°34' с. Долгота 140°25' з. Наконец, после совершенного безветрия поднялся ветер от NО, настал давно желанный пассат. Мы ежедневно замечали по вечерам сильную зарницу на юге.
Весьма приятным было общество Эллиота де Кастро, одаренного проницательным природным умом; страстное желание обогатиться в короткое время заставило его искать счастья во всех частях света; но едва лишь он успевал приобрести небольшое состояние, как терял его на отважных и необдуманных предприятиях; дважды был он в плену, сперва в Буэнос-Айресе, а потом в Калифорнии. Я весьма обрадовался, узнав, что Эллиот два года тому назад был лейб-медиком и первым наперсником короля Камеамеа и долгое время находился на Сандвичевых островах. Король подарил ему большой участок земли, которую он и теперь считал своею собственностью; положение его там было весьма хорошо, но страсть к сокровищам и к корысти побудили его отправиться на о. Ситку к Баранову, где он надеялся приобрести золотые горы. Эллиот действительно имеет сведения во врачебной науке и служил в продолжение нескольких лет лекарем при госпиталях в Рио-[де]-Жанейро. Знакомство его с королем Камеамеа было для нас весьма полезно впоследствии.
21 ноября в час пополудни мы находились в 50 милях от о. Овайги [Гавайи] и усмотрели гору Мауна-Роа [Мауна-Лоа]. По совету Эллиота я решил обойти сперва северный берег о. Овайги, чтобы получить от англичанина Юнга, живущего в заливе Токайгай [Кавайхае], известия о состоянии острова и о месте пребывания короля. Эта предосторожность казалась мне тем более нужной, что в случае смерти Камеамеа надо было убедиться предварительно в расположении жителей к европейцам. Кроме того, король часто пребывает на о. Вагу [Оаху], да и путь значительно сокращается, если не огибать южную оконечность о. Овайги, где высокая гора Мауна-Роа, заслоняя ветер, задерживает мореплавателя. Эллиот уверял меня, что необходимо вступить в торг с самим королем, поскольку жители не имеют права снабжать мореплавателей.
С закатом солнца мы подошли к острову, всю ночь держались близ его восточного берега и на другое утро взяли направление к северной оконечности, которая находилась 22-го числа в полдень на SW от нас в 11 милях. Северо-восточная часть о. Овайги представляет мореплавателю живописное, но не привлекательное зрелище. Берег поднимается мало помалу до высоты, исчезающей в облаках. Уверяют, что эта часть острова не плодородна, но, судя по множеству виденных нами дымов, она должна быть весьма населена. Эллиот рассказывал мне, что свою землю в этой части острова он может использовать только для пастьбы свиней.
К нам приблизилась лодка с двумя гребцами, и когда я, надеясь получить некоторые известия, велел лечь в дрейф, один из островитян взошел на шканцы и предложил купить у него курицу. Эллиот, понимавший язык дикаря, который тотчас узнал в нем Наю (так именовал его король), с трудом мог выведать от него, что король находится в губе Каракакоа [Кеалакекуа], а Юнг на о. Вагу. Молчаливость и недоверчивость дикаря заставили нас сомневаться в справедливости его показаний. Эллиот полагал, что на острове было какое-то неприятное происшествие и потому нужно соблюдать величайшую осторожность. Пока мы занимались с островитянином, его лодка, привязанная к кораблю, опрокинулась, сидевший в ней его товарищ упал в воду, но успел схватиться за веревку и волочился за кораблем, несмотря на то что мы плыли очень быстро.
Мы удивлялись чрезвычайной силе этого человека; я велел лечь в дрейф, торгаш бросился в воду и отвязал лодку; потом оба употребили крайние усилия, чтобы ее перевернуть и вылить воду. Они должны были делать все это вплавь, и читатели могут составить себе некоторые понятия о совершенстве, которого они достигли в этом искусстве. Наконец, сели они в лодку, но не имели весел, которые уплыли, когда она опрокинулась. Европеец не скоро нашел бы средство помочь себе в таком случае, но островитяне начали грести руками и таким способом быстро поплыли вперед.
В 2 часа пополудни мы обогнули северную оконечность и поплыли вдоль берега в 1/4 мили от него к заливу Токайгай.
Теперь мы уже могли ясно различать все предметы на берегу и наслаждались приятным зрелищем зеленеющих полей, осеняемых банановыми и пальмовыми деревьями. Мы видели несколько капищ (мурай), которые можно узнать по каменной ограде и по идолам, за ней находящимся. К нам гребло несколько лодок, наполненных девицами, но я не имел времени оказать должную учтивость прекрасному полу и поплыл быстро вперед, чтобы как можно скорее прибыть в Каракакоа, где я надеялся застать Камеамеа. Вблизи этой страны пассатный ветер прекращается, и надо ожидать то морского, то берегового ветра, часто прерываемого либо совершенным безветрием, либо слабыми ветерками со всех направлений.
Это случилось и с нами у залива Токайгай, где ветер совершенно стих. Тут мы увидели поселение Юнга, состоящее из нескольких белого камня домов в европейском вкусе, окруженных банановыми и пальмовыми деревьями. Земля кажется тощей и неудобна, как мне сказывали, для возделывания, поскольку состоит большей частью из лавы. Безветрием воспользовались шестеро островитян, подъехали к нам и взошли на корабль; они все узнали в Эллиоте Наю; один из них, служивший матросом на американском корабле, говоривший немного по-английски и казавшийся довольно ловким, остался по просьбе Эллиота у нас на корабле лоцманом.
Он также полагал, что король находится в Каракакоа, а Юнг послан по делам на о. Вагу; он рассказывал, что у о. Вагу стоят два корабля, а в Каракакоа один, все под американским флагом, и что последний во время сильного шторма лишился всех мачт близ Сандвичевых островов. Когда наш лоцман узнал, что находится на русском корабле, то крайне обеспокоился; на вопрос Эллиота о причине этого он отвечал, что пять месяцев назад здесь были два корабля Российско-американской компании ("Илмена" и "Открытие"), что между русскими и здешними жителями случились раздоры (в которых повествователь старался совершенно оправдать последних), что находившиеся на кораблях, оставляя Сандвичевы острова, грозили вскоре возвратиться с большой силой и говорили о военном корабле, который прибудет сюда для нападения на жителей.
Теперь мы поняли причину поведения первого сандвичанина. Наш лоцман хотел броситься в воду, чтобы спастись от нас; с трудом Эллиот удержал его, уверяя, что мы прибыли сюда, чтобы загладить проступки наших соотечественников. Мне было важно получить все эти известия прежде свидания с Камеамеа, который в раздражении против русских легко мог счесть наш корабль за ожидаемый неприятельский. Теперь я вдвойне ценил Эллиота, который некоторым образом мог сделаться нашим покровителем. Совершенное безветрие удержало нас сегодня на одном месте.
23 ноября. При слабом ветре мы за весь день весьма мало подвинулись вперед. Сегодня утром нас посетила лодка для осведомления, к какой нации принадлежит наш корабль. В то же время мы получили известие, что король оставил Каракакоа и отправился в Теататуа [Кеаухоа], небольшую губу, лежавшую на несколько миль далее к северу, где он только переночует, а наутро будет продолжать путь к северу вдоль берега; целью этого путешествия была ловля бонитов, которую король страстно любит. Я немедленно отправил лодку обратно к королю с извещением, что русское военное судно прибыло с дружественными намерениями, и его командир, желая переговорить с его величеством, просит не оставлять Теататуа, куда корабль надеется прибыть завтра; Ная также велел известить короля о своем прибытии. Свежий ветер позволил нам приблизиться в ночь к Театпуа.
24-го числа на рассвете мы приблизились к губе; несколько отправленных королем лодок пришло к нам, и я воспользовался этим случаем, чтобы послать Эллиота с естествоиспытателями на берег уведомить короля о цели нашего путешествия. Поскольку на о. Овайги нет удобной гавани, то я решил, условившись с королем о поставке жизненных припасов, плыть к о. Вагу, где, по уверению Эллиота, находится безопасная гавань, еще не описанная ни в одном путешествии; поэтому я остался под парусами, лавируя короткими галсами вблизи берега. Эллиот окончил данное ему поручение весьма счастливо и выгодно для нас; в 8 часов утра он возвратился на корабль с двумя из знатнейших местных начальников, которые приветствовали нас от имени короля (один из них был брат королевы).
Оба они были чрезвычайно высокого роста и отменно крепкого сложения; их наряд (по новейшей овайгийской моде) показался весьма странным и состоял только из черного фрака и небольшой белой соломенной шляпы. От Эллиота я узнал, что король действительно ожидает неприятельский военный корабль и немедленно приказал расставить по берегу войско; 400 человек, вооруженных ружьями, уже находились в готовности. Король велел сказать, что, к крайнему сожалению, он не может посетить корабль, поскольку недоверчивый народ не позволяет ему этого; узнав от Наи о цели нашего путешествия, он в доказательство дружественного расположения приглашает меня в свой лагерь, где угостит изжаренной в земле свиньей. Для доказательства совершенной безопасности он велел одному из начальников оставаться на корабле все время моего пребывания на острове.
В 10 часов я отправился на берег в сопровождении Эллиота, Шишмарева и одного из начальников, именуемого Дятон Адамс[95]. Королевский лагерь скрывался позади узкой утесистой косы; как только мы ее обогнули, нас поразил прелестный вид. Мы находились на очень спокойной воде в небольшом заливе, защищенном от морских волн; берег украшался пальмовой рощицей, в тени которой стояло несколько хорошо отделанных соломенных шалашей; справа сквозь зеленые банановые листья были видны отличавшиеся чрезвычайной белизной два каменных дома в европейском вкусе. Влево подле самой воды находилось на искусственном возвышении капище короля, окруженное большими деревянными статуями, представляющими в карикатурах человеческие фигуры.
Позади этой долины лежит величественная гора Мауна-Воррари [Хуалалай]; она с этой стороны поднимается довольно круто, и ее склон покрыт то зелеными полями и равнинами, то прекрасными лесами, между которыми нередко примечаются огромные утесы. По берегу стояло множество островитян, вооруженных ружьями. Король с несколькими знатнейшими воинами пришел к нам навстречу до самого места нашего причала; когда мы вышли из шлюпки, он подошел ко мне и дружески пожал руку. Любопытство привлекло множество народа; при всем том царствовал величайший порядок, и шума, равно как и докучливости, не было.
Итак, я стоял перед знаменитым Камеамеа, обратившим на себя внимание всей Европы[96]. Он повел меня в свой соломенный дворец, состоявший по здешнему обычаю только из одного обширного зала и построенный подобно всем здешним домам таким образом, что береговой и морской ветер может свободно продувать его и умерять жестокость здешней жары. Нам подали красивые европейские стулья и поставили перед нами стол красного дерева; в этом состояла вся мебель здешнего дворца. Хотя король и имеет каменные дома в европейском вкусе, но предпочитает это простое жилище, чтобы не нарушить обычай; он подражает всему, что признает полезным, и старается вводить это в своем народе; каменные дворцы кажутся ему излишними, он же печется только о счастье своего народа, а не об увеличении его потребностей. Странным показался мне наряд Камеамеа, состоявший из белой рубашки, синего исподнего платья, красного жилета и черного платка на шее; в своем воображении я представлял его совершенно в ином уборе.
Сказывают, однако, что он иногда одевается весьма пышно, ибо имеет несколько мундиров, шитых золотом, и разное другое одеяние. Наряд знатных вельмож, присутствовавших при нашей аудиенции и сидевших на полу, был еще страннее; было чрезвычайно смешно видеть их в черных фраках, надетых на голое тело; к тому же фраки редко бывают им впору, ибо вымениваются на американских кораблях, на которых люди не бывают такого высокого роста и так дородны, как знать на Сандвичевых островах. У одного из министров фрак застегивался с большим трудом; он потел в этом узком наряде, по всему видно было его страдание, но мода запрещала освободиться от этой тягости. Удивительно, что дикари превосходят европейцев в перенесении неудобств, налагаемых силой моды. Стоявшие у дверей часовые были совсем нагие; сумка и пара пистолетов привязаны были к телу, а ружье в руках.
Когда король попотчевал нас хорошим вином и сам выпил за наше здоровье, я объяснил ему мое желание запастись здесь свежими припасами, водой и дровами. Король имел при себе только одного белого; это был Кук, ловкий молодой человек, не без образования, весьма хорошо говоривший на здешнем языке; он служил прежде штурманом на одном корабле, но несколько лет назад поселился на этом острове, где пользовался особенной милостью короля и владел значительным участком земли; он-то служил нам теперь вместо толмача. Камеамеа велел сказать мне следующее:
"Слышу, что вы начальник военного корабля и совершаете путешествие, как Кук и Ванкувер; следовательно, не занимаетесь торговлей. Поэтому и я не намерен производить с вами торг, но хочу снабдить вас безденежно всеми произведениями моих островов. Это дело решенное, и нет более надобности о нем упоминать. А теперь прошу сказать мне, по воле ли вашего императора его подданные обеспокоили меня в преклонных моих годах. С того времени, как Камеамеа воцарился на этих островах, ни один европеец не имел причины жаловаться на какую-либо несправедливость, причиненную ему здесь.
Из моих островов я сделал убежище для всех народов, и каждый корабль, нуждающийся в припасах, снабжается ими честно. Несколько времени тому назад сюда прибыли русские из Ситки, с которыми я до этого никаких сношений не имел; они были приняты дружелюбно и снабжены всем нужным; но они воздали мне злом, поступив неприязненно с моими подданными на о. Вагу и угрожая военными кораблями.
Русский врач, именем Шеффер, прибывший сюда несколько месяцев тому назад, объявил себя посланным от императора Александра для ботанических изысканий на моих островах; так как я наслышался много хорошего об императоре Александре, и особенно нравилась мне его храбрость, то я не только позволил Шефферу производить свои изыскания, но обещал ему всякую помощь и подарил участок земли с крестьянами, так что он никогда не мог иметь недостатка в жизненных потребностях; словом, я старался сделать его пребывание здесь как можно приятнее и не отказывал ему ни в каких его требованиях.
Что, однако, было ответом на мое гостеприимство? Уже на о. Овайги показал он свою неблагодарность, но я терпеливо это перенес; потом он стал путешествовать с одного острова на другой и, наконец, поселился на плодородном о. Вагу, где показал себя самым злым моим врагом. Он разрушил там наше святилище, мурай (капище), а на о. Атуай [Кауай] возмущает против меня короля Тамари, с давних лет покорившегося мне. Там находится Шеффер и теперь и угрожает моим островам".
Таково повествование короля, за справедливость которого я могу ручаться только в том, что Камеамеа в самом деле дает преимущества каждому европейцу с хорошим поведением, поселяющемуся у него, и что он вообще известен как честный и прямодушный человек. Шеффера лично я не знаю, но впоследствии узнал, каким образом он попал на Сандвичевы острова. Он служил доктором на корабле "Суворов" Российско-американской компании, который в 1813 г. был отправлен под командой лейтенанта Лазарева из Кронштадта в Ситку; там командир судна оставил его, решась совершить обратное плавание в Россию без доктора. Баранов, главный правитель всех российско-американских поселений, принял Шеффера под свое покровительство и отправил его на Сандвичевы острова, но неизвестно с какой целью.
Я клялся Камеамеа, что дурное поведение Шеффера нельзя приписывать воле государя императора. Уверение мое, что государь император отнюдь не имеет желания овладеть островами, его обрадовало; он сделался еще искреннее прежнего, и мы поистине не могли желать более приятного хозяина. С удивительной для его лет живостью он вел разговор, спрашивал нас о России и на получаемые ответы делал свои замечания, которые однако, Кук не всегда мог переводить, поскольку они делались особенными, свойственными [только] овайгийскому языку выражениями; я заметил, что замечания короля должны быть довольно остроумны, ибо его министры нередко громко смеялись. Одна из жен Камеамеа, проходя мимо шалаша, приветствовала меня у дверей, но войти не смела, поскольку здесь была трапеза короля. С его позволения мы предприняли прогулку в сопровождении Кука; нам был дан почетный караул из пяти нагих солдат.
Мы посетили любимую жену короля, Кагуману, о которой упоминает Ванкувер, встретили у нее двух других жен и были приняты дружелюбно. Дом Кагуманы очень красив и внутри отменно чист; пол, на котором все трое сидели по-азиатски, был покрыт тонкими, искусно сплетенными циновками; сами они были закутаны в тончайшую здешнюю материю. Кагумана сидела в середине, а по сторонам две другие жены; они пригласили меня сесть на пол напротив них, задавали мне разные вопросы, на которые я отвечал через Кука. Между тем подали несколько арбузов; Кагумана, соблюдая учтивость, сама разрезала один арбуз и поднесла мне кусок. Главнейшее занятие королевских супруг состоит в том, что они кушают, курят табак, расчесывают волосы и отгоняют мух опахалами.
Один Камеамеа не курит табак, но этот обычай так распространился на Сандвичевых островах, что младенцы курят прежде, чем научатся ходить, а взрослые неумеренны в курении табака настолько, что часто падают в обморок. Табак, привезенный сюда европейцами, выращивается с большим попечением и сделался здесь природным растением; он чрезвычайно крепок, и запах его весьма приятен. Кагумана закурила трубку с большим наслаждением, глотала даже дым, выпускала его через ноздри и, когда дошла почти до бесчувственности, то подала трубку мне; я, поблагодарив ее за учтивость, отказался; удивляясь моей европейской глупости, отдала она трубку своей соседке, которая, покурив, передала третьей королевской супруге; выкуренную трубку набивали вновь, и она опять переходила из рук в руки.
Второе занятие дам состоит в уборке волос, коротко остриженных; только над самым лбом оставляют они волосы длиной дюйма в два, намазывают их каким-то белым клейким составом и зачесывают вверх; такие белые, как снег, лучи, торчащие над темно-смуглым лицом, придают ему весьма странный вид. Все три королевы были очень высокого роста, чрезвычайно дородны, имели каждая лет более пятидесяти от роду и, кажется, никогда не были красавицами. Наряд их отличался от наряда прочих дам тем, что они имели на себе несколько шелковых платков.
Перед дверьми сидела на циновке дочь короля, довольно красивая; позади нее стоял мальчик и держал над ее головой шелковый зонтик для защиты от солнечных лучей, два другие мальчика отгоняли мух пучками красных перьев; вся группа представляла довольно приятное зрелище. Когда я хотел встать, то Кагумана удержала меня и начала с большим участием осведомляться о Ванкувере (по той именно причине, что он, прибыв сюда, застал Камеамеа в раздоре с Кагуманой и примирил их). Известие о его смерти, казалось, ее опечалило.
Оставив супруг короля, мы посетили его сына. Кук рассказал мне, что этот принц, будучи наследником престола, вступил уже во все права, состоящие в исполнении важнейших табу[97]; Камеамеа установил это по политическим видам, чтобы по его смерти не произошел какой-либо переворот; коль скоро сын совершает важнейшее королевское табу, то особа его делается священной, он вступает в союз с жрецами и никто не дерзает оспаривать престол. Принц, вступая в права родительские, получает наименование Лио-Лио, т. е. Собака Всех Собак; таковым нашли мы его на самом деле. Мы вступили в довольно опрятный шалаш, в котором Лио-Лио, высокое, весьма дородное нагое создание, лежал распростертый на брюхе и с трудом поднял голову, чтобы взглянуть на своих гостей; вокруг него сидели несколько вооруженных ружьями нагих солдат, которые стерегли это чудовище.
Молодой прекрасный сандвичанин отгонял от него мух пучком красных перьев; я скорее его принял бы за королевского сына по приятным чертам лица и по благородному обращению. Камеамеа, прославившемуся мудрым правлением и положившему основание развитию и просвещению своего народа, надлежало иметь наследника, который ревностно и благоразумно продолжал бы начатое родителем дело. Для мореплавания было бы весьма важно, если бы просвещение на Сандвичевых островах достигло степени европейской образованности. Англичанам, принявшим эти острова под свое покровительство, надо было бы заблаговременно заботиться, чтобы Камеамеа имел благоразумного преемника.
Камеамеа заслуживает, чтобы ему был воздвигнут памятник. Наконец, "Собака Всех Собак" поднялся с крайней неповоротливостью и, зевая, вытаращил на нас глаза, выражающие одну глупость и невежество. Казалось, что шитье на моем мундире ему понравилось, ибо он обстоятельно говорил об этом с некоторыми окружающими его нагими камергерами. Я не мог узнать, сколько ему от роду лет, такого счета здесь не ведут; с виду ему казалось около 21 лет; его безмерную дородность я приписываю лежачему образу жизни.
В полдень мы возвратились к жилищу Камеамеа, где я был крайне удивлен, увидя у берега грузовые лодки, имеющие в длину около 60 или 70 футов, построенные по образцу европейских и употребляемые для перевозок между островами. Камеамеа старается привлекать к себе европейских корабельных мастеров и платит им весьма щедро. Во время нашей прогулки нас окружало множество мужчин и женщин, которые хотя много шумели и шутили, но вели себя благопристойно. Камеамеа принял нас очень ласково и, сделав несколько вопросов о том, как нам понравилась страна, велел поднести вина и повел нас в построенный подле самого мурая весьма красивый шалаш, где уже был накрыт стол по-европейски.
Он нам сказал, будто в том доме, в котором мы находились, нельзя есть свиного мяса, поскольку его супруги живут поблизости, но Юнг, который знал короля и проникал его мысли, объяснил это совсем иначе; он был того мнения, что король выбрал дом подле капища, в котором он обыкновенно совершает жертвоприношения свои идолам, потому, что желал изжаренную для нашего угощения свинью принести в жертву своим богам в знак благодарности за примирение с русскими.
Женщинам под страхом смертной казни запрещено обедать вместе с мужчинами, поэтому каждая семья должна, кроме жилого, иметь еще два дома - один для стола мужчин, а другой - для стола женщин. Стол был накрыт только для одних нас, европейцев; король и его министры ничего не ели по той причине, что, по его словам, свиное мясо в нынешний день для него табу, т. е. запрещено. Назначенная к жертвоприношению свинья была поставлена на пальмовой ветви посреди стола, один из министров разложил ее с большими церемониями; кроме этого, угощали нас сладкими земляными яблоками, ямсом и таро. Король во время обеда был весьма разговорчив, беседовал со мной, обращался к своим министрам, которые от его выдумок не переставали смеяться. Он любит вино, но не употребляет его в излишестве; выпив за здоровье каждого из своих гостей порознь, он предложил выпить за здоровье нашего государя императора; после этого один из его министров вручил мне сделанный с большим искусством из пестрых перьев воротник, который король сам носил в торжественные дни, например в военное время. Король, хотя и сам изрядно говорил по-английски, сказал мне через Кука следующее: "Я слышал, что ваш монарх великий герой; поэтому я люблю его, будучи сам таким, в доказательство моей любви посылаю ему этот воротник".
Отобедав, мы вышли из дому, а король стал заботиться о том, чтобы и гребцы мои были хорошо угощены; он возложил это на одного из начальников: стол был немедленно накрыт снова, матросы сели, и им прислуживали с той же внимательностью, как и нам. Я уверен, что матросы во всю свою жизнь не угощались с такими почестями, как здесь: позади каждого из них стоял, как и у нас, канак с пучком перьев и отгонял мух. Вслед за этим Камеамеа отправился к мураю, обнял одну из статуй, которая больше других была обвешана плодами и кусками свиньи, и произнес: "Вот наши боги, которым я поклоняюсь; заблуждаюсь ли я или нет, не знаю, но исполняю правила своей веры, которая не может быть дурна, поскольку запрещает мне быть несправедливым".
Это заявление дикаря, самостоятельно достигшего какой-то степени образованности, обнаружило весьма здравое рассуждение и поразило меня. Когда король находится в мурае, никто не смеет туда войти. Мы удивлялись колоссальным деревянным идолам, представлявшим страшнейшие карикатуры. Вскоре Камеамеа опять возвратился к нам и повел в дом, где принимал нас сначала; мы сели, как и прежде, на стулья, а знать расположилась на полу. Теперь приближалось время обеда Камеамеа; он извинился перед нами, что будет обедать в нашем присутствии, и сказал: "Я видел, как русские обедают; теперь вы можете удовлетворить ваше любопытство и посмотреть, как обедает Камеамеа".
Стол не был накрыт; кушанья стояли в готовности в отдаленном углу на банановых листьях, служивших вместо блюд; особые служители приносили кушанье ползком, его принимал один из вельмож и ставил на стол. Обед состоял из вареной рыбы, ямса, таро и жареной птицы величиной несколько больше воробья, водящейся на вершинах гор, очень редкой и подаваемой только к королевскому столу. Король ел весьма быстро, с большим аппетитом, и разговаривал непрерывно; вместо хлеба он употреблял тесто, сделанное из корня таро, которое, будучи разведено водой, обращается в кисель; оно стояло по правую сторону в выдолбленной тыкве (несмотря на то, что он имеет прекраснейшую столовую посуду); когда он кушал рыбу или мясо, то брал указательным пальцем немного киселя и ловко клал его в рот. Таким неприятным образом едят все, от короля до самого простого человека.
Камеамеа, употреблявший в продолжение всего обеда одни только пальцы, заметил, что я с вниманием смотрел на каждое его движение, и сказал: "Таков у нас обычай, и я от него отстать не хочу". Носитель его плевательной чашки не отходит ни на минуту и держит ее всегда в готовности; она сделана из дерева наподобие табакерки с крышкой. Такое тщательное сохранение королевских слюней основывается на суеверии, что доколе они будут обладать этим сокровищем, дотоле неприятели не в состоянии занести к ним чародейством какую-либо болезнь.
После обеда было решено, какие припасы я получу на о. Вагу; они состояли из 43 свиней, соразмерного числа кур и уток, плодов всякого рода и потребного количества дров. Камеамеа сказал мне, что послал за доверенным чиновником, который должен проводить меня на о. Вагу и наблюдать за точным исполнением королевских повелений; кроме того, мне нужен, как он говорил, проводник, чтобы войти в гавань о. Вагу, поскольку вход туда запрещен всякому русскому кораблю. Такое отменно великодушное обращение полудикого монарха превзошло мои ожидания, и я все более и более убеждался, что трудно будет заменить короля Камеамеа, поскольку его царствование столь блистательным образом отличается правосудием, просвещением подданных и введением разных полезных искусств.
Чтобы хоть некоторым образом выразить мою благодарность, я подарил ему от имени императора две медные 8-фунтовые мортиры со всеми принадлежностями, на лафетах которых было вырезано имя "Рюрик". Этот подарок доставил ему большое удовольствие. Кроме того, я доставил ему вина, поскольку имевшийся у него запас истощился, и обещал прислать с о. Вагу полосу железа, которая была нужна при постройке лодок. Мне было очень приятно отдарить его такими вещами, которые были полезны. Несколько отменно хороших больших яблок, привезенных мною из Калифорнии, король кушал в первый раз в своей жизни; он уделил часть их своим министрам; так как яблоки всем понравились, то они сберегли зерна, чтобы развести здесь эти деревья.
Нашему живописцу удалось нарисовать несколько чрезвычайно схожих портретов здешних вельмож. Все до крайности удивлялись его искусству, сам Камеамеа с изумлением смотрел на работу Хориса, но долго противился моим просьбам позволить перенести себя, как здесь говорят, на бумагу, поскольку он с этим искусством, вероятно, соединял мысль о чародействе. К величайшему моему удивлению, Хорис успел написать весьма похожий его портрет, несмотря на то, что, вопреки всем моим просьбам, Камеамеа, желая затруднить его работу, ни минуты не сидел спокойно и беспрестанно искривлял лицо.
В 5 часов вечера мы откланялись королю, который еще раз повторил, что на о. Вагу мы ни в чем не будем иметь недостатка. Так как наш проводник еще не прибыл, то я ожидал его под парусами вблизи берега. Множество мальчиков утаптывали песок на берегу и с большим искусством чертили на нем палочкой фигуру корабля "Рюрика" под парусами. Хотя Эллиот де Кастро и обещал проводить меня на о. Вагу, однако, к крайнему моему прискорбию, я был принужден расстаться с ним, поскольку король желал иметь опять при себе своего лейб-медика Наю.
Уже часа два мы крейсировали в ожидании проводника; так как солнце уже заходило, а у берега мы могли в темноте подвергнуться опасности, то я велел сделать несколько пушечных выстрелов, чтобы напомнить королю о себе. Наконец, в 8 часов вечера явился Кук с нашим проводником, который не мог прибыть ранее. Имя его было Мануя, он был живого характера и одарен природным разумом; хотя он и не принадлежал к числу вельмож, но пользовался высочайшей доверенностью короля, обнаруживаемой особенно тем, что ему вверялись для хранения драгоценные европейские товары из королевской сокровищницы.
Кук рассказывал мне, что Камеамеа никогда не принимает в уважение знатности происхождения своих подданных, избирает обыкновенно своих доверенных из низших сословий и редко ошибается в своем выборе. Хотя он оказывает своим вельможам всю должную справедливость, но поступает с ними строго; так как он мало доверяет им, то они обязаны сопровождать его в путешествиях, чем отнимается у них возможность составлять заговоры. Они не забыли, что Камеамеа завоевал их земли и сделался самодержавным властелином, а потому без сомнения, старались бы вновь овладеть своею собственностью, если бы он не сумел удержать их в повиновении.
При помощи слабого берегового ветра, постоянно наступающего на несколько часов после захода солнца, мы предприняли плавание к о. Вагу. Каждому мореплавателю, отправляющемуся с о. Овайги на о. Вагу, я советую держаться вблизи берега, где и береговой и морской ветры бывают довольно свежие; напротив, в нескольких только милях от берега господствует безветрие. Коль скоро достигнешь канала, находящегося между островами Овайги и Муве [Мауи], то встречается настоящий пассат, - тогда можно смело направить курс к о. Вагу.
25 ноября мы имели безветрие почти весь день, острова Овайги и Муве были ясно видны; оба имеют величественный вид: три высокие горы на о. Овайги вместе с горой на о. Муве гордо поднимаются выше облаков.
Ночью настал пассатный ветер, и мы проплыли мимо о. Тауроа [Кахоолаве] так близко, что могли видеть множество огней на берегу. 26-го на рассвете мы находились вблизи о. Ранай [Ланаи]; ветер сделался столь слабый, что только в полдень стала видна SW-оконечность о. Вагу, а к вечеру была еще в 5 милях. Поскольку я не мог достичь гавани еще сегодня, то решил держаться в продолжение ночи в близости залива Вагитити [Уайкики], известного по описанию Ванкувера. На о. Овайги мне говорили, что из-за сильного течения, стремящегося близ о. Вагу к W, надо остерегаться попасть под ветер острова, но я нашел обратное, ибо с наступлением дня определил, что течение увлекло нас на SО на 8 миль, несмотря на то, что дул свежий ветер от SО и сильные волны с той же стороны беспокоили корабль.
Мой проводник Мануя заболел в нынешнюю ночь морскою болезнью, так же как и слуга его, молодой 14-летний сандвичанин, который не мог даже повернуться. Поскольку Мануя держался очень прилично и не затруднялся в употреблении ножей, вилок и ложек, то я пригласил его к своему столу; он с большим аппетитом ел все, что ни подавали, охотно пил по нескольку рюмок вина и вел себя так хорошо, что казалось, будто он уже часто бывал за европейским столом.
27-го утром я направил курс к западной оконечности залива Вагитити, которую весьма легко можно узнать по горе[98], возвышающейся на ней наподобие пирамиды, но слабый ветер не позволял нам обогнуть ее прежде полудня. Природными жителями и европейцами Вагу считается плодороднейшим островом всей группы, называется садом Сандвичевых островов и действительно заслуживает это название по превосходному возделыванию, сочетающемуся с прелестнейшей природой. Крутые острые утесы, образующие юго-восточную часть острова и возвышающиеся над морем, заставляют приходящих сомневаться в чрезвычайном плодородии острова, но едва успеешь обойти желтый Алмазный холм, как поражают приятнейшие виды.
На самом берегу видны зеленые, поросшие банановыми и пальмовыми деревьями равнины, по которым рассеяны жилища; позади них возвышаются горы, покрытые густой зеленью; всюду видны следы тщательного трудолюбия. По прямой линии от О к W на 20 миль вид везде одинаковый.
В северо-западной части о. Вагу видна величайшая гора острова. Мы миновали деревню Вагитити, близ которой Ванкувер имел весьма опасную якорную стоянку, даже не подозревая, что неподалеку находится весьма удобная гавань; вслед за этим мы увидели в подзорные трубы местечко Гана-Руру [Гонолулу], к которому примыкает гавань того же имени. Лодка с тремя людьми шла к нам навстречу. Мануя, прокричав им несколько слов, бросился в воду и вскоре достиг лодки, на которой отправился к берегу известить тамошних начальников о нашем прибытии и выслать к нам лоцмана.
Мы находились уже в близости Гана-Руры и видели несколько домов, построенных в европейском вкусе и составлявших разительную противоположность с хижинами природных жителей. Окрестности Гана-Руры прелестны; в гавани есть крепость, на которой развевается флаг Камеамеа; вблизи нее стояло несколько кораблей, и всю это вместе имело бы европейский вид, если бы пальмы и банановые деревья не напоминали, что мы находимся в другой части света. В 2 часа дня губернатор прислал лоцмана по имени Геботтель. Он родом англичанин, находился на службе у короля, и его обязанностью было проводить приходящие корабли в гавань. Мы подошли к входу в нее и должны были по его требованию бросить якорь. Глубина составляла 8 саженей, а грунт был коралловый и песчаный.
Ветер здесь всю ночь дует из гавани; корабли должны ожидать перед нею наступления рассвета и, пользуясь безветрием, бывающим перед самым восходом солнца, буксироваться в гавань. Было очень неприятно стоять здесь на якоре; в случае сильного южного ветра, довольно часто дующего здесь, наша гибель была бы неизбежна, поскольку не далее 100 саженей от нас находился риф, о который с яростью разбивались волны. Однако место это было единственным, где можно стоять на якоре (несколько далее невозможно достать дно), но и тут грунт столь дурен, что за 12 часов наши канаты потерпели большое повреждение.
Весь берег окружен коралловыми рифами, простирающимися в некоторых местах на одну милю и более в море; позади них природа образовала прекраснейшую гавань Гана-Рура, которая со стороны моря защищена рифами и которую можно было бы назвать первой в свете, если б вход в нее не был слишком мелок для больших кораблей. Взгляд на карту даст читателю точное понятие об этой гавани. Как только мы бросили якорь, я поехал на берег засвидетельствовать почтение губернатору Кареймоку. Хотя Мануя прибыл туда прежде нас и объявил о нашем дружественном расположении и о повелениях короля, однако появление русского военного корабля произвело большое беспокойство среди жителей и побудило их вооружиться.
У причала меня встретил англичанин Юнг[99], между тем как вооруженные островитяне производили ужаснейший крик; когда я медлил выйти из шлюпки, то Юнг сказал, чтоб я ничего не спасался, и сам помог мне взойти на берег. В сопровождении множества солдат, ограждавших нас от докучливости народа, мы пошли в его красивое и чистое жилище, куда вскоре прибыл и Кареймоку со знатнейшим дворянством. Он и его свита были одеты по здешнему обычаю в род широкого белого плаща из материи, вытканной из древесной коры, перекидываемого, по обычаю римлян, через правое плечо; по нагому телу были повязаны сумка и пара пистолетов. Они пришли сюда прямо из крепости, где на случай нападения уже были сделаны все приготовления к обороне. Римский наряд очень шел к геркулесовому стану и важному виду Кареймоку; лицо его обнаруживало ум, а так как он действительно умный человек, то здешние англичане дали ему имя "Питт".
Он приветствовал меня по-европейски, пожав руку. Когда он пригласил меня сесть и сам сел со своей свитой, первой моей заботой было убедить его оставить недоверчивость. Юнг объяснил ему цель нашего путешествия; тогда его лицо несколько прояснилось, и он велел сказать мне следующее: "Боги тому свидетели, что мы не причинили русским никакого зла". Я уверял его, что все здешние поступки Шеффера (на которого он более всего жаловался) совершены против воли государя императора; вместе с тем я старался успокоить его и на будущее время, так как он не оставлял еще опасения. Разговор кончился тем, что он обещал исполнить священные для него повеления Камеамеа и сказал, чтоб я завтра утром в 4 часа дал пушечным выстрелом сигнал лодкам, назначенным буксировать меня в гавань; затем мы дружественно расстались.
В гавани стояло три корабля, два из них - большое трехмачтовое судно и прекрасный бриг принадлежали Камеамеа, который выменял их на сандаловое дерево. Трехмачтовый корабль "Альбатрос" служит для перевоза съестных припасов с Вагу на Овайги, но впоследствии будет отправлен с сандаловым деревом в Кантон для вымена там китайских товаров. Английское правительство обязалось уважать повсюду флаг Камеамеа и покровительствовать его торговле в Кантоне. Бриг наименован по королеве "Кагумана"; по своей величине он может быть вооружен 18 пушками, построен по образцу военного корабля и занимает ныне такое место у Камеамеа. Бриг этот, который, как утверждают, ходит весьма быстро, построен французами, чтобы служить капером; он был взят англичанами и продан английским купцам; этот корабль, на котором капитан Пиккорд предпринимал частые путешествия из Западной Америки в Кантон, пришел сюда, где его выменял Камеамеа.
Когда корабль был продан, то второй офицер Пиккорда, Александр Адамс, поступил на службу короля, сделался командиром брига и в этом звании получает по 50 пиастров ежемесячного жалованья и все припасы, которые без всякой платы ежедневно посылаются ему; экипаж состоит из шести европейцев и нескольких природных жителей. Третий корабль - шхуна под американским флагом. Его хозяин Вилькокс, брат которого служит американским консулом в Кантоне, посетил меня. Вилькокс несколько лет тому назад вышел из Кантона, где нагрузил свой корабль китайскими товарами с намерением производить потаенную торговлю в испанских поселениях на западном берегу Америки; его постигли разные несчастья: в Вальпараисо он едва не лишился корабля, и только счастливый случай избавил его самого от плена.
После многих тщетных сопряженных с опасностью попыток сбыть свой товар в Южной Америке он пошел в Ботанибей[100]. Тут губернатор порта Джексон снабдил его письмом английского короля к Камеамеа и разными подарками для него, в числе которых находились также богатые, шитые золотом мундиры. Вилькокс рассказывал мне, что в порту Джексон строится по повелению английского правительства красивый корабль для Камеамеа.
Из всего этого можно заключить, что англичане, приняв Сандвичевы острова под свое покровительство, может быть, уже считают их втайне своею собственностью и, конечно, не упустят удобного случая овладеть ими совершенно. Он известил меня о группе островов, открытой северо-американским кораблем "Америка" под командой капитана Андрея Валтера во время плавания от Маркизских островов в Кантон. Эта группа состоит, по словам его, из низменных коралловых островов, поросших густым лесом и имеющих в окружности около 30 миль. На западной стороне этой группы капитан корабля нашел удобное якорное место и вышел на берег, чтобы оставить на острове несколько коз. Широта этого острова определена по наблюдениям 3°48' с., а долгота по хронометрам 159°15' з.[101].
28 ноября на рассвете был сделан пушечный выстрел; вскоре явился королевский лоцман Геботтель в сопровождении восьми двойных лодок, на каждой из которых было от 16 до 20 человек гребцов. В каждой лодке находился хозяин, наблюдавший за порядком во время буксирования; старик Юнг сидел в маленьком легком челноке и распоряжался всем делом. На лодках люди шутили и смеялись; работы производились, так сказать, шутя, и взрослые сандвичане показались нам играющими детьми. Господствовал совершенный штиль, мы снялись с якорей, и лодки буксировали нас с такой быстротой, что "Рюрик" проходил по лагу три мили в час. Спустя полчаса достигли мы гавани и бросили якоря в расстоянии пистолетного выстрела от берега, напротив самой крепости, найдя там 8 саженей глубины.
Юнг взошел к нам на корабль и объявил, что лодки принадлежат не королю, и мы должны заплатить каждому хозяину по 3 пиастра, взамен чего я, как командир военного корабля, освобождаюсь от платежа за якорное стояние[102]. Едва только мы бросили якорь, как множество сандвичан окружило "Рюрик", частью вплавь, частью на лодках; все хотели взойти на корабль и чрезвычайно рассердились, когда это было воспрещено. Для проведения некоторых нужных работ я объявил корабль на несколько дней табу; милые нимфы пропели нам еще несколько любовных песен и возвратились, удивляясь нашему жестокосердию.
29-го. Сегодня начали снабжать нас, по повелению Камеамеа, съестными припасами; ежедневно получаем мы в избытке таро и ямс, кокосовые орехи, бананы, арбузы; свиньи столь велики, что весь экипаж не в состоянии съесть и одной в два дня; у нас осталось из обещанного числа больше половины; я велел часть их посолить, часть же взять живыми с собой.
Сегодня недоразумение возмутило народ против нас; он уже взялся было за оружие, и дело это имело бы дурные последствия, если б не вступился Юнг. Причина была следующая: поскольку, как мне известно, еще никем не была сделана опись гавани Гана-Рура, и она, без сомнения, только малому числу мореплавателей известна, то я вознамерился снять ее план и послал подштурмана Храмченко для установления в разных пунктах длинных жердей с флагами. Появление этих флагов привело жителей в отчаяние, ибо Шеффер поднял здесь русский флаг, сказав: "Я принимаю остров во владение". Поэтому они более не сомневались, что я теперь сделал первый шаг к завоеванию. Когда ко мне пришел Юнг и настоятельно просил снять флаги, то я объяснил ему свое невинное намерение и велел переменить флаги на голики [венки]; спокойствие было восстановлено. Чтобы еще более приобрести доверенность, я просил Кареймоку пожаловать завтра отобедать на "Рюрике".
30 ноября. Кареймоку, приняв мое приглашение, прибыл около полудня со своей женой, Юнгом и знатнейшими дворянами ("гери"), между которыми находился брат королевы Кагуманы; Юнг привел свою жену, близкую родственницу Камеамеа. Суровость Кареймоку, недоверчивость которого исчезла, превратилась в ласковость; он несколько раз дружески пожимал мне руку. Гости мои нарядились в праздничные одежды, и я едва узнал Кареймоку, щеголявшего в одежде английского штурмана, в смазных сапогах и с треуголкой на голове; вся эта одежда была столь тесна для него, что он почти не мог делать движений и во время полуденного зноя подвергался опасности задушиться; с неменьшей гордостью, но с таким же затруднением поворачивались в европейской одежде и "гери", в странном смешении представляя то матроса, то модного щеголя.
Одежда министров Камеамеа, состоящая из одного только фрака, гораздо предпочтительнее. Мода здесь владычествует до такой степени, что даже люди низшего сословия считают необходимым иметь что-либо из европейской одежды; поэтому и встречаешь на этих островах самые смешные фигуры: иной ходит в одной рубашке, другой в панталонах, а третий щеголяет в одном жилете. Нет сомнения, что американцы скупают в своих городах все вышедшие из моды платья и продают их здесь с большим барышом. Один из моих гостей имел на себе предлинный фрак с пуговицами величиной в чайную чашку, которым он беспрестанно любовался.
Женщины совершенно закутываются в материю (тапа) собственного произведения и только на шее имеют шелковый платок; одна г-жа Юнг, будучи женой европейца, одевается по-европейски в богатые китайские шелковые ткани. Ее приятное лицо и весьма скромное для полудикарки обращение особенно нам понравилось; напротив, супруга Кареймоки, женщина высокого роста и чрезвычайно крепкого и плотного сложения, была и в лице, и в поступках весьма мужеподобна.
Из-за тесноты каюты я велел приготовить стол на шканцах; но все усиленные старания наших поваров дать сандвичанам высокое понятие о русском пиршестве были тщетны, ибо они ничего не ели. К несчастью, я не знал, что свинина должна быть освящена в мурае; по этой самой причине не только свинина, но и все прочие кушанья были табу, поскольку они приготовлены на том же огне. Итак, гости мои, сидя в своих смешных нарядах, остались тощими зрителями европейского обеда, пока наконец, по моим настоятельным просьбам, не решились покушать сухарей, сыра и плодов; вино и водка, казалось, не были табу, ибо рюмки часто опоражнивались. Надо сожалеть, что островитяне страстно преданы употреблению крепких напитков; европейцы не преминули распространить и здесь этот яд и подать дурной пример.
Весьма легко выпивают они разом целую бутылку рому и могут выдержать невероятно большое его количество. Дамы, которые в присутствии мужей не могли ничего есть, с тем большим усердием налегали на вино. Корабль понравился всем, особенно Кареймоку, который рассматривал все с бо́льшим вниманием. Прекрасно написанный портрет моего отца, висевший в каюте, ввел всех моих гостей в большое заблуждение: они посчитали его за живое существо и только прикосновение уверило их в обратном. Хорис показал им портрет Камеамеа, которого они немедленно узнали и которому чрезвычайно обрадовались (когда на острове стало известно, что мы имеем Камеамеа на бумаге, то нас ежедневно посещало множество людей, желавших его видеть). В 4 часа гости оставили корабль и были весьма довольны моим приемом, особенно потому, что я старался вознаградить неудачу моего обеда разными подарками.
Сегодня с закатом солнца наступает для Кареймоку и знатнейших дворян табу, продолжающийся одну ночь и два дня. Здесь чем знатнее кто-либо, тем более строгие обязанности возлагаются на него; с каждым полнолунием и новолунием наступает такое табу: как только солнце склоняется к закату, они идут в мурай и выходят оттуда только по прошествии назначенного срока. Шамиссо получил от Кареймоку позволение оставаться в мурае во все продолжение табу; нет сомнения, что он первый европеец, которому это удалось.
Посещение Кареймоку уверило жителей в моем миролюбии, так что я без всякого опасения свободно мог осматривать остров. Как только гости мои оставили "Рюрик", я отправился в Гана-Руру, где жители обращались весьма скромно и радовались, когда я из любопытства входил в их дома; все домашние собирались вокруг меня, подносили мне разные закуски, много говорили и забавлялись, как дети. Ни в какой хижине нет недостатка в курительных трубках, и курение табака здесь, кажется, главнейшее наслаждение. Дома в Гана-Руре, стоящие в иных местах один подле другого в прямых и длинных линиях, а в других рассеянные, похожи на дома Овайги. Несколько поселившихся здесь европейцев построили себе дома, которые образуют, так сказать, середину между нашими и тамошними строениями. Испанец Морини, построивший здесь каменный дом, может быть рекомендован каждому посещающему о. Вагу; он развел тут многие полезные растения и заботится об их преуспевании; доныне он один имеет значительные стада быков, коров и овец, у него имеются также лошади, полученные из Америки.
Во внутренности острова водится много рогатого скота, давно уже привезенного сюда европейцами; он размножается здесь, как меня уверяли, очень сильно, но до такой степени одичал, что на него охотятся в горах. Лет уже около 30 живет на этом острове один англичанин, по имени Гомс (который раньше занимал место Кареймоку), честным поведением заслуживший всеобщее уважение. Все поселяющиеся здесь европейцы женятся на сандвичанках; поэтому и вероятно, что со временем племя коренных здешних жителей вовсе исчезнет[103].
Я было намеревался войти в крепость, но часовой закричал мне "табу", и я должен был возвратиться; впоследствии я узнал, что вход в нее запрещен каждому иностранцу. Кареймоку имеет пребывание в крепости, в которой все еще продолжаются работы; так как здешние уроженцы в такой постройке неискусны, то в коменданты определен англичанин Георг Беклг, который прежде служил на купеческом корабле; крепость четырехугольная, стены имеют две сажени в вышину, построены из кораллового камня. Я посетил Юнга, который дал мне прочесть письмо английского короля к Камеамеа, привезенное Вилькоксом из порта Джексон. Письмо это написано на английском языке; Камеамеа почтен в нем титулом величества.
Главное содержание его состояло в следующем: Георг, король английский, изъявляет его величеству, королю Сандвичевых островов, искреннюю свою благодарность за присланный ему на фрегате "Корнваллис" плащ из перьев. Он уверяет его в своей дружбе и покровительстве и извещает, что всей английской морской силе дано повеление оказывать всякое уважение кораблям, носящим флаг его величества короля Камеамеа. В заключение упоминается о корабле, строящемся для него в порту Джексон, и о подарках, отправленных его величеству. Из письма видно, что Камеамеа признан английским правительством настоящим королем. Все бумаги, получаемые им, отдаются на сохранение Юнгу, который пользуется особой доверенностью короля и уважением его народа.
Солнце приближалось к закату, когда я проходил мимо мурая, в который только что вошел Кареймоку в сопровождении Шамиссо и нескольких "гери". Мурай этот, находящийся в небольшом расстоянии от Гана-Руры, построен наскоро, поскольку жители разрушили старый мурай, оскверненный вторжением людей Шеффера. Ярость их тогда была безгранична; если бы Юнг не вступился, то нет сомнения, что подчиненные Шеффера заплатили бы жизнью за свой дерзкий поступок.
Во время вступления в мурай все соблюдали глубочайшее молчание; потом вскоре несколько человек вышло из всех четырех сторон, воздели руки к небу и громким криком, казалось, призывали кого-то с небес; повторив это несколько раз, пошли обратно в мурай. Вслед за тем, как бешеные, выскочили двое мужчин и побежали изо всех сил в противоположных направлениях вокруг мурая; я удалился, чтобы к ним не прикоснуться, ибо в таком случае мне сообщалась бы их святость, и я был бы должен вместе с ними совершать в мурае таинства табу, от чего я охотно отказался, поскольку мое любопытство могло быть удовлетворено через Шамиссо.
4 декабря. Так как я давно уже изъявил желание видеть пляски жителей о. Вагу, то Кареймоку сегодня пригласил нас на такое увеселение. Нас повели к его дому, перед которым было приготовлено обширное место, уже окруженное множеством зрителей; для нас были постланы в середине круга циновки. Весьма странным показалось мне, что я не застал тут хозяина; вскоре, однако, подошел ко мне Юнг и сказал: "Губернатор просит извинения в том, что не будет, поскольку супруга его до такой степени напилась, что он не может ее оставить". Как ни странно было такое извинение, но оно справедливо, и я им удовольствовался. Женщины здесь вообще более преданы пьянству, нежели мужчины.
Мы сели, и вслед за тем начались пляски. Оркестр состоял из четырех человек, которые маленькими палочками били по выдолбленным тыквам и таким образом производили глухие звуки. Три публичных плясуна, переходящие с одного острова на другой и показывающие свое искусство за деньги, выступали вперед совершенно нагие, имея только кольца из кабаньих клыков на руках и полулаты из собачьих зубов на ногах. Плясуны стали против нас один подле другого и разными искусными телодвижениями выражали значение распеваемой песни.
В особенности умели они производить мгновенные перемены в своих лицах и согласовать их вид с движениями тела. Зрители были в восхищении и при каждом отдыхе входили в круг, чтобы одарить плясунов; восторг их достиг наконец того, что они отдавали фиглярам даже свои шелковые платки. Когда мужчины достаточно отличились, то сцена переменилась, и множество молодых девушек стало в три ряда. Головы и плечи были у всех весьма красиво убраны венками из цветов, шеи украшены бисером и разными чудесными вещами, и только нижняя часть тела была покрыта пестрой материей тапа; группа эта была очень изящна, производя под одноголосую музыку самые прелестные движения. Задние ряды подражали переднему и повторяли те же самые движения. Все зрелище носило на себе печать непорочной природы и увлекало меня более самого искусного европейского балета.
Неподалеку одно место было обнесено плетнем из тростника; позади него стоял небольшой домик, перед которым прогуливалась большая свинья, охраняемая двумя канаками; каждый из проходивших мимо дома знатных особ нежно поглаживал эту свинью; такие ласки меня удивили, но я узнал от Юнга, что в этом доме находится девятимесячный сын Камеамеа, воспитание которого поручено Кареймоку, а свинья эта есть табу и будет принесена в жертву богам, когда молодой принц совершит в мурае свои первые священные обязанности. Нынешнее торжество и пляски были даны в честь королевского сына, ибо, хотя он и не имеет права принимать участия в этих увеселениях, да и вообще до известного возраста не смеет показываться, но знатность происхождения требует, чтобы в честь его часто давали такие празднества.
7 декабря. Работы на корабле производились с успехом, но мы нашли, что медная обшивка в некоторых местах опять повреждена, особенно на такой глубине, где для починки нужен самый искусный водолаз. Когда все старания нашего самого искусного пловца прибить медный лист оказались тщетными, то Кареймоку прислал мне одного из своих людей, который счастливо совершил эту работу. К нашему удивлению, он оставался под водой целые 3 и 4 минуты, потом выплывал только на одно мгновение, переводил дух и снова погружался. Этот искусный водолаз нашел при освидетельствовании всего корабельного киля, что имеется множество повреждений, могущих быть исправленными только килеванием корабля.
Обращение с нами жителей Гана-Руры было весьма хорошо; ежедневно посещали нас многие "гери" (им одним было позволено посещать "Рюрик" во всякое время); они часто приносили подарки, не принимая взамен от нас ничего. С утра до вечера корабль был окружен прекрасным полом. Матросы наши, остававшиеся по целым дням на берегу, никогда не имели причины жаловаться на природных жителей, встречавших их всегда с большим гостеприимством. Итак, не предвидя ни малейшей опасности на берегу, я решил предпринять пешком небольшое путешествие к реке, именуемой англичанами Жемчужной и отстоящей от Гана-Руры к западу на полдня. Добывание жемчуга запрещено здесь под страхом смертной казни, и только король пользуется выгодой от него. Кареймоку подарил мне несколько прекрасных жемчужин из этой реки. Я велел известить Кареймоку о моем желании предпринять туда путешествие; он охотно дал мне позволение и для вящей безопасности снабдил двумя проводниками. Шамиссо предпринял между тем прогулку во внутренность острова и также получил одного проводника.
8 декабря, в 9 часов утра, я пустился в путь с доктором Эшшольцем и подштурманом Храмченко, который должен был помогать мне при съемке берега; для этого взял я с собой маленький компас и карманный секстант. Мы пошли в дом коменданта крепости Бекли, который вознамерился нас провожать, и застали там уже ожидавших нас двух солдат, людей крепкого сложения; для большего удобства они сняли всю одежду, имея при себе только кортики в серебряной оправе. При выходе из гавани Гана-Рура надлежало переправиться через реку того же имени [Хууану], вытекающую из гор и окружающую западную часть местечка. Ширина ее в некоторых местах достигает 15 саженей, глубина же достаточна, чтобы поднимать лодки.
Только в одном этом месте можно запасаться водой, и оно было бы весьма удобно, если бы при устье реки не образовывалась мель в низкую воду. Поэтому надо обращать внимание на прилив и отлив при отправлении лодок и распоряжаться так, чтобы предпринимать обратный путь в высокую воду, в противном случае надо будет простоять 12 часов на одном месте. Мель эта точно обозначена на нашей карте. Вода вкусна и здорова. От реки дорога шла к W через прекрасно обработанную долину, которая, будучи окружена с северной стороны поросшими лесом горами, представляет взору путешественника прелестную дикую пустыню.
Засаженные таро поля, которые свободно можно назвать озерами, привлекли мое внимание. Каждое из них, величиной около 160 квадратных футов[104], образует правильный четырехугольник и, наподобие наших бассейнов, выложено вокруг камнями. Поле это (или пруд, ибо и так можно его назвать) покрыто фута на два водой, и в этом болотном грунте садят корень таро, произрастающий только в такой влажности; каждое поле снабжено двумя шлюзами, чтобы с одной стороны впускать воду, а с другой выпускать на соседнее поле. Поля постепенно понижаются, так что одна и та же вода, вытекающая из возвышенного водоема, куда она проведена из ручья, орошает обширные плантации.
Во время посадки вода обыкновенно спускается так, что ее остается не более как на полфута; в это болото сажают траву с растений, с которых корни уже сняты; трава скоро окореняется, и по прошествии трех месяцев поспевает новая жатва.
Таро требует большого пространства, поскольку пускает сильные корни; оно имеет длинные стебли и большие листья, которые кажутся плавающими на поверхности воды. Находящиеся между полями промежутки, имеющие от 3 до 6 футов в ширину, обсажены с обеих сторон сахарным тростником или бананами, которые образуют приятнейшие тенистые аллеи. Эти поля таро доставляют жителям еще и ту выгоду, что рыба, которую ловят в отдаленных ручьях и садят в эту воду, весьма хорошо водится здесь.
Точно таким же образом островитяне поступают и с морской рыбой в море, где они иногда пользуются наружными коралловыми рифами и, проводя от этих последних к берегу стенку из коралловых камней, образуют в самом море удобные сажалки [запруды]. Такая сажалка требует, правда, много труда, но отнюдь не требует того искусства, как поля таровые, для устройства которых нужны и труд, и искусство. Я сам видел большие горы, покрытые такими полями, через которые постепенно спускалась вода; каждый шлюз образует небольшой водопад, низвергающийся в соседний пруд между аллеями из сахарного тростника или бананов и представляющий чрезвычайно приятное зрелище.
На пути мы встречали то сахарные плантации, то поля корня таро, то рассеянные жилища, и неприметным образом прошли 5 миль до большой деревни Мауна-Роа [Моаналуа], лежащей в прелестной долине на скате горы. Здесь в море впадает быстро текущая река того же имени, которая самым живописным образом извивается между горами и утесами. Перед деревней, состоящей из маленьких красивых хижин, построенных из тростника, находятся две рощицы кокосовых и хлебных пальм; мы прошли через эти рощицы и расположились отдохнуть на лежащем позади них кургане. Здесь нам представился обширный вид на гавань; компас был поставлен, и я взял несколько углов секстантом; это ввергло бежавших с нами жителей в большое смятение, ибо теперь они ожидали, как мне сказал Бекли, какого-либо чародейства. Здешние островитяне редко видят европейцев, поэтому и рассматривали нас с большим любопытством; этот весьма добродушный народ все свое внимание обратил на наблюдение всех наших движений и поступков, радовался получаемым от нас мелочным подаркам, не переставал петь и плясать, но люди эти мгновенно переходили к неудовольствию, когда их оставляли.
Мы слышали раздававшееся в нескольких домах громкое рыдание и узнали, что в них находятся больные мужья, оплакиваемые женами. Здесь существует обычай, что, как только муж заболеет, его жены и родственницы собираются вокруг ложа, громко стонут, рвут на себе волосы и раздирают лицо, надеясь этими способами доставить ему не только облегчение, но и исцеление. Здесь не отменен обычай погребать с умершим знатным "гери" и живого его любимца. Бекли рассказывал мне, что жрецы уже определили, кому следовать с Камеамеа в могилу, и не скрыли от них этой участи, поскольку жертвы, гордясь таким назначением, с радостью искупают эту честь ужаснейшей смертью. Я сам видел на о. Вагу одного из этих обреченных, который был всегда спокоен и весел. По смерти короля их ведут связанных в королевский мурай, где они при многих торжественных обрядах принимают смерть от руки жреца.
Против деревни находится, как утверждают, удобная гавань, но вход в нее между рифами весьма опасен. Гавань эту я видел совершенно ясно, поэтому и обозначил ее на своей карте, ибо, может, сыщется когда-либо мореплаватель, который пожелает ее исследовать. Отдохнув, предприняли мы дальнейший путь, оставили берег и пересекли вдающуюся далеко в море косу, где дорога шла через одну высокую гору. На этой высоте томительный жар несколько умерялся NО-пассатным ветром, который дул иногда столь сильно, что угрожал сбросить нас с крутого возвышения. Мы заметили здесь несколько насаждений дерева, из коры которого делается здешняя материя. Изготовление ее очень трудное, ибо кору надо колотить в воде до тех пор, пока она не получит надлежащую тонкость. Только старые женщины занимаются этой работой, а молодые имеют право проживать в праздности и употреблять все свое время на волокитство. Таким образом к бремени старости здесь присоединяется еще тяжкая работа, и бедным старухам остается только воспоминание о проведенной в веселье юности.
Пройдя часа два, вступили мы в прелестную долину и расположились под тенью хлебных деревьев у соленого озера [Солт-Лейк], берега которого покрыты прекраснейшей солью, приносящей владельцу озера, одному знатному "гери", большие доходы. На озере были нырки, которых, несмотря на то что они не могут летать, весьма трудно убить, поскольку они ныряют в воду в то самое мгновение, когда увидят огонь на затравке [запале]. Желая иметь несколько таких птиц для нашего собрания животных, я послал одного из моих проводников, и он, убив пару нырков, доказал, что сандвичане весьма хорошие стрелки.
Отдохнув немного, мы перешли через одну высокую гору и очутились в прекрасно возделанной равнине, занятой полями таро, плантациями сахарного тростника и насаждениями бананов. В таком отдалении от главного города Гана-Руры мы были для местных жителей предметом величайшего удивления. Маленькая хорошенькая девочка лет 6-ти прыгала вокруг нас и кричала другим, бывшим гораздо боязливее: "Подойдите и посмотрите на этих странных белых людей; какая на них прекрасная тапа и что за блестящие на них вещи; не будьте так глупы, подойдите поближе!" Бойкость этого ребенка мне понравилась; я повесил ей на шею нитку бисера, и этот драгоценный подарок привел ее в замешательство. Здешняя страна чрезвычайно приятна; нашим взорам представлялись то поля и деревни, то рощи кокосовых и хлебных пальм, то открывался обширный романтический вид, то тихая долина. Мы проходили мимо владений Юнга и Гомса, полученных в подарок от короля, и заметили, что они были чрезвычайно обширны и хорошо обработаны. Хотя солнце стояло еще высоко, воздух наполнен был маленькими летучими мышами, отличными от наших. Одну из них я застрелил на полете, и когда мышь пала мертвая, то все поселяне крайне удивлялись моему искусству.
Пройдя около 10 миль, мы в пять часов достигли нашего ночлега, прекрасной деревушки, принадлежавшей Кареймоку и получившей название свое - Вауяу - от быстрого потока, изливающегося здесь в море[105].
Я вознамерился переночевать здесь, чтобы на другое утро отправиться водой к близлежащей Жемчужной реке, и поручил проводникам немедленно нанять лодку, но их старания были тщетны, поскольку жители отлучились с берега на несколько дней для рыбной ловли. Здесь была только одна лодка, принадлежавшая одному "гери" в Гана-Руре; так как люди его не отваживались ссудить меня ею, то я должен был набраться терпения до следующего дня. Жителям деревни Кареймоку велел угостить нас порядочно, потому первой заботой их было приготовить нам обед.
В земле был испечен поросенок с корнем таро и земляными яблоками; с таровых полей получена была рыба, вином мы запаслись сами и так как были весьма голодны, то обед показался нам царским. Любопытство привлекло к нам множество зрителей; некоторым из них мы давали вино, которое им чрезвычайно понравилось, хотя они пили его в первый раз; все наши гости были в веселом расположении духа, и вечер прошел в пении и плясках. Впоследствии оказалось, что, несмотря на всю нашу осторожность, у нас был украден нож; проводники, долженствовавшие отвечать за поведение жителей, тщетно старались отыскать вора. Сандвичане редко крадут что-либо друг у друга, - такое преступление наказывается общим презрением, а нередко даже смертью; но похищение чего-либо у европейца не считается таким тяжким грехом.
Островитяне имеют высокое понятие об искусстве писать; письмо кажется им весьма важной вещью, и Бекли рассказывал мне следующий пример. Находясь на о. Овайги, он писал к одному другу на Вагу и отдал письмо отправлявшемуся туда канаку, который с радостью обещал исполнить это поручение, но вместо того, удержав письмо, хранил его как сокровище. По прошествии нескольких месяцев прибыл европейский корабль; канак поспешил отправиться на него со своим сокровищем и предложил его за высокую цену капитану, который был старый друг Бекли и, узнав его почерк, купил письмо, которое таким образом возвратилось в руки хозяина.
Нам приготовили постели на весьма опрятных циновках, но крысы, прыгавшие через наши лица, лишили нас сна; после так неприятно проведенной ночи мы еще имели неудовольствие узнать, что никак нельзя найти для нас лодки, и поэтому были принуждены возвратиться, не видав Жемчужной реки. Устье этой реки, где находится несколько островов, настолько глубоко, что самые большие линейные корабли могут стоять на якоре в нескольких саженях от берега; притом оно так широко, что вмещает до 100 кораблей одновременно. Вход в реку такой же, как и вход в гавань Гана-Руры, но изгибы между рифами делают проход еще затруднительней. Если бы это место находилось во владении европейцев, то они, конечно, нашли бы средства сделать гавань эту одной из лучших в свете[106]. На обратном пути я с удивлением увидел висевших на разных деревьях почти истлевших свиней; я узнал, что пастухи делают это, чтобы доказать своим господам, что свиньи пали, а не убиты и съедены. Вечером мы благополучно возвратились на "Рюрик".
9 декабря Кареймоку пригласил меня смотреть учение с копьями; Юнг чрезвычайно удивился, что губернатор согласился удовлетворить мою просьбу, считал это за особенное благоволение и думал, что я обязан этим только моему званию командира первого военного корабля, вступившего в гавань Гана-Руры. Впоследствии я довольно часто замечал, что сандвичане делают большое различие между военными и купеческими кораблями. С последними они обращаются довольно смело, ибо, поняв старания европейских купцов обманывать их всеми мерами, потеряли всякое к ним уважение. Кареймоку имел важную причину отказать мне в просимом мною зрелище, ибо с того времени, как Камеамеа овладел о. Вагу, между жителями непрестанно господствует дух возмущения, и они пользуются всяким удобным случаем, чтобы на него покушаться.
Только одни знатные особы могут участвовать в этом упражнении, которое обыкновенно оканчивается неприятными последствиями, ибо никогда не обходится без раненых и убитых. Когда за два года перед этим Камеамеа посетил о. Вагу и устроил такое воинское учение, то имел при себе своих солдат с заряженными ружьями, которые вскоре принуждены были прекратить его из-за разгоравшейся ярости бойцов. Из этого видно, что Кареймоку был прав, когда согласился устроить это зрелище только по получении от меня обещания подкрепить его моим корабельным экипажем.
Заблаговременно назначается день, в который это учение должно быть произведено, чтобы дворяне могли отовсюду собраться. Часто съезжается более ста человек, которые, разделясь на две равные партии, выбирают обширную площадь для поля сражения. Обе партии занимают свои позиции, и от каждой выступает предводитель на середину площади. Эти последние начинают бой тем, что, имея в руках по нескольку дротиков, бросают их друг в друга; каждый, увертываясь самым искусным образом, старается избежать удара своего противника; оба находятся в беспрестанном движении, прыгая то в ту, то в другую сторону, всячески наклоняясь и изгибаясь и метая свои копья.
Оба войска, ожидая исхода, стоят между тем тихо и неподвижно; мужество одушевляет ту партию, предводитель которой одержит победу, что считается благим предзнаменованием. После этого введения оживляются войска; одна партия наступает на другую, в одно мгновение все приходят в движение, и воздух наполняется бесчисленным множеством притупленных копий (только такие позволено употреблять в этом учении). Их воинское искусство состоит в том, чтобы пробить неприятельские линии, нападать на разделенные таким образом части и брать воинов в плен; поэтому искусный предводитель никогда не упускает случая воспользоваться ошибками своего противника и старается хитростью побудить его отвлечь большую часть сил на одну сторону, в каком случае слабейшая часть делается его жертвой.
Когда такая хитрость удается, то победа решена, и перехитренная партия остается побежденной. Точно таким же образом поступают они в действительных сражениях, но тогда копья довольно остры и могут пронзить человека в 10 шагах; кроме того, они во время сражения бросают камни и употребляют дубины, сделанные из крепкого дерева. Так как ныне введено здесь огнестрельное оружие, то, вероятно, копья скоро выйдут из употребления. Камеамеа считается искуснейшим копейщиком; чтобы показать свое искусство, он часто заставлял целить сразу 14 копьями прямо в свою грудь и, хотя каждый удар мог бы быть смертельным, всегда с большой ловкостью умел отразить их или ускользнуть.
Слава о его храбрости способствовала ему в завоевании островов. Когда он появился со своим флотом перед о. Вагу, то тамошний король бежал в горы, будучи уверен, что над ним также исполнится общий обычай умерщвлять побежденного. "Я должен умереть, - сказал он окружавшим, - но умру не от руки моего победителя, которому не хочу доставить этого торжества. Я сам хочу принести себя в жертву богам". Впоследствии тело его было найдено в пещере на вершине одной горы.
После обеда отправились мы на берег и нашли на сборном месте более 60 дворян, уже собравшихся для состязания; однако копья их, сделанные из сахарного тростника, были довольно безвредны. Они разделились на партии, состязание началось; и хотя Кареймоку не допустил до решительного сражения, однако по окончании нашлось несколько человек тяжело раненных. Впрочем, это зрелище доставляет большое удовольствие.
10-го и 11 декабря. "Рюрик" был готов к отплытию, и только дурная погода, препятствовавшая в продолжение этих двух дней перевезти заготовленные припасы на корабль, удерживала нас еще на о. Вагу.
13-го опять настала хорошая погода, благоприятствовавшая нам все время нашего здесь пребывания, и мы поспешили перевезти на корабль припасы, которых было такое множество, что мы не в состоянии были поместить все на "Рюрике". Нам отпустили таро, плоды хлебного дерева, ямс, земляные яблоки, кокосовые орехи, сахарный тростник и арбузы, кроме того, 17 свиней, несколько коз, кур и уток; здешняя свинина по вкусу гораздо лучше европейской, что, вероятно, происходит от корма, состоящего из сахарного тростника.
Сегодня обедал у нас капитан Александр Адамс, благоразумный человек, много путешествовавший. Он рассказал мне, между прочим, что американцы Соединенных Штатов за несколько лет перед этим открыли близ берегов Калифорнии остров, который из-за громадного числа найденных там морских бобров был назван Островом морских бобров [Сан-Николас]; его южная оконечность находится под 33°17' с. ш., а долгота, выведенная из лунных расстояний, 119°10' з.; окружность составляет около 50 или 60 миль. К NNW от этого острова находится, как утверждают, опасный риф.
Далее он говорил, что, между тем как в Европе заботятся об уничтожении торга невольниками, американцы Соединенных Штатов употребляют все старания к усилению его. Для покупки невольников американские корабли отправляются к NW-берегу Америки до 45° широты, где население весьма большое. Тамошние дикари, видя, что за людей платят гораздо дороже, нежели за пушные товары, занялись этой ужасной ловлей; так как американские купцы снабдили их огнестрельным оружием, то они легко одолевают несчастные племена, живущие внутри материка, и променивают корабельщикам плененных ими людей на различные предметы одеяния. Нередко обнаруживаются при этом трогательнейшие черты сыновней любви, и даже этой последней пользуются бесчеловечные гонители для своей корысти.
Когда, например, сын узнает о пленении своего отца, то бежит к победителю и предлагает себя в замену родителя; варвары охотно принимают такое великодушное предложение, поскольку молодой человек для них выгоднее, чем старик. Когда корабль достаточно нагружен невольниками, то отправляется к северу до 55° широты, где береговые жители принимают этих несчастных в свое услужение, променивая их на меха морских бобров, которых европейские купцы продают по дорогой цене в Китае, восхищаясь прибылью, столь постыдно приобретенной.
Они употребляют также во зло доверчивость Камеамеа; так, например, один американский корабельщик, которому он вверил однажды судно, нагруженное сандаловым деревом для доставки его в Китай, вовсе не возвратился. Ежегодно с проходящих кораблей высаживается на этих островах по нескольку матросов за плохое поведение; так как они могут преподать только дурные примеры, да и вообще творят только зло, то, надо ожидать, добронравие сандвичан таким образом вскоре совершенно исчезнет.
Адамс пользуется особенной доверенностью короля и послан на бриге, стоявшем прежде в Овайге, на о. Вагу, для предотвращения всякого возмущения. Король не страшится о. Овайги, поскольку он там родился и самими богами, по уверению жителей, облечен в царский сан; напротив, обитателей о. Вагу он считает весьма опасными, поскольку они им покорены.
В Гана-Руро стало известно, что мы намерены завтра оставить о. Вагу; по этой причине сегодня посещали нас многие знатные особы, приносили подарки и желали счастливого пути. Весь день корабль был окружен плавающими женщинами, которые нежно прощались со своими друзьями. Кареймоку просил меня через Бекля, чтобы я, вступя под паруса, салютовал крепости; этим хотел он некоторым образом ее освятить, и я охотно обещал исполнить его желание.
14-го числа, в 6 часов утра, мы потребовали пушечным выстрелом лоцмана, который немедленно явился с несколькими большими лодками. Мы снялись с якорей, и "Рюрик" выбуксировали из гавани; Кареймоку прибыл на корабль, и я велел салютовать крепости семью пушечными выстрелами; это доставило ему большое удовольствие и он несколько раз меня обнимал. Из крепости не замедлили ответить на мою учтивость, а когда закончили, то начали салютовать с брига "Кагумана", на что мы отвечали равным числом выстрелов. Таким образом, этот европейский обычай введен на Сандвичевых островах; мне было весьма приятно, что я первый европеец, который взаимно салютовался с тамошней крепостью. Если Гана-Рура сделается со временем цветущим городом, то тогда можно будет сказать, что русские освятили эту крепость и что первый выстрел был сделан ею в честь русского флага[107].
В 8 часов мы были уже вне гавани; Кареймоку обещал умолять богов, чтобы днем нам сопутствовало солнце, а ночью луна, и затем оставил нас со своими проводниками, которые, отваливая, прокричали троекратно "ура". При слабом восточном ветре удалились мы от берега; я велел править на SW и с полудня мы потеряли из виду самую вершину о. Вагу.
По инструкции надлежало нам провести зимние месяцы в стране весьма мало известных коралловых островов для открытий. Я нe делал никакого подробного плана путешествия, зная из опыта, как редко можно в точности следовать ему; если только главные пункты выполнены, то недостатки сами собой весьма легко пополняются во время путешествия. Я задумал направиться от Сандвичевых островов так, чтобы увидеть два небольших острова, открытых в 1807 г. с фрегата "Корнваллис" во время плавания его от Сандвичевых островов в Кантон.
Я имел причины думать, что положение их определено неверно, поскольку капитан Крузенштерн в 1804 г., когда эти острова не были еще открыты, прошел на корабле "Надежда" через то самое место, где они ныне показаны на карте. Множество морских птиц, летавших тогда вокруг "Надежды", заставляли предполагать близость земли. Я располагал, осмотрев это место, плыть к островам Кутузова и Суворова, обитатели которых имеют большие парусные лодки, почему я заключал о нахождении поблизости других островов, которые надеялся открыть; затем я решил отправиться к Каролинским островам.
Наблюдения, произведенные во время нашего пребывания нa о. Вагу: из многих полуденных наблюдений выведена широта нашего якорного места 21°17'57'' с. ш.; среднее из лунных расстояний, взятых несколько дней подряд, показало долготу 157°52' з.; склонение компаса 10°57' О; наклонение магнитной стрелки 43°39'. Прикладной час 2 часа 55 минут. Самое большое возвышение воды 6 футов. Средняя высота барометра 29,80 [756,9 мм]; средняя температура 75° по Фаренгейту [около 24 °С].
Еще должен я упомянуть, что во время нашего пребывания на о. Вагу Мануя точно исполнял повеления короля. Никогда не оставлял он корабля без моего позволения, охранял его от всякого воровства и всегда способствовал нам при покупке здешних редкостей. Когда я имел в чем-либо надобность, то он, нимало не мешкая, бросался в воду и отдыхал на берегу только по исполнении моего поручения. Чтобы снабдить меня дровами, он немедленно собрал 100 островитян, которые рубили, доставляли и кололи их; эта работа в таком жарком климате была бы весьма изнурительна для моих матросов. Прощаясь, мы щедро одарили его, он же посчитал за особенную честь, что я ему вверил вещи, пересылаемые Камеамеа.
Глава XI. Плавание от Сандвичевых островов ко вновь открытым группам островов Радак
Со времени нашего отплытия от о. Вагу до 17 декабря мы имели либо совершенное безветрие, либо весьма слабый SO-ветер; сильное течение от SW отнесло нас в три дня на 45 миль к NО; теперь же течение приняло направление к SW. Широта была 19°44' с., долгота 160°7' з.
21 декабря, в 6 часов вечера, мы находились в широте 16°55' с. и долготе 169°16' з., следовательно, на самой параллели островов "Корнваллиса", в 5 милях от них. На салинге беспрерывно сидел матрос, но не мог открыть земли, хотя в близости ее убеждало множество летавших вокруг нас морских птиц. После захода солнца я привел корабль к ветру и лавировал всю ночь под немногими парусами, надеясь открыть эти острова.
22-го на рассвете я велел править к W и ежеминутно ожидал извещения с марса об открытии берега, но тщетно. В 8 часов утра находились мы, по корабельному счислению, в широте 16°56' с. и долготе 169°21' з.[108], следовательно, почти на том самом пункте, где должны находиться упомянутые острова, но ничего не открыли. Однако я еще не терял надежды, глядя на множество морских птиц, окружавших нас; когда в полдень наша долгота гораздо превосходила показанную долготу тех островов, я уже не надеялся отыскать их, ибо теперь стало очевидным, что на фрегате "Корнваллис" ошиблись в определении положения[109].
Широта наша по наблюдениям в полдень была 17°3' с., а долгота 170°1' з., следовательно, течение увлекло нас в сутки на 6 миль к N; итак, если бы широта островов "Корнваллиса" была верно определена, то мы должны были бы проплыть мимо на таком близком расстоянии, что нельзя было бы не увидеть их, как бы низки они ни были. В полдень оставил я дальнейшие поиски, будучи уверен, что мы их уже миновали, что подтверждалось также уменьшением числа морских птиц; теперь я стал править к SW, намереваясь достичь о. Св. Педро, долготу которого желал определить, если только остров этот в самом деле существует. Крепкий О ветер ускорял наше плавание; погода была ясная; однако казалось, что туман закрывал горизонт. Эта необыкновенная между тропиками погода имела влияние и на барометр, в котором ртуть стояла на одну линию [2,5 мм] ниже обыкновенного, чего я во время прежнего плавания в этих местах не замечал.
24 декабря в широте 14°42' с. и долготе 173°10' з. настал сильный ветер, который продолжался до 27-го, когда мы находились под 11°3' с. ш. и 179°28' з. д. С 26-го по 28-е мы проплыли по параллели о. Св. Педро 2° от О к W, но его не открыли; надо полагать, что он или вовсе не существует, или же находится в другом месте[110]. Отсюда я взял курс южнее, чтобы достичь параллели 10° с., по которой хотел плыть к W. С того времени, как мы оставили страну, где будто бы лежат острова "Корнваллиса", мы ежедневно видели морских птиц и предполагали, что здесь непременно должны находиться еще не открытые острова; хотя от самого восхода солнца до заката на салинге находился матрос, однако я не имел счастья сделать какое-либо открытие.
Подумают, может быть, что мы ошиблись в определении долготы, но мы имеем ряд взятых с 23-го по 29 декабря лунных расстояний; эти наблюдения, конечно, указали бы на малейшую неправильность в ходе хронометров. 29-го. Широта 9°52' с., долгота 173°26' в. Чтобы не миновать цепи островов Мульграва, я пролавировал всю ночь под немногими парусами и с рассветом продолжал плыть к W.
30 декабря. Широта 9°48' с., долгота 172°51' в. Сегодня дул свежий ветер от N, и была чрезвычайно большая зыбь от NtW. Течение унесло нас со вчерашнего дня на 27 миль к W; птиц летало вокруг корабля больше обыкновенного.
31-го. Широта 9°49'57'' с., долгота по корабельному счислению, исправленному по последним наблюдениям хронометров, 171°27' в. Весь день стояла пасмурная погода и шел мелкий дождь, что, впрочем, редко случается между тропиками; ветер переменялся и был то N, то NNO и NNW; эта непостоянная погода давала большую надежду на открытие здесь берега, но тщетно озирался я во все стороны. В 3 часа пополудни находились мы на 15 миль севернее прошлогоднего нашего курса и вторично пересекли цепь Мульграва, не видав ее. Я взял теперь такое направление к северу, какое только позволил ветер, желая достичь островов Кутузова, которые я обещал исследовать подробнее; мы лавирировали ночью под немногими парусами, чтобы, с одной стороны, не подвергнуться гибели, а с другой - не миновать земли.
1 января 1817 г. Широта 10°11' с., долгота (выведенная 2 января по хронометрам) 170°6' в. Слабый переменный NNO- и NNW-ветер сопровождался мелким дождем. В 4 часа пополудни погода прояснилась, и с салинга меня обрадовали приятной вестью, что на NNW виден берег. Это был низменный поросший лесом остров, простиравшийся от N к S на3, а в ширину на 3/4 мили. Поскольку в этой стране неизвестен ни один отдельный остров, то я счел его за вновь открытый и назвал о. Нового Года, потому что открытие сделано в самый день Нового года[111]. Слишком слабый ветер не позволил предпринять сегодня подробнее исследование; бесчисленное множество рыб играло вокруг "Рюрика"; птиц видели мы не в очень большом числе, из чего я заключил, что этот остров обитаем. Мы лавировали в продолжение ночи, погода была чрезвычайно хорошая, полный месяц великолепно сиял на небе, усеянном блестящими звездами.
2 января на рассвете остров лежал на WtN от нас в 5 милях, а так как от его северного берега простирался к N весьма длинный риф, то я направил курс к южному берегу, где не было видно буруна и где, следовательно, можно было надеяться пристать к берегу; прекрасная погода продолжалась, ONO-ветер был весьма слабый. Остров, покрытый прелестнейшей зеленью, имел прекрасный вид; вздымавшиеся столбы дыма увеличивали желание выйти на берег. По приближении к южной оконечности острова мили на две мы внезапно увидели семь лодок, которые имели по 5-6 гребцов и шли прямо к нам.
Эти лодки были построены точно так же, как те, которые мы видели в прошлом году у цепи островов Кутузова, только здешние гораздо меньше и сплочены из большого числа самых маленьких дощечек. Этот способ сколачивать лодки обнаруживает недостаток в строевом лесе; они имеют то неудобство, что необходимо беспрестанно выливать проникающую в них воду; так как они отходят от берега только при совершенном безветрии, то не снабжены ни мачтами ни парусами. Приблизившись к нам на расстояние 100 саженей, островитяне стали грести весьма слабо.
Поведение их было весьма благоразумное; мы не заметили ни крика, ни тех смешных движений, которыми обыкновенно отличаются дикари при первом свидании с европейцами; они занимались только кораблем и с большим удивлением рассматривали его от самого клотика и даже до киля в глубине воды. С неменьшим любопытством смотрели мы на этих дикарей, которые на вид все были высоки ростом и худощавы; в некотором отдалении они казались черными, поскольку при уже и без того темном цвете все тело, кроме лица, у них татуировано.
Высоким лбом, орлиным носом и живыми черными глазами жители о. Нового Года выгодно отличаются от прочих островитян Южного моря; свои длинные черные волосы натирают они кокосовым маслом, связывают на маковке и убирают цветами и венками из раковин; на шее носят разные украшения, сделанные из красных раковин. Одежда их была различная: у одних повязаны были вокруг тела две или три тонкие циновки; другие имели сплетенный из травы пояс, концы которого висели до самых ног и таким образом совершенно прикрывали человека.
Всего более удивили нас пробитые у них в ушах дырки, имевшие более трех дюймов в поперечнике, в которые они втыкали зеленые свернутые листья; иные носили в них круглые куски черепахи в 3 дюйма толщиной. На каждой лодке находился предводитель, который отличался от гребцов тем, что, не участвуя в гребле, только отдавал приказания; он всегда сидит, подогнув под себя ноги, на возвышении, устроенном на одном боку лодки, что придает ему несколько важный вид. Один из этих старейшин, рослый и весьма стройный мужчина с большой бородой, казался татуированным более прочих; в руках он держал большую раковину, из которой нередко извлекал громкие и чистые звуки; какое он имел намерение, я не знаю, помню только, что я видел такие же раковины на Маркизовых [Маркизских] островах, но там они употребляются только во время войны. Часто подавая знаки и показывая куски железа, мы приманили их к кораблю, но взойти на него никто не отважился.
Между тем начался меновой торг и мало-помалу оживился; за маленькие обломки железа от старых обручей они охотно отдавали искуснейшие и труднейшие свои изделия; старейшина расстался даже со своим прекрасным рожком и отдал его за небольшой обломок старого железа, который он рассматривал с восхищением и спрятал в свой пояс. При торге островитяне поступали весьма честно; вообще казались они людьми веселого и даже шутливого нрава; плохое оружие, состоящее из дурно сделанных копий, доказывает, что они не воины, тогда как прочие их изделия красивее всех виденных мною у других островитян Южного моря. Кажется, что этот остров производит весьма мало плодов и других жизненных потребностей; по крайней мер, е прибывшие к нам жители не имели при себе ничего, кроме небольшого количества панданов, которые они беспрестанно жевали. Если основываться на беглом обозрении, которое мы успели сделать островам Кутузова, то мне кажется, что обитатели их и о. Нового Года одного племени.
Море не было обеспокоено ни малейшим ветерком, и поэтому мы сделали удачные наблюдения; SW-оконечность острова лежала к N от нас в трех милях; широта середины острова найдена 10°8'27'' с.; долгота по хронометрам, исправленным по недавно взятым лунным расстояниям, 170°55'4'' в. Я воспользовался безветрием и отправил лейтенанта Шишмарева в сопровождении ученых на двух вооруженных байдарах на берег. Через несколько часов они возвратились, не исполнив своего намерения.
Донесение лейтенанта Шишмарева:
"Когда островитяне, прибывшие к "Рюрику" на лодках, увидели, что мы направляемся к их острову, то немедленно последовали за нами; мы приблизились к месту, которое казалось удобным для приставания, ибо больших волн не было, и, конечно, вышли бы на берег, если бы островитяне не воспротивились. На берегу собралось очень много жителей, вооруженных копьями со щербатыми железными наконечниками, а на воде нас окружило множество лодок; поэтому я решил предпринять меновой торг на воде вблизи берега; они толпами бросались в море, приплывали к нам и приносили циновки, ожерелья из раковин, кокосовые орехи, пандановые плоды и свежую воду в кокосовых чашках. Они также предлагали свои копья и два небольших, лука, сделанных из дощечек.
Число плавающих островитян беспрестанно увеличивалось; около нас был образован круг их лодками, которым мы, однако, запрещали подходить близко к нашим судам; они сделались смелыми до бесстыдства и подносили нам кокосовые чаши, наполненные морской водой; один старик непременно хотел влезть в мою байдару, и хотя я бил его по рукам и грозил саблей, он не оставлял своего намерения, пока, наконец, я не ударил его кулаком по голове; тогда он поплыл к берегу. Другой старик хотел присвоить руль от байдары и так раздражил штурмана, что он хотел по нему выстрелить, но находившиеся на байдаре ученые удержали его от этого; поэтому, для избежания неприятных происшествий, я решил возвратиться на корабль.
Остров этот окружен рифами из красного коралла; на том месте, где мы стояли, вода имеет не более одного фута глубины, у самого рифа 5 саженей; далее же, примерно в 15 саженях от берега, мы не могли достать дна.
Нас окружало около 18 лодок; ни на одной из них не было более шести человек, а на иных по одному, по два; все лодки были без мачт. Число островитян на лодках и на берегу доходило до 200, но между ними мы заметили очень мало женщин, а детей вовсе не видели. Остров очень лесист, на нем множество пандановых деревьев, а кокосовых, напротив, весьма мало, и притом они невысоки. Все здешние островитяне татуированы и носят в ушах свернутые листья, как и те, которые подходили к кораблю".
Открытие в самый день Нового года казалось счастливым предзнаменованием и несказанно обрадовало всех нас. Я теперь переменил свое предположение плыть к цепи островов Кутузова; поскольку можно было заключить, что вблизи о. Нового Года находится еще несколько групп островов, то я велел править к SW, чтобы опять вступить в параллель 10° и по ней идти к западу. На Арросмитовой карте место под 10° с. ш. и 171° в. д. усеяно таким множеством островов, что я никак не мог миновать их, если бы только десятая часть их действительно существовала. С заходом солнца мы потеряли из виду о. Нового Года, хотя находились на небольшом расстоянии; чтобы удержать корабль на одном месте, мы всю ночь лавировали под немногими парусами.
3 января, находясь в широте 9°59'47'' с. и долготе 170°22' в., мы продолжали плыть к W, видели много куликов, но берега не открыли. Вскоре мы находились по корабельному счислению в широте 10°2' с. и долготе 170°20' в.; удостоверясь, что показанные на Арросмитовой карте острова, по крайней мере, на этом месте не находятся, я счел излишним плыть далее к W и велел поворотить к SO, чтобы испытать счастье в этом направлении.
Продолжая следовать этим курсом, в 7 часов вечера мы находились в широте 9°37' с. на 7 миль к западу от нашего прошлогоднего курса, не открывая с салинга берега ни с какой стороны. Перед самым солнечным закатом один пеликан летал так близко, что мы могли бы словить его руками; будучи убит из ружья, он упал в море, и я, несмотря на сильные волны, отправил ялик, чтобы получить эту редкую добычу для нашего собрания произведений природы. Во время ночи, лавируя под немногими парусами, мы удержали свое место. В этой стране редко бывает ясный горизонт, он всегда кажется покрытым густым туманом.
4-го. Широта 9°43' с., долгота 170°7' в. Я решил провести в этой стране еще один день и с рассветом велел поставить все паруса, чтобы до полудня продолжать курс к WtS, а потом поворотить к SО. Свежий ветер от NNO способствовал нашему плаванию, "Рюрик" шел по 7 узлов; время уже приближалось к полудню, и наша надежда почти исчезла, когда радостный крик с салинга возвестил, что на StW виден берег. В час пополудни мы видели уже со шканцев в 6 милях от нас цепь небольших поросших густым лесом островков, соединенных между собой рифами; они простирались, насколько хватал глаз, и я насчитал их до 20-ти. Я плыл вдоль цепи на расстоянии двух миль, и видя, с какой силой бурун свирепствовал между островами, заметил, что по ту сторону цепи море гладко как зеркало.
В 4 часа пополудни мы достигли западной оконечности группы; здесь острова оканчивались, но предлинный риф, едва показывавшийся над поверхностью воды, простирался к SW и потом на необозримое расстояние к SO. Обогнув западную оконечность рифа, мы находились под ветром на совершенно спокойной воде; так как можно было надеяться открыть проход между рифами, то я приблизился к ним на 200 саженей и продолжал плыть вдоль них на этом расстоянии.
Из опыта я уже знал, что подле самых коралловых рифов глубина моря бывает весьма значительная, а потому и отважился подойти на близкое, угрожавшее опасностью расстояние. Такое приближение есть единственный способ исследования рифов, ибо уже на расстоянии полумили нельзя увидеть прохода; Дантркасто при описи берегов Новой Каледонии, надеясь найти проход между рифами, приблизился к ним, как сам пишет, не ближе чем на 3 мили, а потому и не мог сделать желаемое открытие.
Такое опасное плавание требует, конечно, большой предосторожности: один матрос должен безотлучно находиться на салинге, другой на бушприте и третий на баке, а штурман с хорошей подзорной трубой на марсе. Капитан Флиндерс, повествуя о своем исследовании пролива Торреса, также усеянного бесчисленным множеством рифов, справедливо говорит, что, кто не одарен крепкими нервами, не должен предпринимать такое исследование. Но мой характер позволял пускаться на такой риск, хотя, впрочем, каждая внезапная перемена ветра угрожала гибелью. По этой самой причине я принял все возможные меры осторожности, а команда непрестанно находилась в готовности поворотить корабль. Приняв все эти меры, мы быстро плыли вперед, и никакие проходы или же изгибы рифа не могли скрыться от нашего внимания.
Цепь островов лежала в шести милях к N от нас, но путь к ней был загражден рифом, имеющим две сажени в ширину; по ту сторону его вода была спокойная, и глубина казалась значительной. Риф простирался к SO, насколько было видно, а с салинга мы заметили, что в конце рифа находится небольшой, однако возвышенный более прочих, островок, который, вероятно, состоит в соединении с рифом. Наконец, мы имели удовольствие открыть два прохода и, хотя они были весьма узки, надеялись пройти ими. Это открытие, которое важно не только для нас, но и для каждого мореплавателя, непременно укрылось бы от наших взоров, если бы мы не приблизились к рифу на расстояние ружейного выстрела. Время было уже слишком позднее для исследования, а потому мы удалились на ночь от этого опасного места.
5 января. Широта 9°27'55'' с., долгота 169°48'30'' в. Течение увлекло нас в продолжение ночи так далеко к NW, что мы потеряли берег из виду, но в 7 часов опять увидели остров, а в 9 часов находились на том месте, которое вчера оставили. Я отправил лейтенанта Шишмарева для исследования лежащего к северу прохода; хотя он и нашел в проходе значительную глубину, но ввод в него корабля признал невозможным, поскольку фарватер только в немногих местах имел 50 саженей ширины при крутых поворотах; притом вход имел такое направление, что ветер дул из него. Поэтому надо было исследовать проход, лежащий на 4 мили далее к югу, и мы достигли его в полдень; пока лейтенант Шишмарев измерял с ялика глубину прохода, мы делали полуденные наблюдения для точного определения долготы и широты пролива.
Мы видели, что лейтенант Шишмарев благополучно прошел между рифами; после этого он дал нам знать, что в самом проливе глубина недосягаема, на том месте, где он находился, она составляет 100 саженей, а по ту сторону рифов 26 саженей, грунт коралловый; в самом узком месте проход имеет 125 саженей ширины. Это известие несказанно меня обрадовало; теперь я мог надеяться проникнуть туда с кораблем. Острова эти возбуждают большое любопытство уже по своему свойству, будучи образованы единственно морскими животными; я решил отважиться на все возможное, чтобы проникнуть внутрь цепи. Я отозвал ялик, ибо поднявшийся свежий ветер затруднял дальнейшее исследование, и положение наше было опасно, поскольку день уже кончался; я должен был помышлять о способах сохранить корабль во время ночи в этой любопытной и опасной стране.
Наконец, пришло мне на ум одно средство, которое мы, при всей его опасности, решили применить, лишь бы только не оставлять настоящее место. Оно состояло в следующем: лейтенант Шишмарев отправился к рифу с верпами, которые и укрепил на нем; когда же он дал нам знак, что это ему удалось, тогда я подвинул туда "Рюрик", на расстояние 50 саженей, стал под ветром, закрепил все паруса и прикрепил корабль к верпам посредством кабельтова длиной в 175 саженей. Пока пассатный ветер удерживал направление от NО, мы не подвергались никакой опасности, но если бы он зашел к SO, что здесь довольно часто случается, тогда наша гибель была неизбежна.
Итак, "Рюрик", прикрепленный посреди океана к коралловой скале, был вверен единственно счастливому случаю; в этом странном положении мною овладело необъяснимое чувство: взгляд на свирепеющее море заставлял трепетать, но, когда я обращал взоры на проход, тогда оживляла меня приятная надежда. Рифы состоят большей частью из серого коралла, изредка смешанного с красным; во время низкой воды эти скалы возвышаются фута на два над поверхностью моря, как было при укреплении верпов, но во время высокой воды все рифы покрыты водой. В близком расстоянии от рифов мы нашли 40 саженей глубины, которая дальше так увеличивалась, что нельзя было достать дна.
На восточной стороне пролива образовался небольшой песчаный остров, который, конечно, со временем распространится и, покрывшись растениями, примет вид прочих островов. Нас окружало множество акул, которые с жадностью пожирали все, что бросалось за борт; казалось, что они держатся преимущественно вблизи прохода, вероятно потому, что множество рыбы проходит через него взад и вперед. Летучие рыбы часто взлетали на воздух, очевидно, для спасения от преследований хищников. Акулы напали на ялик, посланный для измерения глубины пролива; две из них были пойманы без затруднений, ибо они тотчас хватаются за уду, едва ее бросят в море.
Мы успели довершить исследование; жестокий шквал от ONO, который за полчаса перед этим очень бы нам помешал, обеспокоил нас теперь мало, ибо корабль, удерживался кабельтовым. В полночь мы заметили течение из пролива, самая большая скорость составляла один узел.
6 января в 4 часа утра, когда еще господствовала совершенная темнота, ветер зашел к О, потом вскоре к OtS, отчего "Рюрик" так приблизился к рифу, что можно было бросить камнем в бурун. Глубина была тут 23 сажени. Поскольку при самом малом еще дальнейшем повороте ветра к S корабль неминуемо был бы разбит о скалу, то я оставил это место, покинув даже верпы, вытаскивание которых из воды заняло бы нас слишком долго. Кабельтов был отвязан, все паруса поставлены, мы воспользовались О- и OtS-ветром и без лавирования, быстро идучи в бейдевинд, вступили в узкий канал. В 9 часов 40 минут мы находились в середине канала; на корабле господствовала глубочайшая тишина, в которой был слышен с обеих сторон грохот разбивающихся о скалы волн; каждый стоял на своем месте.
Наконец, штурман закричал с марса, что опасности никакой уже нет, ибо вода становилась темнее; "Рюрик" плыл по совершенно гладкой воде, бурун был уже позади нас, мы в восторге поздравляли друг друга с завершением отважного предприятия и с любопытством взирали на острова, которых надеялись вскоре достичь. Течение, проходившее в самом узком месте по два узла, быстро провело нас мимо всех опасностей, и мы в 15 минут проплыли весь пролив от начала до конца. Этот проход получил название пролива "Рюрика".
Ветер позволил взять прямой курс к лежащим наиболее на запад островам, на четвертом из которых, считая от W к О[112], мы увидели поднимавшийся дым, а в подзорную трубу разглядели и людей; это увеличило наше торжество. Несмотря, однако, на страстное наше желание познакомиться с обитателями этих неизвестных островов, мы плыли медленно и осторожно и часто бросали лот, чтобы не попасть на мель. По выходе из пролива "Рюрика" мы нашли глубину в 26 и 27 саженей, а грунт из живых кораллов; по мере приближения к островам глубина постепенно и правильно уменьшалась и в двух милях от берега составляла 18 саженей. Грунт, местами состоявший из мелкого кораллового песка, подавал надежду найти вблизи островов хорошее якорное место. Лейтенант Шишмарев, шедший впереди на ялике, вскоре дал знать сигналом, что нашел глубину в 10 саженей на грунте, состоящем из кораллового песка; поэтому мы направились туда.
В 200 саженях к N от нас находился риф, соединяющий третий остров с четвертым; с восточной стороны мы были защищены другим, находившимся на таком же расстоянии рифом, который во время низкой воды виднелся над поверхностью моря; итак, мы находились на совершенно спокойной воде и на этом месте не могли быть обеспокоены даже самым жестоким ветром. Взоры наши ограничивались теперь с О цепью островов, на W был виден риф, который мы обошли с наружной стороны, на S расстилался чистый горизонт; даже с салинга нельзя было видеть риф, через который мы прошли, был приметен только небольшой песчаный остров, о котором я говорил выше.
Дальнейшая география этой группы островов была еще скрыта от нас; можно было только полагать, что на востоке должно существовать какое-либо соединение, поскольку с той стороны не шло больших волн. Я решил не оставлять это место, пока не определю его положения астрономическими наблюдениями, не поверю свои хронометры для дальнейшего плавания и не произведу на корабле некоторые работы, которые нельзя было предпринять в открытом море. На нашем якорном месте нашли мы воду настолько чистой и прозрачной, что дно было видно на глубине 10 или 12 саженей.
Естествоиспытатели, предпринявшие поездку на третий остров, возвратились вечером и привезли значительное количество раковин и растений, будучи весьма довольны своей прогулкой. Острова первый, второй и третий необитаемы, хотя везде были приметны человеческие следы. В 3 часа пополудни увидели мы шедшую от О под парусом лодку, приставшую к четвертому острову, выгрузившую там что-то и поплывшую к нам. По большому парусу и искусным поворотам мы нашли большое сходство между этой лодкой и судами жителей островов Кутузова. Лодка приблизилась к "Рюрику" на 50 саженей, парус был убран, и сидевший на корме старик, вероятно начальник, показал нам несколько плодов, говоря при этом очень много; часто повторяемое слово "Айдара" привело на память о. Нового Года, где мы часто слышали это же слово.
Нам не удалось приманить их ближе к кораблю, который они рассматривали с большим любопытством, на нас же не обращали ни малейшего внимания. Наконец, попытался я отправить к ним небольшой ялик, но только они увидели его, как тотчас удалились; когда ялик их нагнал, то, испугавшись до крайности, они бросили в него плоды хлебного дерева, кокосовые орехи и бананы; однако предложенные им обломки железа уменьшили их боязнь, и они охотно приняли эту уплату.
С обеих сторон теперь стали много говорить, но никто друг друга не понимал. Наконец, дикари оставили нас и направились к четвертому острову, куда приглашали знаками и нас. Из этой первой встречи можно было заключить, что мы встретились с добродушным народом. Они татуируются и одеваются точно так же, как и жители острова Нового Года; вероятно, и те и другие принадлежат к одному племени. Погода сделалась пасмурная, настал крепкий ветер; мы считали себя счастливыми, что находимся в столь безопасном месте.
7-го утром я послал баркас и байдару за обезглавленными верпами, которые после полудня были благополучно привезены на корабль. Наши новые знакомые и сегодня плавали вблизи, в своих лучших нарядах, украшенные венками из цветов. Я отправил лейтенанта Шишмарева и Шамиссо на четвертый остров, чтобы, если возможно, снискать лаской доверенность его обитателей; как только старик заметил, какое направление взяла наша шлюпка, то последовал за ней с громкими изъявлениями радости. Мы видели, как оба судна пристали к берегу; дальнейшее описано самим лейтенантом Шишмаревым в его донесении.
Донесение лейтенанта Шишмарева:
"Во исполнение Вашего приказания я отправился на Козий остров, чтобы познакомиться с его жителями. Я правил к одному месту, которое казалось удобным для привала; островитяне лавировали туда же на своей лодке; приблизясь к острову, я увидел нескольких человек, гулявших около своих хижин; заметив нас, они убежали в лес. Я вышел на берег неподалеку от одной хижины; не найдя в ней никого, я пошел далее и остановился в ожидании лодки островитян, которые пристали к берегу на 1/4 мили далее. Оставив моих гребцов в шлюпке, я пошел к ним один; из лодки вышло 6 человек; некоторые из убежавших подошли к ним, но вскоре опять удалились, и с ними трое из вышедших на берег; остальные трое повернули навстречу мне. Я никак не мог угадать, что побудило жителей бежать в лес - боязнь или намерение сделать на меня нападение, которое меня, однако, не страшило, поскольку я имел при себе пару пистолетов, да и моя вооруженная команда находилась поблизости.
Когда эти три островитянина приблизились, то я увидел, что они совершенно безоружны и боялись меня; они остановились в 20 шагах от меня. Один пожилой островитянин держал в руках что-то белое на древесных листьях, по-видимому, предназначенное для меня, но не решался подойти. Он отломил от дерева ветвь с листьями, вероятно в знак миролюбия, я немедленно сделал то же и подошел к нему; сначала устрашившись, он отступил назад, но, наконец, поднес мне свой дар, беспрестанно повторяя слово: "Айдара"; я принял подарок и, хотя не понимал значения этого слова, повторил: "Айдара".
За этим женщина стоявшая подле дикаря, поднесла мне пандановую ветвь[113], а третий, молодой человек лет 20, не приготовивший для меня никакого подарка, поднес свое ожерелье, которым я украсил свою шляпу. Потом пожилой островитянин снял со своей головы венок из цветов, а я тотчас надел его себе на голову; казалось, что это их ободрило, и мы вместе пошли к хижинам, где к нам присоединился естествоиспытатель, которого также одарили.
Я велел подать железо и отдарил их за подарки; тогда явились укрывавшиеся в лесу и также получили куски железа, чем они были весьма довольны, выражая радость и благодарность частыми восклицаниями и очень веселым видом. Островитяне, которых было всего 13, окружили нас и обращались дружественно и откровенно, но немного боязливо; все они были безоружны.
Общество состояло из одного мужчины лет сорока, двух пожилых и одной молодой женщины, трех молодцов лет по 20-ти и детей от 9 до 15 лет; один ребенок имел только три года от роду, и его носили на руках. Пожилой человек имел небольшую черную бороду и такие же короткие волосы на голове; около живота у него была повязана короткая циновка; молодые люди не имели бороды и также носили циновки, а дети были совершенно голы. Женщины были окутаны от живота до ног в циновки; все вообще имеют цвет довольно темный, худощавы и слабого сложения.
Они показались мне довольно опрятными; мужчины татуированы разными четырехугольниками темно-синего цвета, как жители о. Нового года; женщины изукрашены гораздо меньше, только на шее и на груди; у всех были воткнуты в дырки в ушах свернутые листья; на шеи надеты украшения из раковин, а на головах венки из цветов. Они имеют большое сходство с жителями о. Нового Года; на их лицах изображается добродушие. Все найденные нами здесь островитяне составляли одно семейство, главой которого был упомянутый пожилой человек. Наш естествоиспытатель дал отцу семейства семена арбузов и учил его, как их сажать, а я, объясняясь знаками, осведомлялся, где они берут воду, которую нашел у них в кокосовых чашках; они меня поняли и привели к месту, лежащему почти посередине острова, где находится яма, в которую стекает дождевая вода с возвышенных мест.
Затем мы пошли к берегу, где нашли несколько больших деревьев, похожих на дуб, принесенных сюда водой. По возвращении к жилищам старшина пригласил нас войти в его хижину, состоявшую из навеса на четырех столбах; внутри были расстелены две циновки, на которые посадили нас. Одна женщина била камнем плод пандана, чтобы его размягчить, потом ее муж стал выжимать сок в раковину; хотя все это делалось руками, но очень опрятно; когда старик поднес мне сок и заметил, что в него попала соринка, то стал вынимать ее не пальцами, а лучиночкой; между тем нашего матроса угощали в другой хижине.
Я подарил хозяину два ножа и несколько кусков железа, а Шамиссо - удочки. Мы пригласили его к себе на корабль, и он, казалось, был весьма доволен. Таким образом мы заключили дружбу, и слово "Айдара" часто повторялось между нами. Наши новые приятели проводили нас до берега и помогли спустить шлюпку на воду".
Судя по малому числу людей, найденному Шишмаревым на острове, я должен заключить, что их постоянное жилище должно быть еще где-либо, а этот остров они посещают только по временам.
Мне принесли белый комок, похожий на рыхлый мел. Познакомившись с островитянами короче, я узнал употребление его; здесь есть растение, именуемое жителями "могомук", корень которого, имеющий вид небольшого картофеля, высушивают на солнце и потом мелко растирают так, что получается мука, которая в комьях долго сберегается без порчи. Когда надо приготовлять пищу, то отламывают часть кома, растирают с водой в кокосовой чаше и варят, пока не получится густой кисель; вкус его недурен и имеет сходство с нашим картофелем; растение это дикое.
8-го рано утром увидели мы, что лодка наших приятелей отправилась к О и вскоре скрылась из вида. Вероятно, они отправились на дальние острова для извещения тамошних жителей о прибытии большого корабля с белыми людьми. После полудня я поехал на берег, надеясь найти там людей, но никого уже не застал, о чем крайне сожалел, ибо взял с собой полезные для них подарки, как-то: 6 коз, петуха, курицу, разные семена и ямс; я полагал, что они не имели всех этих вещей и надеялся обогатить их. Мы привалили к берегу напротив хижин, в которых вчера столь дружелюбно приняли лейтенанта Шишмарева; козы были пущены на волю и поспешно бросились на тучную траву подле самых хижин; петух с курицей взлетел на крышу, громким пением возвестил, что вступил во владение хижиной, и, поймав ящерицу, нежно разделил ее со своей подругой. Я посадил корень ямса вблизи жилищ; во время прогулки во внутренность острова Шамиссо посеял в разных местах привезенные нами семена. Исследовав почву, мы нашли, что этот остров, подобно всем прочим, состоит из разрушившегося коралла.
Это животное строит свое здание вверх из глубины моря и погибает, когда достигнет поверхности; из этого здания образуется серый известковый камень, который, кажется, и составляет основание всех таких островов; мало-помалу этот камень покрывается песком, и образуется песчаный остров. Со временем этот последний увеличивается и посредством наносимых морем семян покрывается растениями; спадающие с них листья удобряют землю и создают наконец черную и плодоносную почву. Я не могу входить в подробнейшее объяснение происхождения коралловых островов; это дело ученых, от которых читатель и должен ожидать обстоятельнейших истолкований. Остров был покрыт в некоторых местах непроходимым лесом, в котором более всего приметны панданы, распространяющие приятный ароматический запах; также часто встречается хлебное дерево, достигающее здесь чрезвычайной толщины и вышины (но время созревания плодов, кажется, уже прошло).
Кокосовых пальм здесь мало; однако мы нашли несколько недавно посаженных молодых деревьев этого рода. Из животных мы видели только довольно больших крыс и ящериц; первые настолько смелы, что без малейшего страха бегали около нас; береговых птиц мы не заметили. В одном низменном месте мы нашли в четырехугольной яме чистую воду столь хорошего вкуса, что я ежедневно посылал за нею. Оставляя остров, названный мною Козьим, мы заметили, что козы, петух и курица находятся там же, где сначала остановились; жители, конечно, до крайности удивятся этим новым гостям и вместе с тем удостоверятся, что мы были здесь только с добрыми намерениями; в доказательство этого я оставил там также обломок железа.
Вечером и в следующую ночь нас беспокоили жестокие шквалы от OtN, сопровождавшиеся дождем; 9-го числа утро прошло в разных работах и в тщетном ожидании островитян. После полудня я отправил гребное судно за водой и в то же время поручил штурману Храмченко измерить на острове основную линию для описи[114] и взять несколько углов. Вечером судно возвратилось с известием, что на острове были найдены люди, прибывшие туда, вероятно, в прошедшую ночь. Штурман донес, что он был принят весьма дружелюбно; невзирая на отказ, его принудили взять некоторые украшения, угощали соком плода пандана и всячески старались забавлять; там не было ни женщин, ни детей, а находился один старик, которого он прежде не видал. Храмченко видел оставленные нами на острове подарки для жителей. Козы и козел заняли для ночлега небольшую хижину около главного жилища.
Островитяне кидали боязливые взоры на этих животных и при каждом их движении собирались бежать. Можно представить, какое впечатление должно было произвести на дикарей такое, никогда ими не виданное рогатое животное с длинной бородой; неудивительно, что, когда хотели подвести одну козу к ним поближе, то они с громким криком разбежались. Описание их испуга привело на память Робинзонова Пятницу, который также до крайности устрашился, увидев козла. Штурман старался втолковать им, что козы подарены нами и назначены в пищу; казалось, что они, наконец, это поняли, потому что часто повторяли слово "Айдара"; этим словом они выражают не только свое дружественное расположение, но и благодарность.
Кур они знали, петуха именовали "кагу", а курицу "лиа-лиа-кагу". Оставленный нами вчера в хижине кусок материи лежал на том же месте и вызвал неописуемую радость, когда штурман разделил его между ними. Поскольку они ни до чего не касались, то мы сочли их весьма честными людьми (но, познакомившись с ними покороче, мы увидели, что они большие воры, а первоначальная их воздержность происходила единственно от страха).
10 января. Определив с большой тщательностью долготу и широту нашего якорного места, я решил следовать вдоль цепи островов далее к О и отрядил в 5 часов утра лейтенанта Шишмарева на баркасе для приискания якорного места, которого мы могли бы достичь отсюда в один день; поскольку днем здесь обыкновенно дует восточный, довольно свежий ветер, то нельзя пройти далеко в этом направлении. Утром была прекрасная погода, но с полудня поднялся жестокий шторм, принудивший баркас возвратиться. Лейтенант Шишмарев проплыл 7 миль, не найдя безопасного якорного места; хотя в некоторых местах глубина и грунт позволяли стоять на якоре, но нигде не было защиты от волн, идущих с востока и производящих сильную качку, отчего якорные канаты легко могут быть перерезаны кораллами.
В этой поездке он усмотрел несколько коралловых мелей, находящихся к S от цепи островов; грунт подле самых рифов, соединяющих острова, состоит из мелкого песка, а напротив островов - из живых кораллов. Когда лейтенант Шишмарев плыл мимо Козьего острова, то видел людей, которые, пользуясь отливом, переходили с одного острова на другой по соединяющим их рифам. Все прочие виденные им острова казались необитаемыми.
11-го. Так как было затруднительно произвести исследование на баркасе, то я решил при первой хорошей погоде сделать опыт на самом "Рюрике". Нынешний день не благоприятствовал этому, и я остался на месте, предприняв после полудня поездку на Козий остров для наблюдений над склонением магнитной стрелки. Людей я там не видел. Множество крыс очень мешало наблюдениям, и я должен был их отгонять. Одна коза издохла, вероятно от перемены корма. Нашу якорную стоянку я наименовал гаванью Рождества, поскольку мы провели здесь этот праздник, считая по старому стилю.
12-го. Ветер был сильный от OtN и, казалось, не благоприятствовал моему предприятию; однако уже в 6 часов утра мы были под парусами, ибо я надеялся, что с восходом солнца наступит хорошая погода, как это часто случалось прежде. Сначала мы лавировали довольно успешно, но радость наша была непродолжительна: ветер беспрестанно усиливался и погода сделалась настолько пасмурной, что мы часто теряли берег из виду; надлежало зарифить марсели, отчего марса-шкоты часто рвались и отнимали у нас много времени. Однако все эти неприятности мы перенесли бы мужественно, но, только лучи солнца на одно мгновение осветили окружающие нас предметы, как в ту же минуту матрос с салинга и штурман с марса закричали: "Мы окружены мелями, мы находимся посреди коралловых рифов!".
В одно мгновение мы поворотили корабль, и в самом деле нельзя было терять ни малейшего времени, так как мы плыли прямо на мель, которая скрывалась от нас из-за пасмурной погоды; едва лишь мы успели осознать свое положение, как солнце скрылось за облака, и мы снова были в опасности.
Большая часть этих мелей едва достигает поверхности моря; они не обширны и отвесно вздымаются из глубины моря. В ясную погоду их можно заметить в довольно большом отдалении, поскольку каждая мель отличается темным пятном на поверхности воды; но когда погода бывает пасмурная, то вся поверхность моря имеет темный цвет, и опасность усматривается только тогда, когда ее почти уже нельзя избегнуть; то же самое произошло и с нами. Несколько раз мы поворачивали корабль; наконец, пошел дождь, скрывший от нас окрестности, и наступили шквалы, опять разорвавшие марса-шкоты. Я уже более не думал о дальнейшем плавании, а заботился единственно о том, чтобы возвратиться в прежнюю гавань.
Наконец, после бесчисленных поворотов между коралловыми утесами и мелями, нам удалось счастливо достичь нашего якорного места; все люди были до крайности утомлены, целых три часа находясь в самом напряженнейшем труде. В продолжение этой неудачной экспедиции мы подвинулись на 7 миль к О; с салинга видели в этом направлении берег и заключили, что находимся посреди кругообразной цепи островов.
13-го числа мы также имели дурную погоду; нас беспрестанно беспокоили шквалы, которые иногда были столь жестоки, что я опасался повреждения якорных канатов; после проливного дождя ветер несколько поутих. После полудня я послал на Козий остров за водой, чтобы сберечь взятый нами с Сандвичевых островов запас ее. Мы видели, что шедшая от О лодка привалила к Козьему острову, а унтер-офицер, возвратясь с водой, доложил, что он нашел там людей, принявших его дружелюбно, и что несколько женщин старались забавлять его пением и плясками. Сегодня мы отдыхали, празднуя Новый год [по старому стилю], а я занимался приготовлениями к поездке на гребных судах, как только погода немного прояснится.
14-го утром увидели мы лодку, шедшую от О под парусом и привалившую к Козьему острову; это была уже вторая лодка с той стороны; поэтому я предположил, что настоящее пребывание дикарей должно быть в восточной части группы. Штурман, которого я посылал с поручениями на остров, возвратился с известием, что он нашел там чужих островитян, что его угощали вареной рыбой и печеными плодами хлебного дерева, а женщины увеселяли его пением и плясками. Каждое свидание с дикарями подтверждало наше мнение об их добродушии.
Они все еще боялись коз, из которых одна сегодня особенно их устрашила: когда штурман подошел к хижинам, то старшина поднес ему пук цветов в знак мира; в это же время козел бросился к нему, вырвал цветы из рук испугавшегося дикаря и ударил его рогами; весьма естественно, что дикарь со всеми своими товарищами убежал с громким криком, и штурману стоило много труда приманить их обратно к жилищам, что удалось ему только, когда он прогнал коз в кустарник.
Погода была сегодня очень хорошая и весьма благоприятная для намеченной поездки; в час пополудни я оставил "Рюрика" на двух хорошо вооруженных шлюпках, взяв с собой ученых, лейтенанта Шишмарева и нескольких матросов. Всего нас было 19 человек, и мы запаслись продовольствием на пять дней. В 3 часа пополудни достигли мы пятого острова, где я решил переночевать. Сегодня я совершил столь недальний путь с тем намерением, чтобы матросы, которые должны были беспрестанно грести, на первый случай не истощили свои силы; притом мы все желали удовлетворить свое любопытство исследованием кораллов на острове и рифах.
Случилось так, что мы пристали к берегу во время прилива, а поэтому могли удобно ввести наши суда в канал между пятым и шестым островом; с наступлением отлива они стояли на суше, и мы не могли пропустить время прилива по прошествии 12 часов, чтобы вывести их в море. Мы устроили лагерь на прекрасном лугу под тенью панданового дерева; пока разводили огонь, я прогуливался с ружьем по острову, а естествоиспытатели занимались кораллами. Вскоре я прошел остров во всех направлениях, ибо окружность его не более полумили.
Внутренность его состоит из больших коралловых камней, покрытых слоем чернозема толщиной самое большее в 2 дюйма, между тем как на Козьем острове последний имеет в некоторых местах до трех футов. Эта разница доказывает, что небольшой остров появился гораздо позже; впоследствии мы по всей цепи сделали заключение, что меньшие острова во всем отстают от больших, и на них растительность весьма скудная, поскольку имеется недостаток в земле, которая образуется только в продолжение многих лет от падающих с растений и гниющих листьев.
Мысли мои смешались, когда я подумал, сколько времени потребуется, чтобы такой остров возведен был из неизмеримой глубины моря на его поверхность и сделался видимым. Со временем эти острова примут другой вид, ибо соединятся между собой в одну кругообразную полосу земли, в середине которой будет находиться лагуна; но и этот вид переменится, поскольку животные не перестанут возводить свое здание; таким образом исчезнет вода и в середине круга и получится один большой остров. Странное чувство охватывает человека, когда он ходит по живому острову, в глубине которого господствует величайшая деятельность[115].
Я посетил и шестой остров, на который прошел во время отлива сухим путем; он совершенно подобен пятому, у омываемых открытым морем берегов свирепствует бурун, брызги пенящейся воды взлетают вверх на несколько саженей; по берегу раскиданы в разных местах длинные коралловые камни, которые, вероятно, во время жестоких штормов оторвались от рифов и брошены на берег; множество разнородных раковин и коралловых обломков покрывает берег. Я озирался во все стороны, не найду ли птицы, заслуживающей быть помещенной в нашем собрании редкостей, но тщетно.
Вскоре я возвратился в наш лагерь, где мы все с удовольствием расположились вокруг самовара и сердечно радовались, что находимся на столь достопримечательном, нами самими открытом острове. Шамиссо и Эшшольц возвратились с множеством редких кораллов и морских животных; беседа их была весьма поучительна, и мы слушали их разговор с величайшим вниманием, пока, наконец, крысы и ящерицы, унося наши сухари, не отвлекли нас.
По исследованиям Шамиссо и Эшшольца, здешние крысы и ящерицы ничем не отличаются от европейских; был задан вопрос: откуда они сюда пришли. Эту задачу можно разрешить только предположением, что животные занесены сюда на каком-либо корабле, разбившемся тут. Такой же вопрос был задан, когда наши обыкновенные мухи непрестанно нас мучили. На деревьях видели мы множество ползающих улиток. Посреди многообразных любопытных исследований и замечаний этого рода наступил вечер, и мы сели за ужин, состоявший из английского патентованного мяса.
В продолжение всей ночи у нас горел огонь, и с обоих концов нашего лагеря были поставлены часовые с заряженными ружьями; мы сами спали в полной одежде, имея подле себя оружие. Хотя эти меры казались излишними посреди столь добродушного народа, однако я и тут не хотел отступить от навсегда принятого мною правила соблюдать во всех случаях величайшую осторожность.
Мы спокойно провели ночь, однако я не мог спать: мечты о новых открытиях, к которым я стремился, лишили меня сна. Огонь в лесу темной ночью, оклики часовых, дикое пение островитян на Козьем острове, глухой шум буруна и совершенно чуждое место, на котором я находился, также держали меня в непрерывном бдении, которое заставило некоторым образом завидовать товарищам моим, предавшимся сну в совершенном спокойствии.
В 3 часа утра вода по моему исчислению должна была достигнуть самой большой высоты; я поспешил к нашим судам и, к крайнему моему неудовольствию, нашел, что для вывода их имелось слишком мало воды; это принудило нас ожидать и сегодня прилива, в который мы вчера пристали к берегу. Так как погода была прекрасная, то мы занимались исследованием кораллов; как только вода прибыла, я велел нагружать баркас. В то время, когда мы были готовы отплыть, часовой дал знать, что от О идут две лодки, в том числе одна очень большая; находящиеся на них люди, вероятно, нас заметили, так как правили прямо к острову. Я решил ожидать эти лодки, велел матросам приняться за ружья, а сам с лейтенантом Шишмаревым и учеными стоял на берегу совершенно безоружен в нетерпеливом ожидании.
Вскоре оба судна стали на якорь недалеко от берега; искусство, с которым островитяне привели свои лодки под ветер и убрали паруса, доставило нам большое удовольствие и доказало, что они искусные мореходы. Паруса их состояли из тонких циновок и столь хорошо были сделаны, что лодки могли плыть даже при самом сильном боковом ветре. Большая лодка, на которой мы насчитали 25 человек, имела 30 футов в длину; на коромысле устроен был маленький домик, а на чрезвычайно высокой мачте висело множество снастей.
Окончив свои работы, производимые с большим шумом, четыре человека прыгнули из лодок в воду и поплыли к нам. Один из них, шедший впереди, имел в руках большой рожок, сделанный из раковины; прочие следовали за ним с кокосовыми орехами и пандановыми плодами; оставшиеся в лодках в молчании ожидали успеха этого посольства, которое подошло к нам с большой твердостью.
Предводитель с рожком весьма выгодно отличался во всем от прочих; это был высокий и весьма стройный мужчина лет 30; черные его волосы, красиво связанные на голове, были украшены венком из белых цветов, сплетенных наподобие короны, в чрезвычайно больших дырках в ушах он носил свертки из черепахи, украшенной цветами; на шее висело много пестрых украшений; он был иначе и гораздо более прочих татуирован, отчего имел вид человека, одетого в латы; лицо его оживлялось выразительными глазами и украшалось небольшими усами. Изумление, страх и любопытство попеременно изображались на его лице; наконец, преодолев страх, он величественно подошел ко мне и поднес свой рожок[116], часто повторяя слово "Айдара".
Спутники его положили к моим ногам плоды и с большими усилиями приняли, смотря на нас, веселый вид; все они чрезвычайно дрожали, особенно один, который в робости своей доходил до судорожных движений. Мы старались ободрить посольство, что нам некоторым образом и удалось, исключая только самого робкого человека; кажется, их поразило наше дружелюбное обращение. Я велел разостлать на берегу красное сукно, упросил начальника сесть и сам сел подле него, между тем как прочие окружали нас стоя.
Он сидел весьма благопристойно по азиатскому обычаю; живость его начала мало-помалу увеличиваться, он задавал множество вопросов, показывая то на море, то на солнце и на небо; наконец я догадался, что он желает знать, пришли ли мы из моря или с небес; когда я ему объяснил, что не понимаю его языка, то он выразил сожаление и стал говорить еще громче и проворнее; между тем он непрерывно кидал быстрые взоры на все совершенно новые для него предметы, что, однако, нимало не мешало ему безостановочно продолжать разговор.
Когда какая-либо вещь особенно ему нравилась, то он не мог удержаться, схватывал ее и осведомлялся об ее употреблении; когда нам удавалось объяснить ему, то свое удивление он выражал громким и протяжным восклицанием: "О...о!" Спутники его повторяли это восклицание, а третий отголосок протяжного "О...о!" раздавался на лодках. Он сам громко пересказывал им то, что видел; тогда опять слышался крик: "О...о!", после чего он продолжал свой разговор, пока какой-либо новый предмет не занимал его внимания. Между прочим он схватил жестянку и рассматривал ее со всех сторон с большим любопытством; когда же я снял крышку, то с громким криком "О...о!" отскочил назад. Он тотчас пересказал находящимся на лодках людям о виденном им чудесном происшествии; я стал открывать другие жестянки; тут он был совершенно потрясен, и односложное восклицание не прекращалось.
Я буду именовать этого любопытного человека Рарик, как его звали спутники; было весьма забавно, что имя его только одной буквой отличалось от имени нашего корабля. После довольно долговременной беседы с любезным Рариком, в продолжение которой он вручил мне несколько венков из раковин и разные другие красивые произведения его трудов, я велел подать с наших судов несколько ножей, ножниц и железо; едва лишь успели принести это последнее, состоявшее из обломков старых обручей длиной дюйма в три, как они опять начали выражать свое удивление громким "О...о!", а их пламенные взоры обнаруживали страстное желание обладать этим сокровищем.
Слово: "Мёлль! Мёлль!" (так называли они железо) раздавалось из всех уст, на лодках поднялся ужаснейший крик, и 6 человек, которые не могли воспротивиться привлекающей их силе, бросились в воду и пришли к нам; не слышно было ничего, кроме слова: "Мёлль! Мёлль!" Рарику я подарил несколько обломков железа, нож и ножницы; он схватил сокровище обеими руками, прижал крепко к своей груди, как будто опасался лишиться такой неизмеримой драгоценности, с которой все прочие не спускали алчных взоров; когда, наконец, очередь дошла и до них, то завистливые лица прояснились; восторг был чрезвычайный; все они, держа железо в руках, прыгали, как сумасшедшие, и неумолчно кричали: "Мёлль! Мёлль!"[117]; товарищи их на лодках пришли в смятение, некоторые отважились приплыть к берегу, а когда и эти были одарены, то снова поднялся ужаснейший шум. Таким образом заключен был дружественный союз; дикари становились мало-помалу смелее, они смеялись, шутили и часто нас обнимали.
Я старался растолковать Рарику, что хочу плыть к О, где, как полагаю, должно быть его жилище; он понял меня и охотно сел в мою шлюпку; мы отвалили, Рарик сидел подле меня, дикари с удивительным проворством подняли свои паруса. Когда мы, идучи на веслах, несколько удалились от них, то Рарик оробел; во всяком его движении обнаруживалась боязнь, хотя он всячески старался ее скрывать. С лодок часто кричали ему что-то, разговор между ними и его подданными становился все живее, и страх его возрастал с каждым ударом весел; тщетно было наше старание успокоить его, мы не успели оглянуться, как он бросился в воду со всеми своими сокровищами и поплыл к своей лодке; войдя в нее, он внезапно направился к Козьему острову.
Мы никак не могли полагать, что они, будучи столь щедро одарены, совершенно нас покинули; вероятнее всего, что и до них дошло известие о бородатых и рогатых животных, и они решили их осмотреть. Мое заключение подтвердилось штурманом, который случайно находился тогда на Козьем острове; с большим удивлением они рассматривали коз, со страхом бегали от них, когда те начинали блеять, а после каждый издевался над трусостью другого.
Наши провожатые оставили нас в 3 часа, и мы поспешили грести, чтобы еще до заката солнца исследовать девятый остров, куда прибыли в 7 часов вечера и где я решил переночевать, поскольку матросы устали от непрерывной гребли против ветра. Мы находились теперь в 5 милях от корабля и видели на О открытое море. Мы пошли по острову во всех направлениях, но людей не нашли, а видели только человеческие следы и недавно покинутые хижины. В середине острова стоял дом, похожий на находящиеся на Козьем острове, только гораздо больший; четырехугольная, построенная из камыша и искусно отделанная остроконечная крыша была утверждена в 5 футах над поверхностью земли на четырех столбах и защищала от палящих солнечных лучей, между тем как продувающий между столбами ветер доставлял приятную прохладу.
Пол был вымощен коралловым камнем; внутренность крыши отделена весьма красивой решеткой, в середине которой было четырехугольное отверстие такой величины, что через него можно было удобно пролезать. Крысы, вероятно, заставили жителей этих островов строить дома на столбах, ибо я заметил, что их кладовые находятся внутри решетки, куда крысы по гладким столбам не могут пробраться. Шалаши, в которых они спят, построены на земле и состоят только из крыши с двумя входами, а хижины, в которых они проводят день, так велики, что вмещают от 20 до 30 человек. Дом, в который мы вошли, наполнен был множеством утвари всякого рода: невода, удочки, веревки, сосуды из кокосовой скорлупы и тому подобное лежали разбросанно без всякого порядка.
Этот дом мог бы служить приятнейшим жилищем для пустынника, ибо он находился посреди небольшого лужка, окруженного и осеняемого рощицей хлебного дерева, столь густой, что через нее можно пройти к дому только по узкой тропинке. По пышной растительности и по толщине чернозема мы заключили, что этот остров древнее Козьего. Кокосовые пальмы здесь встречаются редко, но мы везде видели молодые, недавно посаженные деревья; кажется, что эти острова заселены недавно. После долгих тщетных поисков людей я велел расположить наш лагерь на лугу у берега, ибо дневной жар нас утомил и мы все с нетерпением ожидали вечера. Ночи в этой стране прекрасные и перед прочими землями жаркого пояса имеют то преимущество, что тут не бывает росы, поскольку от коралловых островов нет испарения.
Спокойно и беззаботно можно спать под усеянным звездами небом и наслаждаться прохладой пассатного ветра, не встречающего ни малейшей преграды. Мы собрались к веселому обеду вокруг котла с патентованным мясом, а потом расположились на зеленых постелях; синее небо было нашим кровом, Сириус блистал над нами, и чистейший теплый воздух окружал нас. Часовые были расставлены, как и в прошлую ночь, но мы опять подверглись нападениям крыс. Я проснулся на самом рассвете и любовался восходом солнца; мне казалось, будто я нигде не видал столь величественного его появления, как на этом низменном острове: всюду еще господствовал мрак, когда золотой дым на горизонте возвестил скорое появление дневного светила; едва прошло одно мгновение, - и оно появилось во всем своем великолепии; море блистало от его лучей и представляло восхитительное зрелище.
16 января в 6 часов мы были уже в пути, слабый ветер и утренняя свежесть позволяли нам быстро подвигаться вперед. У девятого острова грунт подходит для якорной стоянки; однако здесь не так удобно, как в гавани Рождества. По мере подъема солнца ветер становился свежее, и мы только около полудня достигли тринадцатого острова, отплыв от нашего ночлега 4 мили. Здесь мы подкрепились обедом, и я дал матросам несколько часов отдыха, чтобы освободить их от трудной работы в самое знойное время дня. Остров имеет в окружности одну милю и необитаем: по крайней мере мы не встретили ни хижин, ни водоемов. От этого острова к S простирается риф, образующий в SW-части небольшую гавань, защищенную от О. Мы влезли на довольно высокое дерево и видели на SO берег, чем я еще более укрепился в своем мнении, что мы находимся в кругу островов. В 1 1/2 мили на NО от нас находился небольшой остров, который казался выше всех виденных нами доныне.
Отобедав, мы получили от часовых весть, что три человека идут от W по рифу к нам; отлив позволял им идти этим путем, и, хотя вода в некоторых местах была столь глубока, что надлежало плыть, однако жители пользуются этим путем с такой же благонадежностью, как мы нашими торными дорогами. В подзорную трубу я узнал Рарика с товарищами, которые вскоре были здесь, несказанно радуясь, что опять увидели нас. Мой друг был, как и прежде, весьма разговорчив, и хотя я сначала не понимал ни слова, однако его словоохотливость помогла собрать мало-помалу множество выражений, которые мы записывали, как только думали, что понимаем их; так, например, мы узнали, что мужчина именуется "мамуан", а женщина "реджини", слово "тамон" означает предводителя (которым на всей группе островов был Рарик).
С неописуемой живостью он настоятельно требовал чего-то от меня, но никто не мог понять, чего он желал; наконец, он наименовал всех своих спутников, самого себя и устремил на меня вопросительный взор; тогда мы догадались, что ему хотелось знать мое имя. Рарик весьма обрадовался, увидев, что мы его поняли, и потом назвал себя моим именем, а мне дал свое, стараясь узнать, доволен ли я этим. Так как обычай размена имен при заключении дружественных союзов на островах Южного океана был мне известен, то я охотно принял его предложение и теперь именовался Рарик, а он, не умея правильно произнести мое имя, называл себя Тотабу.
Его товарищи разменялись между тем именами с учеными, и наши отношения стали гораздо искреннее. Теперь снова начались исследования Тотабу: он весьма много занимался моим ружьем, употребление которого, однако, я не отважился показать; одежда наша была предметом величайшего любопытства, а башмаки вызвали непомерный смех, особенно когда один из дикарей, надев их и сделав первый опыт ходьбы, свалился.
Они пришли в величайшее удивление, когда я, скинув с себя куртку, показал им руку: белый цвет тела привел их в такое изумление, что громкие восклицания "О...о!" не прекращались. Все подаренные Рарику сокровища носил он при себе, тщательно завернув в пандановые листья; иногда он раскрывал их, чтобы полюбоваться и поспешно что-либо порезать ножницами, но вслед за тем опять прятал. Маленькое зеркальце беспрестанно держал он в руках, поминутно поглядывая в него, а иногда и своим путникам позволяя смотреться; эти же тогда поспешно хватались за зеркало, надеясь поймать свои отражения. Между тем к острову привалили лодки Рарика; он просил меня прибыть в его жилище, показывая на О; мы условились, что он поедет вперед, а мы отправимся вслед за ним на наших судах.
В 4 часа мы пустились в путь, я правил к лежащему на NО высокому острову, который решил исследовать, поскольку его высота по сравнению с прочими островами казалась примечательной. Через час мы достигли его, но долго не могли отыскать места для привала, поскольку остров окружен рифами, и были вынуждены пройти в брод по колена. Этот остров почти такой же величины, как тот, от которого мы отплыли, но очень мало покрыт землею, а больше громадными коралловыми камнями, беспорядочно нагроможденными и, по-видимому, силой туда брошенными, что могло последовать во время жестокого шторма от N. Несмотря на недостаток земли, между камнями укоренились деревья, которые по высоте и толщине не уступают нашим древнейшим дубам и некоторым образом на них походят.
Так как у этого острова нашлись весьма удобные для якорного стояния места, то я отменил свое намерение посетить Рарика в его жилище, ибо теперь надеялся проникнуть на самом "Рюрике" до конца группы; поэтому, чтобы не терять времени, немедленно отправился в обратный путь, наименовав этот высокий остров Птичьим. К NО от него простирался длинный риф, в конце которого был виден берег; во время нашего плавания заметили мы только малое число коралловых мелей. Между тем Рарик ушел от нас так далеко, что его суда были едва видны на горизонте; мы поставили паруса и, пользуясь свежим ветром, благополучно прибыли к вечеру на корабль.
17-е число мы употребили на приготовления к предстоявшему плаванию; к вечеру ветер повернул в первый раз со времени нашего пребывания здесь к NNO. Мы желали только, чтобы он продолжался и на следующий день и тем самым облегчил бы нам плавание к О.
Наблюдения, сделанные в гавани Рождества: среднее из ежедневных наблюдений определило широту нашего якорного места 9°32'36'' с., среднее из множества взятых в разные дни расстояний Луны от Солнца определило долготу 169°53'10'' в. Склонение компаса - 11° О. Наклонение магнитной стрелки - 17°55'.
6 января, в день, когда мы достигли якорного места, наши хронометры, переведенные по последневзятым лунным расстояниям, показывали следующую долготу: хронометр Варрода - 169°46'30'' в., хронометр Гардиев - 169°53'12'' в.
18 января ветер дул умеренный от NNO. Мы снялись с якоря и в 6 часов утра были уже под парусами. Так как сегодня ветер позволил взять курс вдоль острова, то мы благополучно избежали коралловых мелей, которые при нашей первой попытке причинили такой страх. Спустя почти 3 часа мы находились у одиннадцатого острова; тут ветер зашел к NО и заставил лавировать; у тринадцатого острова наше плавание стало опасным, мы опять были окружены коралловыми мелями, но погода была ясная, да и мы уже приучились спокойно взирать на эти опасности, притом заблаговременно предостерегались с салинга; хотя беспрестанные повороты корабля и утомляли людей, однако надежда достичь намеченной цели воодушевляла нас. Мы уже в полдень находились против Птичьего острова.
Самая большая глубина, найденная в середине круга островов, составляла 31 сажень; грунт состоял из живых кораллов, обломки которых вытаскивались лотом; вблизи одного рифа глубина была от 10 до 20 саженей, а грунт состоял из мелкого кораллового песка. В 4 часа пополудни мы находились у семнадцатого острова, образующего самую северную оконечность всей группы, в 3/4 мили от него бросили якорь на 15 саженях глубины, имея грунт из кораллового песка. Здесь стояли мы, как в самой лучшей гавани, ибо были совершенно защищены от N до О, а вода была гладка как зеркало. Мы могли обозреть теперь всю восточную часть группы, состоящую из множества малых, близко один подле другого лежащих островов, которые, начиная от семнадцатого, принимали направление к SO.
Труды наши были вознаграждены, ибо мы достигли цели; теперь уже нетрудно было продолжать дальнейшее исследование цепи, взяв курс к SO. Семнадцатый остров, который немного больше Козьего, отличался густой растительностью и высокими деревьями, между которыми было особенно много кокосовых. Мы видели много хижин: люди прогуливались по берегу и удивлялись, как казалось, нашему кораблю; несколько лодок шло на парусах к SO, другие возвращались оттуда, и нам казалось, что мы теперь находимся в населенной части группы. Одна лодка под парусом подошла к нам, и один из спутников Рарика, которого я тотчас узнал, доставил мне несколько кокосовых орехов, беспрестанно повторяя: "Рарик! Тотабу! Айдара!" Радость его увеличилась, когда я подарил ему немного железа, но ни он, ни кто-либо из его товарищей не отважился взойти на корабль.
Я велел снарядить одну шлюпку, чтобы естествоиспытатели могли исследовать остров: дикари поплыли вместе с ними. Я хотел завтра остаться на этом месте, чтобы определить с большей точностью его положение астрономическими наблюдениями. Расстояние от гавани Рождества досюда составляло по прямой 20 миль. К вечеру наши ученые возвратились, весьма довольные ласковым приемом островитян, которых они видели всего только 30 человек. Один старик, казавшийся, судя по его убору, начальником, потчевал Шамиссо, в доказательство своего доброго расположения, кушаньем недурного вкуса, состоявшим из смеси раздавленных пандановых и хлебных плодов.
Островитяне собрались вокруг белых людей и рассматривали их с большим удивлением. Когда наши спрашивали их о Рарике, то они указывали на SO; итак, там должна быть его столица, и мы могли надеяться увидеть большее число людей, нежели доселе. Мы узнали, что они именуют семнадцатый остров "Ормед", а другой, которого, вероятно, я еще не знаю, - "Эни".
19-го. Друг наш с Козьего острова прибыл сегодня сюда, но подошел к кораблю не ближе 20 саженей; показав кокосовые орехи и проговорив многое, он поспешил к о. Ормед. Этот человек отнюдь не был недоволен нами, ибо был щедро одарен, и мы обошлись с ним ласково; он не мог одолеть своей боязни. Островитяне с большим удивлением издали рассматривали наш корабль, делали разные телодвижения и разговаривали с большой живостью, особенно часто повторяя слово "эллипоа" (большая лодка). Я заметил, что жители этой группы спокойным рассуждением и размышлением выгодно отличаются от обитателей о. Пасхи и Пенриновых островов.
Окончив определение положения места, я поехал после полудня на берег; друг мой с Козьего острова уже описал меня жителям как "тамона оа-эллип" (начальник большой лодки), и все поспешили встретить меня на берегу; покрытый сединами старик, имевший весьма почтенное лицо и длинную седую бороду, в котором я, по описанию, узнал начальника, подошел ко мне и, сказав: "Айдара", поднес несколько кокосовых орехов, а потом пригласил в свою стоявшую вблизи хижину, в которой были разостланы красивые циновки.
Я должен был сесть в середине; прочее общество, состоявшее из мужчин, а также из весьма пригожих женщин, имевших детей на руках, расположилось вокруг меня; все они рассматривали меня с величайшим вниманием; господствовало торжественное безмолвие, но внезапно оно было прервано: все островитяне вскочили и с громким криком убежали, как будто гонимые нечистым духом, остался только старик и дрожа держался за мою руку. Причиной всей сумятицы была собачка, приставшая к нам в Чили; она никогда не отставала от меня и в этот раз неприметным образом вскочила в шлюпку; чтобы дойти до меня, она перескочила через плечо одного из дикарей, тесно сидевших друг подле друга. Ее неожиданное появление и вызвало происшествие, которое сделалось еще смешнее, когда эта, в общем боязливая собака, ободренная трусостью своих противников, залаяла и загнала их на деревья, на которые они влезают с проворством обезьян.
С трудом удалось доказать старцу безвредность этого животного; тогда он опять созвал своих подданных, которые мало-помалу тихонько подходили, не упуская однако ж из виду собаки, малейшее движение которой вызывало страх. Не зная никаких четвероногих животных, кроме крыс, которые на их языке именуются "дидирик", они назвали собаку: "дидирик эллип". Лица дикарей прояснились только тогда, когда я отослал их злого неприятеля на шлюпку; тогда старик одарил меня кокосовыми орехами и потчевал чрезвычайно вкусным, приготовленным из панданового сока пирожным, называемым "моган".
Я велел принести свои подарки; большой топор и два ножа привели старика в неописуемое восхищение, тем более что он никогда не видел такого большого куска железа; когда же он расколол топором полено, тогда по всему кругу раздалось часто уже слышанное восклицание: "О...о!" Так как главнейшее их занятие состоит в постройке судов, и они не имеют других орудий, кроме коралловых камней и раковин, то легко можно представить, каким драгоценным показался им топор. Вызвав большую радость у мужчин, подарив им ножи, я еще более осчастливил женщин бисером и зеркалами; они не переставали удивляться этим прекрасным вещам. Наконец они налюбовались на свои драгоценности, и тогда их взоры обратились на меня, но только старик отважился прикоснуться ко мне. Он много рассказывал своим подданным, которые слушали его с разверстыми устами, и здесь я должен был показать им руку, за которую они хватались, чтобы удостовериться, что белая кожа не есть какая-либо материя.
В первый раз я заметил тут у женщин некоторую стыдливость, о которой прочие островитянки Южного моря и понятия не имеют. Тщетно уговаривали мужья своих жен прикоснуться к моей руке: они отказывались с большой скромностью.
Впоследствии я неоднократно замечал природную нравственность здешних женщин. Когда они все уже осмотрели, я захотел еще повеселить их и приложил свои часы к уху старика, который задрожал, услышав их ход; за ним слушали все островитяне; вид золота радовал их, а движение секундной стрелки приводило в изумление; когда я сделал репетицию [нажал на кнопку] боя часов, то они начали страшиться моего чародейства, удалились и долго разговаривали между собой об этом важном предмете, пока я опять не приманил их к себе новыми подарками. Теперь настала их очередь отдаривать: женщины подносили красивые венки из раковин, которые снимали с себя и надевали мне на голову; мужчины дарили свои ожерелья, сделанные с большим трудом из красного коралла; старик подарил большую красивую циновку, стараясь растолковать, чтоб я на ней спал; наконец, мужчины и женщины, обращаясь ко мне, запели песню.
На предпринятой мною прогулке по острову меня провожало несколько островитян, один из них шел впереди и указывал лучшую дорогу. Я не имел при себе никакого оружия, ибо между этими добродушными чадами природы находился в совершенной безопасности. Мне казалось, что этот остров древнее всех виденных мною до этого; здесь находятся пандановые и хлебные деревья чрезвычайной высоты и толщины; только один кокосовые пальмы попадаются редко, да и то недавно посаженные. Около жилищ я заметил растение с прекрасными цветами, которое разводится единственно для украшения. Одна эта черта уже доказывает, что здешний народ не находится в том грубом состоянии невежества, в котором обретаются прочие дикари; я уверен, что благоразумные европейцы весьма легко могли бы довести его до истинного образования.
Проходя мимо одного кокосового дерева, я заметил, что к одной его ветви привязан камень; я спросил моих проводников, для чего это делается. На это мне отвечали "табуи" и растолковали, что этот плод не позволено есть. Слово "табуи" имеет большое сходство со словом "табу", употребляемым островитянами Южного моря, и, кажется, имеет здесь то же значение; но впоследствии я более не слышал его. Весьма любопытно было бы найти здесь слова, которые по их сходству могли бы доказать, что жители этой группы островов, может статься, переселились сюда с востока; но из всех записанных нами доныне слов нет ни одного, кроме вышеупомянутого, которое подтвердило бы эту догадку. На берегу мы увидели простую гробницу в виде четырехугольника из кораллового камня; мне казалось, что жители не смели туда входить; впоследствии я узнал, что здесь погребают только предводителей, а тела всех прочих бросают в море.
Тем временем наступил вечер, я прекратил прогулку и распростился со своими друзьями, которые проводили меня до шлюпки; там они увидели ружье и непременно хотели узнать употребление его; я толковал им, что оно производит сильный треск, но они меня, наверное, не поняли. Старик дал мне на дорогу еще несколько кокосовых орехов и простился со мною словом "Айдара". 20-го рано утром мы были уже под парусами; свежий ветер способствовал плыть SО вдоль цепи островов.
Мы нашли широту нашего якорного места 9°33'16'' с., долготу по хронометрам 170°10'56'' в., склонение компаса 12°14' О.
Не встречая коралловых мелей и плывя быстро, мы через час увидели на SO остров, превосходящий величиной все прежде виденные. Я направился туда; когда на S также показался берег, то я еще более укрепился во мнении, что мы находимся в кругу островов. В 9 часов я велел бросить якорь в 1/4 мили от большого острова, найдя глубину в 8 саженей, а грунт мелкий песок; мы находились в превосходнейшей гавани и на самой спокойной воде. Отвалившая от о. Ормед в одно с нами время лодка плыла, к удивлению, так же быстро, как и "Рюрик".
Не зная достоверно, находимся ли мы действительно перед столицею Рарика, я отправил на берег Шамиссо для выяснения. Спустя час он возвратился с известием, что Рарик в самом деле находится здесь и немедленно посетит меня на корабле; впрочем, на всем острове Шамиссо не нашел ничего, что указывало бы на пребывание знатного человека: все было точно так же, как и на о. Ормед, даже весьма малое население, состоявшее всего из 60 человек. После полудня от берега отвалила лодка, и мы вскоре узнали Рарика, который уже издали кричал: "Айдара!" Он сегодня был великолепнейшим образом убран цветами и венками из раковин, на шее имел разные украшения и укутан был в новые циновки.
Его лодка подошла к кораблю, на который он, к нашему удивлению, взошел, нимало не колеблясь; двое из его провожатых, ободренные его примером, последовали за ним. Тщетно было бы мое старание описать первый момент вступления их на шканцы: они стояли, как окаменелые, а их сверкающие взоры переходили с предмета на предмет; они ни на шаг не подвинулись бы вперед, если б я не взял Рарика за руку и не повел его повсюду. Наконец он несколько опомнился от удивления и как будто снова ожил; я еще не видал его таким проворным, любопытным и ребячливым. Он перескакивал от одной вещи к другой, хватался за каждую обеими руками, спрашивал об употреблении ее, но не дожидался ответа, а хватался тотчас за следующую.
Он ни одной минуты не мог остаться у одного предмета, его внимание привлекало слишком многое сразу; любопытство и боязнь попеременно изображались на его лице. Он, как сумасшедший, прыгал по шканцам, иногда смеялся изо всей силы, а иногда повторял от удивления: "О...о!" Когда же что-либо особенно его поражало, то он кричал: "Эррио! Эррио!" (это слово я часто слышал в подобных случаях). Его спутники принимали живое участие во всем, но не отваживались изъясняться так же громко.
Своей ошибкой я едва не отпугнул моих друзей: из всего нашего запаса остались только две свиньи, которых я хотел оставить на этом острове, и чтобы узнать, известны ли им эти животные, я велел вывести их; свинья появилась с ужаснейшим визгом, и мои гости перепугались несказанно; Рарик схватился за меня обеими руками и, непомерно дрожа, кричал громче свиней; я поспешно велел увести их. Еще долго островитяне бросали дикие взоры вокруг себя, и даже мои подарки не могли вернуть то веселое расположение духа, в котором они взошли на корабль.
Я пригласил Рарика войти в мою каюту, но он, соблюдая осторожность, послал туда сначала своих спутников, которые повиновались с явным страхом и медленно сошли по лестнице; как только они вступили в каюту, их удивление стало беспредельным; множество находившихся там блестящих вещей нравилось им, и с восклицанием: "Эррио! Эррио!" - они закрывали себе лица обеими руками.
Взглянув в зеркало, они сначала чрезвычайно испугались, не говоря ни слова смотрели друг на друга, а потом заглядывали опять; узнав себя в нем, они начали обниматься и, делая разные шутовские движения, смеялись без удержу; Рарик, слыша все это со шканцев, более не мог удерживаться и одним скачком очутился посреди нас; тут его радость превзошла все. Мне казалось, что я окружен дикими детьми, хотя седая борода одного из них обнаруживала его лета.
Я часто замечал, что в этом народе старость не лишает людей ребяческой веселости; некоторые из этих дикарей, едва движущиеся от старости, принимали во всем участие с пылкостью юности, и я никогда не видел их скучными. Прекраснейший климат и состоящая из плодов пища могут быть причиной этого столь редкого явления; растительной пище также можно приписать их высокий рост и легкое строение тела. Кости их тонки, руки и ноги необыкновенно малы. Они немного занимаются работами, требующими напряжения; единственное их занятие состоит в постройке лодок, без которых они не могут обойтись; лодки эти длинны и узки, но глубоки, почему и могут плыть против ветра; паруса и снасти весьма искусно приготовляются женщинами из кокосовой коры. Этот народ кроткого и боязливого нрава, но, кажется, ведет иногда войны, ибо имеет плохо сделанные деревянные копья с приделанными к концам крючьями или зубами акулы, которыми можно наносить жестокие раны.
После долгого рассматривания моей каюты я вывел их опять на шканцы, куда между тем пришло еще несколько островитян, которым они много рассказывали. Я еще раз одарил всех и особенно обрадовал Рарика красивым передником, который повязал ему на пояс; в ответ он велел принести для меня из своей лодки множество кокосовых орехов. Когда он захотел отправиться на берег, то пригласил меня проводить его на его же лодке, на что я согласился, а наши ученые следовали за нами в шлюпке. Рарик повел нас в свое жилище, отличавшееся от прочих только большими размерами; он угощал нас сладким и пряным питьем, сделанным из панданового сока.
Один из нас утверждал, что видел обломок железа, доставшийся им не от нас, и когда я пошел на то место, где строилась лодка, то действительно увидел обломок длиной в 4, шириной в 2 дюйма, который употреблялся строителем вместо топора. Я употребил все свое пантомимное искусство, чтобы узнать, откуда они получили это железо; поняв меня, они растолковали, что от NО приплыло толстое бревно, на котором находился железный обруч; его сняли, разломали на несколько частей и разделили между собой. Киль к новой лодке был уже положен; он выдалбливался с чрезвычайной потерей времени этим небольшим обломком железа.
На сооружение лодки в 20 футов длины потребно по крайней мере один год времени. Киль делается обыкновенно из хлебного дерева, и они охотно строили бы всю лодку из него, если бы плод не был потребен в пищу; поэтому они должны довольствоваться лесом, приносимым от О и бывающим иногда весьма неудобным в отделке.
Так как островитяне своими плохими орудиями не могут вытесывать длинных досок, то для наружной обшивки лодок употребляют небольшие отрубки дерева, скрепляемые веревками из кокосовой коры. На первый взгляд эти суда кажутся старыми и починенными, но островитяне умеют так плотно заделывать все отверстия и щели, что только весьма малое количество воды проникает в лодку; в будущем им, может быть, удастся строить лучшие лодки при помощи подаренных большого и малого топоров.
Рарик и несколько островитян сопровождали меня на прогулке по острову, имеющему 5 1/2 миль в окружности. Здесь нет недостатка в прекраснейшей земле, которая в разных местах образовала даже небольшие возвышения. Хлебных и пандановых деревьев здесь множество; последние имеют очень странный вид, ибо их голые корни, торчащие на несколько футов над землей, придают дереву вид стоящего на ножках.
На обратном пути мы прошли мимо хижины, где старая, наверное столетняя, женщина меня поразила: худая и иссохшая, она походила на мумию, от тяжести лет была сгорблена, но это нимало не влияло на ее язык, и его говорливость была чрезвычайная; казалось, что она обладала остроумием, ибо мои проводники чрезвычайно смеялись. Детей мы видели много и заключили, что население этого острова есть новое.
Один из моих проводников, человек пожилой, который, по-видимому, имел много природного ума, весьма мне понравился. Этот новый друг и учитель именовался Лагедиак; я называю его другом потому, что в несколько часов узнал от него больше слов, чем от других в несколько дней. Подарками я приобрел его доверенность; так как он умел делать себя понятным, то я старался получить от него некоторые сведения об этих островах; так, например, он сказал мне, что остров этот называется Отдиа и что по нему именуется и вся группа. День ото дня их язык делался для меня понятнее, ибо я заметил, что в нем нет соединительных частей речи. Я пригласил своего друга посетить меня завтра на корабле и выразил это следующими словами: "Илдиу, Лагедиак, ваедок оа" (завтра, Лагедиак, прийти корабль); он понял, отвечал: "Инга" (хорошо) и обнял меня от радости, что я понимаю его язык; но я сам обрадовался еще больше его, особенно потому, что такой восприимчивостью приобретал величайшую доверенность дикарей.
Я решил провести несколько месяцев на Отдиа, как для исследования на гребных судах южной части этой группы островов, так и для подробнейшего ознакомления с языком и обычаями этого достопримечательного народа; мне кажется, что при открытии какой-либо земли или острова весьма важно и нужно приобретать также познания о жителях тех земель, об их нравах и обычаях; я в самом деле не имел впоследствии причины сожалеть о потере времени, поскольку это дало мне возможность сделать новые открытия.
21-го я послал на Отдиа за водой, которая собирается там в водоемы и весьма хороша. После полудня меня посетили две лодки; на одной находился Рарик со своей свитой, а на другой начальник небольшого острова, лежащего к югу от Отдиа и именуемого Эгмедио; этот остров отличается небольшим лесочком старых кокосовых деревьев, находящимся посредине и возвышающимся выше всех прочих деревьев. Эгмедио, высокий Птичий остров и еще один, лежащий к югу от нашего якорного места, - вот три главных пункта, которые представляются мореплавателю, когда он достигает восточной части группы. Множество старых кокосовых деревьев на Эгмэдио усугубило мое недоумение, почему только теперь начали насаждать их на прочих островах, когда это могли уже давно сделать.
Рарик представил мне начальника о. Эгмедио, называвшегося Лангин; он имел более 36 лет от роду, был среднего роста и весьма худощав, все его тело было татуировано, одежда весьма красивая, а обращение скромное, но только показался он чрезмерно боязливым. Мой друг Лагедиак, исполняя свое обещание, прибыл с Рариком на корабль; этот последний сегодня уже имел смелость войти в хлев к свиньям, чтобы лучше рассмотреть их, но при малейшем хрюканье был готов бежать. Лангин, будучи боязливее прочих, не отважился подойти так близко, а влез по снастям на марс и с высоты смотрел на свиней.
С маленькой собачкой мои гости скоро до того подружились, что с нею играли, но когда она в резвости начинала лаять, то они стремглав влезали на ванты; за все время нашего пребывания они не могли привыкнуть к ее живости, и им более нравилась другая собака, вымененная мною в Беринговом проливе, которая была гораздо тише; она принадлежала к породе, употребляемой на Камчатке для санной езды; ее шкура походила на шкуру белого медведя; привыкнув к холодному климату, она не могла перенести здешнюю жару и скоро издохла.
Когда взоры дикарей некоторым образом насытились разглядыванием предметов роскоши, тогда железо обратило на себя их внимание. Столь большая масса, как пушка или якорь, казалась им неизмеримым сокровищем; беспрестанно восклицая: "Мёлль! Мёлль!", они исследовали все с большой точностью. К их величайшему удовольствию, я одарил всех, особенно начальников и Лагедиака, дружбу с которым я все более хотел упрочить. Я пригласил его сесть подле себя и, употребив все свои сведения в их языке, спросил, не известны ли ему, кроме этой группы островов, еще и другие. Долгое время мои толкования и пантомимы были тщетны; наконец он понял меня и, указав на юг, сказал: "Инга они еф-еф" (да, острова там); радость моя при этом известии увеличивалась еще тем, что я пониманию языка этих дикарей обязан открытием неизвестной группы островов.
Я приказал поставить пель-компас; все собрались около инструмента и рассматривали его с вниманием: Лагедиак не спускал глаз с магнитной стрелки, которая поворачивалась сама собой без малейшего прикосновения, и несколько расспрашивал меня, каким образом это происходит. Но как я мог дать ему понятие, если бы даже он совершенно понимал наш язык; как объяснить вещь, о которой я сам желал иметь полное знание? Он легко понял, что поворачивается только ящик, а стрелка остается неподвижной, ибо тотчас подметил, что она указывает на N и на S.
Я еще раз попросил его показать положение неизвестной группы островов; он тотчас принялся за компас и вертел его на ножках до тех пор, пока не установил диоптры в определенном направлении, и тогда объяснил, что там находится группа островов. Направление компаса было к SW, и я тотчас записал этот румб на доске. Искусство писать было для дикарей новым явлением, возбудившим у них не только внимание, но и размышление.
Я старался растолковать Лагедиаку, что все наши слова могут быть нанесены на доску, и, написав его имя, сказал: "Это Лагедиак". Он крайне испугался, увидев себя представленным столь странными фигурами, и, казалось, опасался, что посредством этого чародейства примет отныне такой вид. Прочие от всего сердца смеялись над забавным на доске Лагедиаком, а он сам стоял неподвижен в боязненном ожидании страшного превращения. Но я вскоре вывел его из этого мучительного положения, стерев надпись, он с благодарностью обнял меня и просил изобразить теперь на доске Лангина; этот последний, все время только издали с трепетом смотревший на мое колдовство, услышав об этом предложении, с громким криком убежал на другой конец корабля и скрылся; товарищи его издевались над ним, а я прекратил на сегодня свои чародейства.
Я старался втолковать Лагедиаку, чтоб он изобразил на доске всю группу островов Отдиа; он взял в руки грифель и начертил кругообразную трупу, обозначив под ветром пять проходов, которые называл "Тиер"; потом повернул диоптры к высокому острову на SW и сказал: "Еф-еф руо тиер" (там два прохода). Это известие обрадовало меня потому, что теперь мы могли не возвращаться прежним путем, а найти проход удобнее и безопаснее пролива "Рюрика". Я упросил Лагедиака начертить и другую группу островов, именуемую им "Эрегуго"; он сделал круг, состоящий из 17 островов, и обозначил несколько проходов под ветром; потом указал на О и объяснил, что если отплыть отсюда с восходом солнца, то к заходу уже можно быть там. Итак, по его описанию эта группа находилась недалеко от группы Отдиа, и я нимало не сомневался, что открою ее без всякого затруднения.
Мой приятель рассказывал, что на о. Эрегуп растут панданы ("боб"), хлебное дерево ("мя") и кокос ("ни"), но население описал весьма незначительным, уверяя, что там живет только один старик с тремя женами; следовательно, старик господствовал только над своими женами, или же сам был втройне подвластен. Когда наши гости оставляли корабль, то я подарил Лагедиаку еще один топор, в чем, казалось, Рарик ему позавидовал; мы расстались дружелюбнее, чем когда-либо. Некоторые из наших спутников разменялись именами с дикарями: Лангин, особенно подружившийся с лейтенантом Шишмаревым, назвал себя по нему "Тимаро", а друг Шамиссо именовался Тамисо; они не могли произнести эти имена иначе.
Я хотел выждать свежий ветер, чтобы исследовать находящиеся на SW проходы, а так как уже давно намеревался завести на Отдии сад и посеять в нем в присутствии жителей семена, собранные на Сандвичевых островах, то и отправился туда после полудня с Шамиссо выбрать удобный участок земли. Мы нашли около жилища Рарика, у одного водоема, открытое место, на котором земля была весьма хороша. На возвратном пути мы опять видели могилу, совершенно подобную найденной на о. Ормед и обсаженную вокруг кокосовыми деревьями; мне сказали, что тут погребен "тамон".
22-го утром прибыло к нам несколько лодок, на которых привезли кокосовые орехи; при каждом посещении жителей я старайся уменьшать их боязнь свиней, поскольку решил вскоре перевести последних на берег. Немедленно после обеда я отправился с Шамиссо и несколькими матросами на остров и взял с собой лопатки, чтобы, не теряя времени, приступить к делу. Рарик, Лагедиак и многие жители о. Отдиа смотрели на нашу работу с большим любопытством, лопатки возбуждали их внимание, но старание растолковать им мою цель было тщетно; однако, когда мы принялись за семена, они, казалось, начали понимать наше намерение. Пока одни из наших матросов копали и перебивали землю, другие делали забор, в чем им помогал Лагедиак, хотя и не был на это приглашен. Мало-помалу собрались около нас все отдийцы и с особенным изумлением взирали на забор, назначение которого еще не было известно этому счастливому племени.
Обработав и засеяв одну часть сада, мы старались растолковать Лагедиаку, что надо ожидать растений и питательных плодов; он запрыгал от радости и тем доказал, что понял нас. После этого он начал громко толковать народу наше намерение; все слушали его с напряженным вниманием, и когда он окончил свое пространное повествование, то радостные крики сделались общими. Через несколько часов мы прекратили на сегодня нашу работу, и я объяснил Лагедиаку, что сад принадлежит только ему и Рарику, и что забор сделан, чтобы заградить другим вход в него; он тотчас объявил это народу, приняв такое отличие за особенную почесть, связал из пандановых листьев два различных узла[118] - знаки его и Рарика и повесил их на забор в доказательство, что они оба являются владельцами этого сада.
В продолжение нашей работы велел я принести на берег чай, и мы пошли теперь к жилищу Рарика, где уже стоял на огне чайник, около которого собрались все островитяне, рассматривая кипящую воду, казавшуюся им живой. В тени пальм постлали на землю салфетку, и дикари с громким восклицанием "О...о!" собрались около этого нового чуда; когда же начали приготовлять чай, то разговорам и смеху не было конца; они не упускали из вида ни малейшего нашего движения. Нельзя описать любопытства, обнаруженного ими, когда они увидели, что мы пьем чай; я передал Рарику чашку очень сладкого чая; он после долгих уговоров решился поднести ее к губам.
К несчастью, чай был еще горяч, он обжегся, и я с трудом спас свою чашку, которую он хотел бросить. Страх распространился подобно электрической искре, и все уже были намерены бежать; наконец Рарик решился снова отведать; прочие смотрели на него с удивлением, а когда чай показался ему вкусным, то все захотели пить, и большой крик показывал, что он им нравился; сухари они ели охотно, но более всего полюбился им сахар. Все здешние жители большие охотники до сластей, а так как их пища состоит преимущественно из сладкого панданового плода, то, вероятно, он и есть причина того, что даже у десятилетних детей редко бывают здоровые зубы, а в среднем возрасте почти все выпадают.
Сегодня в первый раз жители решились отведать нашу пищу, что служит доказательством возросшей их к нам доверенности; но с этой доверенностью обнаружилась также, к сожалению, наклонность их к воровству, в чем сам Рарик первый показал пример: блестящие серебряные ложки прельстили его до такой степени, что он старался спрятать одну за пояс, но мы шуткой воспрепятствовали исполнить его намерение. У нас пропал медный ковш, который мы после долгих поисков нашли запрятанным в кустарнике. Так как доныне ничего у нас не пропадало, то я полагал, что этот порок чужд островитянам; тем неприятнее поразило меня нынешнее открытие. Я объявил мое неудовольствие перед всеми бывшими тут и приказал матросам впредь строже за всем смотреть, чтобы наши приятели не могли впасть в искушение.
23-го утром нас посетили Рарик и Лангин с многочисленной свитой; они привезли кокосовые орехи и были по обыкновению приняты дружелюбно. Теперь прохаживались они по кораблю без всякой застенчивости; только одни пушки еще несколько возбуждали их внимание, и они полагали, что пушки употребляют у нас подобно их раковинным трубам, не представляя, какое смертоносное оружие имеют перед собой. У одного из спутников Лангина был отнят нож, украденный им в каюте; вор стыдился до крайности, Лангин был рассержен и оставил нас, отправясь на свой остров, куда пригласил нас. После полудня мы отправились на берег окончить устройство сада, но при первом же взгляде на него поразились опустошением, совершенным крысами, которые даже не были встревожены нашим присутствием, вытаскивали семена и уносили свою добычу. Я растолковал Лагедиаку, что крысы разорят весь сад, если его не будут стеречь, поэтому дикари поспешили отогнать крыс дубинами и камнями.
Мы вновь привели в порядок опустошенные места и засадили остальную часть сада арбузами, дынями, пшеницей, бобами, горохом, лимонными семенами и ямсом. Лагедиак понял, что все это годно в пищу, но еще надлежало объяснить ему способ приготовления; я велел разделить между ними оставшийся печеный корень ямса; он показался им приятным, и это увеличило их интерес к саду. Мы роздали еще множество семян, предоставив садить их по собственному усмотрению. Шамиссо неутомимо старался рассаживать здесь разные семена, и я уверен, что его труды не остались тщетными.
По окончании работ мы возвратились на корабль с полным убеждением, что совершили полезное дело; уже теперь наш небольшой труд был вознагражден благодарностью островитян. Пища жителей этой группы островов в настоящее время года состоит единственно из пандановых плодов, а кокосовые орехи, которых здесь мало, они считают лакомством. А так как и пандановые плоды мало питательны и притом находятся здесь не в изобилии, то можно составить себе понятие о крайней умеренности их в пище, которая, однако, кажется, им весьма полезна, ибо, наслаждаясь самым крепким здоровьем, они при совершенной бодрости духа достигают глубокой старости. Увеличение населения втрое против нынешнего вызвало бы здесь голод, который, как смеем надеяться, мы предотвратили нашими посевами. Удивительно, что здешние жители не занимаются рыбной ловлей; за все время нашего здесь пребывания я только раза два видел, что несколько человек ловили подле рифов на удочки мелкую рыбу. Я подарил Лагедиаку последнего нашего петуха и курицу, и его радость была наградой нам за их утрату.
24 января была перевезена на берег кузница для починки железных вещей. Новое зрелище приманило всех жителей, которые с удивлением смотрели на установку горна; когда начал действовать мех, уголья запылали и железо от ударов метало раскаленные искры, тогда все обратились в бегство. Лагедиака мы успели уверить в неосновательности его боязни; чтобы познакомить его с пользой кузницы, я велел немедленно сделать красивую острогу и подарил ему. Его радости нельзя описать; держа над головой острогу, он громким голосом сзывал своих товарищей, которые, ободренные его примером, опять собрались вокруг нас. Я велел при них сковать еще одну острогу для Рарика и несколько крючьев на удочки для моих любимцев: преданность их возрастала по мере того, как каждое показанное им наше искусство увеличивало в их глазах наше могущество. Так как на нашу кузнечную работу требовалось несколько дней, то я оставил кузницу на берегу под надзором кузнеца, а Лагедиак принял на себя заботу, чтобы ночью ничего не было украдено.
25-го. Ночь на берегу прошла спокойно, и никто не отважился приблизиться к кузнице. Когда же утром началась работа, то внезапно подошел старик, схватил обрубок железа и хотел поспешно удалиться с ним, но заметившие это товарищи его пустились за ним вслед, крича "кабодери!" (красть), и, так как он не хотел добровольно отдать своей добычи, отняли ее силой. Без малейшего замешательства он занял прежнее место, сердился на тех, которые его преследовали, искал случая овладеть опять другим обломком железа, поэтому его отогнали вовсе. Этого старика, прибывшего сюда с другого острова, нельзя было назвать вором, ибо он производил похищение явно и пытался воспользоваться правом сильнейшего.
26 января были перевезены на берег свиньи, на которых островитяне уже привыкли смотреть; я подарил их Рарику, подле жилища которого огорожено было для них небольшое место. Один матрос был оставлен на несколько дней на берегу, чтобы научить жителей обходиться с этими животными. Свинка была супоросна. Но сколь ни приятен был Рарику этот подарок, он, однако, не отважился приблизиться к свиньям, когда их высадили на берег; их громкое хрюканье наводило на него ужас, а женщины, которые никогда не бывали на корабле и знали этих животных только по рассказам мужей, убежали в лес при первом взгляде на них.
С ружьем в руках я прошел по острову во всех направлениях, надеясь застрелить какую-нибудь береговую птицу, но не нашел ничего, кроме небольшого числа чаек. Рарик и Лагедиак сопутствовали мне, не зная моего намерения; я указал им морского кулика стоявшего на берегу в 50 шагах от нас, и застрелил его, но в ту же минуту раскаялся в своей неосторожности: оба мои спутника свалились на землю и, укрывая голову в траве, испускали громкие вопли. Только после многих уверений, что им не причинено ни малейшего вреда, они встали, но еще сильно дрожа, и с боязнью озирались на ружье, которое я прислонил к дереву. Вид окровавленной птицы не позволил им принять это происшествие за шутку; они пребывали в недоверчивости и страхе и убежали, как только им показалось, что я на них не гляжу. Много труда стоило мне приобрести опять их доверчивость, и я в дальнейшем не мог показываться с ружьем в руках.
28-го в 7 часов утра оставил я корабль в сопровождении ученых и, желая воспользоваться хорошей погодой для исследования вышеупомянутого прохода, пустился в путь на двух шлюпках, снабженных припасами на три дня. Сначала мы поплыли к о. Эгмедио, принадлежащему Лавгину; мы прибыли туда через час и были приняты весьма ласково. Он немедленно повел нас в свою хижину, приказал своей жене подать разных припасов, чтобы нас угостить, и не переставал выражать свою беспредельную радость по поводу нашего посещения. Он показался весьма гостеприимным и расположенным к сердечному дружелюбию и в этом отношении превосходил Рарика, который после первого приятного впечатления обнаружил алчность, главнейшую черту своего характера. Все население на Эгмедио состояло из Лангина, его жены и еще двух человек, которые казались ему подвластными. Из собственного опыта нам уже было известно, что вся группа весьма бедна людьми, а ее южная часть вовсе не заселена.
Другой причины столь малого населения полагать нельзя, как только то, что люди занесены сюда недавно с отдаленных островов. Лангин водил нас по своему владению, отличавшемуся от прочих островов высокими кокосовыми деревьями. Желая безостановочно следовать отсюда до места нашего назначения, мы решили здесь позавтракать; Лангин чрезвычайно удивлялся, увидев, что мы употребляем ножи, вилки и тарелки; приметив, что мухи меня беспокоят за завтраком, он приказал одному из своих людей отгонять их пальмовой ветвью; такая внимательность со стороны дикаря приятно меня поразила.
В час пополудни мы достигли находящегося у высокого острова прохода; его ширина в самом узком месте составляла 100 саженей, а глубина была различная - от 20 до 5 и даже до 3 саженей; остров состоит из разновидных кораллов. Мы прибыли туда во время отлива, течение из лагуны было довольно сильное и быстро пронесло нас через проход в море; едва вышли мы в него, как глубина стала недосягаемой. Хотя и было возможно пройти здесь на "Рюрике", но такое предприятие было сопряжено с опасностью. Начавшийся крепкий ветер не позволил исследовать еще сегодня другой проход, лежащий, по словам Лагедиака, на W; я отложил это до благоприятного дня.
Наименовав осмотренный проход по Лагедиаку, мы предприняли обратный путь, весьма, впрочем, затруднительный из-за противного ветра. Мы не могли доплыть в этот вечер до "Рюрика" и провели ночь на большом острове, лежащем к югу от Эгмедио. По счастью, мы нашли здесь одного из моих любимцев, веселого Лабугара, который принес нам кокосовых орехов и пандановых плодов и известил, что мы пристали к его острову, обитаемому только им с семейством и еще одним стариком. Мы расположились на берегу для приготовления ужина, а Лабугар и его старый друг пробыли с нами до солнечного заката. Когда мы утром проснулись, то Лабугар со всем своим семейством сидел уже подле нас и терпеливо ожидал нашего пробуждения, чтобы одарить очищенными кокосовыми орехами. Эта внимательность тронула и обрадовала меня.
30-го я отрядил нескольких матросов на берег для рубки дров, которыми мы должны были здесь запастись, поскольку их нельзя достать ни на Уналашке, ни в Беринговом проливе. Когда я прибыл на берег, то мне сказали, что у нас украдено ведро с железными обручами; я решил на этот раз употребить строгость, чтобы прекратить подобные поступки в будущем, и настоятельно потребовал от Рарика, чтобы вор был немедленно отыскан и приведен ко мне с покражей; никогда не видев меня таким сердитым, Рарик до крайности испугался и стал уверять, что он уже послал в погоню за вором, укрывшимся на другом острове. Я удовлетворился этим, но впоследствии имел основания полагать, что он сам участвовал в этом воровстве.
31-го. С неудовольствием узнал я, что ведро еще не было возвращено. Рарик, занимавшийся со своими людьми постройкой лодки, казалось, пришел в замешательство, когда я возобновил мое требование о воре; он с сердцем обратился к одному из своих людей, который после продолжительного разговора вскочил и побежал в кустарник. "Вот вор, - сказал Рарик, - он тотчас принесет покраденное". На лицах всех присутствовавших, особенно же на лице Лагедиака, было изображено, к моему утешению, явное осуждение этого поступка. Спустя минут десять вор возвратился с украденным ведром, и хотя его отвратительное лицо раздражило меня, я оставил его без наказания. Объявив всем, что впредь всякое воровство будет строго наказано, я отправился обратно на "Рюрик". Когда мы собирались сесть за стол, к нам прибыли Лабугар и Рарик со старой весьма болтливой женщиной, родственницей этого последнего. Она была первая женщина с этой группы островов, которая отважилась взойти на корабль.
Мы пригласили наших гостей к столу; оба мужчины охотно вошли в каюту, но старуха села на шканцах подле люка, смотря на нас через него. Веселый Лабугар при всяком блюде спрашивал: "Что это такое?", но съедал все прежде, нежели успевали ему отвечать, при этом он не переставал смеяться от всей души: ему показалась весьма вкусной солонина, о которой мы сказали, что она взята из таких животных, пару которых они имеют на острове. Рарик был сначала чрезвычайно умерен, но когда увидел, с каким удовольствием ел Лабугар, то и он, покинув все сомнения, начал сильно наполнять свой желудок. Старуха, которой подавали кушанье в люк, не ела, а бережно все прятала и, раскрывая рот, показывала, что не имеет зубов; но если этот недостаток не позволял ей есть, то в замену ее уста находились в беспрерывном движении от непомерной болтливости. В вине Лабугар нашел особенную приятность; он радовался, чувствуя, как оно проникало в его желудок, и держал себя за живот, опасаясь, что оно вытечет; когда он выпил два стакана, то начал выкидывать разные штуки.
Чтобы как можно великолепнее принять наших гостей, после стола был устроен концерт. Три матроса вошли в каюту со скрипкой, флейтой и бубном; хотя их искусство было отнюдь не высокое, однако нашим дикарям показалось, что на землю сошли жители небес для удовольствия бедных смертных. Скрипка обратила на себя самое большое внимание; они никак не хотели верить, что звук производится смычком, и не отважились подходить близко к этому волшебному инструменту. Получив еще несколько подарков, они оставили корабль в самом веселом расположении духа. После полудня мы отправились на берег; я с удовольствием увидел, что в огороде некоторые семена уже начали всходить. Шамиссо показал мне несколько небольших огородов, устроенных в разных местах жителями. Мы могли сказать, что здесь семя в буквальном смысле слова упало на добрую землю.
2 февраля дул крепкий восточный ветер, сопровождавшийся дождем, но к вечеру небо прояснилось. Я воспользовался хорошей погодой для посещения моего приятеля Лагедиака, от которого надеялся получить ясное описание группы островов Эрегуп. Он изобрел весьма остроумный способ дать точное понятие о нем. Начертив на песке круг, который имел вид группы Отдиа, он разложил по окружности большие и малые камни, изображавшие острова, и, обозначив проходы, сказал: "Вот Отдиа". Изобразив потом таким же образом группу Эрегуп, он объяснил, что я в один день плавания к SW могу достичь до нее (впоследствии я удостоверился в точности его показания).
Затем я старался выведать, встретятся ли какие-либо острова, если плыть к N, О, S или W. К моему немалому удовольствию, он меня понял, опять принес кучу камней и стал обозначать к северу от Отдии три меньшие группы, в расстоянии одна от другой первые две на один день, а последняя на два дня плавания; эти группы он именовал Айлу, Удирик и Бигар. На NW в расстоянии одного дня плавания он обозначил еще одну группу, именуя ее Лигиеп. Окончив описание севера, он обратился на юг, обозначил там еще пять групп островов, в расстоянии одна от другой на один или два дня плавания, и именовал их Кавен, Аур, Медиуро, Арно и Милле. Крайне ограниченные сведения в языке островитянина не позволили мне узнать что-либо большее об этих группах, но и эти известия были весьма приятны и побудили щедро одарить Лагедиака. Теперь я решил оставить Отдию как можно скорее, чтобы продолжать исследования. Острова Кутузова и Суворова лежали, по нашему исчислению, почти на одной долготе с группой Отдиа, широта различалась только на 1 1/2°, и я не сомневался, что они находятся между группами, обозначенными Лагедиаком на севере.
3-го в 6 часов утра отрядил я лейтенанта Шишмарева на баркасе для исследования второго прохода; он возвратился вечером с известием, что пролив совершенно безопасен, а самое узкое место имеет 150 саженей в ширину; в середине прохода глубина была недосягаема, а вблизи рифа 11 саженей. Обрадовавшись этому известию, я приказал сделать на "Рюрике" все нужные приготовления, чтобы через несколько дней вступить под паруса и оставить Отдию.
Сегодня во время обеда случилось неприятное для меня происшествие. Лагедиак обедал у нас, но его спутника (который перед этим украл ведро) не впустили в каюту, и он сидел на шканцах у люка. Лагедиак из сожаления передавал ему иногда по кусочку, но этому вору больше всякого кушанья нравились светлые ножи; он попросил один, чтобы полюбоваться; мы приняли вид, будто не обращаем на него внимания, и, пользуясь этим, он спрятал его к себе за пояс. Я молчал, надеясь, что он отдаст его обратно; когда Лагедиак собрался возвратиться на берег и вор хотел войти в лодку, то я дал условленный знак; четыре матроса схватили его, отняли нож, положили и наказали порядочно. Лагедиак чрезвычайно испугался, просил за своего друга и часто повторял: "Кабудери эмо айдара" (воровать нехорошо); после наказания вор спокойно сел в лодку и, казалось, сожалел только о том, что лишился ножа. На берегу много смеялись над этим происшествием.
После полудня меня еще раз посетили Лагедиак и Рарик и привезли с собой кокосовые орехи и жареную рыбу, желая показать, что не осуждают мой поступок. Я объявил своим приятелям, что мы их вскоре оставим; это известие, казалось, неприятно их поразило. Лагедиак непременно хотел знать, куда мы отправимся и скоро ли возвратимся. Мой ответ, что мы намерены идти сперва к группам Эрегуп и Кавен, а потом оставим эти острова, крайне опечалил их; Лагедиак особенно усугубил свою нежность и обнимал меня беспрестанно. Он возбудил во мне такие же чувства, и когда он и Рарик уже после солнечного заката расстались с нами, то мне казалось, что меня покидает старый друг.
6 февраля. Слух о нашем отбытии, разнесшийся между дикарями, вызвал множество прощальных посещений. Первейшие мои друзья не сходили вовсе с корабля; я обрадовал Рарика и Лангина, подарив им несколько небольших кусков парусины для их новых лодок. После полудня нас посетил старый почтенный начальник о. Ормед; старик этот был всеми нами любим, и мы теперь щедро одарили его; получив между прочим старый кафтан со светлыми пуговицами, он тотчас его надел. В последний раз сегодня я радовался на берегу нашему саду, в котором все хорошо успевало; со слезами простились с нами после солнечного заката Лагедиак и Рарик.
Наблюдения, произведенные у о. Отдии: среднее из ежедневных наблюдений определило широту нашего якорного места 9°28'9'' с.; среднее из 300, взятых в разные дни, расстояний Луны от Солнца определило его долготу - 170°16'15'' в. Склонение компаса 11°38'30'' О. Среднее стояние термометра по Фаренгейту 82° [27,8 °С]. Средняя высота барометра, (которая вообще за все время нашего пребывания здесь менялась только на малое число линий) 29,7 дюйма [754,4 мм]. Среднее из всех наблюдений над приливом и отливом при Отдии определило прикладной час во время новолуния и полнолуния в 2 часа 30 минут. Самая большая разность уровней воды 7 футов.
Эту группу, состоящую из 65 островов, я назвал группой Румянцева[119].
Глава XII. Плавание от Радака к острову Св. Лаврентия
На рассвете 7 февраля снялись мы с якорей. Я направил курс к проливу Шишмарева. За нами следовала одна лодка с о. Ормед. В 8 часов достигли мы канала Шишмарева, который во всех отношениях предпочтительнее пролива "Рюрика", поскольку он гораздо шире последнего и позволяет входить в него и выходить при обыкновенном пассате, не поворачивая корабля в самом канале; кроме того, отыскать пролив "Рюрика" гораздо труднее, ибо он плохо заметен в однообразном рифе; здесь же проход находится между двумя островами, и его легко можно узнать издалека. Когда мы достигли середины пролива, часовой с марса закричал: "Берег!" На StW показались два небольших острова; итак, группа Эрегуп была уже видна.
Я взял тотчас несколько высот Солнца и определил долготу пролива по хронометру 170°10' в. Широта по корабельному счислению, веденному с якорного места, - 9°24'57'' с. Мы не ожидали такого скорого появления этой группы; очевидно, дневное плавание Лагедиака не соответствует нашему; мы заключили, что и прочие группы находятся на меньшем расстоянии, нежели он указал. Поскольку мы усмотрели Эрегуп прежде, чем потеряли из виду Отдию, то нам было нетрудно соединить обе группы посредством углов и тем самым точно обозначить на карте положение Эрегупа.
В 10 часов достигли мы самой северной оконечности группы островов Эрегуп, состоящей из одних коралловых рифов; отсюда направили курс к W и прошли каналом, образуемым группами Эрегуп и Отдиа, чтобы приблизиться к лежащему под ветром берегу первой группы. Течение производило в канале ужасный шум, волны вздымались над мелью подобно буруну; я велел бросить лот, но и на 100 саженей не могли достать дна. В полдень мы обогнули северную оконечность группы Эрегуп и находились под ветром в спокойной воде; мы плыли вдоль западной стороны в одной миле от берега; курс был к SO, ибо группа имела такое направление. Мы находились, по удачному наблюдению, в широте 9°9'6'' с., долгота по хронометрам 169°57'13'' в.
Ветер повернул к О, и мы принуждены были лавировать, чтобы достичь южной оконечности группы. Вскоре мы могли обозреть всю группу и нашли, что она гораздо менее группы Отдиа. Длина ее от NW к SO 24, а ширина только 4 мили. Весь круг образуется одним рифом и имеет очень мало островов. В 4 часа мы находились уже вблизи южной оконечности группы, оканчивающейся самым большим островом, именуемым, вероятно, Эрегуп; по крайней мере, только на нем видели мы кокосовые деревья и людей. Теперь я должен был верить Лагедиаку, что остров обитаем только тремя людьми, ибо и появление нашего корабля не привлекло к берегу большего числа людей.
Для исследования открывшегося вблизи прохода я отрядил лейтенанта Шишмарева, который вскоре возвратился с известием, что если через него и возможно пройти, то плавание из-за многих излучин весьма опасно и может быть предпринято только при западном ветре. Получив такое донесение, я решил не исследовать эту группу, которая казалась слишком малозначащей, чтобы на нее терять много времени; окончив опись, мы в 7 часов обогнули южную ее оконечность. Мы старались теперь привести корабль к ветру, дувшему от N, чтобы курсом SO идти прямо к группе островов Кавен, которая, по показанию Лагедиака, должна находиться на О. Прохода, указанного им у северной оконечности группы Эрегуп, мы отыскать не могли. Группу эту я назвал в честь бывшего нашего морского министра группой Чичагова[120]. С заходом солнца мы удалились от берега и пролавировали ночь под малыми парусами, имея ясную погоду и умеренный ветер от ONO.
На рассвете 8 февраля юго-восточная часть группы Эрегуп лежала на NW от нас, следовательно, в продолжение ночи мы боролись с сильным течением от S; мы поставили все паруса, ветер позволил взять курс к северу, и в 7 часов вечера на N был виден высокий остров группы Отдиа, около которого находится проход Лагедиака; влево от нас в трех милях находилась группа Эрегуп. Широта, выведенная из хорошего полуденного наблюдения, 9°9'49'' с., долгота по хронометрам 170°8'46'' в. Оказалось, что течение увлекло нас со вчерашнего вечера на 63 3/4 мили к S. Мы пролавировали целый день и всю следующую ночь.
9-го мы не видели группы Отдиа; погода была ясная, и мы беспрестанно лавировали. Показалась Луна, и мы тотчас взяли большое число расстояний между нею и Солнцем и вывели долготу 170°33'40'' в. По хронометрам долгота была 170°33'17'' в., широта по наблюдениям 8°53'16'' с. Течение увлекло нас со вчерашнего полудня на 9 1/2 миль к SO 28°; по этой причине мы не достигли того пункта, от которого при SO-курсе я надеялся дойти до группы островов Кавен. Ветер был крепкий, и мы пролавировали всю ночь.
10-го в 6 часов утра мы вылавировали до желаемого пункта, от которого, идя на SO, надеялись открыть группу Кавен; все паруса, которые можно нести при сильном ветре, были поставлены; мы плыли быстро и ежеминутно ожидали появления берега; большие и неправильные волны сильно качали корабль. В полдень мы нашли широту 8°55'52'' с., долготу по хронометрам 170°39'47'' в. Течение за сутки увлекло нас на 12 1/4 мили к SW 88°. Едва мы успели после обсервации убрать инструменты, как с марса был замечен берег прямо на О, в 10 милях. Уже многие из нас потеряли надежду открыть эту группу, в существовании которой начали сомневаться, но Лагедиак обозначил ее положение довольно верно: расстояние от Отдии составляло около 45 миль.
Вскоре мы приблизились к ней; покрытые высокими пальмами острова представляли гораздо более приятное зрелище, нежели группа Эрегуп. Подойдя к западной оконечности, мы увидели на S и SO цепь островов, простиравшуюся далеко за горизонт. Самый большой остров находился на западной оконечности группы; впоследствии мы узнали, что он именуется Кавен. В 4 часа пополудни мы находились под ветром группы, которая защищала нас от крупной зыби и тем позволила плыть к S вдоль цепи островов, в полумиле от нее. Мы проплыли таким образом 9 миль; солнце склонялось к закату, и я отложил дальнейшее исследование; мы повернули корабль и поплыли назад прежним путем. Между рифами заметили мы два прохода, больший у о. Кавен, другой несколько южнее; я решил завтра обязательно проникнуть внутрь группы. На обратном пути мы видели на о. Кавен множество людей.
11 февраля на рассвете ветер усилился; погода оставалась ясной, и я не оставил намерения проникнуть внутрь группы. В 6 часов увидели мы о. Кавен, а уже в половине 8-го находились в спокойной воде перед самым проходом. Ветер так окреп, что надлежало бы зарифить марсели двумя рифами, но, поскольку проход имел такое направление, что в него можно вступить только лавированием, я не мог нести мало парусов и велел убрать одни брамсели. Мы приблизились к проходу на расстояние одной сажени и могли ясно видеть, достаточна ли в нем глубина для нашего корабля.
Мореходу покажется странным, что мы хотели измерить глубину по глазомеру, но вода между группами коралловых островов настолько прозрачна, что можно видеть дно на 8 саженях глубины; кроме того, мы приобрели привычку и по цвету воды могли судить о глубине. Приблизясь к проливу, увидели мы, что он не так широк, как казался издали: две скрытые под водой мели, между которыми надо было пролавировать, сужали его до 1/4 мили. Хотя наше предприятие при столь жестоком ветре было опасно, мы все же решились на него.
В продолжение описи прохода к нам с восточной стороны группы, несмотря на жестокий ветер, шли две лодки под парусами, каждая с семью человеками; в 200 саженях от нас они остановились и лавировали так же, как и мы. Мы удивлялись их искусным поворотам и возможности нести при таком ветре столь большой парус; но в это самое мгновение сильный порыв ветра опрокинул одну лодку. Бывшие на ней люди стали плавать; одни, как мне казалось, женщины, с большой ловкостью влезли на киль, а другие, повязав вокруг себя бечевки, вплавь буксировали лодку к берегу.
Другая лодка поплыла с попутным ветром к О, где пристала к берегу. Вскоре после этого мы увидели две большие лодки, шедшие к нам от о. Кавен; бывшие на них люди делали разные движения руками и кричали нам какие-то слова, которых мы не только понять, но из-за сильного ветра и слышать но могли. Лодки и одежда людей не отличались от отдийских, и мы более не сомневались, что здешние обитатели принадлежат к тому же племени. Люди на этих лодках не заботились об опрокинувшихся; им не пришло на мысль подать какую-либо помощь несчастным, которые находились еще в полумиле от берега и употребляли все усилия, чтобы достичь его.
Нам надо было применить все свое искусство, чтобы счастливо провести корабль через канал; при малейшем неудачном повороте мы подвергались опасности крушения. Хотя сильный дождь иногда мешал видеть окружающее, однако в 9 часов мы достигли внутренности группы, где нашли достаточное пространство для лавирования, поскольку коралловых мелей совсем не было. Глубина в середине канала найдена в 23 сажени, грунт - живые кораллы; по обе стороны глубина постепенно уменьшалась до 5 саженей. Едва мы проникли в образуемую островами лагуну, в которой глубина была от 20 до 30 саженей, как беспрерывно усиливающийся ветер принудил нас зарифить марсели; несмотря на малость парусов, мы, лавируя, довольно успешно подвигались вперед; вода была совершенно тихая.
В 3 часа пополудни мы достигли цепи островов, лежащей к N от пролива; лейтенант Шишмарев отправился на ялике для отыскания якорного места, и спустя полчаса мы бросили якорь в 200 саженях от одного небольшого острова, имея глубины 23 сажени, грунт - мелкий коралловый песок. О-в Кавен лежал на SW от нас в 5 милях; лодки островитян оставили нас при входе. Вскоре после того, как мы стали на якоре, я с некоторыми из своих товарищей отправился к помянутому небольшому острову, который был похож на острова группы Румянцева и казался необитаемым; находившиеся там в малом числе небольшие пустые шалаши служили, вероятно, островитянам для временного пребывания во время рыбной ловли. Мы и тут нашли во множестве крыс.
12-го. Хотя наше якорное место было не совсем удобно из-за значительной глубины и малой защиты от сильных волн, тем не менее решил я остаться здесь на нынешний день и, пользуясь ясной погодой, определить его положение астрономическими наблюдениями. Около полудня мы увидели, что две большие лодки плыли к нам с лежащих на востоке островов; они подошли к кораблю так близко, что мы могли насчитать на них 13 мужчин и двух женщин. Мы сказали им: "Айдара", считая это слово лучшим приветствием; оно в самом деле произвело желаемое действие: дикари были в величайшем удивлении, единогласно повторили это приветствие и приблизились к кораблю.
Теперь мы ощутили пользу от приобретенных нами (правда, с крайним трудом) сведений в языке этого народа; когда мы пригласили их к себе, то они нимало не мешкали и просили веревку для причаливания. Мы исполнили их просьбу, но конец веревки упал в воду; тогда один островитянин прыгнул в воду, схватил ее и прикрепил к лодке. По окончании этой работы, в продолжение которой мы говорили друг другу множество учтивостей, двое дикарей взошли на корабль; между ними узнал я начальника по особенному наряду. Голова его была украшена белыми перьями и огромнейшим венком из цветов, шея - разными искусно выделанными костями, а туловище прикрыто тонко сплетенными циновками. Он был строен, высок ростом и крепкого сложения; вся наружность его была весьма привлекательна.
Взойдя на корабль, он прежде всего старался узнать, кто на нем "тамон", и когда указали на меня, то, подойдя ко мне, поднес кокосовый орех и надел мне на голову свой красивый венок, повторяя слово "Айдара". Затем он сказал, что он "тамон" о. Торуа, лежащего на О, и просил меня посетить его там. Чтобы приобрести его полное доверие, я предложил поменяться именами; это предложение было принято благосклонно; при громком радостном крике на лодке было возвещено, что их "тамон" называется Тотабу, а я отныне именуюсь Лабадени. Раз без подарков дружба здесь существовать не может, то я положил этому вновь заключенному союзу твердое основание, одарив начальника дикарей разными железными вещами, которые он принимал с радостью и, полюбовавшись на них, отдавал своему казначею.
Я забыл упомянуть о сделанном мною уже на Отдии наблюдении, что каждый "тамон" всегда имеет при себе казначея, который принимает на хранение все подарки и обычно является первым любимцем. Казначей Лабадени, служивший также шутом, был худощав, очень проворен в движениях и много говорил, сопровождая каждое слово кривляниями; словом, он был полной противоположностью своего задумчивого повелителя.
Дружественный прием внушил нашим гостям такую смелость, что они без малейшей боязни прохаживались по шканцам; казначей принимал живейшее участие во всем, непременно хотел знать назначение каждой вещи и, видя такое множество железа, не переставал восклицать: "Мёлль! Мёлль!" Он сразу повел себя так, как будто находился в кругу самых коротких своих друзей: когда он хотел получить объяснение чего-либо, то подбегал ко мне, схватывал меня и тащил за собою; все свои замечания сообщал он с большой живостью Лабадени; не довольствуясь этим, он, увидев что-либо любопытное, всякий раз выбегал на гакаборт корабля и рассказывал о виденных им чудесах находившимся в лодке трусливым товарищам, которые с открытыми ртами слушали его повествования. Конечно, он в рассказ вставлял собственные прибавления, как я заключил по удивлению, изображавшемуся на лицах его слушателей; более всех восхищалась его повествованиями старая, но весьма живая женщина, бывшая, как казалось, из знатного рода: вероятно, она давно не слыхала так много нового, как сегодня.
Прежде чем Лабадени нас оставил, я объявил, что каждый получит железо за кокосовые орехи; мы расстались друзьями, и Лабадени еще раз повторил приглашение посетить его на Торуа. Мы полностью удостоверились, что обитатели островов Кавен и Отдиа составляют один народ: татуировка, одежда и уборка волос были совершенно одинаковы; здесь, однако, господствовала бо́льшая роскошь. Ужасные свертки, торчащие в мочках ушей, были отделаны черепахой; циновки, которыми они укрывались, у всех были новые; шея была обвешана множеством украшений; на Отдии я не видел белых перьев, которые здесь очень украшают черные волосы жителей.
Кавен - самый большой остров этой группы; длина его 1 1/4, а ширина 3/4 мили. После полудня наступил крепкий ветер oт ONO, а к ночи превратился в шторм, сопровождавшийся частым дождем. Странно, что высота барометра у этой грѵппы была бо́льшая, чем у Отдии: там самая большая высота была 30,00 [762 мм], а здесь при плохой погоде ртуть внезапно поднялась до 30,80 [782,3мм]. 13-го я не мог плыть далее к О, поскольку непрерывно дул сильный ветер, да и погода настолько пасмурная, что горизонт был едва виден. К вечеру погода прояснилась, и мы надеялись на другой день продолжить паше плавание.
Широта якорного места 8°54'21'' с., долгота по хронометрам 170°52'1'' в. Склонение компаса 11°30' О. Долгота середины о. Кавен 170°48'33'' в.
14 февраля погода была ясная, ветер свежий, и в б часов утра были мы уже под парусами. Лабадени, который из-за ветра также не мог вчера отплыть, сегодня лавировал в своей лодке вместе с нами к О. Проходя мимо многих островов, мы заметили, что большая их часть покрыта пальмами, которые весьма редки на Отдии. Множество людей ходило по берегу, повсюду вздымались столбы дыма, лодки сновали взад и вперед на веслах, везде была приметная деятельность и живость, в противоположность мертвой тишине, господствующей на Отдии. Когда мы при лавировании достигали середины бассейна, то ясно видели цепь островов, образующих южную часть группы; глубина здесь была 32 сажени, грунт живые кораллы, вблизи островов можно найти мелкий коралловый песок; здесь нет коралловых мелей, которые затрудняли бы плавание, как на Отдии.
В полдень мы достигли небольшого красиво поросшего кокосовыми пальмами острова, называемого жителями Тьян; множество хижин и людей свидетельствовало о значительном населении. Мы приблизились к нему саженей на 200, нашли удобное якорное место, защищенное от О рифом, и бросили якоря, намереваясь провести здесь один день и познакомиться с жителями. Лабадени, следовавший за нами на своей лодке, взошел на корабль и убедительно просил плыть к лежащему далее на восток о. Торуа, его постоянному местопребыванию. Я обещал непременно отправиться туда завтра, а теперь поплыл с ним к берегу.
Он здесь отмелый, и никак нельзя выйти из шлюпки прямо на сушу. Лабадени был до того учтив, что донес меня до берега на себе; это редкое зрелище привлекло множество островитян, которые с удивлением смотрели, как их начальник задыхался, неся на себе белого человека. Поставив меня на берег, он произнес своему народу предлинную речь, из которой я понял только, что он выдавал меня за могущественного "тамона"; после этого он взял меня за руку и повел в глубь острова, где мы вошли в просторную хижину. Вокруг нас собрались все жители, в числе которых были красивые девушки, убранные цветами; и старые и малые подносили нам кокосовые орехи. Казначей повел разговор: он рассказал, что́ видел на "эллип-оа" (большей лодке) и какое бесконечное множество "мёлль, мёлль" там находится.
Наконец, он показал подарки, полученные Лабадени, чтобы еще более увеличить удивление своих слушателей. Учтивое и благоразумное поведение здешних островитян делает общение с ними приятным еще также и потому, что они, полагаясь на свою многочисленность, мужественнее отдийцев. Любопытство обнаруживается здесь так же живо, как и там, и я охотно удовлетворил их желание исследовать все в точности, исключая только требования, чтобы я разделся.
Мы предприняли прогулку внутрь острова, который имеет не более одной мили в длину и 74 мили в ширину. При столь малой площади он довольно населен: судя по числу больших домов, здесь живет 20 семейств, что почти равняется всему населению группы Отдиа. Здесь вообще растут только одни полезные деревья: кокосовые, пандановые и хлебные; каждый владелец имеет небольшой лесок, обтянутый вокруг от дерева к дереву шнурком. Это в образованных государствах показалось бы только смешным, а здесь достаточно для ограждения собственности каждого. Весь остров имеет вид английского сада, кое-где извиваются тропинки, осеняемые широкими листьями большого хлебного дерева; величественная пальма находится подле стоящего на своих высоких корнях панданового дерева.
Шалаши устроены рассеянно под тенью хлебного дерева; мы не проходили мимо любого из них без того, чтобы хозяйка не пригласила войти и сесть на чистые и красивые циновки и не попотчевала чем-либо прохладительным. Тщетно старались мы здесь, как и на Отдии, отыскать какое-либо сооружение, могущее дать понятие об их вере, но не нашли; однако нельзя вообразить, что народ столь нравственного поведения не имеет никакой религии.
Все богатство в домашних птицах состояло из двух кур мелкой породы; Лабадени хотел подарить их мне как большую драгоценность, но я никак не мог лишить их этого небольшого сокровища, которое, к сожалению, не мог увеличить. Шамиссо открыл три сорта таро, которые с большим старанием разводились на влажном месте; но количество этого корня было столь мало, что он, вероятно, служил только для лакомства.
Когда я собрался возвратиться на корабль, жители нанесли мне такое множество кокосовых орехов, что шлюпка наполнилась ими до половины; я велел в замену раздать железо. Лабадени спросил меня, откуда я прибыл и куда намерен отправиться. Мой ответ, что я прибыл с Отдии и пойду в Аур, удивил всех, ибо они не могли понять, каким образом я приобрел столь подробные сведения об этих островах.
Дурная погода помешала нам оставить о. Тьян сегодня, чему Лабадени, который рано утром привез на корабль кокосовые орехи и мелкую жареную рыбу, крайне обрадовался, прося меня ехать с ним в его лодке на берег. Дул жестокий ветер, когда мы отвалили от корабля, и я теперь сам испытал, как легко такая лодка может опрокинуться, если на ней не сохранено равновесие. Один из дикарей, ставя парус, слишком далеко вышел на коромысло, и мы, конечно, не отделались бы одним испугом, если б не бросились в тот же миг на противоположную сторону. Ласковый прием на берегу вознаградил за неприятное плавание; нас повели в хижину, которая укрыла от ненастной погоды.
Я нашел здесь ту же старую женщину, которая находилась на лодке Лабадени, когда он в первый раз посетил корабль, и узнал, что она его мать; она меня чрезвычайно полюбила, называла всегда Лабадени, говорила со мной очень много, что, с одной стороны, было хорошо, поскольку я этим способом все более познавал здешнее произношение. Особенно приятно было заметить, что здешние жители весьма опрятны.
Для приготовления обеда перед хижиной был разведен огонь, и тут я впервые увидел, как его добывают: заостренной роговой палочкой втирают бороздку в поленце мягкого дерева и продолжают трение, пока не появится искра в натертой древесной пыли, служащей трутом; тогда накрывают искру сухой травой и раздувают огонь. Прежде чем приступить к приготовлению кушанья, повар вымыл руки; когда же все было готово, он постлал перед нами циновку и подал на совершенно чистых листьях вкусно свареную рыбу и испеченный плод хлебного дерева. Лабадени отведал каждое кушанье, произнес краткую речь, которой я нимало не понял, и знаком пригласил меня приняться за кушанье.
Кроме него, его старой матери и меня никто не был допущен к этому столу; казначею и другому чиновнику, должности которого я не узнал, было позволено насытиться после нас остатками нашего обеда. При отъезде на корабль жители одарили нас кокосовыми орехами так щедро, что в продолжение некоторого времени каждый матрос ежедневно получал по одному ореху. Со времени нашего прибытия к группе Отдиа сделанный на о. Вагу запас воды не уменьшался, так как и здесь мы нашли в водоемах очень хорошую воду. Шамиссо роздал сегодня жителям семена и сам посеял некоторые.
Мы нашли широту нашего якорного места 8°52'39'' с., долготу по хронометрам 171°1'31'' в. Прикладной час 4 часа 35 минут, самая большая высота воды 5 футов.
16 февраля погода была ясная; мы поставили паруса и, держась близ цепи островов, правили к S; приятно было видеть, как толпы народа стекались к берегам всех островов и дивились нашему кораблю. Когда мы прошли 7 миль, то от одного из островов, именуемого, как мы впоследствии узнали, Олот, отвалила большая лодка со многими людьми; она шла к нам, люди показывали кокосовые орехи; когда же мы, несмотря на их знаки, продолжали свой путь, то они последовали за нами; лодка Лабадени была видна вдали.
Мы приблизились к довольно большому острову, от которого цепь принимает направление к S; так как она, по-видимому, здесь оканчивалась, то я решил остановиться на якоре, чтобы определить положение места астрономическими наблюдениями. Изгиб берега защитил нас от ветра, и мы стали на якорь близ острова на 12 саженях глубины. Случай нечаянно привел нас к столице Лабадени, о. Торуа. Большая лодка, следовавшая за нами от о. Олота, причалила к кораблю, и островитяне, услышав приветствие на своем языке, взошли на него без всякого опасения.
Начальник лодки, молодой человек лет 20, спросил, кто у нас "тамон", и поднес мне с учтивостью и некоторой застенчивостью несколько плодов; отдарив его разными мелочами, я приобрел его доверие. Я узнал, что он называется Лангедию и является начальником острова Олот; он был татуирован более Лабадени и, следовательно, знатнее этого последнего; он был гораздо более последнего обвешан нарядами и украшениями, живое лицо его было выразительно; его обращение очень мне понравилось. Изобилующий железом корабль осматривался всеми с удивлением; один из дикарей хотел даже присвоить один обломок "мелль", но был пойман, и начальник с большим жаром велел ни до чего не прикасаться.
Лангедию предложил мне поменяться с ним именами; чтобы его не огорчить, я согласился, хотя Лабадени мог обидеться до крайности; он в самом деле вскоре прибыл, немедленно заметил размен имен и не мог скрыть своей злобы. Лангедию по своему благоразумию сделал вид, будто не замечает этого; я, со своей стороны, старался подарками развеселить своего старого друга, но он отнюдь не хотел иметь никакого сношения со своим соперником. После полудня я с обоими отправился на берег и был принят жителями очень ласково. Остров Торуа вдвое больше Тьяна, но не так населен, хотя, кажется, плодороден. Лабадени оставил меня, как только мы вышли на берег; Лангедию, напротив, провожал с двумя своими подданными всю прогулку, был весьма весел, много смеялся и издевался над Лабадени.
Обойдя большое пространство и не заметив ничего любопытного, кроме нескольких гуляющих на свободе кур, я сел у берега и воспользовался случаем расширить мои познания в географии этой цепи островов; я начертил на песке известные мне от Лагедиака группы островов; Лангедию крайне удивлялся, что я знаю их названия, но нашел, что положение неправильно, и сам начертил вновь. Он стал к N, начал чертеж с группы Бигар и продолжал его к S; число групп было то же, что и у Лагедиака, но направление несколько иное. Кроме цепи островов, он обозначил еще два отдельно лежащих острова, один из которых, лежащий к О от Айлу, признан мною за о. Нового Года; другой находился в расстоянии одного дня плавания на W; лежащий на востоке остров назвал он Миади, а находящийся на западе - Темо. Я начертил эту карту с большой точностью в своей записной книжке; впоследствии, когда я открыл все эти группы, она оказалась совершенно верной.
На обратном пути увидел я группы дикарей, сидевших около огня и что-то варивших в кокосовой скорлупе. По их приглашению я сел к ним и увидел, что они растирают в порошок совершенно сгнившее кокосовое дерево, варят из него густой кисель, а из последнего делают маленькие пирожки и пекут их в листьях; мне пирожки эти не понравились. Здесь я заметил чрезвычайно дружелюбное обхождение родителей с детьми, которое мне очень понравилось.
До 19 февраля оставался я у этого острова; Лангедию почти не сходил с "Рюрика" и однажды привез немного корня таро, который он чрезвычайно ценил. Ежедневно посещали нас островитяне, но Лабадени не показывался. Мы наменяли множество кокосовых орехов на железо; матрос, которому поручили это дело, был в большом уважении у жителей; они обнимали и целовали его беспрерывно, вероятно в надежде, что такая нежность будет засчитана при мене.
Среднее из многих наблюдений определило широту нашего якорного места 8°43'10'' с., долгота по хронометрам 171°9'35'' в. Склонение компаса 10°50' О.
19 февраля в 6 часов утра мы были уже под парусами и плыли к S вдоль цепи малых островов; пройдя 10 миль, мы увидели, что отсюда цепь простирается к SO; в этом направлении открыли мы довольно большой остров и увидели, что находимся у юго-восточной оконечности группы Кавен, которая сначала простирается к W, а потом к NW и тем самым образует бухту. Я направил курс к большому острову, который, как мы позже узнали, именуется Айрик; когда мы к нему приблизились, то с марса были усмотрены на S по ту сторону рифа другие острова, которые мы признали за группу Аур. В 9 часов мы бросили якорь в 60 саженях от о. Айрик, на глубине 8 саженей; это якорное место во всех отношениях превосходно. Айрик почти равен Торуа; его вид приятнее вида всех доныне посещенных нами островов. Весь берег густо засажен пальмами, под которыми устроено множество жилищ; мы видели лодки, шедшие на парусах и стоявшие на якоре; нам казалось, что мы находимся в часто посещаемой гавани.
Став на близком расстоянии от берега, мы замечали каждое движение дикарей, которые собирались толпами и удивлялись чрезвычайно большому "оа". Пока занимались уборкой на корабле, некоторые из нас поехали на берег, и мы видели, как их встретили с пальмовыми ветвями и кокосовыми орехами. Вскоре возвратился Шамиссо, восхищенный хорошим приемом; с ним прибыл юноша лет 18-ти, которого ему представили как "тамона" и за которым народ пустился вслед на нескольких лодках, увидев, что его молодой начальник отплыл от берега.
К нам прибыло многолюдное общество, и мы получили в избытке кокосовые орехи, взамен которых дикари с восхищением принимали обломки старого железа. "Тамон" велел представить себя мне и с особенной живостью старался получить объяснение всего окружающего; при нем находился старик, который, по-видимому, был его ментором. Им обоим пришло на мысль измерить длину и ширину корабля, а также вышину мачты посредством веревки, которую они после этого тщательно спрятали.
После полудня отправились мы на берег; "тамон" сел в мою шлюпку, а лодки дикарей следовали за нами. Народ собрался на берегу посмотреть на "тамона" корабля; молодой же приятель мой немедленно повел меня к одной пожилой женщине, которую представил как королеву острова и свою мать. Она сидела на циновке перед красивым домом, окруженная тремя старыми безобразными статс-дамами; я сел подле нее, а народ составил тесный круг около нас.
Полагая, что почетное место, на которое меня посадили, обязывает меня вступить в разговор с королевой, я истощил все свое красноречие, но труды мои были напрасны; я не получил никакого ответа, и хотя она быстрыми взорами осматривала меня, однако ее королевские уста остались безмолвны. Наконец, я оставил старание вступить с нею в беседу, уверясь, что высокий сан налагал на нее обязанность молчания; ее статс-дамы, в противоположность своей повелительнице, непрестанно болтали.
К поднесенному мной подарку королева не прикасалась, хотя изъявила свое благоволение ласковым киванием головы, и его приняли статс-дамы; отдарив меня кокосовыми орехами и несколькими свертками "могана", положенными в глубоком молчании к моим ногам, королева удалилась в свой дом, и на этом аудиенция кончилась. Затем молодой "тамон" повел меня в довольно просторный дом, устроенный на четырех столбах, в котором было много молодых нарядных дам; одна из них, сестра моего приятеля, сидела отдельно от прочих; меня посадили подле нее, народ опять встал около нас в круг.
У принцессы соблюдался не такой строгий этикет, как у королевы; она имела право говорить и очень радовалась, когда я произносил что-либо на ее языке; народ так же мог здесь повеселиться и шутить. Чтобы позабавить меня, принцесса устроила пантомиму с пением, именуемую "Эп". Две ее подруги сели к ней, одна била в барабан, а другая время от времени вторила принцессе в ее арии, которая, однако, походила на дикий крик. Часто повторялось имя "Тотабу", и я весьма сожалел, что не понимал слов. Пантомима была бы недурна, если б эти девицы от усердия не кривлялись ужасным образом. Прощаясь с принцессой, я подарил ей шелковый платок и другие мелочи, которым она так обрадовалась, что почтила меня венком из раковин.
Знаменитые брат и сестра еще не были татуированы; вероятно, эту операцию не предпринимают здесь так рано, поскольку она совершается на этом острове одним разом, а не мало-помалу, как на Маркизовых островах. Лангедию сказал мне, что после этой операции человек опухает и испытывает большую боль; эта боль, должно быть, очень велика, так как штурман капитана Крузенштерна, человек рослый и крепкого сложения, упал в обморок, когда начали татуировать ему только руку. Я полагаю, что татуирование на этих островах является обрядом веры. Совершив прогулку по этому острову, я еще более утвердился в мнении, что он один из прекраснейших; здесь видны только плодоносные деревья и насаждения таро. Нам сказали, что остров, виденный на S, принадлежит к группе Аур; следовательно, Кавен и Аур отстоят один от другого только на десять миль.
20 февраля. С самого утра до вечера "Рюрик" был окружен лодками, и любопытные дикари во множестве собирались на корабле; после полудня подъехала принцесса, которой я послал несколько подарков в лодку, поскольку она не решилась взойти на шканцы. На W была замечена большая лодка, на которой находилось 22 человека мужчин и женщин; нагруженный в нее домашний скарб позволял предполагать, что люди предприняли дальнее плавание. Когда лодка подошла к кораблю, из нее на шканцы взошел начальник о. Кавен, Лабелеоа, человек ростом 7 футов, и поднес мне сверток "могана"; он говорил много и между прочим советовал идтти в Аур, где находится "тамон эллип" (великий начальник) группы Кавен. На корабле собралось множество дикарей, которые, чувствуя превосходство сил, держались довольно дерзко. Мы были вынуждены пресекать докучливость наших гостей, которых только воображение, что мы неземные существа, могло удержать от стремления насильно присвоить все, что им нравилось.
Уже наступила темнота, а отправленная за водой шлюпка еще не возвращалась; унтер-офицер с берега прокричал, что у него недостает одного матроса. Поскольку дикари не показывались вооруженные, то и я всегда посылал своих людей на берег без оружия, в чем теперь жестоко себя укорял. Я немедленно отправил к берегу вооруженную шлюпку и велел сделать пушечный выстрел и пустить ракету; это произвело желаемое действие. Едва раздался выстрел, на острове поднялся вопль, продолжавшийся более четверти часа, а вскоре возвратились шлюпки. Пропадавший матрос признался, что девки увлекли его в хижину, находящуюся в глубине острова, что туда собралось несколько островитян, не хотевших отпустить его; они разложили огонь и раздели его, но когда последовал выстрел, все они, как пораженные молнией, упали на землю, а матрос счастливо спасся.
21 февраля. Наведенный вчера страх действовал и сегодня: никто не осмеливался приблизиться к кораблю, пока несколько наших товарищей не отправились на берег. Дикари задавали много вопросов о том, что значил удар и светлое сияние; когда им сказали, что я посещал небо, то их уважение ко мне увеличилось, и они держались весьма скромно. Намереваясь завтра отплыть от Айрика, я сегодня сделал несколько посещений и всюду был принят с особым уважением. Старой королевы я не мог видеть, так как двое вооруженных копьями часовых загородили вход к ней, но принцессе и нескольким вельможам я сделал столько подарков, сколько хотел. Лабелеоа устроил прощальный "Эп", трое мужчин и три женщины сели в полукруг, перед ними два барабанщика, ужаснейшим голосом они пели слова: "Тотабу, айдара, мёлль", и каждое их движение относилось ко мне.
Мы нашли долготу нашего якорного места, выведенную из 50 взятых расстояний Луны от Солнца, 171°7'53'' в.; хронометры показывали 171°10'35'' в., средняя широта по трем наблюдениям 8°31'11'' с. Склонение компаса 11°11' О. Прикладной час 1 час 52 минуты; самая большая разность высот воды составляла 4 фута.
Длина группы Кавен от NW к SO 30 миль, а ширина только 11 1/2 мили. Опись группы Кавен основана, как и опись Отдии, на астрономических определенных пунктах; поэтому посетивший эту страну мореплаватель будет доволен моим определением положения мест. Однообразие трех групп: Суворова, Кавен и Отдиа, думаю, не случайно; кажется, что этот способ образования свойствен кораллам вообще.
22-го на рассвете мы снялись с якорей и направились к о Олот, ибо я обещал посетить Лангедию. Лабелеоа хотел проводить нас до Аура и отплыл вместе с нами, но направился к о. Кавен, когда увидел, что мы идем к Олоту; мы стали на якоре в 10 часов утра, имея глубины 8 саженей, грунт - коралловый песок.
Едва мы прибыли, как Лангедию посетил нас, радуясь нашему приходу; вскоре явился начальник острова Торуа, и мне удалось примирить обоих соперников и самому помириться с последним. По приглашению Лангедию я с несколькими моими спутниками отправился на берег; мы нашли, что Олот обработан менее, чем Айрик, Тьян и другие острова, а население не так велико. Лангедию повел меня к своему насаждению таро и подарил несколько корней; это большая жертва, потому что, хотя его насаждение самое большое во всей стране, однако оно недостаточно для прокормления одного человека в продолжение четырех недель. Вблизи этого насаждения я заметил одно банановое дерево, которое было обнесено низким забором, тщательно оберегаемо и, по-видимому, недавно посажено.
От Лангедию я узнал, что корень таро и упомянутое дерево доставлены сюда с о. Аур; я радовался склонности этих людей обрабатывать свои острова. Некоторым моим читателям покажется, может быть, излишним, что я упоминаю о таких малозначащих вещах, но я показываю нынешнее состояние, чтобы можно было оценить последующие успехи. Шамиссо и здесь роздал семена и учил дикарей обращению с ними; в воздаяние за труды у него украли ножик, но были вынуждены возвратить, когда я настоятельно потребовал.
После долговременной прогулки по острову, во время которой мы не нашли ничего достопримечательного, Лангедию повел нас в свою хижину, чтобы угостить. Хотя он принял вид совершенно придворного человека и казался искреннейшим моим другом, однако удалил всех пригожих женщин; такой недоверчивости доселе никто из островитян не обнаруживал. Угощение состояло из кислого теста, приготовленного из плода хлебного дерева; оно было столь противного вкуса, что нам было трудно отведать его. Хозяин утверждал, что знает Рарика, Лангина и Лагедиака; из этого можно заключить, что жители различных групп островов находятся во взаимных сношениях. Одарив Лангедию и Лабадени еще несколькими полезными для них орудиями, я отправился к вечеру на корабль.
Широта о. Олота 8°46'4'' с., долгота по хронометрам 171°9'42'' в.
Вся группа Кавен состоит из 64 островов. Я назвал ее группой Аракчеева[121].
23-го мы оставили о. Олот при ясной погоде и крепком ветре от ОNО и направились к тому проходу, которым проникли внутрь этой группы. К западу от Айрика находится, по рассказам островитян, широкое отверстие между рифами, которое я обозначил на карте так, как мне указали его с корабля. В 9 часов мы прошли через проход подле о. Кавен, а отсюда взяли курс к юго-востоку в недалеком расстоянии от подветренной части этой группы островов. Из-за крепкого ветра мы зарифили марсели. По полуденному наблюдению мы нашли широту 8°35'40'' с. Долгота по хронометрам 170°56'20'' в. В это время с салинга увидели на SО большой остров, именуемый дикарями Пиген, образующий NW-оконечность группы Аур. В 2 часа этот остров лежал на О от нас; мы находились под ветром в спокойной воде и шли вдоль рифа на небольшом расстоянии, чтобы открыть какой-либо проход.
Пройдя одну милю, мы нашли один, шириной около 50 саженей, но с такими излучинами, что было трудно пройти им; тем не менее желание исследовать его превозмогло всякое опасение: ветер несколько поутих, погода была благоприятная, мы поставили все паруса и пробрались счастливо. Частыми поворотами мы миновали несколько коралловых мелей, которых прежде не заметили; вскоре могли мы осмотреть всю группу, которая показалась самой меньшей в этой стране. Мы приблизились к острову, который образует SO-оконечность группы и называется Аур; около него стали на якоре в 5 часов пополудни. В середине группы мы часто бросали лот и находили глубину от 23 до 25 саженей, грунт - живой коралл; на нашем якорном месте была глубина 18 саженей, хотя мы стояли не далее 50 саженей от берега.
Едва мы бросили якорь, как четыре большие лодки отвалили от Аура и приблизились к нам на 50 саженей; остановясь, дикари с величайшим вниманием рассматривали корабль. Мы заговорили с ними на их языке, тотчас их страх исчез, а некоторые отважились взойти на шканцы, где их удивление равнялось с обнаруженным другими дикарями. Упоминание наших знакомых на Отдии и Кавене увеличило их доверие; после этого отважились взойти на корабль два начальника, которые были сильно татуированы и казались весьма знатными вельможами. Мы заметили, что жители Кавена смелее здешних.
Особенно обратили на себя наше внимание два дикаря, которые были иначе татуированы и, как заметил Шамиссо, говорили особенным языком; мы спросили, здешние ли они жители, они отвечали: "нет" - и начали на своем языке предлинное повествование, которое мы, к сожалению, нимало не поняли. Один из этих чужестранцев, человек лет около 30, среднего роста и приятной физиономии, чрезвычайно мне понравился; одарив сперва "тамонов", я дал и ему несколько обломков железа, которые он принял, правда, с благодарностью, но не с такой радостью, как прочие.
Он прилепился ко мне, а когда солнце закатилось и гости собрались нас оставить, то отвел меня в сторону и, к величайшему моему удивлению, изъявил желание остаться здесь и никогда меня не покидать. Я никак не мог верить, что он выдержит у нас более одного дня; удивляясь его внезапной привязанности, я оставил его у себя. Получив от меня это позволение, Каду обратился к ожидавшим его товарищам, объявил свое решение остаться на корабле и разделил между начальниками железо, которое я ему перед этим дал.
Удивление, выраженное на всех лодках, превосходит всякое описание; тщетно дикари старались отвлечь его от принятого намерения, он был непоколебим; наконец, возвратился его друг Эдок, долго с жаром говорил с ним, а когда увидел, что все убеждения остались безуспешными, то хотел увести его насильно, но Каду оттолкнул его от себя; после этого лодки отвалили. Не понимая причин его решения, я подумал, что он, может быть, хочет обокрасть нас ночью и тайно оставить корабль; поэтому я велел удвоить ночную вахту и постелить ему около меня на шканцах, где я ночевал, спасаясь от сильной жары. Каду счел большой честью, что его положили около "тамона" корабля; невзирая на все старания развеселить его, он был молчалив, ел все, что ему подносили, и спокойно лег спать.
Я сообщу здесь в совокупности все, что он в разное время рассказал о своей участи. Каду родился на острове Улле [Улеи], принадлежащем к Каролинским островам, отдаленном отсюда по крайней мере на 1500 английских миль к W. Он оставил Улле с Эдоком и двумя другими дикарями на снабженной парусом лодке, намереваясь заняться рыбной ловлей у одного отдаленного острова; жестокий шторм занес этих несчастных в неизвестные места; они целые 8 месяцев блуждали по морю и, наконец, в самом жалком положении привалили к о. Аур. Самое замечательное в этом путешествии то, что оно совершено против NО-пассата и поэтому должно обратить на себя особое внимание тех, которые полагают, что заселение островов Южного моря шло от W к О. Каду рассказывал, что они все время шли под парусами, как только позволял ветер, и лавировали против NО-пассата, полагая, что находятся под ветром своего острова; поэтому понятно, что они этим способом прибыли к Ауру.
Время они исчисляли по луне, связывая при каждом новолунии узел на назначенной для того веревке. Так как море изобилует рыбой, а у них имелись нужные для рыбной ловли снасти, то они менее страдали от голода, чем от жажды; хотя они не упускали ни одного случая собрать про запас дождевую воду, однако часто терпели недостаток в пресной воде. В таких случаях посылали Каду, как искусного водолаза, с кокосовой скорлупой, имевшей малое отверстие, на глубину моря, где вода менее солона; но если это средство и смягчало нужду в воде, то, вероятно, было причиной крайнего истощения людей.
Когда они увидели о. Аур, то вид берега уже не радовал их: до такой степени притупились их чувства. Давно уже не имели они паруса, лодка была предоставлена на произвол ветра и валов, и они спокойно ожидали смерти, когда жители Аура поспешили на нескольких лодках на помощь несчастным и перетащили умирающих на берег. В это время "тамона" на острове не было, имевшиеся у несчастных железные предметы искусили спасителей, которые собрались их умертвить, чтобы разделить между собой добычу; но в это время подоспел "тамон" о. Аура Тигедиен и спас им жизнь. Впоследствии Каду предложил своему избавителю все свое богатство, но этот последний великодушно отказался принять его и взял только какую-то малость, а своим подданным угрожал смертью, если они причинят какую-либо обиду этим бедным чужестранцам. Каду со своими товарищами поселился в жилище Тигедиена, который по-отечески заботился о нем и полюбил его за природный ум и доброту сердца.
По его исчислению прошло уже 3-4 года со времени его прибытия сюда. Когда наш корабль прибыл сюда, то здешние жители поспешно призвали Каду, занимавшегося в лесу: ибо от него, как от человека, много путешествовавшего и умного, они ожидали получить объяснение этого чудесного явления. Он уже прежде рассказывал им о кораблях, которые хотя и бывали у Улле, но ему были известны только по слухам; он даже назвал двух людей - Луи и Мармола, пришедших с большого острова Британии. Будучи настроен в пользу белых людей, он уговаривал островитян отправиться на корабль, чему они сначала противились, поскольку верили, что белые люди едят черных.
Для нас осталось загадкой, откуда взялось такое мнение, так как, кроме древнего предания, что в незапамятные времена мимо группы Кавен прошел большой корабль, они не имели никакого понятия о европейских кораблях, за исключением того, что им сообщил Каду. Наконец, его обещание наменять для них железа побудило их отправиться на корабль, а он, как читателям уже известно, остался у нас. Осторожность, из-за которой мы присматривали за ним ночью, была напрасна; он спал спокойно и утром встал в добром и веселом расположении духа.
24-го. Уже вчера мы объявили островитянам, что намерены отправиться сегодня к острову Стабуал, лежащему в 8 милях от Аура и образующему NО-оконечность группы. Мы нашли население на восточной части этой цепи островов значительней, чем на прочих группах; в пути мы не встретили никаких мелей и в 10 часов достигли о. Стабуал, вблизи которого бросили якоря на 8 саженях глубины, грунт - мелкий коралловый песок. Остров этот имел приятный вид и, судя по множеству жилищ и лодок, казался весьма населенным. Группа Кавен была видна с салинга. Пять лодок, следовавших за нами от Аура, остановились теперь у корабля; на них находились три "тамона": Тиураур, Лебеулиет и Тигедиен, благодетель Каду.
Этот последний, которому мы подарили желтую шинель и красный передник, гордо прохаживался в этом наряде и не входил ни в какие разговоры со своими товарищами, которые с удивлением смотрели на него со своих лодок. Тщетно кричали они: "Каду! Каду!" - он не удостаивал их и малейшим взором и гордо прогуливался по шканцам, умея всегда поворачиваться так, что его великолепный наряд бросался им в глаза. Когда я узнал, что на лодках находятся три "тамона", то поручил Каду пригласить их ко мне; поскольку дикарей было очень много, то я не мог им всем дать разрешение взойти на корабль.
Такое поручение Каду посчитал особой честью и, обратившись с кратким приветствием сперва к Тигедиену, привел его на шканцы и представил мне как знатнейшего из всех "тамонов". Этот старик со снежно-белыми волосами на голове и бороде, высокого роста и крепкого сложения, имел доброе и почтенное лицо. Он подарил мне несколько свертков "могана"; в продолжение нашей беседы Каду пригласил на корабль двух других начальников, которые также были весьма стары. Одежда "тамонов" мало отличалась от одежды прочих дикарей; первые были только гораздо более татуированы и носили на шее украшения из рыбьих костей, заменяющие у них, как я позже узнал, ордена. Каду, желая придать себе некоторую важность, водил гостей по шканцам, объяснял все замечаемые ими чудесные вещи и держался так, что можно было подумать, будто он имеет ясное понятие о том, что старался растолковать; он особенно распространялся насчет мелочей и доводил дикарей до смеха.
Толкование его о пушках показало, что они ему известны, ибо он сказал, что если островитяне отваживаются что-либо украсть, то пушками сбивают у них все кокосовые и хлебные деревья; он добавил, что когда у Луи и Мармола, во время пребывания их у Улле, было похищено что-то с корабля, то они не переставали сбивать деревья, пока украденное не было возвращено. Надо полагать, однако, что, за исключением этого небольшого раздора, помянутые два путешественника обошлись с жителями хорошо, ибо Каду с большим уважением относился к белым людям, почему и остался у нас столь охотно. "Тамоны" и теперь старались отклонить его от принятого намерения, но он покачал головой, обнял меня и сказал: "Я остаюсь у тебя, куда бы ты ни пошел!"
Мы узнали, что здесь есть "тамон", по имени Ламари, в подчинении которого состоят все группы от Аура до Бигара; он находился в отлучке для сбора войска, с которым хотел напасть на лежащую к югу от Аура группу Медиуро. Жители этой группы часто нападают на Аур, Кавен и Отдию для захвата жизненных потребностей, в которых терпят недостаток из-за большого населения. Теперь намеревались отомстить за нападение на принадлежащий Ламари остров, при котором был убит один человек. На Отдии был, по словам Каду, жесточайший грабеж, и чего неприятели не могли увезти с собой, то истребили. Это известие разрешило наше недоумение о том, почему мы там нашли только вновь посаженные деревья.
Здешний народ казался неспособным к войне, и короткие, плохие копья подтверждали это мнение. Но теперь мы узнали, что даже женщины выступают в поле против неприятелей; составляя арьергард, они несут коробы с камнями и кидают их через головы своих героев в неприятельское войско, подают помощь раненым. Каду, который несколько раз участвовал в этих войнах, уверял, что женщины приносят большую пользу во время военных действий.
Тигедиен, знатнейший из всех трех начальников, занимал в отсутствие Ламари его место и пользовался большим уважением. Лебеулиет, второй в чине и достоинстве, владетель группы Кавен, в мирное время имеет свое пребывание на о. Айрик; тамошний молодой "тамон" и принцесса - его дети. Тиураур, младший из всех, владеет группой Отдиа и является отцом известного уже Рарика, о котором мы, к величайшему его удовольствию, могли сообщить ему новости. Щедро одаренные "тамоны" возвратились на о. Стабуал и пригласили меня туда; мне еще надо было заняться наблюдениями для определения положения места.
Каду изъявил желание проводить "тамонов"; я ему позволил, хотя был почти уверен, что он по непостоянству и легкомыслию, свойственным островитянам Южного моря, не возвратится. Его повезли с торжеством, все лодки следовали за лодкой Тигедиена, в которой он, будучи возведен нашим покровительством в знать, занял место "тамона". После полудня я поехал на берег и предпринял прогулку, в которой меня сопровождал Тиураур, самый сильный из "тамонов".
Остров Стабуал длиной в 1 1/2, а шириной в 1/4 мили; прекраснейший чернозем покрывает здесь довольно значительные возвышения. Пальма и хлебное дерево чрезвычайно хорошо успевают; особенно приятно поразило меня новое насаждение двадцати банановых деревьев; корня таро здесь имелось больше, чем на прочих островах; от недостатка влаги, вероятно, зависит, что этот корень здесь гораздо меньше, чем на Сандвичевых островах, хотя, впрочем, обитатели утверждают, что он удавался бы гораздо лучше, если б жители группы Медиуро не разоряли часто их насаждения. Большое число жилищ заставило меня заключить, что этот остров густо населен.
Во время прогулки я подошел к жилищу здешнего начальника Лебеулиета, где застал многолюдное собрание мужчин и женщин, составивших около Каду круг; я был чрезвычайно удивлен, увидев его произносящим речь, при которой его слушатели заливались слезами. Тигедиен плакал, а он сам употреблял все усилия, чтобы скрыть свои чувства. Он часто повторял слова: "Аур", "Улле" и "Тотабу"; я недостаточно сведущ в их языке, чтобы вполне понять его речь; мне казалось, что он прощался с народом и с начальниками. Я понял только, что он сперва говорил о своих страданиях во время плавания от Улле к Ауру, потом изобразил великодушный прием Тигедиена и заключил надеждой опять увидеть свое отечество.
Когда начал говорить Тигедиен, то Каду проливал горькие слезы; народ был тронут, и сердечное взаимное лобызание Тигедиена и Каду заключило эту поистине трогательную сцену. Каду отправился с нами на корабль и был помещен в кают-компанию, что ему сильно польстило, ибо он очень хорошо замечал различие между нами и матросами и думал, что теперь сам принадлежит к "тамонам" корабля. Он ел за нашим столом, очень быстро приучился употреблять нож и вилку и вообще держался так вежливо и скромно, как будто давно уже находился в обществе образованных людей. Мои товарищи обходились с ним ласково, он вскоре очень полюбил их, да и им понравился за свои хорошие качества. Я надеялся, что, когда мы научимся более понимать друг друга, то от него получу разные сведения о Каролинских островах и о вновь открытых группах.
26 февраля весь день "Рюрик" был окружен дикарями, которые перед нашим отъездом променяли множество кокосовых орехов на железо. После полудня "тамоны" привезли нам значительные подарки, состоящие из "могана" и кокосовых орехов. Они весьма сожалели о нашем отбытии и спрашивали, куда я отправлюсь; я отвечал, что хочу посетить их великого "тамона" на островах Аилу и Удирик. Когда я находился в каюте наедине с моими гостями, то они сперва огляделись, не подслушивают ли нас, и потом с видом великой тайны стали настоятельно просить меня, чтобы я оставался здесь, пока соберется их войско, с его помощью убил бы всех жителей группы Медиуро и потом, нагрузившись кокосовыми орехами и хлебным плодом, возвратился бы на Аур; за это они хотели ежедневно давать мне "эп".
Эта просьба изумила меня; но, как ни желал бы я защитить этих бедных островитян и предохранить их одним моим появлением от будущих нападений, приближавшаяся весна не оставляла на то времени. Мой отказ крайне опечалил их; чтобы помочь им по мере моих сил, я подарил им несколько копий и абордажное оружие. Все эти подарки были в то же мгновение показаны находящемуся на лодках народу, который громко и единодушно вскричал: "О...о!" Тиураур плясал и пел воинскую песню, показывая, как он теперь станет повергать неприятелей; народ ревел от радости и если бы неприятель появился в это мгновение, то, конечно, был бы побежден.
Восхищенные "тамоны" отправились на берег; Эдок, друг и товарищ Каду по несчастью, оставался еще на корабле, чтобы в последний раз попытаться уговорить его, но все старания были тщетны; Каду подарил своему другу все, что получил от нас, и горько плакал, когда при прощании вырвался из его объятий. Решимость Каду стала для нас еще более непонятной, когда мы увидели его скорбь при разлуке с другом.
Когда я спросил Эдока, в какой стороне находится Улле, то он указал на О; эта ошибка доказывает, что восточный ветер удалил этих несчастных от их острова и они были занесены далее к О господствующим там SW-муссоном; так как они считали, что находятся к западу от Улле, то по достижении пассата лавировали к О. По уверению Эдока, еще одна лодка с пятью человеками приплыла к группе островов Арно, лежащей отсюда на один день плавания на SW. Упомянутые люди являются уроженцами группы Ламурек [Ламотрек], находящейся недалеко от Улле. Когда жители группы Арно предприняли нападение на Аур, то Каду и Эдок узнали ламурекских островитян, с которыми они прежде были в дружественных связях; их радость при неожиданном свидании была так велика, что они, как рассказывал Каду, не думали более о сражении, а искали только уединенного местечка, где могли бы сообщить друг другу о своих страданиях. Эти пять ламуреканцев назывались: Квидал, Пегеду, Удерик, Катулги и Удебек.
После полудня я еще раз отправился на берег, чтобы проститься с жителями, которые приняли меня на этот раз дружелюбнее, чем когда-либо. Перед жилищем Лебеулиета жители снаряжали небольшую флотилию, вероятно для нападения на жителей Медиуро; две лодки, самые большие, которые я здесь видел, имели по 38 футов в длину. Шамиссо, надеясь, что его, по обещанию "тамона", татуируют, провел у него ночь, но этого не последовало; и мы утвердились в мнении, что этот обряд каким-то образом связан с их религией. Несмотря на жестокий ветер, сюда прибыли две большие лодки с принадлежащего к группе Кавен острова Айрика; обе лодки принадлежали уже знакомому нам начальнику Лабелеоа, который крайне обрадовался новому свиданию с нами. После заката островитяне проводили меня до шлюпки, которую они наполнили кокосовыми орехами так, что мы едва могли уместиться в ней. Я отдарил дикарей железом, ножами, ножницами, а женщин бисером, и мы расстались лучшими друзьями.
Описание моего пребывания здесь закончу произведенными наблюдениями. Среднее из трех наблюдений определило широту нашего якорного места 8°18'42'' с.; долгота по расстояниям Луны от Солнца 170°12' в., долгота по хронометрам 170°8'14'' в. Склонение компаса 11°58'30'' О.
Группа Аур простирается от NW к SO на 13 миль; ширина 6 миль; во всей группе насчитали мы 32 острова. Я назвал ее в честь нашего морского министра Траверсе[122]. Так как время не позволяло мне исследовать лично острова Арно, Медиуро и Милле, то я мог определить их положение только по тем румбам, которые указывались на компасе островитянами. Население группы Аур можно считать от 300 до 400 душ; оно невелико по отношению к величине островов, но весьма значительно в сравнении с населением прочих групп.
27 февраля на рассвете мы снялись с якоря; всю ночь был слышен барабанный бой и пение дикарей; когда мы поставили паруса, шум на берегу удвоился; Каду полагал, что это пожелание счастливого пути. В 7 часов мы уже подошли к проходу, которым проникли во внутрь этой группы, и проплыли через него благополучно. Я направил курс к северу, чтобы пройти вблизи о. Кавен; мы скоро приблизились к нему, и в полдень он находился на О в 4 милях. Мы быстро шли в бейдевинд, обогнули группу Отдиа и пролавировали ночь под немногими парусами.
28-го. Погода стояла прекрасная, и по корабельному счислению нам в 7 часов утра надо было увидеть группу Отдиа; так как и с салинга не был виден берег, то мы приписали неверность нашего счисления течению, что и оказалось впоследствии: в продолжение ночи нас отнесло на шестнадцать миль к NW 11°. Чтобы увидеть группу Отдиа, по которой я желал определить мое положение, я взял курс прямо к W. Спустя несколько часов с салинга заметили берег; я немедленно велел туда править и по прошествии 3/4 часа узнал о. Ормед, который находился тогда в 7 милях от нас. Отсюда я держал к NW в надежде попасть на группу Аилу. По удачному полуденному наблюдению широта была 9°51'29'' с., долгота по хронометрам 170°4' в. Исчислив последнюю по положению острова Ормед, мы нашли только одну минуту разности; это, доказавшее не только качество хронометров, но и точность определения положения группы Аур, обрадовало меня больше, чем какое-либо новое открытие.
Мы одели Каду в рубашку и легкую матросскую куртку; эта одежда ему чрезвычайно нравилась, и он был непрерывно весел, пока качка не причинила ему морской болезни, от которой он сделался скучным; но он вскоре выздоровел, и к нему вернулась его веселость; казалось, что он вовсе не чувствовал потери своих друзей. В половине третьего с салинга были замечены на N три низменные острова, которые Каду признал за часть группы Айлу, на которой он однажды был; по его мнению, на SW должен находиться большой остров Темо, а далее к W o. Лигиеп. Мы находились теперь под ветром группы Айлу в 7 милях от нее, и для достижения ее надо было лавировать всю ночь.
1 марта на рассвете мы находились под ветром у южной оконечности группы, образуемой о. Айлу, по которому вся группа именуется. Длина всего острова составляет едва одну милю, а ширина 1/4 мили; этот остров отличался от прочих высокими пальмовыми деревьями. Мы приблизились к нему и увидели столбы дыма и прохаживающихся по берегу людей; обогнув этот остров, мы плыли вдоль южной стороны группы, которая состоит из коралловых рифов; когда же мы обогнули эти рифы, то находились в спокойной воде; затем мы продолжали плавание к северу вблизи рифа, надеясь найти проход. Вскоре мы увидели три лодки, прошедшие между рифами, но этот проход был слишком узок. Две из этих лодок подошли к нам так близко, что мы могли вступить в разговор с островитянами; радость Каду, увидевшего тут нескольких старых знакомых, была также велика, как и удивление этих последних.
Никто из них не решился взойти на корабль; оставаясь на лодках, они завели пространный разговор с Каду, который рассказывал все, что знал о нас, объявил о своем намерении отправиться с нами и о нашем желании провести несколько дней у их острова. Последнее известие чрезвычайно обрадовало дикарей, которые указали на севере довольно широкий, по их мнению, проход; мы немедленно поставили больше парусов, желая достичь его еще до вечера. Вскоре мы нашли три прохода, два из которых были довольно глубоки, но имели только по четыре сажени в ширину; третий был шириной в 50-60 саженей; поскольку время было уже позднее, а предприятие довольно опасное, да и пассат дул прямо из этого прохода, я отложил исследование до завтрашнего дня. Мы успели обозреть всю группу, которая в длину простирается на пятнадцать, а в ширину на пять миль; ее восточная часть состоит из цепи островов, а западная - из одного кораллового рифа.
2 марта. Течение увлекло нас за ночь на 7 миль к W; в 8 часов мы достигли прохода, через который, как мне казалось, будет почти невозможно проникнуть как из-за узости, так и из-за противного ветра; я надеялся, что стремившееся в проход течение поможет нам, и отправил лейтенанта Шишмарева для исследования фарватера. Он вскоре возвратился с известием, что хотя проход не более 50 саженей в ширину, но довольно глубок и совершенно безопасен, поскольку рифы, находящиеся у входа, подобно каменной стене возвышаются перпендикулярно из глубины моря. Я велел поставить все паруса, чтобы дать "Рюрику" наибольший ход, в надежде, что, когда в проливе поверну его против ветра, он своего хода не потеряет, пока не минует все опасности; это довольно опасное предприятие, конечно, не удалось бы без помощи течения, и мы были очень рады, что прошли пролив, не коснувшись рифов. Ветер позволял плыть прямо к острову Айлу, но повсюду на пути встречались во множестве коралловые мели, на обход которых требовалось слишком много времени.
В полдень мы дошли до удобного якорного места у о. Айлу; к нашему кораблю тотчас подошли три лодки, и Каду в матросской одежде стал на шканцах таким образом, чтобы дикари могли осмотреть его с головы до ног. С великим снисхождением он сказал им, чтобы они не боялись взойти на корабль; дикари, не веря своим глазам, отважились на его предложение только после продолжительного разговора с ним. Они сперва с большим удивлением рассмотрели одежду своего старого знакомого, а этот с большой важностью стал объяснять им прочие предметы, находя естественным, что с ним обращались крайне почтительно, как будто со знаменитым "тамоном".
Затем он милостиво согласился ехать с ними на берег, на лодке занял без всяких околичностей почетное место; добродушные дикари пели, ликовали и, нимало не размышляя о том, что он за несколько дней перед этим был равный им простой человек, перенесли его на плечах через воду; такое рвение в оказании услуг подкрепилось, вероятно, несколькими взятыми им с корабля гвоздями. Выйдя на берег, он сел с большой важностью, его окружили стоя, а он стал сказывать повествование о важных происшествиях и своих похождениях.
После полудня мы поехали на берег и заметили, что тут было мало земли, а потому группа бедна плодами; хлебного дерева мы вовсе не видали; пандановое дерево, находящееся на прочих островах в изобилии, оберегается здесь с большой тщательностью; кур, которых, подобно нашим цепным собакам, привязывают на веревке к жилищам, здесь имеется больше, но их мясо не употребляется в пищу, а только перья служат для убранства. Мы узнали, что Ламари незадолго перед этим отправился в Удирик, чтобы и там собрать войско, а Лангемуи, оставшийся вместо него начальником, находится в северной части группы на о. Капениур.
Группа Удирик находится, по показаниям дикарей, прямо на N отсюда, в расстоянии одного дня плавания; я более не сомневался, что она состоит из открытых нами в прошлом году островов Кутузова и Суворова. Каду отправился с нами на корабль, а островитяне провожали нас на своих лодках, наполненных кокосовыми орехами, которые они нам предлагали, не требуя никакой платы. Меня тронуло такое добродушие и бескорыстие при недостатке в плодах, и я щедро наградил их железом. По хорошему наблюдению мы нашли широту нашего якорного места 10°13'7'' с., долготу по хронометрам 171°1'27'' в.
4 марта на рассвете были поставлены паруса, и мы направились к о. Капениур, к которому прибыли, из-за множества встретившихся в пути коралловых мелей, только в 9 часов утра. Здесь мы остановились в 50 саженях от берега; найдя защиту от ветра, я решил употребить несколько дней на починку парусов и снастей, поскольку "Рюрику" теперь предстояло плавание по бурному океану, на котором в настоящее время года надо ожидать штормов. Самая большая глубина внутри группы составляла 20 саженей; на нашем якорном месте было только 6 саженей; грунт белый, глинистый, какого мы не находили еще ни в одной группе. Едва мы стали на якоре, как нас посетил Лангемуи, который, уже с вечера зная, что Каду у нас, так доверился нам, что взошел на корабль без всякого опасения и положил к моим ногам несколько кокосовых орехов.
Ему было по крайней мере 80 лет от роду, он был худощав и совершенно сед, но в нем пылал юношеский дух. Он мне очень понравился, я щедро одарил его и заключил с ним дружбу; он пригласил меня на свой остров и отправился обратно. После полудня я сделал ответный визит и был дружелюбно принят в его доме всем семейством, а Каду многое рассказывал о нашем корабле. На руке Лангемуи я заметил несколько рубцов от ран и спросил его, каким случаем они нанесены; старик указал на W и, рассказывая о своем давнем посещении жителей Ралика, от которых получил эти раны, вошел в такую ярость, что, схватив копье и с такой силой бросив его в дерево, отстоящее на 15 шагов, что оно крепко вонзилось в него, вскричал: "Мани мамуан Ралик!" (убить человека с Ралика). Я удивился искусству и силе, с которыми старик еще владел копьем, которое на 20 шагов было смертоносно.
Когда мой хозяин несколько успокоился, то я старался выведать от него, при помощи Каду, что он понимает под названием Ралик, и узнал следующее: известная нам уже цепь островов, простирающаяся от лежащей на севере группы Бигар до находящейся на юге группы Милле, именуется природными жителями Радак, как и я ее впредь буду именовать; на запад от цепи Радак простирается параллельно ей другая цепь, состоящая из девяти больших групп и трех отдельно лежавших островов; она густо населена и называется Ралик. Лангемуи растолковал все это, обозначив маленькими камешками на циновке цепь Радак, определив ее направление сперва от N к S до группы Эрегуп, а потом к SW. Так как известные нам группы были обозначены с большой точностью, то его показания о цепи Ралик также заслуживали доверия.
Наименовав несколько раз группы, старик указал также путь, которым надо следовать туда от Айлу. Для этого он применил следующий остроумный и очень ясный способ. Небольшой камень заменял в его руках лодку; с восходом солнца он отплыл от Айлу и, взяв SW-курс, прибыл в полдень к о. Темо, а оттуда к вечеру достиг группы Лигиеп (когда мы впоследствии открыли эту группу, то удивлялись его основательным сведениям об этой стране). От группы Лигиеп он выступил на другое утро, правил на запад, пробыл в пути два дня и две ночи и достиг принадлежащей к цепи Ралик группы Кваделен. Таким образом он с ясностью обозначал не только курс, но и время дня. В то время, когда он был ранен, обе цепи вели между собой жестокую войну, но теперь находятся в дружественных связях. Каду уверял, что ему также известна цепь Ралик, и рассказывал, что "тамон" Тиураур предпринимал путешествие на Ралик, разменялся именами с тамошним начальником и положил основание дружественному союзу между жителями обеих цепей островов.
Цепь Ралик имеет двух владетелей: Лагадак-Нанаит и Лабондугин. Первый называется "эруд-эллип" (великий начальник). Каду впервые ввел здесь слово "тамон"; так именуются предводители на Каролинских островах, здесь же они называются "эруд". Нам рассказывали, что между жителями обеих цепей островов нет никакого различия ни в языке, ни в обычаях и что в цепи Ралик группа Одия наибольшая и более прочих населена. Лангемуи утверждал, что от Эрегупа можно доплыть туда в 1 1/2 дня; так как мне по опыту известно, что здешние дни плавания редко больше 40 миль, то расстояние между обеими цепями должно быть около 60 миль. Плавание от Ралика к Радаку медленнее, поскольку в этом случае приходится идти против пассатного ветра.
Любопытно было слышать от Лангемуи, что задолго до нашего времени к Одии приставал корабль с белыми людьми, у которых жители меняли железо, и что с самой северной группы Бигини был замечен проплывший мимо большой корабль. Из этого явствует, что цепь Радак вовсе неизвестна, а цепь Ралик можно считать за Мульгравову цепь.
Об острове Капениур, имеющем в окружности только 1/4 мили, нельзя сказать больше, чем об Айлу; растительность на первом столь же скудная, а население показалось незначительным, хотя, может быть, большая часть жителей отправилась с Ламари на Удирик. Я открыл несколько водоемов, из которых один назначил для мытья белья; поскольку не будет такого случая до самого прибытия в Уналашку, то для этого я ежедневно посылал несколько матросов на берег. Усердие островитян простиралось до того, что они помогали им в этой работе, а Каду свое белье не отдавал никому и мыл сам.
На о. Капениур я посетил одного предводителя, которому с виду было более ста лет; голова и борода были покрыты снежно-белыми кудрями; из-за чрезвычайной худощавости и морщин, покрывавших все его тело, он едва походил на человека; но и он наслаждался отличительным преимуществом этих счастливых островитян: его дух был бодр. Мое недоумение насчет малого населения при столь крепком здоровье жителей увеличивалось все более, пока Каду не разрешил этой загадки. Оказывается, что из-за недостатка в жизненных потребностях здесь господствует ужасный и бесчеловечный закон, по которому каждая мать может воспитать только трех детей, прочие должны быть умерщвлены.
До 6 марта мы пользовались здесь прекраснейшей погодой при умеренном ONO-ветре; ночью наступил штиль, что тут редко случается, а 7-го в первый раз за время нашего пребывания на Радаке NО-пассат поворотил к NW и W, при этом шел сильный дождь до самого заката; на следующее утро опять настал NО-ветер, и солнце просияло. Барометр между тропиками и в отдалении от высоких берегов не подвержен значительным переменам; мы не замечали их за исключением ежедневного колебания, но при западном ветре ртуть понизилась на 4 линии [10,2 мм].
9-го и 10-го мы не могли производить никаких работ на корабле из-за сильного дождя; поэтому, когда 11-го числа наступила ясная погода, мы поспешили их окончить. По нашим замечаниям, которые подтвердил и Каду, на Радаке господствует ОNО-ветер, в сентябре и октябре иногда и SW; этот последний нередко превращается в жестокий шторм, вырывающий с корнем кокосовые и хлебные деревья и опустошающий лежащие в западной части группы острова, которые, по уверению Каду, иногда поглощаются волнами. Дикари со страхом ожидают этого времени, в которое они часто лишаются плодов хлебного дерева; последние собираются раз в год, именно в это время, так как созревают в упомянутые опасные месяцы.
Лангемуи привел сегодня на корабль молодого "тамона" с о. Мяди, который, по его мнению, находился на О от нас и, без сомнения, был открытый нами о. Нового Года, лежавший по счислению в 56 милях на О отсюда. Молодой начальник посетил нас против своей воли, так как, отправившись в одиночку на рыбную ловлю в маленьком челночке, он был настигнут штормом, принесшим его по прошествии нескольких дней к берегам этой группы. У этого пылкого молодого человека все тело было татуировано, следовательно, он принадлежал к знати; его поведение было скромно, а любопытство, так сказать, беспредельно.
На мой вопрос, когда он намерен возвратиться на Мяди, он ответил, что будет дожидаться прибытия Ламари, который хочет и там набирать войско, и с ним отправится. Удивительно, каким образом дикари проплывают 56 миль против пассата к такому пункту, как Мяди, который видим едва на расстоянии 6 миль. Поскольку они лавируют, то на переход тратят два дня и одну ночь, направляя свой курс только по видимым простым глазом звездам; такого искусства не достигли и европейцы.
Когда Лангемуи узнал, что мы намерены завтра его оставить, то искренне опечалился; он немедленно отправил несколько человек для собирания кокосовых орехов и для лова рыбы; всю ночь видели мы людей, ходящих по рифам с огнем, приманив которым рыбу, убивают ее острогами. 12 марта. На самом рассвете к нам явился старый и учтивый Лангемуи и привез множество кокосовых орехов и рыбы; вскоре мы снялись с якорей, пользуясь прекрасной погодой и свежим ONO-ветром. Старик долго еще стоял в своем челноке и прощался с нами, махая обеими руками. Группу Айлу я назвал Крузенштерновой, по имени капитана, под начальством которого совершил первое путешествие вокруг света[123].
В 7 часов мы достигли прохода, лежащего далее к северу, и, пользуясь попутным ветром, поплыли им, хотя ширина его не более 30 саженей. Отсюда я взял курс к NtW, желая достичь группы Удирик, которая могла быть только группой Кутузова.
Среднее из многих наблюдений определило широту нашего якорного места у острова Капениур 10°27'25'' с. Среднее из многих наблюдений расстояний Луны от Солнца определило долготу 169°59'20'' в. Склонение компаса 11°15'30'' О. Среднее из наблюдений над приливом и отливом определило прикладной час во время полнолуния и новолуния в 4 часа 53 минуты; самая большая разность высоты воды достигала 8 футов.
В 3 часа пополудни с салинга был усмотрен на N остров Удирик, а к вечеру мы приблизились к его южной части и ясно различили группы Кутузова и Суворова и разделяющий их канал, через который мы проплыли в прошлом году. Так как начинало смеркаться, то мы лавировали под немногими парусами. 13-го на рассвете мы приметили, что течение увлекло нас за ночь на 8 миль к SW 40°, и направились теперь в пролив, образуемый с севера группой Удирик, а с юга группой Тогай. Пройдя его в 8 часов, мы находились под ветром группы Суворова, внутрь которой я намеревался проникнуть; так как здесь нельзя было найти прохода, достаточного для нашего корабля, то я решил пробыть тут один день под парусами, чтобы видеться с Ламари.
Вскоре к нам подошли четыре лодки, на одной из которых находился начальник; лишь только дикари хотели повторить свои прошлогодние обряды, как узнали Каду. Ламари пробыл очень короткое время на корабле, поскольку народ опасался, что мы его удержим. Он отличался от прочих островитян высоким ростом и крепким телосложением; черты лица его обнаруживали ум; правый глаз был меньше левого, и это придавало ему вид хитреца.
Каду рассказывал мне позже, что Ламари, которому теперь было лет около 30, родился на о. Арно, за несколько лет перед этим прибыл оттуда на о. Аур, без всяких околичностей убил тамошнего начальника и присвоил его владение, оттуда отправился к группе Кавен и продолжал с приверженцами свой путь к N до Удирика, всюду умерщвляя знаменитейших начальников, а ныне неограниченно владеет всей цепью островов от Бигара до Аура.
Ламари, получив от меня некоторые подарки, снял с шеи искусно отделанную рыбью кость, носимую здесь в знак отличия, подарил мне и немедленно оставил корабль; прочие островитяне не переставали слушать чудесные толкования Каду. От них я узнал, что группа Бигини, самая северная в цепи Ралик, лежит отсюда прямо на W; о. Бигар был указан нa NNO, и островитяне рассказали, что Ламари вскоре отправится туда, чтобы наловить черепах и посолить их мясо в запас для предстоящей зимы.
Нас посетили двое спутников Каду во время его несчастия; они прибыли на этот остров с Ламари; одного из них, человека престарелого, Каду очень любил и вознамерился взять с собой, не сказав мне ни слова. Старый каролинец был вне себя от радости, но впал в ужасное исступление, когда я ему отказал. Он бранил Каду и настоятельно умолял меня оставить здесь этого последнего и взять с собой его; тщетны были все мои доводы, что он в столь преклонных летах не перенесет трудностей продолжительного морского путешествия. Я охотно согласился бы на его просьбы, если б не был уверен, что его постигнет смерть. Когда островитяне рассмотрели все драгоценные для них вещи, то Каду спросил у меня позволения проводить их на берег, куда отправился и Шамиссо, желая подробнее узнать остров.
Старого каролинца, который непременно хотел у нас остаться, силой посадили в лодку. Спустя несколько часов Шамиссо и Каду возвратились в сопровождении нескольких лодок, нагруженных кокосовыми орехами. Они не могли привалить к берегу, так как было невозможно проникнуть в лагуну, образуемую группой, из-за тесного входа и противного ветра; с наружной же стороны нельзя было пройти через сильный бурун, через который Каду с дикарями пустился вплавь, между тем как Шамиссо остался в лодке, ожидая их возвращения.
Теперь я еще раз представил Каду, что наступила последняя минута, в которую он может переменить свои мысли; я сказал ему, что мы никогда не возвратимся на Радак, что он не может иметь надежды попасть когда-либо в Улле и что ему предстоит продолжительное и трудное путешествие; он обнял меня и клялся оставаться при мне до самой своей смерти; мне не оставалось ничего более, как оставить его при себе, приняв твердое намерение иметь отеческое попечение о нем. Он поспешно разделил между дикарями все свои сокровища, и мы оставили Удирик.
14 марта. Употребив в продолжение ночи все усилия, чтобы направить курс к NО, мы, сделав удачное полуденное наблюдение, определившее широту 11°50'57'' с. и долготу по хронометрам 169°33'28'' в., нашли, что течение увлекло нас со вчерашнего дня на 26 миль прямо к W; следовательно, мы не только не продвинулись вперед к О, но еще были унесены в противную сторону. Такое сильное течение было замечено и в прошлом году; оно, кажется, свойственно этому месту, хотя я не могу объяснить причины этого; на этот раз оно препятствовало достигнуть группы Бигар. Весь день мы имели прекрасную погоду и умеренный ОNО-ветер; около корабля летали разные морские птицы, возвещавшие близость необитаемого острова.
15-го. Тщетно старались мы попасть на Бигар, течение опять увлекло нас на 20 миль к W; поэтому, видя невозможность достигнуть этой группы, я направил свой курс к Уналашке. Так как острова, открытые с фрегата "Корнваллис", лежали на моем пути, то я решил править так, чтобы их увидеть. По рассказам Каду, группа Бигар образует круг, состоящий из одних рифов, за исключением двух малых островов; третий остров лежит, как он говорил, посреди лагуны, образуемой группой; все острова скудно покрыты землей, произрастает только мелкий кустарник, под ветром острова находятся входы в лагуну, удобные для лодок.
Охотно проник бы я туда, поскольку, судя по рассказам Каду, я мог получить там некоторое понятие о религии жителей Радака. Остров обитаем слепым богом и двумя его сыновьями; так как бог этот принял черепах и морских птиц под свое покровительство, то дикари выдумали называть себя во время пребывания на острове по именам обоих его сыновей, так что добрый слепец, вводимый в заблуждение, им ни в чем не препятствует. Доброе расположение сыновей они стараются приобрести уже в пути песнями, исполненными лести; из этого можно видеть, что они, подобно грекам и римлянам, приписывают своим богам человеческие слабости. Первая их просьба состоит в том, чтобы во время их пребывания не пропадала дождевая вода. Они утверждают, что акулы у группы Бигар не нападают на людей.
18-го. Течение уносило нас ежедневно на 10-12 миль к W, я и должен был взять курс прямо к северу, чтобы не миновать островов "Корнваллиса". По полуденному наблюдению наша долгота была 169°21'15'' в., а широта 13°45'11'' с. Указанные острова не могли быть на далеком расстоянии от нас; это также подтверждало множество морских птиц, которые к вечеру полетели в ту сторону, где должны находиться острова; Каду, не зная, что поблизости находится берег, указав на птиц, вскричал: "Там должен быть берег! Птицы летят к своим птенцам; по их полету мы находим остров, когда потеряем его из виду". Из этого видно, что Лаперуз неправильно утверждал противное, поскольку это замечено и дикарями.
19-го. Пролавировав всю ночь под малыми парусами, мы с самого рассвета плыли к северу; в 7 часов матрос известил с салинга, что прямо перед нами виден берег. На Арросмитовой карте упомянутые острова показаны гораздо далее к востоку. В 8 часов мы ясно видели несколько поросших мелким кустарником островов, видимых в 5-6 милях; для мореплавателя они могут быть опаснее открытых нами групп, которые, будучи покрыты высокими деревьями, по крайней мере заблаговременно предостерегают об опасности. В полдень обогнули мы южную оконечность этой небольшой группы. Коралловый риф образует и здесь круг, одна восточная сторона которого состоит из небольших островков.
Показанные на Арросмитовой карте величина и географическое положение этой группы вовсе несогласны с нашими наблюдениями. По сделанной на фрегате "Корнваллис" описи, протяжение группы островов от N на S составляет 30 миль, а мы нашли только 13 1/2 мили; так же различается и долгота.
По нашим наблюдениям, группа находится под 168°59'35'' в. д., следовательно, 20 минутами западнее, нежели определено на английском фрегате; широта почти одинакова. Когда мы в полдень находились у южной оконечности группы, то широта была 14°39'29'' с. Находясь под ветром, мы приблизились к рифу саженей на 200; я отрядил лейтенанта Шишмарева на ялике исследовать, можно ли проникнуть внутрь группы, но старания его были тщетны, поскольку нигде не было прохода; судя по светлому цвету воды, глубина в лагуне весьма малая, - вероятно, вся группа вскоре превратится в один остров[124]. Мы вскоре оставили эти острова и правили к северу, желая достичь под 30° с. ш. того самого пункта, на котором в прошлом году заметили признаки земли.
21 марта. В полдень мы находились под 17°56' с. ш. и 166°37' в. д., видели морских птиц, летящих с заходом солнца к NО, вероятно, к о. Вакерс [Уэйк], которого мы, однако, из-за северного ветра не могли достичь.
23-го. После сильных шквалов со всех направлений компаса мы потеряли в широте 20°15' с. и долготе 164°55' в. пассатный ветер, начинавший дуть от SO и S. Здесь нас удивило появление альбатроса.
29-го, находясь в широте 31°39' с. и долготе 161°8' в., мы тщетно озирались во все стороны, не увидим ли берег. Я направил курс прямо к Уналашке; я желал прибыть туда заблаговременно, чтобы ускорить достройку байдар.
1 и 2 апреля. В широте 34°3' с. и долготе 165°52' в. мы встретили сильное течение, которое увлекло нас 1-го числа на 36 миль к SW 23°, а 2-го на 36 3/4 мили к SО 18°. Температура изменилась; между тропиками мы привыкли иметь 23° по Реомюру [28,75 °С], а тут она уменьшилась до 10° [12,5 °С], и нам казалось очень холодно.
3-го. Широта 34°27', долгота 166°13' в. Сегодня течение унесло нас на 34 мили к SW 81°.[125] Такое сильное течение в отдалении от берега - явление весьма достопримечательное.[126]
5-го. По хорошему наблюдению мы находились в широте 35°35' с. и долготе 168°11' в.; течение в два дня унесло нас на 52 3/4 мили к SW 34°. Мы видели одну береговую птицу и разных морских птиц и проплыли мимо связанных пучков бамбукового тростника и разных обрубков дерева. Все это служило нам признаком, что мы находимся вблизи земли, но надежда открыть ее не исполнилась. Мы сильно чувствовали, что оставили благодатную страну тропиков, ибо в северном океане были встречены штормами, которые весной здесь всегда бывают.
13 апреля был тот ужасный день, в который рушились все лучшие мои надежды. Мы находились под 44°30' с. ш. и 178°52' в. д.; уже 11-го и 12-го дул жестокий ветер и шел снег и град, а ночью с 12 на 13-е поднялся страшнейший шторм; сильные волны стали вздыматься на такую высоту, какую мне никогда не случалось видеть. "Рюрик" качало неимоверно. С наступлением ночи шторм усилился до такой степени, что отрывал гребни вздымавшихся волн и гнал их в виде густого дождя по поверхности моря. Кто не видал подобного зрелища, тот не может составить себе ясного о нем понятия.
Я только что сменил лейтенанта Шишмарева с вахты; кроме меня, на палубе были еще четыре матроса, из которых двое держали руль; остальную команду послал я для большей безопасности в трюм. В 4 часа, только удивился я высоте одной шумящей волны, как она внезапно ударила в "Рюрик", сшибла меня с ног и лишила чувств. Опомнившись, я чувствовал жесточайшую боль, но ее заглушила горесть, которая охватила меня при взгляде на корабль, казавшийся близким к гибели.
На всем корабле не было местечка, которому эта страшная волна не причинила бы вреда. Сперва мне бросился в глаза изломанный бушприт; можно себе представить, какова была сила волны, которая одним ударом переломила дерево в 2 фута в диаметре; потеря эта была тем важнее, что обе оставшиеся мачты не могли долго сопротивляться сильному метанию корабля во все стороны, а после утраты их нельзя было помышлять о спасении.
Эта исполинская волна сломала ногу матросу; одного унтер-офицера сбросила в море, но он ухватился за тащившуюся подле корабля веревку и тем спас себе жизнь; штурвал был изломан; оба матроса, державшие его, сильно пострадали; я сам упал грудью на угол и из-за жестокой боли оставался несколько дней в постели. В этот ужасный шторм я радовался неустрашимому мужеству наших матросов. Каду во время шторма был в большой тоске, ибо ожидал, что ужасные белые волны умертвят бедный корабль; впрочем, он спокойно сидел в офицерской каюте, будучи тепло одет, только сапоги его беспокоили.
Шамиссо ежедневно узнавал что-либо новое о Радаке и Каролинских островах, что становилось все легче, поскольку Каду скоро понял русский язык, а мы усовершенствовались в его наречии. Когда мы оставили Радак, то Каду начал вести свой счет времени, делая каждый вечер узел на приготовленной им для этого веревке; но когда мы пробыли целый месяц на море, не видав берега, он забросил ее, будучи уверен, что мы блуждаем по морю точно так же, как он во время плавания от Улле до Радака. Когда шторм поутих и мы, по возможности, несколько исправились на корабле, то продолжали плавание в Уналашку, во время которого неоднократно еще должны были бороться с жестокими штормами.
18-го мы увидели о. Амухту, а 21-го находились в опасном положении между островами Унимаком и Уналашкой. Обстоятельства принудили нас подойти довольно близко к лежащему перед нами берегу; внезапно поднялся шторм и стал прижимать корабль к нему; уже считали мы погибель неизбежной, как ветер вдруг повернул.
Высокие, покрытые льдом горы, во множестве представшие перед нашими взорами, крайне изумили Каду; он никак не хотел верить, что это земля; в самом деле неудивительно, что он, видев доныне только малые, низменные, покрытые тучной зеленью острова, не мог признать эти огромные до облаков вздымающиеся ледяные массы за землю. Он ничему не удивлялся так, как снегу; чтобы удовлетворить свое любопытство, однажды, когда шел крупный снег, он стал ловить его руками; ужас объял его, когда снег мгновенно таял в его руках; с крайней недоверчивостью взирал он на всех нас и думал, что перенесен в страну волшебств.
24 апреля прошли мы при сильном южном ветре между островами Уналашкой и Уналгой и с трудом, после продолжительного лавирования, к ночи достигли гавани в то время, как опять поднялся жестокий шторм.
25-го рано утром нас посетил правитель Американской компании Крюков и предложил всю зависящую от него помощь. Байдары и все, что я заказал для моего путешествия к северу, были в работе, а в мае он ожидал затребованных с о. Кадьяка толмачей. Так как корабль требовал большой починки, то мы принялись за работу, разоружили[127] и совершенно выгрузили его, чего все путешествие не делали; это теперь было необходимо (особенно разоружение) из-за совершенной негодности такелажа. Мы нашли, что топы мачт погнили; бушприт, отломанную часть которого мы успели спасти, надлежало искусным образом починить, поскольку здесь не имеется леса для нового и сколь ни было это неудобно, ибо бушприт сделался короче и передних парусов нельзя было в бейдевинд так круто обрасопить, как требуется при противном ветре.
Медная обшивка в иных местах совершенно отставала, а в других висели листы, которые препятствовали плаванию; для исправления ее надлежало килевать "Рюрик". Мы бы не окончили все эти работы к надлежащему времени, если бы Крюков не пришел на помощь. В гавани все еще было по-зимнему, горы покрыты снегом, и термометр показывал в полдень только 3° тепла [3,75 °С]. Все время нашего пребывания здесь стояла большей частью ненастная погода, которая много мешала нашим работам. 27 мая прибыли, к величайшему нашему удовольствию, с Кадьяка оба толмача, которые уверяли, что понимают язык островитян, живущих к северу от Аляски. 31-го я отправил штурмана Храмченко на трехлючной байдаре для описи островов Акуна и Акутана; он употребил на это несколько дней.
4 июня. Издохший кит, выкинутый на берег, привел всех жителей в движение: алеуты бросились туда и прилепились к полусгнившей туше, как мухи к меду; смрад не позволял нам приблизиться к ней. По стреле, торчащей еще в ките, узнали, кто его убил и, следовательно, кто хозяин. Тому месту, на которое будет выкинуто такое сокровище, принадлежит часть его, и жители могут, не сходя с него, есть сколько можно, чем они беспрерывно и занимаются целые сутки. Часто случаются сильные ссоры между хозяином и теми, кто ест, из-за того, что эти последние не оставляют ему самые лакомые куски, то есть те, которые сгнили более прочих. К числу величайших лакомств на Уналашке принадлежат ласты тюленей, которые жители завязывают в пузырь, зарывают в землю и выдерживают там, пока они не превратятся в смердящий студень.
29 июня. Исправив все на "Рюрике", оснастив байдары и взяв с собой 15 алеутов, оставили мы Уналашку. Я высоко ценю готовность Крюкова в оказании нам всяческой помощи: он сделал все, что только было в его силах; для нашего питания он ежедневно снабжал нас свежей рыбой и даже велел убить одну из немногих коров, которых здесь имеет Американская компания. Матрос, у которого была сломана нога, уже начал ходить, но мое состояние было плохо: я все время страдал от боли в груди, и чем более мы подвигались к северу, тем вреднее влиял на меня холодный воздух; несмотря на это, я не терял духа и надеялся довершить свое предприятие.
Каду, которому нравилось пребывание на Уналашке, хотя воздух был не очень ему приятен, удивлялся, что на всем острове нет ни одного дерева, ни плодов хлебного дерева, ни кокосовых орехов. Он принимал живейшее участие во всем новом, что только видел; житье алеутов в землянках ему не нравилось; он говорил, что на Радаке и Улле гораздо лучше, и спрашивал нас, так ли живут и в С.-Петербурге. Мы так величественно описали столицу, что в нем родилось сильное желание поскорее увидеть ее. С удивлением и боязнью смотрел он набольших быков и проявил большую радость, когда узнал, что мясо этих животных мы едим каждый день на корабле. Мы спрашивали о причине его радости, и он признался, что полагал, будто мы едим человеческое мясо, опасаясь, что очередь дойдет и до него.
Надо сказать, что вскоре после отхода из Радака он видел, как открывали бочку с солониной; бычачий бок изумил его, и он вспомнил советы своих друзей, которые отклоняли его от поездки под предлогом, что мы едим черных людей; с того времени этот бедный человек считал себя корабельной провизией и с трепетом ожидал той минуты, когда настанет недостаток в продовольствии.
Наблюдения, произведенные в Уналашке: среднее из многих наблюдений определило широту деревни Иллюлюк 53°52'25'' с.; долгота, выведенная из множества взятых расстояний между Луной и Солнцем, 166°31'53'' з. Склонение компаса 19°24' О, наклонение магнитной стрелки 68°45'. Среднее из многих наблюдений определило прикладной час в 7 часов 30 минут; самая большая разность в высоте доходила до 5 1/2 фута.
30 июня в 5 часов пополудни показался о. Св. Георгия, к которому я хотел пристать, поскольку Крюков снабдил меня приказом для получения там некоторых нужных для нас вещей. Наступившая ночь не позволяла мне посетить остров еще сегодня, и я лавировал вблизи него под немногими парусами, а 1 июля на рассвете направил курс к северной, весьма низменной, оконечности острова. Обогнув ее, мы увидели большое число жилищ; берега были покрыты бесчисленным множеством сивучей, которые ужасно ревели. К нам пришла байдара с тремя человеками; находившийся на ней поверенный Американской компании повел меня в свое жилище, которое находилось частью под землей; вокруг этого дома было построено множество магазинов, в которых хранились меха сивучей и морских котиков.
На всем острове заселено только одно это место; здесь имеется 25 алеутов, присланных сюда с женами с Алеутских островов для ловли сивучей и морских котиков под надзором трех русских. Поверенный, который женат на алеутке, потчевал нас чаем в своем полуподземном жилище; потом мы пошли на берег, на котором не далее двухсот саженей от дома во множестве лежали сивучи. Они и морские котики пребывают во время спаривания на суше и безбоязненно нападают на каждого, кто только к ним приблизится; во всякое другое время они при первом появлении человека поспешно скрываются в море.
Представившееся нам зрелище было для нас ново и привлекательно; мы подошли к этим животным на двадцать шагов; самцы бывают величиной с быка, а самки несколько поменьше. Первые вели беспрерывную войну за последних, стараясь приобрести их поболее и отбивая у своих соседей. Герой узнается по числу имеющихся у него самок; часто лежало их по 8 - 10 одна подле другой, чтобы защитнику удобнее было их оборонять, он же с ревом непрестанно ходит вокруг, ожидая нападения; по-видимому, число самцов превосходит число самок. Они сражаются с таким ожесточением, что брызжет кровь, вырываемые куски жира летят по воздуху; нередко один из них падает мертвым, а победитель вступает в права побежденного и присваивает себе овдовевший сераль. Битва продолжается дольше, когда несколько самцов нападают на одного, ибо, когда этот последний вытеснен, тогда союзники начинают драться между собой и не прекращают битвы до тех пор, пока храбрейший не одержит над всеми прочими победы. Рев этих животных громкий; на море при безветрии или береговом ветре он слышен за 6 миль.
Надо держаться всегда в некотором отдалении от них, так как, хотя они по устройству своих ластов весьма неповоротливы на земле, тем не менее иногда делают скачки шагов на десять, и тот, кого они схватят, пропал. Одному алеуту, отважившемуся слишком близко подойти к сивучу, последний оторвал всю руку. Теперь наступило время, в которое самки мечут детей; некоторые из них были с потомством. Молодых сивучей алеуты и здешние русские считают лакомством, поэтому ловят их во множестве. Поверенный хотел дать нам нескольких на дорогу; одна самка была отогнана, а молодые сивучи загнаны во внутренность острова на убой. Крик молодых сивучей походит на блеяние овец; отведав их мяса, мы нашли его весьма вкусным, но если оно полежит год, то делается, как утверждают, непригодным в пищу из-за дурного вкуса и запаха.
Морские котики, посещающие этот остров в очень малом числе, лежали отдельно от сивучей. Котик, весьма похожий с виду на сивуча и имеющий величину самки этого последнего, вдвое крупнее своей самки. Морские котики также имеют помногу самок, но не сражаются за них, а неусыпно стерегут, поскольку они пользуются каждым удобным случаем, чтобы бежать. Мех этих животных весьма ценится в Китае, да и в России дорог. Американская компания имеет верный и значительный доход от этого острова и от острова Св. Павла. Не более как за 30 лет перед этим здесь было такое множество бобров, что один человек мог убивать их от 200 до 300 в час, но эти животные, почитаемые у алеутов самыми умными, так преследовались, что удалились отсюда. Окончив в полдень дела, мы возвратились на корабль; я велел поставить все паруса и взял курс к острову Св. Павла, где надеялся получить от тамошнего поверенного Американской компании шерстяную материю для теплой одежды матросам.
Остров Св. Георгия не особенно высок и произошел, кажется, от извержения вулкана. Хотя он лежит севернее Уналашки, однако климат на этом последнем суровее. Жители утверждают, что уже два года кряду видят по ночам огонь на NО и полагают, что там находится огнедышащая гора. Она не может быть на материке, поскольку расстояние слишком велико, чтобы можно было видеть извержение пламени; если алеуты действительно видели огонь, то в той стороне должен находиться остров.
2 июля в пять часов утра мы увидели остров Св. Павла. Мы находились у южной части его, вблизи небольшого острова, называемого Бобровым; к нам прибыл на байдаре поверенный компании Батуев. Здешние жители приняли "Рюрик" за компанейский корабль, поскольку другие сюда обыкновенно не приходят; так как эти корабли должны быстро выгружаться и нагружаться в открытом море, потому что здесь нет ни гавани, ни якорного места, то поверенный и приехал для отдачи нужных распоряжений; теперь же, узнав о наших потребностях, он поспешил возвратиться на берег для удовлетворения их. В 7 часов мы приблизились к южной части острова и находились в 5 милях от поселения Компании. Густой туман покрывал остров; несмотря на это, нас посетило несколько алеутов на своих маленьких байдарах, и мы подарили им водку и табак. Термометр показывал весь день только 4° тепла [5 °С].
3 июля. Пушечным выстрелом мы известили поселение в 5 часов утра о нашем приближении; вскоре подъехала к нам 20-весельная байдара, нагруженная требующимися нам вещами; наш запас сахара приходил к концу, и поверенный уступил нам некоторое количество его из своего запаса. Он повторил уже слышанное мной на Уналашке от Крюкова, что с одного возвышения на этом острове виден в ясную погоду на SW берег. Хотя эта мнимая земля легко могла быть облаком, которое вводило их в заблуждение, однако я счел своей обязанностью отправиться на берег и расспросить о направлении, в котором она бывает видима. Мне указали, что предполагаемая земля находится на SW 1/2 W, и я решил отыскать ее.
Компанейское поселение здесь гораздо значительнее, нежели на острове Св. Георгия; здесь живет под начальством четырех русских до двухсот алеутов, присланных с Уналашки (на острове Св. Павла нет коренных жителей). Здешние берега покрыты морскими котиками, как тамошние сивучами, которых тут вовсе нет. От них Компания получает значительный доход; поэтому поверенный, начальствующий над обоими островами, поселился здесь. В полдень мы возвратились на "Рюрик" и оставили остров Св. Павла при ясной погоде и О-ветре; я направил курс к SW, чтобы, если возможно, открыть видимую землю.
Мы нашли широту Бобрового острова 57°2'17'' с., долготу по хронометрам 170°10'35'' з.
4 июля в полдень мы находились, по удачному наблюдению, в широте 56°30'32'' с., долготе по хронометрам 172°2'37'' з. Горизонт был ясный, погода прекрасная и ветер слабый от N. Остров Св. Павла лежал в 60 милях, и мы тщетно озирались в поисках нового острова. Я следовал тем же курсом до 5 часов пополудни; но так как мы не могли найти берега[128], то я стал править на N к восточной оконечности острова Св. Лаврентия. Боль в груди усилилась, но я надеялся довершить свое предприятие. 10 июля в 5 часов утра усмотрели с салинга на NtW юго-восточную часть острова Св. Лаврентия в виде двух небольших возвышений на расстоянии 20 миль. В полдень она была на N от нас в 9 милях.
Обогнув выдавшийся на SO мыс и увидев на низменном берегу жилища, состоящие частью из палаток, частью из юрт, я направился туда, желая познакомиться с жителями. В 5 часов мы бросили якорь в двух милях от деревни, на 4 1/2 сажени глубины, грунт каменистый. Спустив все шлюпки на воду, мы увидели в подзорные трубы, что некоторые люди бежали с пожитками из жилищ в горы, а другие вооружались копьями. Там, где мы вышли на берег, стояло 20 человек, рослых и сильных, которые, не шевелясь смотрели на нас. Они имели большое сходство с жителями западной оконечности этого острова; я заметил страх и не рассматривал их жилища, а удовольствовался испытанием познаний наших толмачей в их языке; они только с трудом могли понимать друг друга.
Мы узнали, что здешние жители ведут торговлю с чукчами, у которых выменивают на разные пушные товары табак, железо и бисер. Во время нашего разговора вдоль берега на собаках тянули байдару, прибывшую от чукчей; жители показали нам разные вещи, вымененные ими. Обитателей Америки они называют своими братьями; так как они находятся с этими последними в постоянных сношениях, да и язык у них один, то не подвержено сомнению, что здешние жители происходят оттуда. Восточную часть острова Св. Лаврентия они называют "Кеалегак", а западную - "Чибоко". Первый их вопрос нашим толмачам состоял в том: откуда мы сюда прибыли и имеем ли намерение их убить? Когда мы подарили им бисер и табак, то это подозрение исчезло. На вопрос, давно ли берега очистились от льда, я получил неприятный ответ, что это случилось три дня тому назад. Таким образом, я потерял надежду проникнуть в Берингов пролив, ибо нельзя было ожидать, что он очистится от льда прежде двух недель.
Каду познакомился здесь с новым народом, которого, однако, в его пушной одежде никак не хотел признавать за людей; он обратил мое внимание на ножи, спрятанные в рукавах островитян, и все время держал свой складной нож в готовности, чтобы отвратить от меня опасность. Неудобное якорное место, занимаемое "Рюриком", не позволило долго пробыть на берегу. Мы поспешили возвратиться на корабль, поставили паруса и направили курс к северной оконечности острова. В полночь, когда мы хотели положить якорь у северного мыса, увидели, к нашему огорчению, стоящий лед, который простирался на NО, насколько хватал глаз, а к N покрывал всю поверхность моря.
Моя болезнь со времени отплытия от Уналашки день ото дня усиливалась. Стужа до такой степени расстроила мою грудь, что я чувствовал в ней сильное стеснение; наконец, последовали судороги в груди, обмороки и кровохаркание. Теперь только я понял, что мое положение опаснее, чем я предполагал, и врач решительно объявил мне, что я не могу оставаться вблизи льда. Долго я боролся с самим собой: неоднократно решался, презирая опасность смерти, докончить свое предприятие: но, когда мне приходило на мысль, что, может быть, с моей жизнью сопряжено сбережение "Рюрика" и сохранение жизни моих спутников, тогда я чувствовал, что должен победить честолюбие. В этой ужасной борьбе меня поддерживала твердая уверенность, что я честно исполнил свою обязанность. Я письменно объявил экипажу, что болезнь принуждает меня возвратиться в Уналашку. Минута, в которую я подписал эту бумагу, была одной из горестнейших в моей жизни, ибо этим я отказался от своего самого пламенного желания.
Глава XIII. Плавание от о. Св. Лаврентия к островам Радак и к Марианским островам
На этом горестном для меня обратном пути в Уналашку, куда мы прибыли 22 июля, не случилось ничего достопримечательного, кроме того, что мы наткнулись на спящего кита; корабль так сильно тряхнуло, что я, лежа на койке в каюте, подумал, что мы попали на мель. Пробужденный таким образом кит сделал от страха ужаснейший прыжок и скрылся в глубину. На Уналашке мы нашли все в цвету, что было весьма благотворно для всех, а особенно для больной моей груди. Крюков уступил мне небольшое свое жилище, в котором здоровье мое несколько поправилось.
Мы занялись здесь печением сухарей из плохой муки; поскольку наш небольшой корабль едва мог вместить провизию на два года, то мы уже с полгода были вынуждены довольствоваться половинной порцией, и при такой бережливости нашего запаса могло хватить только на три месяца. Для плавания к северу взяли мы из Уналашки большое количество трески, долженствовавшей несколько заменить недостаток в сухарях; офицерский стол был так же скуден, как и матросский; единственное различие состояло в том, что на наш стол подавали треску то в виде пудинга, то под соусом.
Недостаток в свежих припасах и плохое состояние "Рюрика", требовавшего починки, не позволили мне предпринять по инструкции обратное плавание через пролив Торреса; поэтому я решил идти в Манилу, где надеялся получить все нужное нам; чтобы извлечь всю возможную пользу из этого плавания, я задумал взять с Сандвичевых островов растения и домашних животных, доставить их жителями Радака и тем оказать услугу но только им, но и мореплавателям, которые в будущем посетят эти острова. После отплытия от Радака я хотел употребить несколько времени на отыскание цепи Ралик и потом направить курс к Ладронским [Марианским] островам; на этом пути, усеянном островами, можно сделать много открытий.
18 августа в 10 часов утра я в третий и последний раз оставил Уналашку при ясной погоде и SW-ветре. Каду, крайне обрадовавшись, что мы идем в Радак, начал собирать заржавевшие гвозди и ненужные обломки железа, на берегу отыскивал камни, годные для точил, - словом делал все, что мог, чтобы принести пользу своим друзьям. Но оставаться там еще не хотел, Петербург казался ему слишком привлекательным. Большое количество железа, бывшее у нас на корабле вместо балласта, казалось ему несметным богатством; когда оно было выгружено на Уналашке, он не хотел верить своим глазам.
Часть этого железа я оставил для Американской компании, терпевшей в нем крайний недостаток; также я снабдил Компанию табаком, который для нее весьма важен, поскольку алеуты постоянно жуют табачный лист. Я принял на себя доставку нескольких сот моржовых клыков в С.-Петербург, чтобы хоть немного отблагодарить Компанию за благосклонный прием в ее поселениях.
В полдень мы вышли из бухты, образующей вход в гавань; нас окружало множество китов, которые выпрыгивали из воды на большую высоту и с ужасным шумом опять падали в море. Едва можно поверить, что такое огромное, по-видимому, неповоротливое животное может так высоко подниматься над поверхностью воды. Алеуты считают их семь видов. Один из этих видов принадлежит к хищным зверям, какими китов обыкновенно не считают, поскольку они не имеют зубов. Это животное бывает величиной с самого большого кита и снабжено ужаснейшим зевом, вооруженным большими зубами; оно поглощает все, что добывает, и часто, преследуя алеутов, расшибает одним ударом хвоста их маленькие байдары. Уверяют, что вблизи Уналашки незадолго перед тем погибла одна 24-весельная байдара с 30 человеками экипажа от одного удара такого чудовища.
Оставив бухту, мы направили курс к северо-востоку, чтобы достичь пролива между островами Унимаком и Акуном, который, без сомнения, безопаснейший для выхода в океан; вблизи него 19-го утром поднялся крепкий ветер от NО и удержал нас в проливе до 20-го; 23-го ветер зашел к S и уменьшил мою надежду быстро достичь тропика. Множество альбатросов летало вокруг нашего корабля; при этом я вспомнил мнение некоторых ученых, будто эта птица летает с севера к мысу Горн, чтобы там вить гнезда. Это предположение опровергается здравым рассудком. Алеуты привыкли отыскивать гнезда альбатросов на вершинах гор; они охотно едят их яйца; на о. Умнаке и на других вулканических островах эти птицы вьют свои гнезда на таких высотах, что алеутам бывает трудно на них влезать. Осенью они бывают жирнее, тогда алеуты убивают их стрелами; их жир считается особенным лакомством.
10 сентября, к величайшей радости, ветер отошел к N. В полдень мы нашли широту 40°10' с., долготу 147°18' з. Мы провели 18 дней в беспрестанном лавировании, находясь все это время в густом тумане или под мелким дождем; часто случались столь сильные ветры, что мы должны были оставаться под одними штормовыми стакселями. Когда теперь солнце приятно просияло, то мы нашли, что долгота по хронометрам отличалась от долготы по корабельному счислению на 5°; следовательно, течение в эти 18 дней увлекло нас на такое расстояние к О. Теплота, которая приметно увеличивалась при быстром плавании к S, имела благотворное влияние на мое здоровье[129].
14 сентября, когда я с ялика делал наблюдения над температурой воды, к нам так близко подошла акула, что один матрос ударил ее веслом; за это она нам отомстила, перекусив шнурок, к которому прикреплен был мой термометр, которого я таким образом лишился в то время, когда в первый раз опустил его на БСО саженей и с нетерпением ожидал успеха этого опыта; шнурок был сделан на Уналашке из китовых жил[130].
21-го. Широта 27°58' с., долгота 152°27' з. Три небольших кулика долго летали вокруг корабля; хотя птица эта обыкновенно возвещает близость земли, однако мы тщетно ее искали. Испанцы полагают, что в этой стране находится остров, именуемый ими Санта-Мариа-ла-Горта[131].
23 сентября. В широте 26°41' с. и долготе 152°32' з. мы встретили пассатный ветер от NO. 26-го в 7 часов утра показалась на SW гора, и я узнал Мауна-Роа на о. Овайги. Вскоре появился весь остров; в полдень, когда ветер был весьма слабый, мы находились еще в 13 милях от него, но при солнечном закате поднялся легкий ветерок от N и медленно приблизил нас к его северной оконечности. Луна светила ясно, погода была прекрасная; поэтому я решил обогнуть ее в продолжение ночи. В полночь мы уже были под ветром о. Овайги, в 4 милях от берега; лунный свет и множество огней на острове сделали наше плавание и безопасным и приятным.
27-го на рассвете наступил совершенный штиль; мы находились перед владениями Юнга у залива Токайгай; ясный восход предвещал хороший день. Мауна-Роа, не будучи покрыта облаками, величественно стояла перед нами. Мы с восхищением взирали на прекрасный берег, как внезапно молодая весьма пригожая девушка обратила на себя наше внимание; она воспользовалась безветрием и приблизилась к нам одна на челноке; Каду, который уже от одного вида кокосовых пальм находился в чрезвычайно веселом расположении духа, при появлении этой девушки пришел в восторг: на всех известных ему языках старался вступить с ней в разговор, но так как она даже и на русском языке не понимала его приветствий, то начал настоятельно просить, чтобы я позволил ей взойти на шканцы, на что, однако, я имел причины не соглашаться.
Наконец, он удовольствовался тем, что перебросил ей весь свой запас бисера и не переставал знаками изъявлять ей свое благорасположение, пока она не потерялась из виду. Подошедшая к нам другая лодка с пятью сандвичанами возвратила ему веселость духа. Они привезли таро и несколько арбузов, которые дорого нам продали; от них мы узнали, что Камеамеа находится теперь на Овайги. Около полудня поднялся слабый морской ветер и помог нам проплыть вдоль берега далее к S.
Я желал достичь залива Карекекуа, надеясь застать там Камеамеа, с которым хотел заключить условие на поставку нам свежих припасов; но при закате наступило безветрие, как это здесь обычно случается, и мы были еще весьма далеки от нашей цели.
28-го утром слабый береговой ветер помог нам достичь низменной косы, позади которой находится залив Теататуа, где король так благосклонно принял меня в прошлом году. Выехавшие для рыбной ловли два начальника посетили нас, и мы узнали старых знакомых; они нам рассказали, что Камеамеа находится здесь; когда им удалось нас обмануть, то, радуясь этому, они поплыли далее. Вскоре увидели мы другую лодку, всемерно поспешавшую к нам; я велел лечь в дрейф, и мы увидели на лодке нашего прежнего спутника Эллиота де Кастро, который узнал "Рюрика" в подзорную трубу и поспешил вслед за нами, поскольку мы уже миновали место настоящего пребывания Камеамеа.
Я велел повернуть корабль, и мы поплыли в залив, в котором находился король. С благодарностью принял я предложение Эллиота сесть в его лодку, поскольку скорее мог увидеться с королем и еще сегодня окончить свое дело; этим случаем воспользовались также ученые и Каду; мы уже в полдень вышли на берег у королевского лагеря, расположенного на краю равнины, покрытой лавой и ничем не защищенной от палящего солнца.
Его прошлогоднее местопребывание было гораздо приятнее нынешнего, представлявшего взору одни только утесистые скалы. Король жил так же неудобно, как и его вельможи, которых он держал всегда при себе; когда им вздумается роптать, то он говорит им: "Мое положение нимало не лучше вашего; если же я позволю вам жить в ваших владениях, то вы разжиреете, как ваши свиньи, и будете помышлять только о причинении вреда вашему королю". Прожив уже два месяца на этом безотрадном месте и в полной мере испытав терпение своих вельмож, он хотел избрать через несколько дней более приятное местопребывание; это намерение он объявил свите со следующим замечанием: "Вы теперь будете более ценить приятное".
Камеамеа незадолго до нашего прибытия отправился на ловлю бонитов; пока Эллиот повел нас к его женам, которые посреди лагеря сидели под навесом из белой парусины и прохлаждались арбузами. Все три обрадовались новому свиданию с нами; я должен был сесть подле Кагуманы, которая, задав мне несколько малозначащих вопросов, велела принести еще арбузов, бывших для нас при ужасном зное весьма благотворными. Учтивость ее простерлась до того, что она сама вырезала из арбуза сердцевину и вложила ее собственными руками мне в рот, причем ее ногти, имевшие дюйма три в длину, немало меня беспокоили. При этом случае она велела спросить меня, бывает ли наша главная королева столь же учтива к иностранцам, как она.
Я отвечал, что мы имеем царицу, но только одну. Этому Кагумана крайне удивилась, поскольку слышала о нашем царе, что он великий монарх и, следовательно, по ее понятиям, пользуется правом иметь множество супруг. На Каду взирали с большим любопытством; королевы крайне дивились длинным мочкам ушей и рассматривали их с большим вниманием. Народ, узнав, что он уроженец новооткрытого острова, собрался толпой посмотреть на него; некоторые начальники и даже королевы щедро его одарили; сначала он был несколько застенчив, однако ему здесь все нравилось, особенно когда две молодые девушки взяли его под руки и стали водить по всему лагерю.
Солнце приближалось к закату, когда король возвратился с ловли бонитов, которая производится в отдалении от берега. Он не дал себе времени одеться, а нагой встретил и приветствовал меня пожатием руки; один из министров тащил за ним двух бонитов, и король, приказав положить одного к моим ногам, сказал: "Я сам поймал эту рыбу и прошу принять в доказательство моей дружбы". Затем принесли его одежду, состоящую из рубахи, старых панталонов, красного камзола и черного шейного платка: без всяких околичностей начал он одеваться при нас.
Свои богатые, шитые мундиры он надевает только в торжественных случаях, да и тогда неохотно. Однажды он сказал Эллиоту: "Хотя мундиры, присланные мне от короля Георга (так называет он короля Английского), очень блестят, но они не могут быть мне полезны, потому что блеск самого Камеамеа превосходит все". На его теле я заметил множество рубцов, и на мой вопрос, во время какой войны получены эти раны, он отвечал, указывая на NW: "Я овладел этими островами, и рубцы доказывают, что я достоин быть королем всей группы".
Одевшись, сел он возле своего шалаша под открытым небом на циновке; для меня также постлали циновку, а вельможи сели вокруг нас. Тут принесли в тыквенной коре тесто, сделанное из корня таро; король весьма проворно брал его указательным пальцем и совал себе в рот, беседуя с нами о ловле бонитов. Он обращал особенное внимание на Каду, с большим уважением смотревшего на короля, богатые владения которого возносили его в глазах Каду на степень первого "тамона" на свете.
Так как мне нельзя было терять времени, то я немедленно после обеда начал говорить о припасах, которые желал получить на о. Вагу. Король отвечал: "Я не могу говорить с вами о подобных делах, потому что сын Лио-Лио видел в минувшую ночь предвещающий несчастье сон. Ему представилось, будто он поглотил во сне королеву Кагуману и изверг ее в виде гнуснейшего чудовища, начавшего опустошать всю землю; поэтому я полагаю, что вы принесли мне сегодня несчастье".
Я возразил королю, что наш корабль не заключает в себе такого чудовища, какое изверг Лио-Лио, а он сам не имеет более искреннего друга, чем я. После многих убеждений удалось мне, наконец, получить еще сегодня отправление. Один вельможа, Кареймоку (родственник губернатора о. Вагу), должен был сесть на землю и выслушать его приказания, чтобы нам было отпущено столько же припасов, как в прошлом году, и чтобы нас приняли столь же дружелюбно; потом, обращаясь ко мне, он сказал: "Теперь вы можете предпринять путешествие на Вагу; возьмите с собой этого начальника, он будет иметь попечение о всех ваших надобностях; за припасы я не требую никакой платы, но если у вас есть лишнее железо, то прошу дать его мне, я имею в нем надобность для постройки моих кораблей". Я охотно обещал прислать все железо, без которого мог обойтись. Затем, пользуясь слабым береговым ветром, я поспешил предпринять плавание к Вагу.
Наш провожатый, молодой Кареймоку, был весьма скромен; взятые им с собой для услуг два канака доказывали, что он принадлежал к знатному роду. Слишком слабый ветер продлил наше плавание: из-за безветрия мы провели целый день вблизи о. Ранай. Надо остерегаться подходить слишком близко к этому острову под ветром, поскольку пассат удерживается горами. 1 октября с наступлением утра увидели мы Вагу, и в 5 часов пополудни достигли якорного места у Гана-Руры; вскоре после того, как мы положили якорь, возле нас стал бриг под американским флагом, который мы уже видели, когда он шел от N через пролив между Вагу и Моротай. Впоследствии я узнал, что Баранов нанял его в Ситке для перевоза в Охотск груза пушных товаров; капитан, исполнив это, находился теперь на возвратном пути. Положив якоря, я поехал на берег, куда молодой Кареймоку отправился еще прежде меня на здешней лодке.
В гавани нашли мы все в движении: 8 кораблей стояли на якоре; 6 из них имели северо-американский флаг, один Камеамеа; восьмой же, принадлежавший Российско-американской компании, стоял на мели. Когда я приблизился к этому небольшому флоту, то с американских кораблей меня приветствовали пушечными выстрелами, отдавая почести, как начальнику русского военного судна. На месте привала меня с большой учтивостью встретили капитаны этих кораблей и повели в жилище Кареймоку, который чрезвычайно обрадовался, увидевшись опять со мной. Уже издали он кричал: "Арога!"[132]. В крепости были сделаны три выстрела, и при каждом он пожимал мне руку, повторяя: "Арога". Он велел Юнгу сказать мне, что через посланного уже получил повеление Камеамеа, но и без того, из любви к "Рюрику", сам имел бы попечение обо всем. Я просил о лодках для буксирования корабля в гавань, но капитаны американских кораблей просили меня взять для этого их шлюпки и обещали прислать их завтра утром.
2-го. По здешнему обыкновению на рассвете был сделан выстрел из пушки; затем явились шлюпки, которые буксировали нас на то самое место, на котором мы стояли в прошлом году. Едва мы прибыли, как к нам на корабль явился Кареймоку в сопровождении Юнга, а за ним следовала большая лодка, нагруженная зеленью, плодами и одной свиньей. Кареймоку было весьма лестно, когда мы приветствовали его тремя пушечными выстрелами; крепость салютовала семью выстрелами, мы отвечали таким же числом выстрелов. Кареймоку с большим удовольствием сообщил мне, что король и жители о. Отувай прогнали доктора Шеффера, и он незадолго перед этим прибыл сюда со всей своей командой из ста человек алеутов и нескольких русских на корабле "Кадиак", стоящем теперь на мели. Корабль находился в таком состоянии, что команда во время плавания от Отувая к Вагу беспрестанно выливала воду, чтобы спасти его от потопления, а по прибытии в гавань поставила на мель. Кареймоку сказывал мне, что он благосклонно принял несчастных алеутов и русских, не желая воздать злом за зло; даже самому Шефферу он не препятствовал сесть на корабль Американских Штатов, отправившийся в Кантон за несколько дней до нашего прибытия.
Едва окончил Кареймоку свое повествование, как Тараканов, правитель Российско-американской компании, прибыл на корабль с несколькими компанейскими чиновниками. Тараканов, который состоял в полной зависимости от Шеффера, выразил свое неудовольствие насчет поступков в Отувае, из-за которых они подвергались величайшей опасности, и признавал за настоящее чудо, что во время их побега с Отувая убито только три алеута, поскольку Тамари, считая их всех злейшими своими врагами, легко мог многих из них лишить жизни. Он упомянул также об опасном плавании сюда; теперь же находился он с командой в самом жалостном положении, поскольку им не хотели давать продовольствия без уплаты, чему нельзя удивляться.
К счастью, я взял с собой из Уналашки такое количество трески, что мог снабдить этих несчастных людей провизией на целый месяц. Тараканов, который показался мне человеком весьма благоразумным, заключил с Гебетом, хозяином двух находившихся здесь кораблей, контракт, которым этот последний обязался кормить и одевать алеутов в продолжение целого года с тем условием, что он свезет их в Калифорнию и они будут производить ловлю бобров на тамошних островах; по истечении года Гебет доставит их обратно в Ситку и отдаст Компании половину приобретенных бобров. Контракт был выгоден для Компании, которая часто отдает на таких условиях алеутов внаймы.
6 октября. Сегодня сюда прибыл американский бриг "Бостон", который, обогнув мыс Горн и зайдя в Ситку, намеревался продолжать плавание в Кантон; капитан этого корабля уступил за хорошую плату некоторое количество сухарей, в которых мы терпели недостаток. Каду приобрел многих друзей в этой стране, где он встретил немалое число удивлявших его предметов; между прочим, однажды он крайне испугался человека, едущего верхом, приняв его за ужасное чудовище. Сандвичане с удовольствием растолковывали ему многое, и так как он особенно принимал участие в обработке земли, то я надеялся через него преподать жителям Радака наставления по обращению с растениями, которые я вознамерился туда везти.
8-го. Капитан одной американской шхуны заключил с Кареймоку торг на груз сандалового дерева, в замену которого он уступил корабль, обитый медью; из этого видно, по какой дорогой цене американцы продают сандаловое дерево в Китае. Стоявшие здесь на якоре корабли платили за это дерево товарами или пиастрами, дерево же отпускается им весом в присутствии Кареймоку.
Вечером, когда воздух становился свежее, я ежедневно предпринимал прогулку, что здесь можно делать без всякого опасения, так как хотя пьяные люди встречаются часто, однако они в этом состоянии преимущественно веселы и нежны. Они пьянеют от корня ава, приготовляемого здесь точно так, как и на прочих островах Южного моря, с той только разницей, что тут старые женщины разжевывают только корень, а молодые обмачивают его слюной, дабы разжижить кисель. Знатные люди чаще напиваются ромом, который они выменивают у американцев. С того времени, как европейцы ввели здесь употребление водки и табака и привезли с собой разные злые болезни, народонаселение чувствительно уменьшилось; ныне многие поля остаются без возделывания, поскольку жители должны рубить сандаловое дерево.
На пути к плантациям встретились мне два мальчика, которые несли большие связки бананов и через каждые сто шагов останавливались, громким криком обращая на себя внимание окружающих. Мужчины тотчас бросались на землю, прикрывали лицо обеими руками и вставали только, когда мальчики проходили далее; от женщин требовалось еще больше: при виде тех мальчиков они тотчас раздевались. Мне сказали, что с нынешнего вечера начинается важный табу, и бананы доставляются в мурай для принесения в жертву богам, поэтому-то и надо показывать перед этими священными плодами такое унижение.
Вскоре после этого шел я мимо дома знакомого вельможи, который, сидя со многими другими перед дверями, ожидал солнечного заката, чтобы отправиться в мурай; он учтиво мне поклонился, но предостерег, чтобы я к нему не прикасался, поскольку я сделаюсь тогда табу и должен буду идти в мурай. Жены не смеют в это опасное время показываться на глаза своим мужьям; если какая-либо из них возымеет дерзость прикоснуться к нему, то она неминуемо лишается жизни. Я видел плававшее в гавани тело женщины, в которое и взрослые и малолетние кидали камни; мне сказали, что эта женщина нарушила табу.
11 октября. Когда я сегодня услышал глухой звук барабана, то захотел пойти в мурай, но, полагая, что вход в него запрещен, остановился в некотором отдалении. Нынешний день не был табу, и я думал, что находившиеся там люди были жрецы. Из мурая заметили внимание, с которым я на них смотрел; вскоре оттуда явились двое сандвичан, которые приветствовали меня словами: "Арога, гери нуе" (здравствуй, великий начальник) и предложили войти в мурай. Я удивился этому позволению и, признаюсь, начал опасаться, что жрецы вздумали принести меня в жертву своим богам; не имея при себе никого из спутников, которые даже но узнали бы, куда я девался, я решил быть очень осторожным и позволил ввести себя через священные ворота.
Мурай этот, как я уже говорил, построен наскоро после разорения старого, потому я не мог составить здесь точное понятие о таком святилище; я нашел тут место 50 саженей в квадрате, огороженное бамбуковым тростником; в середине площадки построено было в виде полукруга шесть небольших домиков, один подле другого; каждое из этих капищ было окружено низким плетнем, над которым торчали колоссальные головы идолов.
Их шеи были обвешаны свининой, некоторые идолы имели на себе кости сгнившей свиньи. Хотя запах был весьма противен, а вид идолов смешон, однако я не обнаруживал своих чувств, чтобы не оскорбить сандвичан; удивление мое возросло, когда жрецы сами обратили мое внимание на эти карикатуры, прикасались к их носам и глазам, пытались подражать искривленным их рожам и от всего сердца смеялись над своей остротой. Около одной хижины стояли две хорошо отделанные статуи, в которых, несмотря на грубую резьбу, можно было различить мужчину и женщину; между ними был воткнут в землю шест, обвешанный бананами. Женщина, обращаясь лицом к мужчине, хваталась левой рукой за плоды, а он протягивал за ними правую руку; каждому зрителю должны были при этом прийти на мысль Адам и Ева, и я сожалел, что не имел при себе никого, кто бы, зная язык, мог растолковать мне эту аллегорию.
Жрецы указали мне, что открытые рты обеих статуй снабжены человеческими зубами. Одно из этих небольших капищ накрыто было циновками; из него раздавался глухой гул барабана, часто прерываемый жалостным визгом; все вообще произвело такое впечатление, что я был крайне рад, когда смог уйти. На обратном пути увидел я перед одним домом большое собрание дам, расположившихся около огня, на котором жарили собаку. Весьма учтиво пригласили меня принять участие в торжестве, но я не имел времени. Женский пол, которому употребление свинины запрещено, заменяет ее собаками, которых для этого кормят одними плодами.
12-го. Кареймоку просил меня остаться здесь еще на несколько дней, а не оставлять Вагу завтра, как я располагал; завтра должен наступить табу, оканчивающийся только послезавтра, поэтому он не мог бы меня проводить; кроме этого, он доказывал, что путешествие будет несчастливо, если я предприму его до окончания табу. Так как он всегда обращался со мной дружественно, то я не мог отказать ему в этой просьбе. Корабль был в состоянии выступить в море, и все припасы погружены. Когда, наконец, было прибавлено к ним множество коз, свиней, собак, голубей, кошек и пр., то "Рюрик" совершенно уподобился Ноеву ковчегу.
14 октября с восходом солнца мы были готовы оставить гавань. Капитаны американских кораблей (имена которых я здесь с благодарностью упоминаю: Виллиам Дэвис, Джон Эббетс, Томас Броун и Томас Мек) прислали свои шлюпки, чтобы выбуксировать корабль. Вскоре явился Кареймоку, возвратясь из мурая; он приветствовал меня словом "Арога" и сказал, что боги по его неотступным просьбам обещали покровительствовать нам во время плавания, чтобы мы с целыми головами и здоровыми ногами прибыли в Отечество; поэтому он нимало не сомневался, что мы счастливо совершим наше путешествие. Он привез арбузов и рыбы из своего искусственного пруда, да и вообще обошелся с нами гораздо учтивее, нежели с капитанами купеческих кораблей.
На прощанье я подарил ему портрет Камеамеа, что, казалось, было ему чрезвычайно приятно; он расстался со мной дружественно, пожав руку и еще раз поручив нас покровительству своих богов. Молодому Кареймоку, всегда находившемуся при нас, были вручены, подарки для короля; ему самому я подарил один из моих мундиров; когда он надел его, то не мог выговорить слова от радости. Вскоре задул свежий береговой ветер, мы поставили все паруса и стали держать к SWtW; я вознамерился в это плавание к Радаку еще раз отыскивать острова "Корнваллиса" и соответственно направил свой курс.
20-го утром корабль наш был окружен множеством куликов; по нашему исчислению мы должны были вскоре достигнуть страны, в которой находятся острова "Корнваллиса"; в полдень мы по удачному наблюдению нашли широту 16°45'12'' с., долгота была по хронометрам 169°16'37'' з. Я продолжал плавание к W несколькими милями севернее прошлогоднего курса, полагая, что эти острова не могут находиться так далеко на юге, как они показаны на Арросмитовой карте. После того, как мы встретили множество птиц, был усмотрен берег в 13 милях на W1/2N. Мы видели только небольшое круглое возвышение, а спустя час установили с расстояния 8 миль, что это возвышение образует северную часть низменного острова длиной не более одной мили.
На одну милю к северу от этого острова был усмотрен другой, столь же низкий, но еще меньший. В то время, как мы занимались описью, часовой закричал: "Под кораблем подводные камни!" Я немедленно велел повернуть на S, и мы счастливо избежали опасности кораблекрушения у этих камней, которых из-за яркого сияния солнца не заметили раньше. Расстояние до берега было только пять миль, и камень лежал всего на две сажени под водой, а около него нельзя было достать лотом дно.
Судя по этому, камень либо имел очень малую поверхность, либо был вершиной коралловой мели, которыми, кажется, эти острова окружены на большое пространство, что доказывается и бурунами, виденными после того на N и на О. Пройдя опасные места, я опять направился к островам, стараясь подойти к ним поближе с другой стороны, но цвет воды вскоре показал, что это невозможно. Я предостерегаю мореплавателей, чтобы они не приближались к этим островам, состоящим из одних голых утесов. К вечеру я оставил это обиталище птиц и стал править к югу. Мы нашли широту возвышения 16°45'36'' с., долготу по хронометрам 169°39'21'' з.[133]. Склонение компаса 9°47' О.
21 октября. Мы полагали, что находимся в близости земли, поскольку множество уток летело к SО. По карте Ансона мы находились в стране, где показана Бассе-де-Виллалобос; на новой Арросмитовой карте Южного моря не показано здесь никакой мели, но мы полагаем, что такая здесь имеется.
30-го. Направив курс к Отдии, мы усмотрели сегодня в 8 часов утра остров Ормед. Радости Каду при виде знакомой земли нельзя описать; он не мог понять, каким способом мы опять нашли эти острова после того, как долго блуждали по обширнейшему морскому пространству. Ветер, который все время дул от О и ONO, повернул к SО, что привело нас в величайшее удивление, потому что это необычно между тропиками; черные тучи показались на горизонте, но я не обращал на них внимания, поскольку их движение было очень медленно; я продолжал быстро плыть в бейдевинд, чтобы обогнуть о. Отдиа и еще сегодня проникнуть через пролив Шишмарева внутрь группы. Но иначе было определено судьбой. Мы находились только в 5 милях на О от Отдии, когда тучи покрыли все небо, дождь полил ручьями, а жестокий ветер принудил убрать марсели.
Наше положение было опасно, поскольку нас несло к берегу ветром такой силы, что мы не могли лавированием отойти в открытое море; я надеялся, что ветер поутихнет, и мы будем в состоянии удалиться от опасностей; однако внезапно были застигнуты ужаснейшим шквалом и, без сомнения, лишились бы мачт, если б не успели с крайней поспешностью убрать все паруса. Такие шквалы, сопровождаемые сильнейшим дождем, продолжались более часа; мы все время видели подводные камни в самой близости, и когда уже могли исчислить минуту нашей гибели, свирепый ветер несколько утих. Нимало не медля мы поспешили поставить все паруса и удалиться от берега. Дурная погода не имела никакого влияния на барометр. Через несколько часов ветер опять повернулкя, но во время ночи дул весьма сильно, и мы лавировали в виду берега.
31 октября на рассвете мы поплыли к проливу Шишмарева, которого достигли в 10 часов, хотя в пути случилось несколько шквалов. Мы скоро нагнали шедшую под парусом лодку, на которой узнали нашего старого приятеля Лагедиака; как только он нас увидел, то от радости делал самые смешные жесты и беспрестанно кричал: "Айдара! Тотабу! Тамиссо! Тимаро!" Так как мы шли под всеми парусами, то он не мог взойти на корабль и отправился в Отдию, прося последовать за ним. Каду вознамерился было не показываться своим полуземлякам и хотел на берегу удивить их своим внезапным появлением, но нетерпение ниспровергло все его предположения; едва жители Радака подошли настолько близко, что можно было говорить с ними, то, к их удивлению, он выскочил и начал кричать: "Посмотрите сюда! Я Каду! Знаете ли вы еще меня?" После этого начался оживленный разговор, в котором он, вероятно, рассказывал им самые удивительнейшие происшествия, так как часто раздавалось протяжное: "О... о!"
В пять часов пополудни мы бросили якорь у Отдии на том месте, на котором стояли прежде. Немедленно явился Лагедиак с грузом кокосовых орехов и, взойдя на шканцы в сопровождении нескольких незнакомых дикарей, предался излияниям радости, плясал, пел, бросался на нас, обнимал всех по очереди и, наконец, сняв с головы сплетенный им самим венок из душистых цветов, надел его на меня, беспрестанно повторяя: "Айдара". Его товарищи во всем ему подражали, хотя вовсе не знали нас. Когда шумный восторг несколько утих, Лагедиак обратился к Каду, который им всем казался каким-то особенным; они составили около него круг, в середине которого он сел. Тут его уста не закрывались, глаза сверкали, а на лицах слушателей живо изобразились чувства, производимые его многословным повествованием. Мы, наконец, прервали многоглаголивого рассказчика, у которого пена стояла у рта, так как и мы хотели знать, что происходило на Радаке во время нашего отсутствия.
Я удивился, что Рарик нас не посетил; спросив о нем, я узнал следующее: через несколько дней после нашего отбытия с группы Аур тамошний начальник Лебеулиет отправился на Отдию, полагая, что мы оставили там большое количество железа; он принудил жителей отдать часть его и, взяв с собой с Козьего острова еще оставшихся в живых трех коз, предпринял обратный путь в Аур. Спустя несколько месяцев Ламари, посетив Лигиеп и Айлу, прибыл сюда со своим флотом из Удирика; этому королю цепи Радак жители вынуждены были отдать последнее железо и все полученные от нас вещи.
Я спросил, почему они не сопротивлялись такому несправедливому повелению. Лагедиак ответил: "Тогда Ламари немедленно убил бы нас всех". Король пробыл здесь два месяца, чтобы приготовить "моган" для войска. Когда же он отплыл отсюда, то взял с собой запас хлебного плода и кокосовых орехов, оставив жителям сколько им было необходимо, чтобы скудно прокормиться. Рарик, Лангин, Лабугар и многие из наших знакомых отправились с ним; на острове остались только женщины, дети и несколько стариков, числом не более 15-ти. Войско направилось на Медиуро; до сражения еще не доходило, ибо Ламари хотел выждать нападения неприятеля, но если этот последний не покажется, то он намерен сам на него напасть.
Я осведомился о нашем саде и узнал, что крысы все разорили, за исключением нескольких кореньев, которые хорошо успевали, пока не прибыла сюда "большая крыса" (так называл он Ламари) и, несмотря на их просьбы, не отняла у них все. Хотя я сожалел об уничтожении нашего нового заведения, однако надеялся, что семена наши имели лучший успех на прочих островах. Затем показал я им разных животных и растения, мною для них назначенные; они все весьма обрадовались, а Лагедиак не мог удержаться и обнял меня несколько раз. С помощью Каду я надеялся преподать им наставление в уходе и наблюдении за растениями, которые надлежало теперь же посадить; померанцевые деревья, привезенные в горшках, были в самом лучшем состоянии, а на виноградных лозах, как и на картофеле, на корнях таро и ямса уже показывались маленькие ростки. Оставленные здесь свиньи погибли, вероятно потому, что их не поили как следует.
1 ноября. Поскольку время не позволяло оставаться здесь долго, то, перевезя сегодня корни и растения на берег, мы начали вновь обрабатывать заведенный нами прежде сад; Шамиссо посадил почти все собственными руками. Все островитяне должны были собраться для получения первого наставления, а Каду отправлял должность толмача. Но он не утруждал себя исполнением этого поручения, потому что ему на ум поминутно приходили его похождения, которые он считал необходимым рассказать, отвлекая тем самым внимание жителей от сада; я, наконец, был вынужден приказать оратору замолчать. Чтобы познакомить жителей Радака с вкусом различных кореньев, я привез с собой по нескольку штук уже сваренных; они нашли все весьма вкусным, особенно картофель, и каждый желал его иметь.
Я разделил между ними большое его количество, а они приняли этот дар с величайшей благодарностью; я восхищался мыслью, что этот добродушный народ, нуждающийся в средствах пропитания, будет, может статься, со временем обязан мне своим благосостоянием. Когда эти острова будут доставлять своим обитателям таро, ямс и картофель в изобилии, тогда прекратится бесчеловечное обыкновение умерщвлять детей, да и войны будут по крайней мере гораздо реже, поскольку они происходят ныне единственно от недостатка в жизненных потребностях. Несколько арбузов, привезенных с Сандвичевых островов, показались им чрезвычайно вкусными, и они просили дать им и этих семян. Я охотно исполнил их просьбу, но в то же время описал опасность от крыс. После полудня были перевезены на берег пять коз и три кошки, и я поручил присмотр их Лагедиаку; островитяне особенно удивлялись кошкам; изумление возросло неимоверно, когда те при вступлении на берег тотчас поймали несколько крыс, которые, не зная опасности, совершенно не остерегались. Лагедиаку я подарил двух кур и одного петуха.
Намереваясь оставить Отдию через два дня, я провел вечер и ночь на берегу с Шамиссо и Каду. Окончив устройство сада, мы расположились на лужке перед домом Лагедиака; островитяне окружали нас и старались забавлять пением и барабанным боем. В наше отсутствие они сочинили похвальные песни, которые теперь пели; они начали с песни о Тотабу, потом следовали Тимаро, Тамиссо и некоторые другие; хотя я и не понимал смысла этих стихотворений, но они были приятны мне, так как, пере ходя от родителей к детям, эти песни могут быть услышаны будущими мореплавателями. Наш ужин был принесен на берег, и мы ели в присутствии наших приятелей, смотревших на нас с большим вниманием. Ужинавший с нами Каду объяснял дикарям употребление столового прибора и, вероятно, был весьма остроумен, ибо слушатели смеялись без меры. За девятимесячное пребывание у нас он до такой степени развился, что должен был чувствовать свое превосходство, но охотно проводил время со старыми друзьями, наставлял их, одаривая детей и старался всеми способами быть полезным.
Как ни гордился он своей европейской одеждой, но немедленно снял ее здесь, особенно же башмаки и сапоги, которых здешние жители не могли терпеть; свои сокровища он раздарил очень скоро. За ужином Лагедиак сидел подле меня и ел с большим удовольствием. Мы послали тарелку с кушаньем в кружок зрителей, и каждый схватывал длинными ногтями по кусочку и лакомился. Всему собранию понравился вареный ямс и картофель; Каду при этом увещевал их стараться смотреть за привезенными нами кореньями, чтобы они могли их иметь впоследствии; его особенно рассмешил один из дикарей, который, показав вареный корень ямса, сказал, что не будет его есть, а посадит завтра в землю.
По мнению Каду, жители Радака еще слишком глупы. Свинина также очень понравилась им, а вина не хотели пить; к обнесенному по кругу стакану вина прикасались они только губами. Каду назвал их дураками, не знающими, что хорошо; он советовал следовать его примеру, поскольку он человек с большой опытностью, и выпил целый стакан вина одним духом. После ужина дикари опять пели и били в барабан; когда Каду выступил на середину и стал плясать по-европейски, поднялся всеобщий смех, а Лагедиак сказал, что наши танцы имеют вид сумасшествия.
Перед сном я еще раз спросил Лагедиака, известна ли ему цепь Ралик, о которой он никогда не говорил ни слова; он отвечал, что часто там бывал; я вновь подумал, как трудно выведать такие известия у дикарей, не зная в совершенстве их язык. Они никогда сами ничего не рассказывают, а только отвечают на вопросы, предполагая, что мы гораздо умнее их и, следовательно, все знаем. Шамиссо часто также весьма трудно было выудить у Каду какие-либо сведения. Теперь Лагедиак рассказал мне, что если плыть от Эрегупа на юго-запад, то через несколько дней достигнешь группы Одья[134], которая превосходит все прочие не только величиной, но и населением. Здесь повествуют, что задолго перед этим к Одье приставал корабль, оставивший там много железа.
2 ноября посетил нас старый начальник острова Ормед и по-детски радовался новому свиданию с нами; он укорял меня за то, что я не пристал к его острову, поскольку он теперь начальник всей группы; добрый и всегда щедрый, старик привез хлебные плоды и кокосовые орехи, несмотря на причиненный хищничеством Ламари недостаток. Каду прежде долго жил на о. Ормед и пользовался отеческим попечением этого старца; их взаимная радость при этом новом свидании была действительно трогательна. Каду проводил с Шамиссо своего попечителя на о. Ормед, где они многое хотели посадить и возвратиться завтра. После полудня я прибил к кокосовому дереву у жилища Лагедиака медную доску, на которой были написаны год и название нашего корабля. Лагедиак чрезвычайно радовался этому знаку памяти и обещал беречь его, но не мог понять, как я теперь с "Рюриком" отправлюсь в море, когда его название прибито к дереву.
3-го утром Шамиссо возвратился с Каду, и я был поражен неприятным известием, что Каду хочет остаться здесь. Еще вчера он уверял, что никогда меня не покинет, и эта внезапная перемена его намерения была для меня загадкой, которую, однако, Шамиссо скоро разрешил. Каду узнал, что его маленький сын на Ауре очень скучает о нем, ежедневно бегает по лесу, ищет его и не спит ни одной ночи; это известие тронуло его родительское сердце, и он решил здесь остаться. Казалось, что он боролся сам с собой, когда рассказывал мне об этом; но когда и я одобрил его намерение (хотя, конечно, с горестью, поскольку очень полюбил его), то он решил привести этот план в действие и обещал усердно заботиться о наших насаждениях. Каждый из матросов хотел от него самого услышать, что он подлинно оставляет нас, и всякому он рассказывал о своем сыне.
Мне было весьма больно с ним расставаться, но я утешал себя мыслью, что ныне он может сделаться здесь полезным, а в нашем холодном климате едва ли прожил бы долго. Поскольку мы намеревались отплыть отсюда завтра, то он хотел еще сегодня оставить корабль, а мы начали собирать подарки для него. В безмолвном удивлении рассматривал он свои сокровища и только страшился, что жители Радака не одолеют искушения и ограбят его; я сам не сомневался, что Ламари не замедлит отнять у него большую часть подаренных нами вещей, и, чтобы отвратить это, оставил я для последнего весьма значительные подарки; я также не забыл старого начальника о. Ормед и Лагедиака. После этого были посажены в шлюпку несколько свиней и собак, которых я поручил заботам Каду; когда он нежно простился на корабле со всем экипажем, я проводил его с Шамиссо на берег.
Лагедиак встретил нас на берегу, изумился выгружаемым сокровищам и был в восхищении от подарков, врученных ему самому. Я велел снести богатство Каду в жилище Рарика, где он его спрятал; островитяне, восхищаясь им, наверно, тайком уже соображали, каким образом присвоить его. Чтобы насколько возможно предохранить от этого Каду, я хотел предупредить всех. Лагедиак немедленно отправил двух глашатаев, которые прошли по всему острову и возвестили, чтобы все жители собрались. Им объявили, что Каду остается здесь, а я намерен сказать им нечто по этому поводу; в ожидании народ стал в круг, в середине которого находились я и Шамиссо.
Каду одевался между тем в жилище Рарика, чтобы в этом торжественном случае произвести сильное впечатление. Заставив ожидать себя некоторое время, он, наконец, вышел тихими шагами из дому; на нем была белая рубаха, голова накрыта соломенной шляпой, в правой руке обнаженная сабля. Жители Радака ужаснулись, когда он со смертоносным оружием важно вступил в круг и сел на сук дерева. Солнце уже закатилось, когда он начал говорить речь, которой его научили.
"Великий "тамон" всех "тамонов"" земли русской, - сказал он, - повелел, чтобы Каду остался здесь заботиться о преуспевании оставленные русскими животных и растений. Под страхом смертной казни никто не должен ему в этом препятствовать; напротив, каждый житель должен помогать в обрабатывании земли, за что получит вознаграждение". Чтобы придать речи больше веса, я позволил себе следующую ложь; "Через десять месяцев прибудет сюда из России большой корабль, на котором будут привезены для жителей Радака железо и другие полезные вещи; но если окажется, что растения уничтожены, виновные будут преданы смерти. Пусть никто не дерзнет обокрасть Каду или причинить ему какое-либо зло, так как и это преступление будет наказано смертью". В заключение я обещал большие награды тем, которые встретят корабль из России выращенными ими плодами.
Каду произнес свою речь с большой важностью, а островитяне обещали исполнять с точностью нашу волю; чтобы показать им мое могущество, я распорядился по данному мной сигналу сделать два выстрела из пушек и пустить ракету. Уже наступила темнота; я велел островитянам посмотреть на корабль, чтобы видеть огонь, которым мы можем истребить за непослушание, и дал сигнал; пушки загремели, бедные дикари оцепенели от страха, но еще больший ужас произвела ракета: Лагедиак обхватил меня обеими руками и просил прекратить это страшное зрелище; Каду, напротив, был доволен произведенным впечатлением. Несколько розданных мной подарков восстановили спокойствие; Каду получил еще две медные медали с изображением императора; одну я велел носить ему самому, а другую отдать от моего имени Ламари.
Он решил зарыть некоторые свои богатства в землю, а с остальными поселиться на о. Ормед у своего старого благодетеля. Только при прощании почувствовал, кажется, Каду в полной мере, сколь тягостно расставаться с нами: он плакал, как ребенок, и трогательно просил опять прийти сюда. Привязанность этого доброго человека меня тронула, но еще более жалостен был всеобщий вопль. Лагедиак крепко обхватил меня и часто спрашивал, подлинно ли мы опять прибудем. Мужчины, женщины и дети провожали нас до самой шлюпки. Каду шел впереди с обнаженной саблей; горящие лучины, которые освещали путь, придавали нашему шествию торжественный вид. Когда мы отвалили, то все дикари, сели на берегу и запели песню, в которой часто упоминались наши имена.
4 ноября на рассвете мы снялись с якорей и оставили группу Отдиа в полной уверенности, что сделали здесь добрее дело. В подзорную трубу мы видели, что Каду в белой рубахе с несколькими островитянами сидел перед домом Рарика, смотрел на нас и непрерывно махал белым платком, пока я не мог уже более его различить. Ветер был столь слабый, что мы только в 9 часов достигли пролива Шишмарева; миновав Эрегуп и Отдию, мы правили WNW1/2N, чтобы открыть группу Лигиеп, по показаниям жителей Радака находящуюся в этом направлении. Весь день дул очень слабый ветер, и мы еще при солнечном закате видели Отдию; ночью пошел дождь и наступили шквалы.
5-го в 7 часов утра часовой с салинга закричал: "Берег!" Это была группа Лигиеп, представшая на NWtW и состоявшая из малых низменных островов, к которым мы медленно приближались при слабом ветре. В полдень NО-оконечность о. Лигиеп, образующего северную часть группы того же имени, находилась на NW 68° от нас в 3 1/2 мили. Теперь наступил совершенный штиль, корабль не слушался руля, а сильное течение к W несло нас к берегу. "Рюрик" находился едва в одной миле от буруна; мы только что приготовились спустить шлюпки на воду для спасения корабля от близкой опасности, как слабый северный ветер вывел нас из затруднительного положения. Мы могли обозреть всю группу, которая гораздо меньше виденных прежде, но совершенно подобна им. Самое большое ее протяжение от NO на SW составляло 14 1/2 мили, ширина не превышала 4 мили.
Из прохода у о. Лигиеп прямо к нам шла лодка под парусом с 10 человеками экипажа; когда ветер утих, они принялись грести, скоро нас догнали, но приблизились только на 30 саженей. Когда мы заговорили с ними на их языке, то они крайне удивились, рассуждали между собой, потом приблизились к нам и спросили, откуда мы пришли. "Из Отдии", - сказал я; они с изумлением повторили: "Из Отдии! Из Отдии!" - и спросили, находится ли на корабле "тамон" Тотабу. Когда же я ответил утвердительно и лично им представился, то весь их страх исчез, они привязали свою лодку к "Рюрику" и поспешно влезли на шканцы. Ламари, недавно посещавший эту группу, рассказывал здесь о "Рюрике" и, вероятно, в выгодном свете, поскольку они с такой беспечностью подошли к нам; эта детская доверчивость была весьма приятна.
Лигиепцы - рослые, сильные и складные люди, чем выгодно отличаются от прочих радакцев. Казалось, что наши гости оделись в праздничное платье, так как на них все было совершенно новое; намазанные кокосовым маслом волосы были красиво связаны и украшены раковинными венками и перьями; в ушах все они имели свертки черепахи, каковое украшение я редко видел на Радаке. Вообще здешние жители показались мне достаточнее и веселее, чем на прочих группах. Взойдя на корабль, они прежде всего одарили нас. Татуированный "тамон" положил к моим ногам несколько кокосовых орехов и надел мне на голову свой раковинный венок, то же самое сделали прочие с моими товарищами.
С любопытством бегали они повсюду, всему удивлялись и чувствовали самое большое влечение к железу; они осведомлялись о Каду и спросили, привезли ли мы его обратно. Когда мы одарили их, то они до крайности удивлялись нашей щедрости и старались выразить свою признательность приглашением на берег, где, по их словам, прекраснейшие "риджини" (женщины) примут нас.
Островитяне указали в западной части группы проход, который, по их уверению, был довольно глубок и широк для нашего корабля, но я не намеревался посетить Лигиеп и собирал сведения о цепи Ралик. Я спросил одного "тамона", где лежит эта цепь, и он указал на W; потом я спросил, где находится о. Кваделн, он опять указал на W; теперь я надеялся непременно найти группу островов Кваделн, тем более что и в прошлом году начальник группы Айлу указал мне ее в том же направлении. Когда островитяне пробыли у нас около часа, поднялся свежий ветер; они расстались с нами, а я следовал к W вдоль группы, оканчивая ее опись. На закате мы обогнули западную часть группы и направили курс к W, надеясь открыть цепь Ралик. Мы нашли широту группы Лигиеп 9°51'30'' с., долготу по хронометрам 169°13'30'' в. Склонение компаса 10°56'' восточное. Я назвал эту группу по имени нашего достойного контр-адмирала графа Гайдена[135]. Всю ночь мы держались курса к W; перепадали дожди, и сильные шквалы часто принуждали нас убирать паруса.
6-го на рассвете мы с любопытством озирались во все стороны, будучи уверены, что откроем цепь Ралик, но все было тщетно. Широта наша была по полуденному наблюдению 9°42'56'' с., долгота по хронометрам 168°7'20'' в.; следовательно, мы подвинулись от Лигиепа к W на один градус долготы, и я начал опасаться, что мы уже прошли цепь, поскольку такая низменная земля легко может быть не замечена. Когда солнце закатилось, а мы все еще не видели берега, то я с прискорбием оставил дальнейшие поиски цепи Ралик, которые отняли бы у меня слишком много времени.
Нужно было достигнуть северного муссона в Китайском море, чтобы попасть в Манилу, где предстояло чинить корабль; потом с тем же самым муссоном я должен был пройти Зондский пролив. Так как в этой еще никем не посещенной стране могли находиться, кроме цепи Ралик, и другие острова, то я велел лечь на ночь в дрейф, а 7-го на рассвете опять продолжил плавание к W; но и этот день прошел в тщетном ожидании увидеть берег. Течение увлекло корабль в сутки на 18 миль к W.
9-го. Найдя широту по наблюдениям 9°32'54'' с., а долготу по хронометрам 162°47'33'' в., мы прошли через место, где должны находиться о. Касбобус и "36 островов" испанцев, но не заметили ни малейшего признака близости берега. Я все еще продолжал плавание к западу, чтобы попасть на о. Гогелон, или сделать, может быть, какое-либо открытие, поскольку страна эта, как мне известно, ни одним мореплавателем не была еще исследована. В продолжение уже нескольких дней вода имеет голубоватый цвет, ее соленость несколько увеличилась. Ночью шел сильный дождь и наступили шквалы и гроза. 11-го. Широта 9°19'56'' с., долгота по хронометрам 158°35' в. Мы находились теперь там, где должен быть о. Гогелон[136], но напрасно старались увидеть его; поэтому я вправе утверждать, что он не существует. В продолжение 11-го и 12-го числа нами взято множество расстояний между Луной и Солнцем; выведенная из них долгота совершенно сходилась с найденной по хронометрам.
13-го в полдень мы нашли широту 8°59' с., долготу по хронометрам 155°36' в. Вода все еще имела необыкновенно голубой цвет[137]. Безветрие мучило нас уже несколько дней; поэтому я взял курс севернее, чтобы достичь свежего пассата и идти прямым путем к о. Гуагаму, одному из Ладронских островов[138].
15-го все еще продолжался штиль. Широта в полдень 9°25'48'' с., долгота по хронометрам 154°59'15'' в. Сегодня поймана большая акула, в животе которой, к величайшему удивлению всего экипажа, найдена подбитая сукном тюленья шапка, которую один матрос за несколько дней перед этим, играя с товарищами, бросил за борт.
Шапку эту трудно было узнать, так как она была покрыта дегтем и салом, и от этого весьма тяжела; ее хозяин объявил, что теперь он ни под каким видом не расстанется с ней. Я наблюдал сегодня прозрачность воды посредством белой тарелки и нашел, что она видна на глубине 27 саженей; прежние наблюдения этого рода были сделаны отрезком красного сукна[139].
20-го, достигнув широты 10°42' с. и долготы 150°9' в., я заметил внезапную перемену в цвете воды, которая опять сделалась темно-синей[140].
23-го. В половине девятого утра мы усмотрели со шканцев на NW 68° южную часть о. Рота, или Сарпан [Рота]; она была едва только видима, хотя мы находились от нее не далее 19 миль. Я велел править к Сарпану, желая определить его долготу; в 3/4 11-го часа был усмотрен на WSW о. Гуагам [Гуам] на расстоянии 12 миль. Поскольку, по Арросмитовой карте, нельзя видеть Гуагама до прохождения меридиана о. Сарпана, то вероятно, что в определение долготы последнего вкралась ошибка. Сарпан, кажется, несколько выше Гуагама; неподалеку от западной части его южной оконечности находится небольшой и высокий остров. Мы нашли широту южной оконечности Сарпана 14°00'58'' с., а долготу по хронометрам 145°20'14'' в. Теперь я пошел прямо между обоими островами, держась середины пролива, который я считал безопасным, в чем, однако, как я впоследствии узнал, ошибся. В середине пролива, несколько ближе к Сарпану, находится подводная мель, которая при большой зыби могла сделаться опасной и для "Рюрика"; большим кораблям и при тихой погоде надо остерегаться этой мели, не показанной ни на одной карте.
Живущие на Гуагаме испанцы утверждают, что при большой зыби над этой мелью виден бурун. В полдень о. Сарпан находился на NW 20° от нас в расстоянии 8 3/4 мили; вид его непривлекателен, мы видели одни только голые утесы. Отсюда я направил курс к северной оконечности о. Гуагама, к которому мы прибыли в 4 часа; здесь вид берега приятнее, и мы сожалели, что не можем посетить его еще сегодня. Нет ни одной карты Гуагама, которой можно было бы руководствоваться в плавании; городок Агадна [Агана] был известен мне только по описанию, а так как время было уже слишком позднее для поисков его еще сегодня, то мы удалились от берега.
24-го, как только начало светать, я опять пошел к северной части острова, намереваясь плыть вдоль западного берега к S, пока не открою городок Агадна. Северная часть о. Гуагама отвесно поднимается из моря на умеренную высоту и простирается прямой линией на S насколько хватает глаз; прекрасный лес покрывает верхнюю часть острова и представляет мореплавателю приятнейшее зрелище. Ветер дул столь свежий, что мы убрали брамсели. В 11 часов северная оконечность Гуагама была позади нас, и мы находились под ветром острова; свежий пассат, удерживаемый высоким берегом, обратился почти в штиль.
Изредка подували ветерки, которые приводили корабль в некоторое движение и приносили с близкого берега прелестнейшее благоухание; эти приятные ощущения особенно умеет ценить мореход, который в продолжение долгого времени бывает лишен берегового воздуха.
На полмили к О от нас находился мыс (именуемый природными жителями Тулоберспит [Тангиссон]), который служит первой приметой во время плавания от северной оконечности к S, так как между этими двумя отличительными точками земля идет почти в прямом направлении. Мыс весьма замечателен потому, что его оконечность образуется цилиндрической скалой, отвесно вздымающейся из моря. От этого пункта берег образует к О глубокую впадину и разделяется на несколько небольших бухт; здесь природа восхитительна. Если б я мог возвратиться к тому времени, когда Магеллан открыл эти острова, то "Рюрик" уже давно был бы окружен множеством лодок веселых островитян, но теперь этого не было: введение христианской религии не распространило здесь своего благословения; с того времени истреблены все природные жители Ладронских островов.
Тщетно мы озирались, не встретим ли лодки; тщетно смотрели, не увидим ли на берегу человека; нам казалось, что мы находимся у необитаемого острова. Вид этой прекрасной земли родил во мне горестные мысли; в прежние времена эти плодоносные долины служили обиталищем для народа, проводившего свои дни в тишине и счастье; теперь здесь стояли одни прелестные пальмовые леса, осеняющие могилы прежних жителей. В 1/4 мили от Тулоберспита я хотел стать на якоре, но большая глубина и коралловый грунт препятствовали этому. К немалому удовольствию, увидели мы теперь на берегу человека, который казался нагим и черным; как только он нас заметил, то поспешно убежал в лес.
Вскоре после его появления мы увидели большую лодку, которую по гребле признали за европейскую и с которой мы скоро сошлись. Молодой англичанин Роберт Вильсон, отправлявший должность лоцмана в Агадне, был прислан тамошним губернатором проводить нас в безопасную гавань, если мы намерены остановиться в Гуагаме. Так как он правил к SW вдоль берега, то мы могли беспрепятственно продолжать опись его.
Вскоре усмотрели мы на S город Агадна, расположенный на морском берегу и прислоненный на W к довольно значительному возвышению, образующему мыс; на высоте построена крепость, в которой издали виден белый домик. Я выразил Вильсону желание стать на якоре перед городом Агадна, а не в заливе Уматак[141], где, как известно, Малеспина за несколько лет перед этим имел плохую стоянку; на это он отвечал, что только в древние времена, когда нынешняя гавань еще не была известна, становились на якоре при Уматаке или Агадне, где стоянка во многих отношениях плоха, и многие корабли погибли там.
Когда город находился уже на SO от нас, то мы в 12 часов увидели шедшую к нам на парусах лодку, на которой Вильсон в подзорную трубу узнал посланного от губернатора; я велел лечь в дрейф, и вскоре мы приняли на шканцах поручика артиллерии дона Игнацио Мартинеза; поскольку нашего флага здесь не знали, то он осведомился, к какой нации мы принадлежим. Он крайне изумился, услышав, что мы русские, но еще более удивился, когда узнал, что мы предприняли путешествие для открытий; тут присущая всем испанцам вежливость еще усугубилась. Записав название корабля и мое имя, он простился с нами и поспешил донести губернатору о столь важном событии.
Лодка, на которой посетил нас офицер, была весьма похожа на лодки, употребляемые на Радаке. Мы узнали от Вильсона, что здесь имеется несколько таких лодок, вымененных у жителей Каролинских островов. С некоторого времени оттуда сюда ежегодно приходит, несмотря на дальность, небольшая флотилия, промениваются испанцам раковины, кораллы и другие мелочи на железо. Каду часто рассказывал о некоем Таутуа, начальнике о. Улле, который отправлялся к Вагялу, дабы выменять там "лулу" (так называют жители Каролинских островов железо). Теперь мы не сомневались в истине показаний Каду; часто называемый им о. Вагал, который по его описанию лежал к северу от Улле, мог быть только Гуагам, так как здесь еще свежа память о Таутуа.
Мы поспешили войти в гавань; вход в нее образуется длинной и узкой косой, именуемой Орота, перед которой находится небольшой утесистый остров. Гавань защищена с севера узким, поросшим низким и частым кустарником, островом, именуемым Аппапа [Кабрас], который, когда идешь сюда от N, как будто соединен с большим островом; от этого острова на W простирается коралловый риф, крайняя оконечность которого образует другую сторону входа в гавань, имеющую 1 1/4 мили в ширину; в середине последней находится мель[142]; она для малых кораблей, правда, не опасна, но большим советовал бы я держаться не середины прохода, а к югу от мели, приближаясь возможно больше к косе Орота, где глубина достаточна для самых больших кораблей.
В два часа дня мы вошли в гавань северным проходом, в котором глубины было не более 5 1/2 сажени, грунт коралловый; здесь совершенно спокойная вода, корабли могут стоять на якоре, но глубина значительна, а грунт нехорош; поэтому они обыкновенно входят во внутреннюю гавань, которая является одной из безопаснейших в свете. Восточный ветер принудил нас лавировать до входа во внутреннюю гавань; это предприятие Вильсон находил, из-за множества коралловых мелей, весьма опасным (на него ни один корабль доныне не отваживался) и советовал стать здесь на якоре и дожидаться, пока ветер повернет к W, что обыкновенно случается по утрам; так как это отняло бы слишком много времени, а мы уже в Радаке познакомились с коралловыми мелями, то предпочли теперь же пробраться сквозь них.
По старому порядку один матрос находился на салинге, другой на бушприте, а штурман на марсе; вызвав сильнейшее беспокойство Вильсона, который уже отрекся от всякой ответственности, мы счастливо пролавировали до входа во внутреннюю гавань. Последний был весьма узок, и пришлось верповать "Рюрика"; все люди были заняты этим, и в 5 часов мы находились в середине гавани ла Калдера де Апра.
Здесь мы застали посланного от губернатора города Агадны, который в весьма учтивом письме приглашал меня со всеми товарищами в город, для чего выслал нам навстречу мулов, ожидавших на противоположном берегу о. Аппапа у местечка Пити. С удовольствием принял я приглашение и, предоставив лейтенанту Шишмареву стать на якоре подле крепости С.-Круц, построенной на небольшом острове в гавани, сам поехал в сопровождении ученых и Вильсона на берег. Нам надлежало идти на веслах 1 1/4 мили до местечка Пити и из-за мелей сделать много поворотов. На пути мы видели стоявшее на якоре двухмачтовое судно, принадлежавшее губернатору; кроме него, в гавани не было ни одного корабля. Вильсон, штурман этого судна, уверял, что в некоторые годы ни один корабль не прибывает сюда. Солнце склонялось к закату, когда мы вышли на берег у Пити, отсюда мы пошли в близлежащую деревню Массу [Асан], где нас ожидали мулы; мне губернатор прислал свою лошадь, которая была только одна на всем острове. Я сел на нее, остальные на мулов, и мы поскакали в самом веселом расположении духа. Места здесь прелестные и показались нам после долгого морского путешествия раем.
Деревня Массу имеет около 15 домов, поставленных по прямой линии, расстояния между ними заняты садами. Здешний способ постройки домов отличен от всех виденных нами в продолжение нашего путешествия. Домик, от 8 до 10 футов в квадрате, утвержден на четырех столбах в пяти футах над землей; полы и стены составлены из бамбука столь неплотно, что всюду можно просунуть руку; от этого жилище имеет вид клетки, в которую не надо входить, чтобы видеть, что в ней происходит. Этот способ постройки вполне соответствует здешнему климату: ветер продувает через дом, освежает и счищает воздух; крыша из простого тростника защищает от дождя, а столбы предохраняют от насекомых.
Вид такого дома чрезвычайно странен, особенно когда все семейство находится в нем. Полунагие жители весьма вежливо приветствовали нас на испанском языке; стоящий перед деревней огромный крест, высеченный из камня, и маленькие кресты, носимые ими на груди, доказывали, что они христиане. Испанцы именуют жителей Гуагама индейцами; они происходят большей частью из Мексики и с Филиппинских островов, откуда испанцы их переселили, когда коренное население было истреблено.
Проехав еще через две деревни, мы прибыли в Агадну в 8 часов вечера и остановились в доме Вильсона, где переоделись, а затем явились к губернатору, дону Иосифу Мединилла-и-Пинеда, генерал-капитану Марианских островов, который принял нас в полном мундире и с величайшей учтивостью. Известив его о цели моего путешествия, я сказал, что зашел сюда в надежде получить свежие съестные припасы; он с большой готовностью обещал снабдить меня всем, что только можно иметь в это время года, и приказал адъютанту отправить на "Рюрик" завтра с наступлением дня свежее мясо, фрукты и зелень и ежедневно довольствовать тем экипаж. Губернатор здесь только один настоящий испанец; прочие офицеры и духовенство уроженцы Манилы или Мексики, потомки испанцев. Губернатору лет около 40; он приятный собеседник и учтивый хозяин.
Надо полагать, что он полезен и государству, так как его оставили на новые три года на Марианских островах, хотя по законам губернатор какой-либо испанской колонии может только три года занимать такое место. При помощи Вильсона было нетрудно беседовать с ним, но я тщетно старался повернуть разговор на Марианские острова: соблюдая, подобно всем прочим испанским губернаторам в этой части света, самую строгую таинственность, он умел всякий раз отклонить этот разговор.
Взамен он имел большое попечение о нашем угощении: несколько раз подносили чай и шоколад, а потом повели к столу, богато уставленному плодами, конфетами и превосходнейшими винами; мы от всего сердца принялись за это, полагая, что ужинаем, но едва прошел час, как нас пригласили в столовую и посадили за стол, уставленный самыми питательными яствами. Сначала мы не знали, существует ли здесь обычай есть беспрестанно или здешние испанцы приписывают его русским, но вскоре заметили, что все едят с большим аппетитом.
За столом я познакомился с вице-губернатором, или вторым губернатором (как его здесь называют), доном Луи де Торрес; этот очень приятный в обхождении мужчина обратил на себя наше особенное внимание, поскольку сам посещал Каролинские острова, именно группу Улле; он нам рассказывал многое из своих наблюдений. Торрес находился здесь в 1788 г., когда жители Каролинских островов в большом числе лодочек посетили о. Гуагам. Дикари очень ему понравились; он принял их ласково и склонил к этому тогдашнего губернатора, который, щедро одарив их, отпустил обратно; с того времени они приезжают ежегодно. Они рассказывали де Торресу, что в прежние времена имели торговые связи с обитателями этого острова и прекратили их, когда услышали о поселении здесь белых людей и когда сами были свидетелями их жестокостей.
По прошествии долгого времени они предприняли эту поездку, намереваясь наменять "пулу" (железо). Торрес спросил их, как они нашли сюда дорогу, поскольку расстояние между Улле и Гуагам свыше 300 миль; они отвечали: описание пути сохраняется в песнях, по которым кормщики и нашли дорогу. В самом деле достойно удивления, что они на расстоянии 300 миль находят столь незначительный остров, как Гуагам, не имея иных путеводителей, кроме звезд и песен.
Когда каролинцы посетили в 1788 г. Гуагам, то обещали прибыть опять в следующем году и сдержали свое слово, но на обратном пути их настиг жестокий шторм, и ни один из этих мужественных мореплавателей не спас жизни; после этого происшествия де Торрес 15 лет тщетно ожидал своих друзей, которых он чрезвычайно полюбил. В 1804 г. сюда заходил американский корабль "Мария" из Бостона для получения продовольствия; его капитан Самуил Виллиам Болл предпринял отсюда с суперкарго Томасом Борманом путешествие к Каролинским островам. Торрес воспользовался этим случаем для посещения своих друзей. В июле месяце корабль "Мария" вышел в море; первая группа, у которой они остановились, была группа Улле. Торрес нашел здесь нескольких своих старых друзей, которые ввели корабль в группу.
Итак, об этом-то рассказывал нам Каду; имена Борман и Луи Торрес, из которых он сделал Мармол и Луи, упоминались в одной из его песен, сочиненной каролинцами для сохранения памяти о них. Это доказывает, что сохранение в песнях достопамятных происшествий есть обычай, общий у жителей Радака и Каролинских островов; неизвестно только, прославляют ли первые своих героев, как это, по рассказам, бывает у каролинцев. Торрес осведомлялся, по какой причине его старые друзья не посещают более Гуагама.
На это ему рассказали о флоте, который 15 лет тому назад отправился туда и не возвращался, из чего заключили, что все бывшие на нем люди умерщвлены. Торрес стал их уверять, что их собратьям не причинено ни малейшего вреда на Гуагаме, а что, вероятно, жестокий шторм, бывший на другой день после их отбытия, потопил весь флот. Каролинцы сожалели о несчастии, но радовались, что не было убийства, и обещали посетить Гуагам в следующем году.
Они сдержали свое слово; с этого времени ежегодно собирается до 18 лодок у группы островов Ламурек; оттуда они идут к Фойо (необитаемому острову, лежащему, по описанию, к N от Ламурека), которого достигают через два дня; там они отдыхают и потом в три дня плавания поспевают в Гуагам. Они прибывают на Гуагам в апреле и предпринимают обратный путь в мае или июне, поскольку позднее SW-муссон бывает для них весьма опасен. Лодки их таковы, что при малейшей неосторожности опрокидываются, и это случается по нескольку раз ежедневно в продолжение такого путешествия; так как они весьма искусные пловцы и водолазы, то только смеются от всего сердца, выпрыгивают все в воду, переворачивают опять свою лодку и плавают вокруг нее, пока не выльют руками всю воду.
Гораздо бо́льшая опасность, когда переломится коромысло, потому что тогда не могут они удержать лодку в равновесии; не проходит однако, ни одного путешествия без такого несчастья. Они вплавь принимаются за починку, на которую иногда потребно несколько часов. Едва ли европеец выдержал бы пятидневное путешествие, будучи беспрерывно обмываем волнами; каролинцы часто находятся недели по две в таком положении, не имея притом другой пищи, кроме нескольких кокосовых орехов, и иного питья, кроме морской воды.
Когда целый флот пускается в путь, то на нем обыкновенно имеются два лоцмана, которые, хотя и простого происхождения, но превосходят умом знатных людей и часто за свои заслуги возводятся в дворянское достоинство. За несколько лет перед этим их флот, находившийся только в одном дне плавания от Гуагама, был застигнут жестоким штормом и занесен вдаль. Когда шторм, наконец, утих, то между обоими лоцманами начался спор: один утверждал, что Гуагам все еще находится на W от них, а другой полагал противоположное, поскольку юго-восточный шторм занес их так далеко, что остров должен находиться на О. Оба до этого пользовались одинаковой доверенностью путешественников; теперь же не знали, чьему совету следовать, и флот разделился на две партии. Та часть, которая отправилась на W, вероятно, поглощена волнами, ибо никакого известия о ней не получено; другая же через несколько дней счастливо прибыла к острову, и лоцман в награду за свои заслуги возведен в достоинство "тамона".
Когда испанцы овладели Марианскими островами, большая часть жителей бежала на Каролинские острова. Нынешний губернатор старается приобрести доверенность каролинцев и сделал им предложение поселиться на Гуагаме.
Поскольку мы все не могли поместиться в доме губернатора, он поместил у себя только меня и Шамиссо, прочие же мои товарищи были весьма учтиво приняты у городских чиновников.
25 ноября, лишь только мы проснулись, губернатор пригласил нас к шоколаду; напившись его, я изъявил желание осмотреть город, но на это он согласился только после завтрака, походившего на обед. Город Агадна, который, собственно, можно назвать деревенькой, устроен в прелестнейшей долине, в нескольких сотнях шагов от берега; с правой и левой стороны видны приятнейшие пальмовые рощицы; на юге в конце города находится высокий утес, с вершины которого склоняются вниз огромные деревья, осеняющие часть города и придающие ему живописный вид; небольшой ручей, протекающий через город, снабжает жителей водой; дома, построенные, как в деревнях, образуют несколько правильных улиц. Не более семи или восьми домов построены из кораллового камня и принадлежат либо правительству, как например губернаторский дом, либо чиновникам. Близ восточной части города находятся довольно обширная церковь и монастырь; все духовенство состоит только из двух священников, уроженцев о. Манилы [Лусона] и потомков малаев. Город имеет 200 домов и около 1500 человек жителей, которые, как уже выше сказано, происходят из Мексики и с Филиппинских островов. Из числа коренных здешних жителей на острове существует только одна чета; со смертью этих двух человек угаснет племя древних ладронов.
Войско состоит из земской милиции и находится, кажется, в хорошем состоянии. Офицеры - здешние уроженцы. Солдаты, обязанные сами справлять свою одежду, имели порядочный вид, хотя из их небольшого жалованья еще причитается часть священникам. Если житель хочет жениться, то он должен наперед поднести испанский талер священнику, который не принимает во внимание господствующего здесь недостатка в деньгах. Во время прогулки губернатор показывал несколько лодок, выменянных у жителей Каролинских островов, и рассказывал о большом искусстве этих людей в плавании и нырянии. Когда погиб галиот, о котором я выше упоминал, то несколько из бывших тогда здесь каролинцев вытаскивали бочонки, наполненные пиастрами, из каюты корабля, лежавшего на несколько саженей под водой.
Вся цепь Марианских островов необитаема, за исключением одного Гуагама; североамериканцы, производящие торговлю пушными товарами между северо-западными берегами Америки и Кантоном, избрали для отдыха на этом пути острова Агриан [Агриган] и Сайпан, а чтобы запасаться свежими продуктами, они перевезли туда с Сандвичевых островов несколько семейств, которым было поручено заниматься земледелием и скотоводством. Но как только испанцы узнали об этом, то немедленно послали туда солдат, которые взяли в плен бедных сандвичан и разорили их насаждения. Я видел этих сандвичан у губернатора; они казались coвершенно довольными своей участью и весьма обрадовались, получив от нас некоторые известия о своем отечестве. До губернатора дошли сведения, что американцы основали новую колонию на о. Агриане; теперь стоит вопрос, долго ли она будет существовать.
Расставаясь после обеда с губернатором, я должен был, по его настоятельной просьбе, обещать, что опять посещу его завтра. Шамиссо остался на берегу, а я с доктором Эшшольцем отправился на "Рюрик". В деревнях мы останавливались, и жители всегда были готовы угостить нас очень вкусным соком, выжимаемым из кокосового цветка. У здешнего народа не встречаешь той веселости и того легкомыслия, какими отличаются островитяне Южного моря; эти люди уже слишком долго угнетены, и во всех их поступках обнаруживается только одно раболепие.
Они находятся в полной зависимости от губернатора, и, хотя правительство не требует с них податей, благосостояние их весьма умеренное. Нынешний губернатор - добрый человек, который обращается с этими полудикими христианами, как с родными детьми; предшественник же его, напротив, был тиран, к которому они никогда не приближались иначе, как с трепетом. Табак находится здесь в общем уважении; мужчины, женщины и дети беспрестанно курят сигары; в то же время они держат во рту бетель, который красит губы и зубы отвратительной красной краской; во всех испанских владениях только правительство имеет право разводить табак, но на о. Гуагаме это разрешено всякому.
Проехав два часа верхом, мы прибыли в Массу, где нас ожидала шлюпка; здешние жители заметили, что не все наши матросы носят кресты на груди, и поэтому полагали, что они не добрые христиане. В 5 часов мы прибыли на корабль, стоявший теперь во внутренней гавани подле крепости С.-Круц. Лейтенант Шишмарев уже начал запасаться водой на удобном месте; здесь это надо делать так: отправлять шлюпку во время прилива, чтобы она без затруднения могла дойти до устья реки; тут бочки немедленно погружаются в воду, но наполняются, когда отлив унесет с собой из реки соленую воду; при возвращающемся приливе нужно грузить бочки в лодку и предпринять обратный путь при самом высоком стоянии воды.
26-го. Пока я был на берегу, корабль посетил комендант крепости Орота[143], капитан Таитано, который пригласил лейтенанта Шишмарева к себе. Его жилище находилось позади косы Орота в деревне Агат; желая посетить его и обозреть окрестности, я отправился туда в сопровождении Вильсона. Весь экипаж просился сегодня выйти на берег, и я согласился, позволив людям нарвать в лесу столько апельсинов, сколько смогут унести. Мы привалили к южной части гавани; узкая тропинка повела нас через густой кустарник поперек косы; вскоре увидели мы море и вышли к большой открытой бухте, в которой находятся три небольших острова. Отсюда прошли мы по пальмовой аллее в близлежащую деревню Агат; в двух милях позади нее видна круглая гора - самое высокое место на всем острове. Капитан Таитано принял нас с крайней учтивостью; живописное местоположение жилища оставило у нас приятное впечатление; мы очень весело возвращались на корабль, где застали экипаж, очень довольный как прогулкой, так и собранными апельсинами.
27 ноября после полудня я оставил с Шишмаревым корабль, чтобы посетить губернатора; у деревни Массу мы застали лошадь и одного мула; когда мы прибыли, нас приняли так же ласково, как в первый раз. Было собрано множество жителей, которые должны были показать пляску; но так как здесь более нет национальных плясок, то была представлена сцена, как мексиканский король Монтецума [Моктесума] принимал Кортеса и забавлял его пляской своих подданных.
28-го рано утром мы возвратились на корабль, поскольку я намеревался на следующий день оставить Гуагам. Дон Луи де Торрес провожал нас со всеми офицерами, а губернатор, желая дать мне некоторые депеши в Манилу, обещал приехать позже и ночевать на корабле. Мы провели веселый вечер в обществе испанских офицеров, которые все остались у нас ночевать; губернатор замешкался и прибыл 29-го утром. Корабль был обильно снабжен свежими припасами, между которыми находился даже живой бык. Мы расстались с изъявлением чувствительной благодарности, а когда губернатор вступил в свою шлюпку, то был салютован пятью выстрелами и троекратным "ура!". В 8 часов были мы уже вне гавани.
Мы нашли широту гавани 13°26'41'' с., долготу 144°50'6'' в. Склонение компаса 5°34' О.
Глава XIV. Плавание от о. Гуагама до Манилы и оттуда в Санкт-Петербург
Множество морских птиц 1 декабря в широте 16°31' с., долготе 140°54' в. предвещало близость необитаемого острова. По Арросмитовой карте в этой широте находится песчаная мель, которая, как утверждают, была также замечена испанскими мореплавателями. 6-го. Широта 20°0'0'' с., долгота 127°48' в. Уже несколько дней как открылась значительная течь в корабле - вероятно, оторвался лист обшивки, а черви проточили дерево; это увеличило наше желание прибыть как можно скорее в Манилу[144]. 9-го в 10 часов утра был открыт с салинга в 27 милях к W о. Батон, один из островов Баши.
Я направил теперь свой курс так, чтобы между о. Сантанг и тремя Баллингтоновыми скалами вступить в Китайское море. Свежий ветер нам благоприятствовал, и уже в половине 4-го часа пополудни самая восточная и бо́льшая из Баллингтоновых скал лежала прямо на юг от нас в 7 милях. Хронометры показывали долготу ее 122°46'30'' в., широта найдена 19°58'5'' с. Затем я стал править южнее, чтобы обогнуть мыс Боядор; мало-помалу показывались высокие утесистые Бабуянские острова[145]; следовательно, мы уже вышли из Великого океана, по которому плавали более двух лет. Грустное чувство охватило меня при расставании с Южным морем, где мы подвергались разным страданиям, но и наслаждались многими удовольствиями; теперь я считал свое путешествие как бы оконченным. При вступлении в Китайское море встречаешь чрезвычайную перемену в атмосфере. Вместо постоянно ясного неба здесь видны тучи, носимые ветром в разных направлениях, горизонт всегда пасмурен. Течение увлекло нас сегодня на 18 миль к SO 18°.
10-го числа в полдень мы находились в широте 19°12' с. и долготе 120°17' в. Течение увлекло нас со вчерашнего дня на 26 1/4 мили к NO 3°. Мы зарифили марсели из-за сильного ветра с берега от OtN, который быстро нес нас к мысу Болинао; иногда мы усматривали сквозь туман вершины гор на о. Люсоне [Лусоне]. 11-го ветер несколько поутих, и мы нашли течение 34 1/2 мили к NО 14°. 12-го вечером усмотрели мыс Болинао и обогнули его в продолжение ночи. Мы держались все время в виду берега, а 14-го числа в полдень обогнули мыс Капонес и старались лавированием достичь Манильской бухты. Вода в корабле заметно увеличивалась[146].
15-го в полдень мы находились вблизи о. Коррежидор (Коррехидор) и видели на нем в полном действии телеграф, сообщавший в Манилу известие о нашем прибытии. С заходом солнца мы достигли южного входа в Манильскую бухту; здесь нас остановило большое двадцативесельное судно, называемое "панго". Один испанский офицер прибыл к нам на корабль, с большой учтивостью осведомился, к какой нации мы принадлежим и зачем хотим зайти в Манилу, чтобы донести об этом губернатору. У о. Коррежидор стоит несколько таких вахтенных судов. Офицер оставил нам лоцмана, который должен был вести корабль в Манилу; но он был весьма неискусен в своем ремесле, имевшаяся же у меня карта Манильской бухты была крайне ошибочна; поэтому я руководствовался сведениями, собранными мною из разных описаний путешественников. Мы пролавировали всю ночь, но при слабом ветре весьма мало подвигались вперед.
16-го слабый ветер все еще удерживал нас у о. Коррежидор. Поднявшийся ветерок подал нам надежду достичь вскоре города Манилы, который был уже в виду, но наступивший вслед за тем штиль принудил нас стать на якоре в 8 милях от города. 17-го безветрие продолжалось. В час пополудни подъехало к нам шестнадцативесельное судно. Два офицера, посланные от губернатора, приветствовали нас от его имени и уверяли, что он чрезвычайно рад увидеть русский флаг в своем порту, чего доныне еще не случалось. Эти офицеры весьма лестно говорили о России, которую называли спасительницей Европы. Я воспользовался случаем и отправился на "панго" в город, где хотел явиться к губернатору и просить его о позволении плыть в Кавите, чтобы там вычинить "Рюрик". Шамиссо, зная испанский язык, поехал со мной, и мы прибыли в 4 часа на рейд, на котором стояло на якоре восемь купеческих кораблей под американским и английским флагами.
Манила лежит на равнине и не представляет со стороны моря приятного зрелища, ибо путешественник видит только уставленный пушками каменный вал, над которым возвышаются крыши домов и несколько куполов. Чтобы привалить к берегу, надо войти в довольно глубокую реку, в устье которой находится мель, где во время полнолуния и новолуния бывает только четырнадцать футов воды. На мели видна была большая деятельность, множество рыбачьих лодок, наполненных китайцами и малайцами, занимались здесь своим промыслом; несколько стоявших тут паромов особенно привлекли наше внимание: с них, с помощью простой, управляемой только двумя людьми, машины бросали в воду большой невод и через одну минуту вытаскивали его наполненный мелкой рыбой. Войдя в реку, увидели мы на ее правом берегу город, окруженный весьма крепкой каменной стеной; на левом берегу лежала большая малайская деревня, состоящая как и на Гуагаме, из одних клеток.
Привалив к городской стороне и пройдя через множество грязных улиц с высокими каменными домами, где воздух сперт и тяжел, мы прибыли к дому губернатора дона Фернандо Мариана Фулгерас, который принял нас весьма учтиво; он позволил нам отправиться в Кавите и обещал еще сегодня послать тамошнему капитану порта повеление оказать мне всю возможную помощь при починке "Рюрика". Губернатор, который казался человеком занимательным и имеющим обширные познания, просил посещать его почаще и предложил свое содействие Шамиссо, когда он пожелает предпринять поездки по острову. В прекрасной запряженной четверкой карете отвезли нас к "панго", на котором мы в 7 часов вечера прибыли на "Рюрик". Теперь поднялся небольшой ветерок, я велел немедленно сняться с якорей; мы лавировали всю ночь, чтобы достичь порта Кавите, лежащего в 21 миле к югу от Манилы.
18-го ветер был столь слаб, что мы только в полдень прибыли в Кавите, где нашли два купеческих корабля, стоящих на якоре. Шамиссо немедленно отправился на берег известить о нашем прибытии коменданта порта; он 19-го числа утром прислал к нам несколько баркасов с верпами и кабельтовами для верпования "Рюрика" в арсенал, где надлежало произвести починку, затем я посетил капитана г. Тобиаса[147], с которым легко мог объясняться, поскольку он весьма хорошо говорил по-французски; он отправился со мной и с одним корабельным мастером на "Рюрик", где были сделаны все приготовления к починке. Корабль немедленно разоружили и разгрузили, все вещи сложили в стоявший вблизи порожний галиот, в котором весьма удобно поместились и матросы; для нас отвели, по повелению губернатора, дом в Кавите.
20-го мы заняли нашу квартиру, которая весьма нам понравилась. Здесь все дома имеют, как дом губернатора на Гуагаме, открытый на N балкон, который может быть задвинут рамами, снабженными листами из жемчужных раковин. Тобиас, содействуя скорейшей починке "Рюрика", определил на нее сто человек работников; поэтому дело шло весьма успешно, хотя работы было чрезвычайно много, так как паруса, снасти, гребные суда, мачты, помпы и даже водяные бочки - все стало ветхим и негодным во время продолжительного путешествия. Такой малый корабль, как наш "Рюрик", имеет то неудобство, что нельзя поместить в нем все потребное: поэтому часто бывает необходимо дорого платить за чужую помощь. При килевании корабля оказалось, что большая часть обшивки повреждена, а черви во многих местах проточили лес. По этому случаю обратился я к губернатору в Манилу, который приказал Тобиасу вновь обшить корабль. Неутомимой деятельности коменданта порта мы обязаны своевременным окончанием работы. Между тем я занимался поверкой хронометров и черчением набело составленных нами карт.
Кавите, обитаемый только войском и работниками-малайцами, есть крепость, пребывание в которой не может быть приятно; надо далеко идти пешком, чтобы попасть в деревню; в этих последних дома построены в два этажа, частью в китайском, частью в малайском вкусе. В деревню я ходил ежедневно, как только воздух становился свежее, чтобы полюбоваться на торжище, бывающее всегда после захода солнца. Женщины сидят здесь сотнями длинными рядами на земле и продают различные яства, фрукты и пр., а работники из крепости и даже военные приходят сюда ужинать. Толкотня бывает большая; так как здешние жители весьма склонны к музыке и почти никогда не расстаются с гитарами, то после ужина обыкновенно бывают под открытым небом игры, пляски и пение.
24-го, в канун дня Рождества, весь город Кавите пришел в движение: духовенство с иконами шествовало по улицам, малайцы следовали за ними, дети бежали вслед за фонарями, сделанными в виде различных животных. От времени до времени раздавалась приятная музыка, которая часто заглушалась шумом различных потешных огней и ракет. В эту ночь никто в Кавите не спит; в 12 часов начинается звон во все колокола, и народ стремится в церковь.
25-го мы ездили на шлюпке Тобиаса в Манилу, где адъютант губернатора принял нас к себе, ибо здесь нет ни одной гостиницы. Губернатор немедленно прислал нам два экипажа для посещения известных по красоте окрестностей Манилы. Когда я располагал засвидетельствовать мое почтение губернатору, он посетил нас и пригласил к себе отобедать. До обеда мы осмотрели прекрасное предместье, обитаемое большей частью богатыми китайцами, которые имеют там свои лавки и умеют весьма искусно обманывать христиан. После обеда, к которому были приглашены знатнейшие особы в городе, мы отправились домой.
Знатные особы начинают приходить в движение не ранее вечера, а до того времени спят, едят или курят табак; этот последний нигде не бывает в таком сильном употреблении, как на о. Люсоне, где даже еще не могущие ходить дети уже курят сигары. Женщины гораздо более мужчин пристрастились к табаку, но не довольствуются обыкновенными маленькими сигарками, а заказывают себе особенные длиной в фут при соразмерной толщине; они называются женскими сигарами. Здешние нарядные дамы представляют самое смешное зрелище, когда по вечерам прогуливаются с дымящимися сигарами во рту. Правительство имеет исключительное право разводить табак, и от этой отрасли король получает с одного о. Люсона 300 000 пиастров ежегодного дохода.
Насколько ленивы здешние жители в работе, настолько они искусно умеют обманывать, особенно иностранцев. Единственное их удовольствие, к которому они страстно привязаны, есть бой петухов; для этого они особенно воспитывают петухов, которых всегда таскают с собой. В каждой деревне имеется выстроенный правительством дом, в нем одном позволено устраивать бой петухов, да и то только в воскресные и праздничные дни; зрители платят за вход по одному реалу, хозяева же петухов должны платить по четыре реала, этот доход принадлежит королю.
Сцена окружена двумя рядами лож; каждый хозяин ставит на сцену своего петуха, снабженного на обеих ногах ножами длиной в два дюйма, и часто случается, что бой решается при первом, а обыкновенно при третьем или четвертом ударе. Здесь проигрываются большие суммы, поскольку и зрители и хозяева петухов имеют обыкновение биться об заклад; если кто-либо проиграет последнюю одежду, то оставляет театр в том же веселом расположении духа, в котором в него вошел.
26 января перенес я хронометры на корабль и приготовился отплыть завтра в Манилу, чтобы взять там сухарей и другие припасы. Губернатор прислал к нашему живописцу девочку из обитателей гор внутри острова для снятия с нее портрета. Эти горные жители в прежние времена были единственными обитателями Филиппинских островов, но с тех пор, как их вытеснили малаи, они ведут кочевую жизнь в горах, неохотно имеют общение с христианами и не хотят быть крещенными. 27-го в полдень мы выступили из Кавите и спустя несколько часов бросили якорь перед Манилой.
28-го нас посетил губернатор, которого мы горячо благодарили за его помощь, а когда он оставил "Рюрик", то салютовали ему пятнадцатью пушечными выстрелами. Герен, капитан французского корабля "Эглантин", изъявил желание следовать за мной до Зондского пролива, поскольку он не имел хронометров, без которых плавание в Китайском море опасно. Для этого я снабдил его нужными сигналами, и мы 29-го числа вместе оставили прекрасный и плодоносный о. Люсон.
3 февраля. Прекраснейшая погода и свежий NО-муссон благоприятствовали нашему плаванию; в 9 часов утра Пуло-Цапата[148] лежал прямо на W от нас в 14 милях. Вечером небо покрылось мрачными тучами, предвещавшими бурную ночь, и шквалы сделались настолько сильными, что мы часто убирали паруса. 6-го в 4 часа усмотрели мы на SW 25° Пуло-Аор[149] в 22 милях. "Эглантин" так отстал от нас, что мы должны были зарифить марсели и ожидать его целых четыре часа. Теперь я старался обойти с запада Магелланову мель и о. Гаспар[150], чтобы отсюда вступить в Гаспаров пролив, что казалось удобнее и безопаснее, нежели вход с востока, как это делают многие мореплаватели.
8-го в 6 часов пополудни мы пересекли экватор в долготе 106°51' в. Вправо от нас у самого горизонта усмотрен был корабль под парусами; когда он приблизился, я признал его по парусам и способу постройки за малайский разбойничий корабль. Вскоре я заметил, что неприятельское судно имело лучший ход, но, стараясь пересечь наш курс, держалось в некотором отдалении, вероятно намереваясь напасть на нас в темноте, ночью. Мне было известно, что жители островов Банка и Суматры крейсируют в этих странах на больших лодках, поднимающих до 300 человек, и нередко нападают на купеческие корабли, грабят их и умерщвляют экипаж. Некоторым из моих товарищей такое опасение казалось излишним, но я, нимало не медля, привел корабль в оборонительное состояние: пушки были заряжены картечью и ядрами, фитили заложены, весь экипаж вооружен саблями и огнестрельным оружием и расставлен по шканцам.
Когда наступила темнота, то двух матросов поставили на бушприт. Они ровно в восемь часов закричали: "Огонь!" Он был усмотрен в небольшом отдалении точно в той стороне, куда мы шли, но скоро исчез; я велел убрать несколько парусов, чтобы в случае нападения удобнее управлять кораблем. Мы медленно плыли вперед; господствовала глубочайшая тишина, которая внезапно была прервана криком: "Огонь! Огонь! Подле нас судно!" Я сам видел теперь огонь, который в ту же минуту исчез; несмотря на темноту, можно было хорошо видеть судно; если бы мы еще минуты две шли своим курсом, то последовал бы абордаж.
Твердо решив победить или умереть, я мгновенно велел повернуть правым бортом против неприятеля, который находился в двадцати саженях от нас, и сделать залп из пушек; на таком малом расстоянии ядра и картечь не могли не попасть в неприятеля, который, без сомнения, не ожидал этого; надо полагать, что ему причинено много вреда, так как, едва последовали выстрелы из пушек, он взял другой курс, и в продолжение некоторого времени слышны были еще крики. Таким образом избежали мы опасности, которая при меньшей осторожности могла бы нам стоить жизни; впрочем, и самая осторожность могла не спасти нас, если бы разбойники не показали огонь.
Когда капитан Герен, опять отставший от нас на полмили, услышал пушечную пальбу, то полагал, что мы попали на мель и даем сигнал бедствия; он повернул свой корабль, чтобы избежать такой же участи. Я дал сигнал, что желаю с ним переговорить; "Рюрик" лег в дрейф, пока "Эглантин" не подошел к нам; когда я рассказал ему о случившемся происшествии, мы продолжали свой курс.
9-го в 11 часов утра усмотрен был с салинга на StW о. Гаспар, а в полдень он находился на SW 8° в 37 милях. Наша долгота была по хронометрам 107°7'20'' в. Мы заметили сильное течение к SО. В 11 часов вечера мы обошли в темноте западную часть острова в 7 милях; в полночь, когда он лежал на N от нас в 8 милях, мы стали на якоре, поскольку ночью плавание между Пуло-Лит[151] и островом Банка опасно; "Эглантин" также бросил якорь. Глубина была 16 саженей, грунт - серый песок; течение к SO 1 1/2 мили в час. 10-го на рассвете мы снялись с якорей; дул свежий ветер от NW, но вскоре зашел к W; в полдень Гаспаров пролив находился уже позади, и мы плыли при слабом ветре к Зондскому проливу. Впоследствии я узнал, что год тому назад английский фрегат "Альсеста", на котором лорд Амгерст отправился посланником в Китай, на обратном пути претерпел крушение на неизвестной доныне мели, которая, как говорят, находится вблизи Пуло-Лит. Мы ее не заметили, так как северная часть Пуло-Лит казалась мне опасной, и я оставался в значительном от нее отдалении; мимо западной же оконечности проплыли мы так близко, что могли бы невооруженными глазами видеть людей на берегу.
12-го в 6 часов утра с марса была усмотрена гора на о. Суматра; в 7 часов она была ясно видна со шканцев на SW 12°, а спустя три часа мы увидели на SW 9° острова Двух Братьев[152]. В полдень прошли мы между островами Двух Братьев и Суматрою и направили свой курс к Зондскому проливу, но из-за наставшего безветрия должны были стать на якорь. 13-го мы при слабом береговом ветре тихо подвигались вперед. Когда около двух часов поднялся ветер, то я воспользовался им и достиг о. Цупфтен[153], где стал на якоре в двух милях от берегов Суматры.
Неподалеку от нас находился челнок, с которого люди весьма прилежно удили рыбу и с вниманием рассматривали нас; когда они, как будто нечаянно, к нам приблизились, я бросил им нож, который они приняли с поклоном. Они знаками старались объяснить, что привезут к нам с берега большое животное. Островитяне были худощавы и смуглы; на головах они имели большие соломенные шляпы, похожие на китайские; их одежда состояла из старых нанковых рубах. Челнок был долбленый и снабжен коромыслом. Спустя час островитяне воротились с громадной черепахой, которую они, положив на спину, привязали поперек челна; две обезьяны и несколько попугаев сидели на ней. Островитянин, которому я подарил нож, толковал, что черепаху, называемую ими "курпат", надо канатом втащить на корабль; два матроса с трудом смогли поднять это огромное животное, мясом которого весь экипаж питался два дня.
Когда черепаха была уже на палубе, полунагой островитянин взошел на "Рюрик", держа в руках небольшой сверток; не говоря ни слова, не делая ни малейшего движения, похожего на приветствие, он сел на палубу и начал развязывать свой узелок. Мы все окружили его в ожидании тех сокровищ, которые он нам покажет, но он вынул пару весьма ветхих шелковых шитых золотом панталон и надел их на себя; по окончании туалета он принял важный вид и старался мне объяснить, что он подарил эту черепаху, причем часто повторял слово: "презент". Я дал ему бисеру, ножей, ножниц и разных других мелочей; хотя эти вещи и нравились ему, но он не был ими совершенно удовлетворен.
Он желал получить пистолет, называя его весьма ясно, и порох, на его языке "белбедил"; когда же я ни того, ни другого не дал, то, казалось, он сожалел, что слишком поспешил подарить мне черепаху. Между тем прибыл еще один челнок с пятью людьми, один из которых немного говорил по-испански и по-английски; товар их также состоял из обезьян и черепах, которых они хотели отдавать только за пиастры, пистолеты и "белбедил"; когда им давали пиастр, то они исследовали по звуку, подлинно ли он серебряный. Мы купили несколько обезьян, между которыми одну ученые признавали за неизвестный доныне вид. Они уступили нам кур; вообще можно было бы сделать богатый запас продовольствия, если пробыть здесь несколько дней.
14-го на рассвете мы пустились в путь, и течение быстро привело нас к проливу. Я решил пройти между островами Цупфтен и скалой Стром[154]; мы проплыли здесь уже в 7 часов, но ветер ослабел, течение несло нас к близлежащей скале, наше положение было бы весьма опасно, если бы внезапно не поднялся свежий ветер. В 6 часов дня мы достигли пролива; я не ожидал более "Эглантин", который имел слишком тихий ход; так как теперь все опасности уже миновали, то я продолжал плавание без потери времени. 15-го вечером в 8 часов нам удалось проплыть через весь пролив.
16 февраля ветер дул постоянно от О и сделался свежим; я держал курс SW и SWtW. 2 марта при свежем пассатном ветре мы достигли широты 22°2' ю. и долготы 70°20' в. 4 марта в полночь мы пересекли Южный тропик, а 12-го находились в широте 29°19' ю. и долготе 46°34' в. Ветер поворотил к N; внезапная перемена температуры была весьма чувствительна: ветром наносило стужу, между тем как воздух был еще удушливо жаркий. 17 марта широта 32°40' ю., долгота 34°24' в. Сильный шквал от W принудил поспешно убрать паруса, чтобы не лишиться мачт; шел ливень, ужасный гром гремел прямо над нами, справа и слева молния ударяла в море.
Уверяют, что у мыса Доброй Надежды нередко случаются такие шквалы, которых мореплаватель должен опасаться, поскольку корабль при малейшей небрежности может погибнуть[155]. 27 марта в продолжение нескольких дней мы выдержали вблизи мыса сильные штормы от SW, а потом ветер зашел к О. По полуденному наблюдению мы нашли широту 35°18' ю. и долготу 22°56' в. Течение оказалось 72 мили к SW 66°, следовательно, по 3 мили в час[156]. 29-го, находясь в полдень в широте 34°55' ю. и долготе 20°56' в., мы усмотрели на NО 32° и NО 10° высокий берег, лежащий к востоку от мыса Лагулас [Игольного].
30-го в полдень мы обогнули мыс Доброй Надежды и направили курс вдоль берега к Столовой бухте. Ветер был слабый, и мы медленно приближались к проливу, ведущему между Тюленьим островом и Зеленым мысом[157] к Столовой бухте. Солнце уже закатилось, а мы еще не дошли до него; несмотря на темноту, я решил пройти им, хотя это было весьма трудно, поскольку я перед этим никогда здесь не бывал. Нам удалось исполнить свое предприятие, и мы в час ночи бросили якорь в Столовой бухте. Я счел себя счастливым, что прибыл сюда, потому что вслед за тем наступил такой жестокий шторм, что мы были вынуждены положить другой якорь и спустить стеньги.
Только 31-го на рассвете мы заметили, что остановились на якоре не перед городом[158], а в восточной части бухты, в 3 милях от города. Мне показалось странным, что мы все еще были подвержены шторму от S, между тем как перед городом было безветрие, а несколько далее дул даже легкий ветерок от N, совершенно противоположный; такое различие производится Столовой горой. К нам прибыл лоцман, мы снялись с якорей и едва прошли милю к W, как шторм утих, и северный ветер привел нас к городу, где мы стали на якорь между прочими кораблями.
Я немедленно поехал на берег, чтобы явиться к губернатору лорду Соммерсету, но его не застал, - он находился на даче и намеревался возвратиться только завтра.
1 апреля меня посетил капитан французского корвета "Урания" Фрейсине, совершающий путешествие для открытий. Вслед за тем я отправился к лорду Соммерсету, который просил посетить его на даче, стоящей в 5 милях от города. Столовая гора покрылась светлыми облаками, что было верным признаком близкого шторма, который уже вечером так усилился, что нельзя было попасть на корабли, хотя они стояли не далее 50 саженей от берега, и я должен был провести ночь на берегу.
2-го попасть на корабль было еще труднее, чем вчера; я отложил даже поездку к лорду Соммерсету, поскольку меня уверяли, что до его дачи при этом шторме никак нельзя доехать, так как последний поднимает на воздух огромные массы песка и даже маленькие камни. 3-го шторм свирепствовал еще сильнее, и никто не решался выходить на улицу. Шлюпка моя, находившаяся у берега, была унесена ветром и потерпела большое повреждение; несколько кораблей, стоявших в Столовой бухте, были сорваны с трех якорей. Этот шторм привел мне на память ураган, причинивший столько вреда[159], и я считал себя счастливым, что ночью вошел в бухту. Когда шторм, наконец, утих, то я отправился на корабль и нашел, что он повсюду занесен песком и от соленых водяных брызг как будто покрыт мелким хрусталем.
4-го погода опять была прекраснейшая; я посетил корвет "Уранию", и Фрейсине показал мне все свои инструменты и другие достопримечательности. Я имел удовольствие видеть молодую г-жу Фрейсине, сопровождавшую своего мужа; она, конечно, первая дама, которая участвует в путешествии для открытий. 5-го я наконец обедал у лорда Соммерсета на его прекрасной даче, на которой всюду видны плоды голландского трудолюбия. На следующий день я возвратился на "Рюрик", где застал Шамиссо, который ездил на Столовую гору и собрал там множество растений.
Налившись водой и запасшись свежими припасами, мы 8 апреля оставили Кап. 13-го находились в широте 30°39' ю. и долготе 14°27' в[160].
21-го. С начала нашего путешествия до нынешнего дня мы прошли, считая по Гринвичскому меридиану, от О к W 360° и в нашем счислении недоставало одного дня; поэтому я стал считать вместо 21-го числа 22-е и переименовал вторник на среду[161]. 24-го усмотрели мы о. Св. Елены в 50 милях на NW[162]. Я решил провести здесь один день, чтобы дать русскому комиссару[163] возможность отправить письма в С.-Петербург; для этого я под вечер приблизился к английскому военному бригу, крейсирующему здесь и строго осматривающему все корабли, намеревающиеся идти к о. Св. Елены. Офицер прибыл ко мне на корабль и, прежде чем войти в каюту, взвел курок спрятанного в рукаве пистолета; он советовал держаться ночью вблизи острова, чтобы они на рассвете могли донести по телеграфу о нашем прибытии, после чего мы можем отправиться в Джемстаун.
25-го я направил свой курс к SO оконечности острова, которую англичане по горе, имеющей вид сахарной головы, называют оконечностью Сахарной головы. Бриг делал сигналы, телеграф отвечал, и я никак не мог подумать, что пролетевшее над нами ядро было пущено в нас, поскольку вахтенный офицер дал мне разрешение идти к рейду; когда, несмотря на поднятый нами русский флаг, второе ядро пролетело между мачтами, я велел лечь в дрейф, чтобы ожидать объяснения. Вскоре явился лейтенант с линейного корабля "Конкерор" ("Завоеватель"), вызвался сам проводить нас к рейду, и был того мнения, что батарея не имела права по нас стрелять.
Мы смело двинулись вперед; в то же мгновение третье ядро просвистело над нашими головами; я опять велел лечь в дрейф, и офицер оставил нас с обещанием, что мы в 11 часов получим позволение идти на рейд$ но когда оно не было нам дано и в 12 часов, то я велел спустить флаг, поблагодарил пушечным выстрелом за благосклонный прием и отплыл, направив курс к о. Вознесения. Долгота этого острова определялась очень различно, я решил подойти к нему и определить долготу по моим хронометрам со всевозможной точностью.
30-го усмотрели мы о. Вознесения в 50 милях на NW 40°. В полдень мы были в 22 милях от него, обошли его восточную сторону, в половине 6-го часа его середина лежала прямо на W от нас, в полутора милях; хронометры показывали ее долготу 14°22'30'' з. Затем мы направили курс к экватору, который пересекли 6 мая в долготе 20°26' з. Течение, которое от самого о. Св. Елены уносило нас на SW, переменило сегодня свое направление на SO.
Мы простились с Южным полушарием и торжественно провели день, в который в последний раз пересекли экватор. 3 июня в 5 часов утра мы увидели Флорес, самый западный из Азорских островов, обошли его северную часть и направили курс к Английскому каналу [Ла-Маншу]; 16 июня вечером положили якорь перед городом Портсмутом[164]. Некоторые дела понудили меня отправиться в Лондон.
30 июня мы отплыли из Англии, останавливались на один день в Копенгагене, а 23 июля увидел я опять с неописуемыми чувствами город Ревель, который оставил три года назад, хотя с приятнейшими надеждами, но не без боязни; счастье благоприятствовало моему путешествию, и радость при виде любимого родного города обратилась в благодарственную молитву.
27 июля оставил я Ревель и 3 августа 1818 г. бросил якорь на Неве перед домом государственного канцлера, графа Николая Петровича Румянцева.
О. Е. Коцебу. ПУТЕШЕСТВИЕ ВОКРУГ СВЕТА НА ВОЕННОМ ШЛЮПЕ "ПРЕДПРИЯТИЕ" 1823-1826 гг.
Глава I. Плавание от Кронштадта до Портсмута
Побудительными причинами для отправления в дальнее путешествие военного судна были: доставка на Камчатку нужных для того края разных припасов и крейсирование около берегов, принадлежащих Российско-американской компании. Для этого начальник Морского штаба в ноябре 1822 г. предписал построить на Охтенской верфи 24-пушечный шлюп, который назван "Предприятие", а в январе 1823 г. я удостоился получить начальство над ним. Все сделанные нашими мореплавателями замечания относительно построения и внутреннего устройства судов, предназначаемых для дальних плаваний, были приняты во внимание при составлении чертежа шлюпа "Предприятие", построенного Корпуса корабельных инженеров подполковником Поповым.
22 мая, в присутствии начальника Морского штаба, генерал-интенданта и многих чиновников, шлюп "Предприятие" (на стапеле обшитый медью) спущен на воду.
Длина шлюпа по килю 130 фут., ширина без обшивки 34 фут., глубина интрюма 17 фут. В полном грузу: ахтерштевень 16 фут., форштевень 15 фут., полный груз 750 тонн.
На шлюпе "Предприятие" были:
офицеры:
Отто Коцебу, командир судна
лейтенанты:
Тимофей Кордюков Произведены во время путеше-
Николай Римский-Корсаков ствия в капитан-лейтенанты
Петр Бартшевич
Николай Пфейфер
мичманы:
Егор Екимов (произведен во время путешествия в лейтенанты).
Александр Моллер
Владимир Головнин
Граф Логин Гейден
Павел Чекин (ревизор судна).
Петр Муравьев
Степан Вукотич
Павел Моллер
Иеромонах Александро-Невской лавры Виктор
Доктора:
Иван Эшшольц
Генрих Зивальд
Астроном:
Вильгельм Прейс
Физик:
Эмиль Ленц[165]
Минералог:
Эраст Гофман
Штурманские помощники унтер-офицерского чина:
Федор Григорьев
Николай Екимов
Василий Симаков
Фельдшер 1-го класса
Дмитрий Васильев
Шкиперский помощник унтер-офицерского чина:
Петр Прижимов
За комиссара и баталера
Степан Дурынин
Флотских команд:
Боцман - 1
Квартирмейстеров - 7
Барабанщик - 1
Флейтщик - 1
Матросов 1-й статьи - 77
Корабельный десятник - 1
Слесарь - 1
Морской артиллерии:
Младший унтер-офицер - 1
Канониров - 3
Весь экипаж шлюпа состоял из 118 человек.
9 июня шлюп прибыл из Петербурга в Кронштадт, где без малейшего замедления начали готовить его к походу, причем, к общему нашему удовольствию, не встречалось ни в работах, ни в погрузке никакой остановки.
Вскоре после моего назначения в эту экспедицию государь император велел назначить еще фрегат для конвоирования судна Российско-американской компании, отправлявшегося в порт Новоархангельск, для крейсирования у компанейских берегов. Это обстоятельство позволило высшему морскому начальству, всегда заботящемуся о расширении географических познаний, назначить меня со шлюпом для новых открытий в Беринговом проливе и Тихом океане. Чтобы эта экспедиция исполнила свое дело с наибольшим успехом, контр-адмиралу Крузенштерну было поручено составить наставления, которые предписывали разъяснение некоторых неясностей и исправление многих определений прежних времен (впрочем, не запрещалось самостоятельно избирать пути, ведущие к новым открытиям). Ему предоставлен был и выбор ученых для экспедиции. По сношении его с Дерптским [Тартуским] университетом немедленно были определены на шлюп студенты по части астрономии, физики и минералогии, о которых профессора Струве, Паррот и Энгельгардт отозвались с отличной похвалой и для руководства которых сами составили превосходные правила.
Адмиралтейский департамент снабдил шлюп нужными картами, книгами и инструментами, а сверх этого Крузенштерну, принимавшему участие в снаряжении экспедиции, поручено было начальником Морского штаба заказать лучшим мастерам в Лондоне и Мюнхене астрономические и физические инструменты, которые шлюп должен был получить в Копенгагене и Портсмуте.
Мы имели карты Пурди, Арросмита, Горсбурга, карты Восточного океана адмирала Сарычева, новый атлас Южного моря контр-адмирала Крузенштерна и многие другие. В Кронштадте мы запаслись лучшей, хорошо приготовленной провизией на два с небольшим года; в Англии снабдились еще некоторыми продуктами, - словом, настолько хорошо обеспечили себя во всем потребном, что почти не оставалось более ничего желать.
Судя по таким приготовлениям, стоившим казне весьма значительных издержек, можно было полагать, что экспедиция для научных изысканий состоится, но последовала перемена, и цель путешествия была заменена первым назначением - т. е. шлюп отправлялся для доставления груза и для крейсерства[166]. Это новое распоряжение произошло оттого, что Российско-американская компания нашла излишним посылку судна в свои колонии, а при такой перемене и отправление другого военного судна для конвоя сделалось ненужным.
Такое положение, вероятно, оправдает меня в том, что для гидрографии не сделано столько, как было бы желательно, ибо для этого предоставлялось время, собственно, на одних только переходах в Камчатку и обратно в Европу. Такое внезапное изменение назначения нашей экспедиции произвело неприятное впечатление как на нас, так и на тех, кто усердно помогал нашему снаряжению.
14 июля шлюп находился еще в гавани; деятельностью находившихся под моим начальством офицеров он в самое короткое время был приведен в надлежащую готовность; недоставало только некоторой необходимой провизии, без которой мы никак не могли оставить Кронштадтский порт. В 7 часов утра гром пушек с крепости и стоявшей на рейде эскадры возвестил прибытие в Кронштадт государя императора. Он удостоил наш шлюп своим посещением и, найдя все в лучшем порядке и устройстве, изъявил мне и всем офицерам свое благоволение, а команде пожаловал по рублю на человека.
18-го числа, получив провизию, мы к вечеру вытянулись из гавани на большой рейд. 25-го числа нам был сделан депутатский смотр главным командиром Кронштадтского порта вице-адмиралом Моллером I. После этого не оставалось более ничего, как только при первом попутном ветре пуститься в предназначенный путь.
В 3 часа пополудни 28 июля подул от О желаемый ветер; не теряя времени, мы снялись с якоря и вступили под паруса. Не упоминая о разных переменах погоды и ветров, описание которых наводит на читателя только скуку, не принося никакой пользы, я начну тем, что 3 августа, достигнув северной оконечности Готланда, мы были встречены крепким западным ветром, который принудил нас остаться под одними зарифленными марселями. Волнение становилось час от часу все больше, и, наконец, началась настоящая буря. В это время мы имели случай испытать добрые качества нашего шлюпа, который, хотя и был перегружен, легко поднимался на валы и имел плавную и довольно спокойную качку, что составляет его особенное достоинство; прочное судно, имеющее хороший ход, доставляет капитану большую уверенность во всех его действиях и предприятиях.
На рассвете 8 августа мы встретились с эскадрой адмирала Крона[167], лежавшей в дрейфе под малыми парусами; мы салютовали ей девятью пушечными выстрелами, продолжая при попутном ветре плавание к западу. В полдень прошли в недальнем расстоянии о. Кристиансё, на крепости которого развевался датский флаг; я приказал салютовать семью выстрелами, нам ответили тем же.
10-го числа при восходе солнца мы увидели копенгагенские башни, а в 10 часов утра бросили якорь на рейде самого города Копенгагена, где мне нужно было принять присланный из Мюнхена для нашей экспедиции теодолит Рейхенбаха. Этот инструмент, сделанный с удивительной точностью, в продолжение нашего пути доставлял нам немалую пользу.
12 августа, окончив здесь дела, мы отправились в путь и в тот же день, пройдя Зунд, вошли в Каттегат; 13-го ночью, миновав мыс Скаген, выдержали сильную грозу. После нее несколько дней кряду довольно сильные противные ветры делали наше плавание настолько медленным, что нам не ранее 19-го числа удалось выбраться из Немецкого [Северного] моря и вступить в Английский канал [Ла-Манш]. И здесь ветер не благоприятствовал нам; в продолжение всего плавания по каналу до самого Портсмута мы должны были лавировать, имея почти беспрерывно густой туман. Наконец, утром 25-го числа мы достигли Портсмутского рейда.
Намереваясь обойти мыс Горн в лучшее для этого время года, я спешил окончить все, что надлежало исполнить в Англии, и потому на другой же день после нашего прибытия отправился в Лондон взять заказанные для экспедиции астрономические инструменты, а также купить некоторые морские карты и книги.
2 сентября я возвратился на шлюп, после чего при первом попутном ветре мы были готовы отправиться далее. В бытность нашу на Портсмутском рейде заходил туда фрегат "Проворный" под командой капитана Титова, посланный к о. Исландия. Титов, исполнив данные ему поручения, зашел в Англию. Узнав, что он отсюда отправится прямо в Россию, мы воспользовались этим приятным свиданием и в последний раз с берегов Европы известили о себе соотечественников и сослуживцев.
Глава II. Плавание от берегов Англии до Рио-Жанейро
Наконец, после долгого ожидания, 8 сентября в 4 часа пополудни при чистом небе подул ровный ветерок с севера, и мы немедленно оставили рейд; но плавание наше не имело желаемого успеха, ибо на другой же день утром, когда мы находились около мыса Портленд, небо покрылось тучами, ветер переменился, зайдя к SW, усиливался все более и более и превратился в жестокий шторм. При таких обстоятельствах держаться в ночное время в Английском канале было бы безрассудно, так как шлюп легко мог подвергнуться опасности; нужно было искать убежище. К счастью, мы имели отличного лоцмана, который, будучи уверен в своем искусстве и опытности, невзирая на густоту тумана и приближение ночи, решился вести нас обратно на Портсмутский рейд; чтобы достичь последнего прежде наступления сумерек, надлежало идти так называемым Нидельским проходом, который очень узок, окружен мелями и потому довольно опасен.
Вдруг недалеко от самого носа шлюпа открылась в тумане утесистая скала, у подошвы которой разбивался сильный бурун; близость ее, порывы ветра и быстрый ход судна угрожали нам несчастьем; но искусный лоцман, определив по ней, что мы находимся вблизи устья пролива и не теряя присутствия духа, схватился за руль и, поворотив шлюп, принудил его, так сказать, протереться мимо высокого, отвесно поднявшегося из воды утеса, который, казалось, висел над нашими головами. Обойдя безопасно эту скалу, образующую южную часть Нидельского прохода, мы находились на тихой воде. Шедшее за нами двухмачтовое судно, на котором, вероятно, не было искусного лоцмана, бросило на мель, и бурун залил его.
В 5 часов вечера мы положили якорь на Модер-банке. К ночи ветер задул с чрезвычайной силой, и мы были весьма рады, что находились в безопасности. Шторм, свирепствовавший два дня, к утру 11-го числа стих; подул умеренный ветерок от NW, позволивший нам опять вступить под паруса, но лишь только мы расстались с рейдом, как нас встретил противный западный ветер и принудил лавировать. Наконец, после многократных перемен ветра 16-го числа нам удалось выйти из Канала и удалиться на безопасное расстояние от берега.
Достигнув широты 47° с., мы выдержали сильный шторм от SW, в продолжение которого лежали под одними штормовыми стакселями; при этом вторично уверились в хороших морских качествах нашего шлюпа. Когда мы миновали широту мыса Финистер (мимо которого прошли в 90 милях), настала ясная погода, и воздух сделался приметно теплее; казалось, мы оставили за собою все неудобства плавания, обыкновенные в больших широтах в позднее время года. Отсюда я направил курс прямо к Канарским островам, имея намерение запастись там виноградным вином. С 25-го числа в широте 36° с. два дня мы имели совершенный штиль; вслед за тем подул свежий NО-ветер, который, вроде пассата, проводил нас до самого о. Тенериф.
В полдень 27 сентября по положению о. Сальважес, находившегося тогда на W от нас в 7 милях, мы удостоверились в точности долготы, показываемой нашими хронометрами. За два часа перед этим мы лишились одного матроса (Герасима Емельянова), который по своей неосторожности, при внезапном сильном шквале и пасмурной погоде, когда шлюп имел 10 узлов хода, упал за борт; о спасении его нельзя было и думать. Этот случай навеял уныние на весь экипаж; потеря на глазах таким образом товарища в самом начале путешествия казалась предзнаменованием будущих несчастий.
От о. Сальважес мы направили курс к северной оконечности о. Тенериф и при заходе солнца увидели в отдаленной синеве находящийся на нем Пик. В продолжение ночи, подойдя к N мысу Тенерифа, держались до рассвета под зарифленными парусами. Ночь была чрезвычайно беспокойная, черные тучи совершенно закрывали небо, а беспрерывные шквалы с проливным дождем сильно тревожили нас.
С наступлением дня мы увидели северный мыс о. Тенериф прямо на W в 20 милях, хотя по счислению он должен был находиться на S от нас на таком же расстоянии. Разность произошла от всегда бывающего здесь сильного течения к SO, которое может в ночное время подвергнуть опасности судно, не имеющее о нем сведения. Поставив все паруса, я приказал держать на северо-восточную оконечность острова; приблизясь к ней на две мили, мы начали править вдоль южного берега к городу Санта-Крус, обыкновенному пристанищу судов. Проходя северо-восточный мыс, заметили на его вершине телеграф, который безостановочно действовал.
В 10 часов утра мы были уже против Санта-Крус и, требуя лоцмана, при пушечном выстреле подняли гюйс на фор-брамстеньге. Не имея самых точных сведений об этом рейде, можно, становясь на якорь, подвергаться опасности, потому что здесь при очень большой глубине плохой грунт, а на некоторых местах лежат затонувшие якоря. Так как на наше требование не обращали никакого внимания, то я, зная, хотя и не в совершенстве (по прежним моим путешествиям), здешние места, решил идти на рейд без лоцмана.
При приближении к городу открылась во всем своем блеске покрытая снегом вершина Пика. Величественный вид его увеличивал желание всех наших ученых и офицеров пристать к этому любопытному острову, который они никогда еще не посещали; всякий надеялся скоро быть в городе и, от нетерпения надев на себя лучшее платье, наперед рассчитывал, как полезнее провести время на берегу. Вдруг все воздушные замки были разрушены пушечным ядром, пролетевшим мимо шлюпа с одной из крепостей.
После такого неприязненного и неожиданного приема мы легли в дрейф, предполагая, что из города прибудет кто-либо с объяснением, но вместо ожидаемого посланца ясно увидели, что на всех крепостях заряжали пушки, и канониры с фитилями в руках были готовы принять нас ядрами; мы, тотчас снявшись с дрейфа, отправились в путь. Таким образом, не запасясь нужным на Канарских островах, я решил идти к берегам Америки, в порт Рио-[де]-Жанейро, чтобы там снабдиться свежей провизией и дать отдых экипажу. Какая бы ни была причина того, что нас встретили столь неприязненным образом, во всяком случае поступок тенерифского губернатора безрассуден и не извинителен. Предположим, что нас сочли за неприятеля; но мог ли шлюп повредить городу, защищенному отличными крепостями, против которых многочисленный английский флот под начальством самого Нельсона, потерявшего здесь руку, ничего не мог сделать?
Отойдя несколько миль от города, мы увидели большое трехмачтовое судно, лавирующее с подветренной стороны острова к рейду. В надежде узнать от него причину неприязненного поступка, я приказал спуститься к судну. Но вскоре мы заметили, что оно спешило уклониться от встречи. Когда же для уведомления о нашем желании иметь переговор мы выпалили, тогда оно, подняв английский флаг, стало держать прямо на берег. Судя по постройке судна и одежде людей, в большом количестве находившихся на нем, оно было не английское. После этого я приказал лечь настоящим курсом, и мы, имея свежий пассат, пошли по 9 1/2 милb в час.
Со времени отбытия нашего от Канарских островов мы со свежим пассатом быстро шли вперед, не встречая ничего особенно важного. В 6 часов утра 1 октября мы достигли широты о. Св. Антония в расстоянии 45 миль от него, но из-за пасмурности, в которой он по большей части скрывается, не могли его видеть. Отсюда я держал прямо на S, чтобы кратчайшим путем пройти полосу переменных ветров и потом с юго-восточным пассатом пересечь экватор.
8-го числа, достигнув широты 21°51' с., мы потеряли NО-пассат, который сменили легкие ветерки с юга и юго-запада, штили и сильнейшие шквалы с частыми проливными дождями. Хотя мы старались пользоваться всякой переменой ветра и даже самым кратковременным маловетрием, чтобы безостановочно подвигаться к югу, при всех усилиях удалось нам войти в юго-восточный пассат не ранее 18 октября, когда достигли широты 3°53' с., долготы 19°56' з. 21-го числа в 3 часа пополудни в долготе 25°20' з. мы пересекли экватор и справили обыкновенный в этом случае морской праздник.
От экватора путь наш вел к мысу Фрио, который 1 ноября в 8 часов утра мы увидели прямо на N в 10 милях. Хотя он высок, но пасмурность не позволила усмотреть его прежде. При этом с удовольствием убедился я в верности наших хронометров. В два часа пополудни открылся вход в губу Рио-Жанейро, который хорошо заметен по горе, образующей западную часть его и имеющей вид наклонной сахарной головы. Наставшее безветрие лишило нас удовольствия войти сегодня же в губу, и мы, пройдя в 6 часов вечера острова "Мать и дочь", вынуждены были бросить якорь перед входом.
Утром 2 ноября к нам приехал лоц-директор, человек пожилой, весьма тучный и без всякого образования. Он, рекомендуя себя, вспомнил о своем высоком происхождении и объявил, что славный род его происходит по прямой линии от того самого Васко да Гамы, который первым обошел мыс Доброй Надежды. Между тем мы снялись с якоря и при противном ветре, но попутном течении начали лавировать к рейду. Васко, хотя и не достиг славы своих предков, по крайней мере на деле доказал, что он хороший лоцман, и к полудню благополучно привел шлюп на рейд, где мы против города, на глубине 20 сажен, грунт - ил, стали фертоинг. На рейде нашли один фрегат под бразильским флагом, три английских, два французских и множество купеческих судов.
Лишь только мы успели положить якорь, как тотчас явился к нам помощник российского консула Кильхен, который обещал в самом кратчайшем времени снабдить шлюп всем нужным для продолжения пути. Так как не было возможности ранее четырех недель вступить под паруса, то я желал употребить это время на определения астрономическими наблюдениями долготы и широты порта, а также на наблюдения над маятником. Кильхен отвел весьма удобное для таких занятий место, находящееся в местечке Бото-фого, которое, кроме подобных выгод, имеет самые романтические окрестности. На другой день, оставив шлюп в распоряжение старшему лейтенанту Кордюкову, я с астрономом Прейсом перебрался на берег. В книге о путешествии капитана Головнина на шлюпе "Камчатка" порт Рио-Жанейро, как и все посещенные им места, описан с большой подробностью, так что новое описание этих мест было бы только повторением уже сказанного; поэтому я о них совершенно умалчиваю.
Деятельностью лейтенанта Кордюкова к 27 ноября все работы на шлюпе были окончены, купленная Кильхеном провизия (ром, вино, сахарный песок и сарачинское пшено) находилась на месте, ход наших хронометров поверен, и все наблюдения, которые мы предполагали сделать, были кончены, почему я сегодня же перебрался на шлюп, чтобы при первом благоприятном ветре отправиться в путь. В Бото-фого близ дома Кильхена, где производились наблюдения, определены: широта 22°56'55'' ю., долгота по 300 расстояниям Луны от Солнца, средняя из всех наблюдений 43°7'32'' з., склонение компаса 3°15' О. По моим наблюдениям оказалось, что хронометры показали разность долгот мыса Фрио и Бото-фого 1°6'20''; если взять за основание найденную мною долготу в Бото-фого, то долгота мыса Фрио должна быть 42°1'12'' з. (по наблюдениям французского адмирала Русена долгота мыса Фрио 42°3'27'' з.).
Глава III. Плавание от Рио-Жанейро до Консепсьон
В 5 часов утра 28 ноября при слабом ветре от N и попутном течении мы снялись о якоря, но из-за наставшего штиля были вынуждены буксироваться. Англичане были столь вежливы, что по приказу своего адмирала прислали к нам со всей эскадры гребные суда, с помощью которых мы буксировались из губы. Противное течение и продолжающееся безветрие принудили нас в полдень у самого входа бросить якорь. Это место из-за крутой зыби, которая довольно часто бывает с моря, особенно во время переменного течения, опасно для судов; наш шлюп качало так сильно, что он едва не черпал бортами. Весьма благоразумно поступит тот, кто для выхода и входа в эту губу выберет благоприятный ветер, иначе в самом узком месте, где течение бывает очень быстрым, легко может подвергнуться несчастью.
Мы определили на якорном месте широту 22°57' ю., долготу 43°3'39'' з. и взяли этот пункт за отшедший. В 10 часов вечера с берега подул свежий ветерок, которым мы тотчас воспользовались, благополучно вышли в открытое море и легли на румб StW. С ровным попутным ветром от ОtN мы достигли широты 39° ю., не встретив на пути ничего достойного примечания; отсюда ветры начали дуть свежее с сильными шквалами с разных направлений; воздух сделался чувствительно холоднее, и начали показываться альбатросы и киты. Находясь в широте реки Ла-Платы, в 200 милях от нее мы заметили течение 33 мили в сутки на SW 56°.
В широте 47° ю. мы выдержали сильный шторм с юга, продолжавшийся почти двое суток. В это время развело чрезвычайно сильное волнение. После шторма дули умеренные ветры, большей частью из NW-четверти, с которыми мы прошли параллель Фолклендских островов, не видав их.
Находясь между ними и Патагонским берегом, мы видели множество птиц. В полдень 22 декабря мимо нас прошло с юга китоловное трехмачтовое судно под американским флагом[168]. Американцы больше других народов занимаются ловлею китов около мыса Горн и при отправлении к нему обыкновенно высаживают на Фолклендские острова партию людей для этого же промысла и для ловли других морских зверей.
В 7 часов утра 23-го числа при довольно ясной погоде мы увидели землю Штатов, а в полдень находились от мыса Сан-Жуан на NО 39°, в 42 милях; на другой день, обогнув его, мы в полдень были прямо на О от него в 10 милях. Поверив здесь наши хронометры, которые показали долготу этого мыса довольно сходно с определенной Куком, мы направили путь к западу вдоль берега так, чтобы пройти в виду мыса Горн. Плавание в малом расстоянии от земли Штатов в летнее время бывает сопряжено со значительными выгодами, потому что близ берегов большей частью господствуют восточные ветры, а при удалении на малое расстояние к югу встречается в то же время западный ветер.
В полдень, в самый праздник Рождества, мы ясно видели на W в 25 милях мыс Горн, который нам показался довольно высоким, круглым холмом. Здесь ветер стих, мы подвигались вперед весьма медленно и заметили довольно сильное течение к северу. Находясь почти беспрерывно в виду берега, мы на другой день в 5 часов вечера прошли меридиан мыса Горн в 20 милях от него. Продолжая при SO-ветре плавание к западу, в 8 часов вечера мы увидели островки Диего-Рамирес; эти голые довольно высокие каменистые островки служат пристанищем только птицам. Тихие ветры удерживали нас вблизи этих островков, которые мы потеряли из виду 28-го числа; в то же время увидели на горизонте трехмачтовое судно, лавирующее к О. Отдалясь несколько к западу от мыса Горн, мы вскоре встретили W-ветры, иногда с довольно сильными шквалами, и вынуждены были дойти до широты 59°33 ю.; долгота по хронометрам оказалась 76°30' з. Термометр в полдень показывал только 4° тепла [5 °С].
В первый день нового 1824 г. вдруг задул с юга свежий ветер, и мы пошли к северу по 11 узлов. 5-го числа, достигнув широты мыса Виктория, следовательно, обогнув всю Огненную Землю, мы имели право поздравить себя с выходом из границ грозного мыса Горн и с достижением Южного моря[169], совершив плавание от земли Штатов досюда в 11 дней. Отсюда мы направили путь к берегам Чили, где местом отдыха я выбрал Консепсьон.
Проделав плавание при пасмурной погоде, по большей части при западных ветрах, и не встретя на пути ничего достопримечательного, 15 января в 4 часа дня мы увидели берег близ о. Св. Марии, а на следующий день в 6 часов утра открылись окрестности залива Консепсьон. В полдень мы обогнули северную оконечность о. Кирикино, лежащего при входе в залив; так как ветер был слишком тих, то, не дойдя нескольких миль до места, где обыкновенно останавливаются суда, мы в 8 часов вечера бросили якорь на глубине 11 сажен, грунт - жидкий ил. Вход в этот залив так прост, что не требует объяснений; при хорошей карте можно войти в него без малейшего затруднения.
В 11 часов ночи с приближавшейся к нам шлюпки еще издали спрашивали, сперва на испанском, а потом на английском языке: кто мы и откуда пришли; на наш ответ: "Русские, друзья" - шлюпка пристала к борту, и бывший на ней офицер с трепетом взошел на шканцы; он от робости едва мог отвечать на заданные ему вопросы. Наконец, удостоверясь, что мы действительно русские и не имеем злых намерений, он объяснил, что причиною его робости был недавно распространившийся у них слух, будто близ Консепсьон крейсирует испанский фрегат[170]. Этот офицер был англичанин, находившийся на чилийской службе лейтенантом на корвете, стоявшем на якоре против местечка Талкагуано. После опроса он спокойно отправился и просил поднять на фор-брам-стеньге фонарь как знак, что судно дружественной нации.
В 6 часов утра на следующий день я послал на берег офицера (лейтенанта Римского-Корсакова), чтобы уведомить коменданта в Талкагуано о нашем прибытии и просить позволения запастись живностью и водою. Офицер был принят весьма ласково и, получив удовлетворительный ответ, вскоре возвратился на шлюп и привез с собою лоцмана. Мы тотчас вступили под паруса и лавируя достигли местечка Талкагуано, где в исходе одного часа пополудни в расстоянии менее версты от селения стали фертоинг, на глубине 5 1/2 сажен, грунт - жидкий ил. На рейде мы увидели военный чилийский корвет "Волтер" под командой англичанина капитана Симеона и два трехмачтовых английских китоловных судна. Довольно трудный переход от Рио-Жанейро до Консепсьон мы совершили в 50 дней и в продолжение его больных на шлюпе не имели.
Вскоре после полудня я отправился на берег к коменданту. Он принял меня весьма ласково и, между прочим, уведомил о приезде президента Чилийской республики Фрейре; желая увидеться с ним, я решил на другой день отправиться в город Консепсьон. С наступлением дня 18 января я поехал на берег и, сев на приготовленную мне верховую лошадь (обыкновенный способ езды здешних жителей), отправился в Консепсьон. Через два часа довольно скорой езды я был уже на месте и тотчас объявил о своем желании посетить президента; он принял меня в полном мундире в присутствии главнейших своих чиновников. При этом был соблюден самый строгий испанский этикет. Впрочем, несмотря на все обрядные приличия, сопровождаемые обыкновенно сухостью и принужденностью, президент был отменно благосклонен, ласков и выразил готовность помочь нам во всех нуждах.
Город Консепсьон, лежащий в 7 милях от селения Талкагуано, построен при устье величественной реки Биобио. Сравнивая настоящее состояние его с тем, которое было в 1815 г., я едва мог верить своим глазам. Здесь междоусобие отмечено опустошением: дома разрушены до основания, большая часть города превращена в развалины, живописные окрестности обезображены; обитатели, приученные самой природой к изобилию, повержены в совершенную нищету. Эта перемена произошла в 1816 г., когда генерал Мартин переправился с войсками через Кордильеры из Буэнос-Айреса. Вступив в Чили и соединясь с недовольными испанским правлением, он выгнал приверженцев Испании и образовал здесь республику, нынешний глава которой Фрейре - один из отличнейших воинов. Он имеет от роду 40 лет, родился в селении Талкагуано от родителей среднего состояния.
Я остановился в доме довольно богатого купца Миндебуро, с которым познакомился во время прежнего моего здесь пребывания; он прилагал всевозможное старание угостить меня лучшим образом. На другой день утром, поблагодарив хозяина за прием, я отправился обратно в Талкагуано. Прибыв на шлюп, я тотчас приказал свезти на берег маятник, хронометры и прочие астрономические инструменты. Миндебуро уступил свой дом в Талкагуано; это весьма удобный дом, тот самый, в котором Лаперуз во время своего пребывания здесь делал все наблюдения. Таким образом, работы у нас разделились надвое: на шлюпе производились разные починки и поправки, которые были необходимы после совершенного плавания вокруг мыса Горн, а на берегу мы не упускали ни одного удобного случая для астрономических наблюдений.
Селение Талкагуано пострадало от междоусобной войны не менее города Консепсьон и похоже теперь на разоренную деревню; состоит не более как из 50 без всякого порядка выстроенных домов, большая часть которых в один этаж и мало отличается от сараев; жители доведены до крайней бедности. Единственная в этом обширном порту батарея, которая должна защищать его с моря, вооружена только шестью пушками с такими гнилыми станками, что они непременно распадутся при первом выстреле. Впрочем, Фрейре в разговоре сказал мне, что намеревается укрепить Талкагуано надлежащим образом, завести там адмиралтейство и сделать эту гавань средоточием всей чилийской торговли. План весьма благоразумный и, если будет приведен в исполнение, принесет краю большие выгоды. Залив Консепсьон во всех отношениях один из прекраснейших не только в Чили, но и во всем свете. Здесь можно найти безопасное для судов место. Теперь вся торговля стекается в Вальпараисо, где порт с севера совершенно открыт, почему там почти ежегодно случаются несчастья и даже крушения судов.
В тот самый день, когда мы вошли в залив, в Талкагуано прибыл батальон гренадерского полка, хорошо обмундированный на французский покрой, а некоторые другие полки высадились на о. Кирикино и расположились там лагерем. Войска, которых не более трех тысяч, назначены были для завоевания о. Чилое под предводительством самого президента республики Фрейре. После мы узнали, что экспедиция не имела желаемого успеха; испанцы, отразив их, принудили оставить остров со значительными потерями.
Во время нашего пребывания в Талкагуано при пушечной пальбе и с великою церемонией была обнародована новая конституция, которая немногими принята с восторгом, а большей частью с негодованием; надо сказать, что здесь мало людей, которые в состоянии судить, какое узаконение клонится ко благу или ко вреду их отечества; всякое постановление, которое не приносит в то же мгновение выгод, отвергается этим недальновидным народом. В чилийской конституции статья, касающаяся религии, мне показалась весьма неблагоразумной и вредной в стране, которая только что положила начало своей независимости. В Чили свободно исповедуется одна римско-католическая вера; всякому другому вероисповеданию запрещается отправлять свое богослужение, и кто не признает Папы главою, тот не имеет права ни на какое место на службе республики.
Я выхлопотал позволение минералогу, физику и доктору Эшшольцу объездить губу Консепсьон и осмотреть в ней все достопримечательное. Хотя жители Талкагуано всегда принимали нас очень ласково и дружелюбно, но по свойственной чилийцам недоверчивости составилась партия, которая воображала, что мы присланы разведать силы и слабые стороны республики, чтобы впоследствии русский флот, соединясь с испанским, мог легче завладеть ею; сам Фрейре не совсем доверял нам и под разными предлогами отказал в позволении нашему минералогу осмотреть горы, которые, как все утверждают, содержат в себе богатые золотые залежи.
Во все наше пребывание здесь погода стояла ясная, ветры дули умеренные, большей частью от SW; дождь шел один раз. Вообще в летнее время он идет весьма редко, грома и молнии не бывает никогда; землетрясения случаются нередко; климат самый умеренный и здоровый; большая часть людей доживает до глубокой старости; заразных болезней совсем не знают.
Наш шлюп часто посещали любопытные, в числе которых был также коренной житель, ближайший арауканский начальник, со всеми старшинами и дочерью. Они среднего роста, крепкого сложения, смуглолицы, волосы жесткие и черные, черты лица довольно приятные, выражающие сметливость и веселость; их одежда состоит из четырехугольного куска ими самими изготовленной шерстяной ткани; в середине него прорезана дыра, просунув голову в которую, надевают, как епанчу, на плечи и покрывают ею тело до колен. Одежду эту называют "понхо", она удобна при верховой езде, и ее употребляют все здешние испанцы. Арауканцы живут по южную сторону реки Биобио и занимают Кордильерские горы.
В смутное время в Чили они сделались смелее прежнего, так что переезд через Кордильеры и даже из одного города в другой без значительного конвоя сопряжен с опасностями. Дикари искусно ездят верхом и нападают на бессильных с большим проворством, грабят, сопротивляющихся убивают и, овладев имуществом, исчезают. Два года тому назад селение Талкагуано и самый город Консепсьон были разграблены этими наездниками.
Чили с севера ограничено рекой Атакама, с востока Кордильерами, с юга мысом Горн и с запада Южным океаном. Все пространство между Атакамой и Вальдивией плодороднейшее и обильнейшее на земном шаре; все растения, как европейские, так и других стран света, здесь очень легко принимаются и размножаются. При разумном хозяйствовании этот край может в короткое время достигнуть цветущего состояния, но это дотоле будет невозможно, доколе не переродятся нынешние чилийские испанцы, беспечность и лень которых доходят до невероятной степени; они во всем, что разумеется под именем просвещения, так далеко отстали от европейцев, что без появления правителя, подобного Петру Великому, нельзя ожидать большого успеха. Меня и офицеров несколько раз приглашали в здешние собрания, а перед отъездом и мы устроили на шлюпе прощальный бал, которым все здешние жители остались чрезвычайно довольны.
2 февраля мы перевезли с берега хронометры и все астрономические инструменты и были совершенно готовы на завтра вступить под паруса. Из часто повторяемых на берегу наблюдений выведены следующие определения: широта дома Миндебуро 36°42'25'' ю., долгота 73°13'30'' з. Склонение компаса 14°0' О. Термометр показывал все время от 15 до 17° тепла [18,75-21,25 °С].
Глава IV. Плавание от берегов Чили до о. Отагейти
В 5 часов утра 3 февраля, когда мы готовились сниматься с якоря, на шлюп приехал Миндебуро с неизвестным испанцем и объявил наедине, что при самом выходе из залива, у о. Кирикино, стоят на якоре чилийские фрегат и корвет, которые два дня тому назад пришли из Вальпараисо и имеют распоряжение задержать нас. Поблагодарив Миндебуро за его дружбу, мы поставили все паруса и пошли из залива. Подходя к о. Кирикино, действительно увидели близ него два больших трехмачтовых судна, стоящих на якоре. Ветер дул довольно свежий и попутный. Когда мы приблизились к судам, они сделали по одному выстрелу, снялись с якоря и начали держать наперерез нашего курса. Такие их действия в самом деле казались подозрительными; поэтому я приказал убрать несколько парусов, чтобы при невозможности избежать сражения удобнее управлять шлюпом; команда была поставлена в боевой порядок, пушки заряжены ядрами и картечью.
Приготовившись таким образом, мы продолжали идти прежним курсом. Наконец, фрегат и корвет прошли у нас на ветре перед носом на довольно близком расстоянии и, вероятно, увидев нашу готовность сопротивляться, не решились нас задерживать. После этого мы поставили все паруса и вскоре потеряли из вида оба судна. В половине 8-го часа мы прошли траверз NО-оконечности Кирикино и, взяв этот пункт за отшедший, легли на NWtN.
Желая исследовать положение некоторых из Низменных островов [Паумоту], я выбрал путь к ним между параллелями 16° и 15° ю. ш., по которому никто из предшествовавших мореходов не совершал плавание. Для исполнения этого наш курс уклонялся к северу; плавание было так быстро, что в трое суток мы прошли 660 миль.
В полдень 17-го февраля мы находились в широте 18°24' ю., долготе по хронометрам 105°9' з. Этот день ознаменован несчастным случаем: при прекраснейшей погоде, когда шлюп покоился на воде, посреди общего удовольствия и веселья, один из наших матросов (18-го Флотского экипажа Иван Палкин), влезая на марс, с половины фоковых вант упал за борт, и вероятно при падении так ушибся, что потерял чувство и мгновенно утонул. Этот матрос был один из самых проворных и во время сильных ветров всегда отличался своей работой наверху. Кто в состоянии избежать воли Провидения? Оно часто кладет предел человеческой жизни там, где нет никакой опасности.
В полдень 26-го по наблюдению мы были в широте 16°27' ю., долготе по хронометрам 129°24' з. Два дня тому назад мы лишились ясной погоды и ровного пассата; часто находили сильные шквалы с дождем, а 26-го вечером над нами разразилась гроза с проливным дождем, с сильными порывами ветра с противоположных сторон; казалось, каждый удар молнии имел целью наш шлюп, но мы остались невредимы. Четверо суток продолжалась такая ужаснейшая погода.
Трудно объяснить причину этого необыкновенного явления в таком отдалении от высоких берегов, но я думаю, что такая погода свойственна здесь этому времени года, ибо в 1816 г. на бриге "Рюрик" я претерпел здесь подобную грозу, а вместо пассата ветер тогда дул несколько дней кряду с запада. Мы теперь находились недалеко от архипелага Низменных островов. Некоторые полагали, что низкие коралловые острова не в состоянии производить столько испарений, чтоб иметь влияние на атмосферу, но мне кажется, что испытанную нами перемену в погоде можно приписать только одним Низменным островам, образующим архипелаг.
Как только опять настала обыкновенная между тропиками погода, сделалось очень жарко; термометр показывал днем и ночью 24° тепла [30 °С], однако весь экипаж был совершенно здоров.
В 6 часов вечера 2 марта, когда мы находились по счислению в широте 15°5' ю., долготе 139°40' з., часовой с салинга усмотрел на WSW берег; я тотчас приказал держать к нему. Мы успели еще до захода солнца подойти к острову; его низменный берег опушен густым лесом, он имеет лагуну, подобно прочим коралловым островам, в страну которых мы теперь вступили. В продолжение ночи мы держали шлюп под малыми парусами на ветре вблизи острова, а в 4 часа утра спустились к нему и начали брать пеленги для положения острова на карту. Приблизясь к берегу, мы увидели вооруженных дубинами островитян, которые расхаживали между множеством растущих здесь кокосовых пальм.
В разных местах были разведены большие огни. В лагуне показалась лодка под парусами, но к нам никто не являлся, хотя в полдень мы находились менее одной мили от подветренной стороны острова. Обойдя его почти кругом на расстоянии 1 1/2 мили, мы в полдень привели северную оконечность прямо на О и воспользовались ясностью неба для определения широты острова.
Остров вытянут с ОNО нa WSW на 4 мили. Имея причины полагать, что до сего времени он не усмотрен ни одним мореплавателем, я назвал его по имени нашего шлюпа островом "Предприятие"[171]. Астрономическими наблюдениями найдена: широта середины острова "Предприятие" 15°58'18'' ю., долгота 140°11'30'' з. Склонение компаса 4°0' О.
Эта и все следующие долготы показаны исправленные на погрешность хронометров, найденную на о. Отагейти [Таити], где оказалось, что хронометры показывали долготу менее истинной на 6'50''; эта величина прибавлена ко всем прежде определенным долготам[172].
Окончив к полудню описание о. "Предприятие", я приказал поставить все паруса, и мы легли на W, чтобы подойти к о. Аракчеева, открытому капитаном Беллинсгаузеном в 1819 г.[173]. Так как он лежит почти в одной широте с о. "Предприятие" при небольшой разности долготы, то, сомневаясь в нашем открытии, я подозревал, не считаем ли мы за два один и тот же остров, но к четырем часам был усмотрен с салинга берег на WNtW, а перед самым заходом солнца, достигнув его, мы уверились, что видим о. Аракчеева, который во всем подобен о. "Предприятие".
По наблюдениям капитана Беллинсгаузена широта этого острова 15°51' ю., долгота 140°52' з.
По нашим определениям, выведенным от полудня, остров лежит в широте 15°51'20'' ю., долготе 140°50'50'' з.
После захода солнца я приказал держать NNW, чтобы войти в параллель 15°30' ю. и по ней продолжать плавание к западу. В 8-м часу утра 4 марта с салинга увидели на SSW северную оконечность группы островов Волхонского [Такуме], также открытой капитаном Беллинсгаузеном, и, когда она находилась на S в 7 милях, наши хронометры показали ее долготу 142°2'38'' з.; по наблюдению капитана Беллинсгаузена она лежит в долготе 142°7'42'' з.
Пройдя эти острова, мы направили курс к W; погода стояла по-прежнему довольно хорошая, но ветер по большей части был так тих, что мы едва подавались вперед. С рассветом 8 марта увидели о. Румянцева, открытый в 1816 г. бригом "Рюрик". При маловетрии мы приблизились к острову и, когда он находился на S от нас, нашли долготу по хронометрам 144°34'06'' з. В то же время были взяты расстояния между Луною и Солнцем; выведенная долгота острова оказалась 144°24' з.; по моему определению на "Рюрике" он лежит в долготе 144°28' з.
Отсюда я взял курс на WtN, намереваясь прийти к о. Спиридова, чтобы удостовериться, не составляет ли он один из южных островов Короля Георга. В 4 часа пополудни увидели с салинга на W и NW низменный берег, который в 6 часов был уже ясно видим со шканцев. Мы находились по счислению в широте 14°41'36'' ю., долготе по хронометрам 144°55' з. Когда о. Спиридова лежал прямо на W от нас не далее 6 миль, тогда с салинга была видна южная часть другого острова на N, а между ними был замечен пролив. В сумерки мы легли в дрейф, предполагая на другое утро заняться исследованием этих островов.
В продолжение ночи мы штилевали, а с рассветом ветер задул от NW; мы заметили, что течением нас унесло к югу от берегов, которых при совершенно противном ветре можно было достичь только лавированием. Отсюда ветер совершенно изменил нам, непрерывно переходя с севера через запад на юг и обратно; иногда находили сильные шквалы, сопровождаемые грозами и проливным дождем. Такая непостоянная погода не позволяла следовать избранным путем, который мог вести нас к новым открытиям; наш путь отклонялся к SW. Перед полуднем 9-го числа небо прояснилось; мы по наблюдению находились в широте 15°5' ю., долготе но хронометрам 144°57' з. Продолжая плавание на SW, мы в 3 часа пополудни увидели с салинга по курсу берег.
Подойдя к острову на 2 мили и держа вдоль него к западу, мы нашли, что длина его с О на W составляет 10 миль, ширина 4 мили; в середине находится лагуна, весь берег порос мелким густым кустарником - пристанищем одних только птиц. Широта середины острова 15°27' ю., долгота 145°31'12'' з.
Судя по карте Низменных островов, составленной контр-адмиралом Крузенштерном, этот остров, кажется, Карльсгоф, который открыт в 1722 г. Роггевейном и после того не опознан ни одним мореплавателем. Его положение на всех картах показывается различно, а некоторые географы считали его несуществующим[174]. В 6 часов вечера мы прошли западную часть о. Карльсгоф и продолжали путь к W. Мы находились в самом центре опасного архипелага, где в ночное время надо быть особенно осторожным; поэтому, как только стало темнеть, я приказал убавить парусов, и мы лавировали короткими галсами, чтобы только удержать свое место.
Ночь была так же неприятна, как и опасна: вскоре после захода солнца небо покрылось темными тучами, гром раздавался над нами, молния сверкала со всех сторон; дождь лил, как будто целое озеро обрушилось на нас; внезапные порывы ветра беспокоили со всех направлений; темнота была такая, что на шлюпе невозможно было различить близкие предметы. При столь дурной погоде, во мраке ночи, тесно окруженный низменными коралловыми островами, шлюп находился в довольно опасном положении. Я всю ночь не сходил со шканцев и, не имея возможности ничего предпринять, с нетерпением ожидал рассвета.
Вместе с появлением первых лучей солнца 10 марта задул ровный ветерок с севера и рассеял грозовые тучи, настала ясная погода. Мы поставили все паруса и держали к W, чтобы прийти к восточному берегу острова первого Пализера. В путешествии на "Рюрике" я осмотрел только северную часть его, а теперь желал исследовать южную. В 8 часов утра мы прямо по нашему курсу увидели желаемый берег; подойдя к южной оконечности Пализера, заметили коралловый риф, простирающийся на WtN на 10 миль; в конце его находятся два маленьких острова. Судя но словам Кука, я полагаю, что он, будучи на далеком расстоянии от этих островков, принял их за южную часть отдельной группы и назвал четвертым Пализером, которых, по моему мнению, существует только три.
В полдень, находясь по наблюдению в широте 15°42'19'' ю., долготе 146°21'6'' з., мы еще видели те маленькие острова, которые лежат на конце рифа, сама же южная оконечность первого Пализера совершенно скрылась. Итак, смотря из отдаления на эти островки, и мы приняли бы их за часть отдельной группы, если бы прежде не подходили к ним так близко, что могли ясно рассмотреть их соединение рифом с прочими островами. В это же самое время с салинга были видны второй Пализер на SO, а третий на SWtW. В 6 часов вечера мы находились близ восточной оконечности третьего Пализера, а с марса увидели о. Грейга [Ниау], открытый капитаном Беллинсгаузеном. Нами найдено, что южная оконечность первого Пализера лежит в широте 15°34'25'' ю., долготе 146°6'49'' з.; широта маленького острова на конце рифа 15°30'15'' ю., долгота 146°20'50'' з.; широта восточной оконечности третьего Пализера 15°44'52'' ю., долгота 146°28'2'' з.
К вечеру вдруг заштилело, и небо опять покрылось облаками; течение начало прижимать нас к рифу; когда совершенно смерклось, мы слышали шум сильного буруна, который становился все ближе и слышнее. Вдруг, предшествуемый громом, нашел с берега шквал и скоро освободил нас от неприятной музыки буруна. Мы взяли такое направление, чтобы пройти между о. Грейга и третьим Пализером. Всю ночь продолжалась сильная гроза и проливной дождь; мы спокойно их сносили, избавившись от опасности. Когда солнце появилось на горизонте, мы не видели берегов.
Погода была прекрасная, и только в той стороне, где находились Низменные острова, висели черные тучи и продолжалась гроза. Это служит новым доказательством моего предположения, что Низменные острова - единственная причина такой погоды в это время года. SO-пассат нам благоприятствовал, мы направили путь к мысу Венеры на о. Отагейти, чтобы там поверить хронометры, посредством которых определены все долготы в Низменном архипелаге.
С рассветом 12 марта мы вошли в широту 16°57' ю., долготу 148°47' з. и при весьма ясной погоде увидели на SW о. Отагейти. Когда мы находились в 65 милях от мыса Венеры, берег казался состоящим из высоких холмов, между которыми один, в виде сахарной головы, значительно превышал прочие. Штили и тихие ветры чрезвычайно замедлили наше приближение к Отагейти; наконец, утром 14 марта задул постоянный SO-ветер, который быстро привел нас к мысу Венеры. Когда мы близко подошли к нему, навстречу на лодке выехал англичанин, исполняющий в Матавайском заливе обязанности лоцмана. Приняв его на шлюп, мы прошли в залив и, обогнув банку Дельфин с южной стороны, бросили в 3 часа пополудни якорь против селения, в полуверсте от берега, на глубине 15 сажен, грунт - черный ил.
Как только мы вошли в Матавайский залив, к нам тотчас в лодках наехало множество островитян; каждый из них имел что-нибудь для продажи, по большей части плоды и оружие; всякую безделицу ценили очень дорого и на обмен больше всего требовали рубах, которые тотчас надевали на себя. Кто может нарядиться в брюки, рубашку и какую-нибудь фуфайку, тот здесь считается щеголем и богачом; страсть к европейской одежде развилась в жителях Отагейти до высочайшей степени. Платье, привозимое сюда, закупается обыкновенно на европейских ветошных рынках; поэтому здесь можно видеть разнообразные и смешные соединения одежд многих народов.
Положив якорь, я послал на берег офицера к миссионеру Вильсону, который со своей семьей уже более 20 лет живет здесь. При его содействии нам отвели на берегу чрезвычайно удобное для астрономических наблюдений место, где в следующее утро мы раскинули свои палатки. Произведя наблюдения, мы нашли, что хронометры показали долготу мыса Венеры 149°20'30'' з.; долгота его по карте Крузенштерна 149°27'20'' з.
Следовательно, наши часы показывали долготу менее истинной на 6'50''. Поэтому, чтобы иметь верные долготы всех определенных по хронометрам мест, я прибавил к ним, как уже сказано выше, эту величину. Что касается островов, положение которых определено во время путешествия на "Рюрике" (о. Румянцева, о. Спиридова, цепь "Рюрика", принца Валлийского [Уэльского] и Крузенштерна), то их долготы на 5°36' западнее ранее показанных. Долготы, определенные капитаном Беллинсгаузеном, оказались западнее наших, исправленных на 3'10''.
Во время нашего пребывания здесь мы сделали точную съемку Матавайского залива и другого, который лежит к NО от него. По нашим наблюдениям на мысе Венеры, его широта 17°29'22'' ю.; склонение компаса 6°50' О; наклонение магнитной стрелки 29°30'. Прилив и отлив почти незаметны; высота барометра от 29,89 до 29,90 [759,2 - 759,4 мм]. Температура воздуха была от 23 1/2 до 24 1/2° тепла [29,4 - 30,6 °С].
Отагейти - самый больший из островов Общества [Товарищества], он имеет в окружности около 120 миль; открыт, как полагают, испанцем Квиросом, посланным из Лимы в 1606 г., и назван им "Сагиттария". Капитан Валлис в 1767 г. принял его за новое открытие и назвал о. Георга III. Через 9 месяцев, в 1768 г., капитан Бугенвиль, французский мореход, пришел к нему и узнал его точное название[175], а в 1769 г. был капитан Кук для наблюдения прохождения Венеры через диск Солнца. Форстер, спутник капитана Кука, издал подробное описание этого острова, который называет земным раем, а жителей блаженствующими. На первое, судя по виду и плодородию этого острова, можно согласиться; что касается до блаженства народа, то ныне, к сожалению, путешественник ничего подобного сказать не может, так как отагейтяне страждут под тяжким игом миссионеров.
Остров разделен низменным перешейком на два полуострова; северный гораздо больше и горы на нем выше. Весь остров окружен коралловым рифом, отстоящим от берега около мили и образующим во многих местах хорошие гавани. Отагейти, по изобилию произведений природы и здоровому климату, один из самых лучших островов Южного моря. Закидывая невод в гавани, мы вытаскивали так много приятной на вкус рыбы, что одной тони было достаточно на всю команду.
По наблюдениям здешнего миссионера Вильсона, в декабре и январе нередко здесь дуют крепкие ветры от NW, плохая погода продолжается иногда до апреля месяца; в это время года не следовало бы судам заходить в Матавайский залив, который с запада совершенно открыт. Пройдя от мыса Венеры к западу вдоль берега 8 миль, можно найти внутри рифа хорошую гавань, которая до сих пор еще никем не описана; она совершенно закрыта от всех ветров и имеет два удобных входа, так что при всяком ветре можно в нее входить и выходить[176].
Минералог Гофман, которому я дал возможность сделать путешествие внутрь острова для минералогических исследований и осмотра озера Вахирия, считающегося островитянами и европейцами бездонным, нашел, что озеро это имеет не более двух верст в окружности, лежит по барометрическому измерению на 450 футов выше уровня моря и имеет у самых берегов глубины 11, а в середине 17 сажен. В окрестностях озера Гофман нашел гранитные утесы.
Это интересное открытие внушит минералогам новую мысль об образовании острова. До сих пор полагали, что все острова Южного моря вулканического происхождения, ибо ни на одном из доныне исследованных не был открыт гранит, который, как известно, есть одна из первозданных горных пород. Надо полагать, что Отагейти существовал, когда прочие острова Южного моря, получившие свое бытие[177] от действия подземного огня, еще покоились на дне морском.
Правление всем островом, под предлогом обучения религии, полностью находится в руках английских миссионеров; король носит только пустой титул, не имея никакой власти. За три года перед этим скончался владетель острова Помаре II, который всеми был весьма почитаем. Его старший сын и наследник имел в бытность нашу 4 года от роду и готовился в скором времени короноваться под именем Помаре III. На это торжество приглашены с соседних островов владетели и главнейшие чиновники, которые уже прибыли. Правила, обряды и весь церемониал будущей коронации составлены миссионерами и почти во всем подобны английским.
Два старших члена Лондонского миссионерского общества, недавно прибывшие, будут присутствовать при коронации, занимая первые места; один из них помажет миром короля, который будет сидеть на высоком белокаменном троне, воздвигнутом для этого дня, а другой возложит на него корону, которая подобна английской, и, дав королю в рукиБиблию, скажет следующие слова: "Вот законы, по которым ты обязан поступать в продолжение твоего царствования". Весь гардероб короля в совершенной исправности, недоставало только одних сапог. Считая, что босиком короноваться неприлично, я приказал сделать для будущего владетеля Отагейти пару сапог, которые были приняты с благодарностью.
Многие островитяне умеют читать Библию и немного писать, все они должны три раза в день ходить в церковь и вообще большую часть времени проводить в молитвах; по воскресным дням никто не смеет работать и даже варить себе пищу, а обязан проводить целые сутки с Библией в руках. Всякое веселье считается за великий грех, хотя бы оно было и самое невинное[178]. Островитяне, не имея настоящего понятия о религии и не понимая, что́ из них хотят сделать, слепо следуют за своим проповедником; от непрерывных занятий толкованием веры их поля остаются в запустении, и путешественник уже не найдет здесь того изобилия, о котором говорит Форстер. Во времена Кука на Отагейти считалось жителей до 80 тысяч, теперь же их только 8 тысяч. Отчего произошла эта ужасная разность? Где на островах Южного моря поселится европеец, там опустошительная смерть, сопутствуя ему, истребляет целые племена, ибо эти переселенцы редко бывают достойны своего отечества.
Глава V. Известия о населении о. Питкерн
Заселение о. Питкерн произошло совершенно необычным образом, от необыкновенного и любопытного происшествия, и первыми поселенцами были европейцы. Поэтому, хотя я не был на о. Питкерн, помещаю здесь дошедшие до меня несомненные сведения, которые, конечно, не будут неприятны читателям. Во время пребывания в Консепсьоне я познакомился с одним недавно возвратившимся с этого острова американским капитаном, который описал его по собственному наблюдению, а на Отагейти нашел одну из первых родоначальниц селения на Питкерне; она хорошо знала по-английски и, разговорясь со мною, в полной мере удовлетворила мое любопытство. Сообщая сведения о населении о. Питкерн, нелишним считаю вкратце изложить обстоятельства, бывшие причиной его заселения.
Английское правительство, желая распространить хлебное дерево в своих вест-индских владениях, отправило в сентябре 1787 г. в Южное море под начальством лейтенанта Блая транспорт "Баунти", на котором находилось 46 человек экипажа. Блай во время путешествия капитана Кука вокруг света служил штурманом. Ему было предписано нагрузить судно на островах Общества молодыми хлебными деревьями и перевезти их в Западную Индию.
Плавание транспорта "Баунти" было весьма затруднительно: Блай ровно тридцать дней тщетно старался обойти мыс Горн, и, наконец, решил идти вокруг мыса Доброй Надежды, и в октябре 1788 г. счастливо прибыл на о. Отагейти. Погрузка на судно, производимая с помощью услужливых и усердных островитян, продолжалась пять месяцев, вероятно потому, что пребывание на острове нравилось лейтенанту Блаю и его экипажу. В продолжение этого времени команда жила в совершенном согласии с добрыми островитянами, особенно с островитянками. Это обстоятельство было одной из причин несчастья, которое впоследствии постигло лейтенанта Блая. 4 апреля 1789 г. он оставил Отагейти, пошел к Дружественным островам [Тонга] и, остановись у одного из них, заменил испортившиеся хлебные деревья новыми, а 24-го числа того же месяца направил путь в Западную Индию.
Непомерная строгость Блая в обращении с подчиненными, часто доходившая до жестокости, простиралась до того, что он даже своего штурмана, Флетчера Кристиана, подвергал телесным наказаниям. Это обстоятельство, а также воспоминание о приятно проведенном на Отагейти времени стали причинами тайного заговора, главой которого был Кристиан, а целью - завладеть судном, высадить начальника с его приверженцами, возвратиться на Отагейти и, отказавшись навсегда от своего отечества, предаться прежним веселостям и удовольствиям. Бунтовщики умели скрыть свои замыслы так, что ни сам Блай и никто из преданных ему не подозревали коварства и не предвидели угрожавшей опасности.
С восходом солнца 28 апреля совершилось постыдное дело. Блай спал спокойно; штурман Кристиан, командовавший вахтой, два унтер-офицера и один матрос вошли в каюту, напали на него, связали назад руки и угрожали убить на месте, если он будет сопротивляться или кричать. Блай не мог сопротивляться превосходству сил, но, не теряя духа, громко звал к себе защитников; однако никто не являлся, ибо все, не участвовавшие в заговоре, были в то же самое время связаны другими заговорщиками. Таким образом, несчастный Блай должен был покориться своей судьбе. Его потащили в одной рубашке со связанными руками на шканцы; там он увидел в таком же положении 19 человек, сохранивших ему верность. Блай тщетно старался склонить мятежников к прежнему повиновению; ему приказали молчать и за малейшее сопротивление снова угрожали смертью.
Тотчас спустили на воду баркас, и бунтовщики принудили связанных офицеров и матросов сходить в него, развязывая их по одному; после этого Кристиан обратился к Блаю со следующими словами: "Ну, капитан! Ваши офицеры и команда находятся уже на баркасе, пора и вам за ними идти. В случае сопротивления вы заплатите жизнью". Потом развязали Блая, и он, сопровождаемый грубыми упреками за жестокое обращение, сошел к своим верным товарищам. Снабдив баркас некоторыми припасами, дав несчастным по их просьбе один компас, один секстант и две старые сабли, бунтовщики оставили их на произвол судьбы и, подняв паруса, с восторгом кричали: "Погибель капитану Блаю! Ура, Отагейти!"
Хотя повесть о дальнейших приключениях несчастных, высаженных на баркас, и не относится сюда, но, конечно, многим читателям будет интересно узнать развязку. Когда "Баунти" оставил баркас, они находились в 30 милях от о. Тофоа [Тофуа]. Блай решил идти к нему, запастись продовольствием, а после направить путь к Тонгатабу, где намеревался привести свой баркас в такое состояние, чтобы можно было идти в Восточную Индию.
Они счастливо прибыли на Тофоа, но вскоре на них напала толпа дикарей, которые, кидая камни, без сомнения, побили бы их всех, ежели бы унтер-офицер Нортон не пожертвовал своей жизнью для спасения товарищей. Он, выскочив из лодки, отвязал цепь, которой она была прикреплена к скале, и едва успел закричать: "Спасайтесь!", как был схвачен и убит дикарями. Несчастное происшествие лишило странников желания идти к Тонгатабу или к какому-либо другому острову, населенному дикарями. Все обратились к Блаю с просьбой вести их в одну из гаваней, принадлежащих европейцам, и дали клятву беспрекословно повиноваться ему во всем. Блай решил идти через Торресов пролив к о. Тимору. Несчастные мореплаватели находились почти в 4000 миль от него. Видя величайший недостаток в припасах, они были вынуждены соблюдать чрезвычайную бережливость. Вся команда без ропота подчинилась распоряжению Блая выдавать каждому в день по одной унции [ок. 30 г] сухарей и по восьмой части бутылки воды.
На другой день после их отбытия поднялась сильная буря, и несчастные, при всем напряжении сил, непрерывно отливая воду, едва спаслись от гибели. Затем их настигла еще одна буря с проливным дождем, превратившим их незначительный запас сухарей в кисель. Путешествие продолжалось много дольше предположенного, и это ничтожное пропитание выдавалось им все в меньшем количестве.
Несчастные страдальцы, изнуряемые и томимые величайшим голодом, жаждой, непрерывной работой, палящими лучами солнца и другими злоключениями, наконец, после 32-дневного плавания увидели берег Новой Голландии [Австралия], с трудом вошли в Торресов пролив и пристали к маленькому необитаемому острову; здесь они нашли множество вкусных плодов, устриц и чистую воду. Но в следующее утро им угрожали новые опасности: вооруженные копьями дикари, толпясь на близлежащем берегу, готовились к нападению на них; это принудило Блая немедленно оставить остров и идти далее.
Во время плавания Торресовым проливом стояла прекрасная погода, и море было спокойно. Жители этих мест, махая зелеными ветвями, приглашали их пристать к берегу, но Блай не доверял им. Он всегда отдыхал и запасался свежими плодами и водой на необитаемых островах, обнадеживая своих спутников, что они скоро достигнут о. Тимор и страдания кончатся. Однако несчастные были еще далеки от исполнения своих ожиданий.
Когда баркас вышел из пролива Эндевура [Торресова] и опять находился в открытом море, на них снова повалились бедствия. Все заболели, иные были даже при смерти; почти никто не надеялся достичь безопасной гавани. Только один Блай при всем телесном изнеможении не терял присутствия духа и старался всячески ободрять товарищей, непрестанно твердя, что они скоро придут к берегу. Его предсказание, наконец, исполнилось; 12 июня в 3 часа утра они увидели на горизонте вершины гор, которые с постепенным приближением судна становились выше и выше; наконец, открылся о. Тимор. Через два дня обрадованные странники достигли голландского поселения Купанг; там они были приняты губернатором с отличным человеколюбием. Здоровье всех восстановилось, исключая одного, который умер от совершенного истощения сил. Здесь скоро представился случай Блаю и его товарищам отправиться в Англию, куда они прибыли в марте 1790 г.[179]
Теперь возвратимся к повествованию о заселении острова Питкерн. Бунтовщики транспорта "Баунти", совершив преступление, единогласно избрали Кристиана капитаном и направили путь к Отагейти. На пути они пристали к небольшому высокому и весьма населенному о. Табуай [Тубуаи], усмотренному Куком в 1777 г., и решили поселиться на нем. Отыскав между коралловыми рифами маленькую гавань, они с большим трудом ввели свое судно в нее. Жители приняли пришельцев весьма дружелюбно и не только спокойно смотрели, как они на мысе возле гавани начали строить крепость, но даже помогли им. Однако согласие между пришельцами и коренными жителями было непродолжительно.
Кристиан и его товарищи вскоре своим поведением, особенно похищением жен, навлекли на себя сильное негодование островитян. Последние внезапно напали на Кристиана и его товарищей; пришельцы, чтобы удобнее защищаться, бросились на возвышенное место; огнестрельное оружие, причинив дикарям большой вред, принудило их разбежаться; со стороны защищавшихся не было ни одного убитого и только один ранен. Несмотря на это, победители решили оставить о. Табуай, перебрались на судно и отправились в Отагейти. Мучимый угрызениями совести и не уверенный в счастливой будущности, Кристиан во время этого перехода впал в глубокую задумчивость. Он заперся в своей каюте, редко выходил и говорил очень мало.
Когда они бросили якорь в Матавайском заливе, островитяне во множестве приехали к ним на судно, радовались свиданью со старыми приятелями, но удивились, не видя капитана и значительной части команды. Кристиан рассказал им, что будто бы капитан Блай с теми людьми, которых они здесь не видят, поселился на о. Табуай и сделался там королем, а он счел за лучшее отправиться с остальной частью команды к Отагейти и здесь в кругу прежних друзей окончить свою жизнь. Добродушный народ не сомневался в справедливости выдумки: они сердечно радовались, что их друзья останутся с ними навеки. Но Кристиан в душе держал не то; ему легко можно было сообразить, что Отагейти будет первое место, куда английское правительство пошлет искать преступников; поэтому он придумал план переселения на какой-либо неизвестный необитаемый остров.
Чтобы удачнее привести в исполнение задуманное, он вверил его только восьмерым из своих товарищей, которых находил способными на такое дело и любил более прочих. Таким образом составился второй заговор против соучастников в первом. Кристиан и все участвовавшие в его замыслах условились бежать от тех, которых не хотели сделать своими сообщниками. Когда не знавшие заговора находились на берегу и предавались всем удовольствиям распутной жизни, новые предатели воспользовались благоприятным случаем, отрубили на "Баунти" канат и немедленно вступили под паруса, направив путь к северо-западу; в этом направлении они скрылись из виду жителей Отагейти. Перед самым отбытием беглецы хитростью заманили к себе 10 женщин и 8 мужчин с о. Отагейти.
Шатаясь несколько недель по морю, они случайно прибыли к открытому Картеретом в 1767 г. о. Питкерн, который, несмотря на то что очень высок, скалист и не обширен, соответствовал цели странников, ибо имеет весьма плодородную почву и совершенно необитаем. Осмотрев остров, они решили поселиться на нем. Здесь Кристиан и его товарищи надеялись остаться в безвестности и избежать таким образом заслуженного наказания. Все старания отыскать гавань для "Баунти" были тщетны. Поэтому было решено под ветром острова посадить корабль вблизи берега на мель и, выгрузив, сжечь, чтобы впоследствии не обратить на себя внимания мореходов. Решение было тотчас приведено в исполнение.
Вначале новая колония терпела большую нужду в продовольствии: на острове еще не произрастало ни хлебных, ни кокосовых деревьев; поселенцы твердо надеялись, что будущее время с избытком вознаградит их изобилием продуктов. Все назначенные в Западную Индию растения с большой осторожностью и без малейшего повреждения были перенесены на берег и тотчас посажены. Конечно, прошло много времени, пока хлебные и кокосовые деревья начали приносить плоды, но таро, ямс и многие другие растения уже в следующем году щедро вознаградили труды.
Мир и согласие в новой колонии, главой которой единогласно признавался Кристиан, казалось, не прекратятся никогда: каждый спокойно возделывал свой участок земли и собирал с него плоды, среди полей появились красивые хижины. По прошествии трех лет Кристиан сделался отцом; рождение сына, получившего имена: Фрейтах, Флетчер, Октобер Кристиан, было причиной смерти его жены, которая вскоре после родов скончалась. Тогда Кристиан уговорил жену одного из уроженцев о. Отагейти оставить своего мужа; последний был раздражен таким похищением и решил смертью наказать оскорбителя; выждав случай, когда Кристиан один работал на поле, он напал на него и убил. Преступление тотчас стало известно всем, и один из англичан в отмщение застрелил убийцу.
Дикари, уже давно мучимые ревностью и тайной злобой против англичан за предпочтение, которым они пользовались у их жен, не могли больше удерживать страсть мщения, в одну ночь внезапно напали на соперников и всех убили, по крайней мере так полагали ревнивые мстители. Однако один англичанин, по имени Адамс, на самом деле был только тяжело ранен; ему удалось дотащиться до леса и скрыться в нем так, что убийцы и днем не могли найти его. Женщины, узнав об убийстве своих возлюбленных, в следующую ночь напали на спящих отагейтян и всех умертвили.
Как только начало рассветать, мстительницы поспешили к трупам своих любезных; оплакивая их, они не нашли между ними Адамса, но, видя в его хижине следы крови, сделали утешительное заключение, что он успел спастись и скрыться. Они рассыпались по лесу и наконец нашли его скрывшимся в чаще в самом жалком положении. Опамятовавшись от первого страха и изумления, они перевязали ему раны и понесли в хижину; общим попечением с помощью целебных растений его совершенно вылечили; этому, конечно, содействовали его молодость и крепкое телосложение. Любовь всех вдов сосредоточилась на спасенном: он сделался их общим супругом и главою; все беспрекословно повиновались ему во всем и, что всего удивительнее, по свидетельству самого Адамса, никогда не досаждали друг другу ревностью.
До 1803 г., 14 лет, Адамс со своим потомством оставался неизвестным всему свету. В этом году о. Питкерн посетил английский капитан Фальгиер, шедший из Кантона в Чили; он был весьма удивлен, найдя здесь говоривших на английском языке и знакомых с европейскими нравами людей; цвет и черты лица островитян доказывали их европейское происхождение. Адамс сам рассказал ему все. Фальгиер донес английскому правительству об этом открытии, причем положение острова показал так неверно, что его считали новооткрытым, пока английский фрегат "Бретон" в 1814 г. на пути от островов Маркиза Мендозы [Маркизских] к Чили, так сказать, не наткнулся на о. Питкерн.
По показаниям Картерета, который первый увидел этот остров, было известно, что он необитаем; поэтому находившиеся на фрегате были крайне удивлены признаками обитаемости, особенно когда взору их представились красивые хижины и обработанные поля, показывающие значительную образованность жителей. На берегу появились люди, которые знаками приглашали к себе, а некоторые, с великим искусством переплыв сквозь бурун, шли навстречу судну. В то время, как с фрегата готовились говорить с приближавшимися людьми языком, употребляемым на островах Южного моря, островитяне начали спрашивать на чистом английском языке об имени командира судна.
Капитан отвечал и продолжал разговор, который становился все занимательнее. Он пригласил островитян взойти на шканцы, что они тотчас исполнили без малейшего замешательства; когда вся команда окружила их и забросала вопросами, они не показывали ни малейшей боязни, свойственной жителям островов Южного моря.
Молодой человек, прежде всех вошедший на судно, поклонился капитану, пожелал доброго утра и спросил: не известен ли ему в Англии человек по имени Виллиам Блай. Этот вопрос подал повод к догадкам о происхождении таинственных обитателей о. Питкерна, а чтобы совершенно убедиться в истине, капитан спросил: находится ли на острове человек по имени Кристиан. "Он умер, - отвечали ему, - а вот на лодке, которая теперь приближается к судну, его сын".
Путешественники узнали, что все население острова состоит из 48 человек, что мужчинам не позволяется жениться раньше двадцатилетнего возраста, что запрещено иметь более одной жены, что Адамс наставник их в христианской религии, что обыкновенный их язык английский, но что они также знают и употребляемый на о. Отагейти и что английского короля они признают своим государем. На заданный им вопрос: не желают ли они отправиться в Англию, в землю своих отцов, они ответили, что, имея семейства и малолетних детей, не могут на это согласиться.
Островитяне совсем не были удивлены появлением судна и не считали за новость все находящееся на нем; они рассказывали, что капитан Фальгиер был у них на острове. Увидев находившегося на судне маленького черного пуделя, они сначала испугались. "Это, наверно, собака! - воскликнули они, - хотя мы ни одной еще не видали, но знаем, что она не зла", любовались ею и стали играть с ней.
Их пригласили в каюту к завтраку; здесь они вели себя скромно и в разговорах показывали много природного ума; перед едой прочитали молитву, а потом начали есть с большим аппетитом. В продолжение завтрака гости были в самом веселом расположении духа, удивляли и восхищали хозяев необыкновенно остроумными вопросами, показывающими их стремление к просвещению. Нечаянный случай вдруг прекратил веселую и любопытную беседу и обнаружил их глубокую ненависть к людям черного цвета. Вошедший в каюту слуга, довольно черный лицом, вест-индский уроженец, тотчас обратил на себя внимание молодого Кристиана, который несколько минут с презрением смотрел на него и, наконец, отвернулся с выражением ужаса и сильного отвращения, встал из-за стола и, взявшись за шляпу, сказал: "Я не могу смотреть на этого черного человека; убийца моего отца был подобен ему!"
После завтрака капитан в сопровождении своих гостей поехал осмотреть остров; ему стоило немалого труда пристать к берегу из-за сильного буруна. От пристани между группами кокосовых и хлебных деревьев была проведена дорога к маленькой деревне, построенной на прекрасном месте. Там он увидел красивые, весьма удобные домики, содержащиеся в удивительной чистоте. Одна из дочерей Адамса, прелестной наружности, встретила гостей и повела к своему отцу, 60-летнему старцу, который, несмотря на свои преклонные лета, был еще довольно свеж и бодр.
Когда стали говорить о бунте, который произвел Кристиан, Адамс уверял, что он в заговоре совсем не участвовал и до самого приведения в действие ничего не знал о злодейских замыслах; однако не мог без презрения вспомнить и говорить о дурном обращении Блая с подчиненными. Капитан предложил Адамсу возвратиться с ним в Англию. Как только об этом узнали островитяне, то все собрались к Адамсу и со слезами умоляли своего отца не оставлять их.
Все жители о. Питкерн имеют красивую наружность, ровные чистые зубы и черные волосы; мужчины стройного телосложения, рост их до 5 футов и 10 дюймов. Одежда обоего пола состоит из мантии, наподобие употребляемой в Чили "понхо"; на головах мужчины носят сплетенные из сахарного тростника шляпы, украшенные перьями. Они имеют множество старых платьев с "Баунти", которые, впрочем, лежат без всякого употребления. Положение острова живописно, и, по уверению жителей, он везде плодороден; подальше от берега водятся привезенные на "Баунти" свиньи и козы, которые совсем одичали.
Спустя семь лет после посещения фрегатом "Бретоном" к о. Питкерн подходило американское торговое судно "Орел"; с капитаном этого судна я и говорил в Консепсьоне. Он нашел, что народонаселение увеличилось до 100 человек, и с восторгом рассказывал о заведенном там порядке, о добродушии и чистоте нравов, о трудолюбии жителей. Адамс управлял островом как отец и как король, и никто не осмеливался противиться его приказаниям. Каждое семейство имеет свой участок земли; все поля хорошо возделаны и засеяны, преимущественно таро и ямсом. В воскресенье вся колония собиралась перед жилищем Адамса, он читал Библию и научал взаимной любви и доброму поведению.
Каждый вечер после захода солнца, когда вечерняя прохлада сменяет дневной зной, молодые люди садились в круг близ своего любимого отца Адамса, который рассказывал им случавшееся на его милой родине, при всяком достойном замечания случае выводил свои нравоучения и старался внушать им правила нравственности. Он в своих рассказах познакомил их с другими странами света и с отдаленными народами; говорил им об искусстве и изобретениях, об обычаях, образе жизни и нравах европейцев. Хотя невозможно предполагать у Адамса обширные познания, однако он поставил образование в своей колонии на высокую ступень. Внимательные слушатели удерживают в памяти все, что он им говорит, и удивляют своими познаниями о нравах и обычаях просвещенных народов.
Между многими постановлениями Адамса замечательно, что злословие строго запрещено. Некоторые из посетивших судно островитян, услышав ругательства матроса, с удивлением спросили капитана: "Разве в вашем отечестве позволено употреблять такие выражения? Отец Адамс учит нас, что весьма стыдно обижать людей, хотя бы и одними словами". Вообще командир судна "Орел" не мог нахвалиться свойствами и поступками этого народа, строго следующего всем наставлениям и примеру своего патриарха. Этот добрый старик весьма беспокоится о будущем. "Я уже не долго буду жить, - говорил он, - кто будет продолжать начатое мною? Мои дети еще не так тверды, чтобы могли удержаться от заблуждений. Человек самой высокой нравственности, из образованного народа, должен управлять ими".
На о. Отайгейти я нашел, как уже упомянул выше, одну из жен Адамса, которая незадолго перед тем прибыла туда на европейском судне. Она довольно хорошо знала английский язык, только выговор у нее был нечист. Тоска по отчизне, действующая везде и всегда, понудила и ее возвратиться на родину. Сначала она намеревалась окончить свою жизнь на Отагейти, но ныне уже раздумала, потому что люди здесь гораздо хуже, чем в ее маленьком раю. Она расхваливала своего Адамса и утверждала, что на свете нет подобного ему человека. Об убийстве англичан она и теперь, в холодной старости, вспоминала с исступлением и хвалилась своим мщением за него.
Она имела поручение от Адамса просить миссионеров о назначении ему преемника, ибо сам он был уже весьма стар и слаб здоровьем. Отагейтянские миссионеры, конечно, отправят преемника Адамсу, чтобы и о. Питкерн иметь в своей власти. Надо пожелать, чтобы место Адамса не заступил злонравный самовластитель, чтоб вместо его кроткого правления и деятельной мудрости не воцарились там пустые обряды фанатизма; дай бог, чтобы о. Питкерн был счастливее о. Отагейти.
Что касается участи тех англичан, которые были оставлены своими товарищами на о. Отагейти, то они не избегли строгости законов. Английское правительство, узнав о бунте экипажа "Баунти", отправило в 1791 г. для поимки бунтовщиков фрегат "Пандору" под начальством капитана Эдвардса. Он нашел на о. Отагейти оставшихся там преступников, привез их в Англию, где некоторые из них были повешены, а другие прощены.
Глава VI. Плавание от Отагейти к островам навигаторов
Окончив на берегу и на шлюпе все работы, утром 24 марта мы перевезли палатки и астрономические инструменты на судно, а в 3 часа пополудни вступили под паруса. К счастью, успели вовремя несколько удалиться от берега, иначе подверглись бы опасности, потому что вдруг нашел жестокий шквал с проливным дождем.
Намереваясь точно определить положение островов Навигаторов[180], я старался идти к ним новым путем, избегая тех курсов, которыми проходили до меня разные мореплаватели. 25-го числа с восходом солнца мы увидели на севере о. Гуагейн [Хуахейне], а на северо-западе Улиету [Раитеа] (принадлежащие к островам Общества). В 9 часов утра, когда западная оконечность Улиеты находилась на N от нас, хронометры показали долготу ее 151°26'30'' з. (принимая долготу мыса Венеры 149°27'22''). По наблюдениям капитанов Кука и Кинга, эта часть острова лежит в долготе 151°36'30'' з. Долгота о. Мауроа [Маупити], наблюденная упомянутыми мореплавателями, отличается от определенной нами также на 10'' но в противоположную сторону; в 5 часов дня мы нашли, что середина этого острова (он тогда находился на N от нас) лежит в долготе 152°10'40'' з. К вечеру мы потеряли берега из вида и продолжали плавание прямо на W.
В полдень 26-го числа, держа на WtN, вскоре по окончании наблюдений, по которым мы находились в широте 15°57'12'' ю., долготе 154°9'39'' з., с салинга усмотрели на WNW низменный берег. Подойдя к нему на 1 1/2 мили, мы ясно рассмотрели, что он состоит из малых, низменных, соединенных рифами коралловых островов, которые в середине заключают лагуну и покрыты тучной зеленью; на этих островах мы заметили только две кокосовые пальмы, гордо возвышающиеся над мелким кустарником. Длина этой группы от N к S 3 мили, а ширина 1 1/2 мили.
Широта середины по наблюдениям 15°48'1'' ю., долгота по хронометрам 154°30'00'' з. Эти острова я назвал по имени нашего почтенного командора Беллинсгаузена в память сделанных им близ этих мест открытий[181]. Около 5 часов вечера, окончив опись, мы при довольно свежем северном ветре направили путь к западу. Вскоре весь горизонт покрылся черными тучами, началась сильная гроза с частым дождем и шквалами; опасаясь попасть на неизвестный берег, мы всю ночь лежали в дрейфе под малыми парусами.
Из-за непостоянства пассатного ветра, который вместо настоящего направления дул со стороны экватора, мы чувствовали необыкновенно сильную жару, которая при тяжелом влажном воздухе была чрезвычайно изнурительна. Впрочем, на шлюпе не было больных, исключая одного матроса (23-го Флотского экипажа Ефим Зайцев); будучи слабого сложения, он умер в 6 часов утра 27-го числа от кровавого поноса. В полдень по наблюдениям определили широту 15°27'21'' ю., долготу 156°30' з. Плавание там, где мы находились, требовало особенной бдительности, и мы обыкновенно большую часть ночей проводили в дрейфе.
С восходом солнца 2 апреля показалось около шлюпа множество морских птиц, что служило признаком близости какого-либо необитаемого острова. В надежде увидеть его мы продолжали при ясной погоде и свежем восточном ветре идти к западу навстречу полету птиц. В 11 часов с салинга был усмотрен на WSW берег, к которому тотчас и направили путь. Приближаясь к нему, мы увидели, что это маленький кругообразный остров, имеющий 3/4 мили в окружности, огражденный со всех сторон коралловыми рифами и сухими банками, с лагуной в середине. Поросший высокими деревьями островок лежит на северо-восточной оконечности лагуны. В полдень мы нашли по наблюдению широту 14°29'49'' ю., долготу по хронометрам 168°1'4'' з. и пеленговали середину островка на SW 52°, находясь в 6 милях от нее. Широта острова (когда в час пополудни он был на S от нас в трех милях) 14°32'39'' ю., долгота по хронометрам 168°6'00'' з.
Подобные открытия сами по себе маловажны, но верные описания и точные определения положения их необходимы для мореплавателей. Весь островок окружен коралловыми банками, на которых разбивается ужасный бурун; всякое судно, если бы оно в ночное время по неведению набежало на него, неминуемо погибло бы. Эта истина не требует доказательств, она слишком часто подтверждалась плачевными случаями, когда моря были еще не так хорошо исследованы, да и ныне, к сожалению, по временам подтверждается. Я назвал эти островки в честь моего старшего лейтенанта Кордюкова, служившего в продолжение всей кампании с отличнейшим рвением[182].
Отсюда я направил путь к самому восточному из островов Навигаторов; желая на другой день достичь его, мы продолжали плавание ночью при лунном свете. Пассат дул довольно свежий, мы быстро неслись вперед. В 12 часов ночи нашла туча с сильным дождем, но скоро опять прояснилось, и мы заметили впереди несколько севернее нашего направления берег, который казался небольшой возвышенностью. Я приказал убавить парусов, и с рассветом 3 апреля мы подошли к о. Опоуну[183]; имея его на N, мы в то же время видели острова Леоне и Фанфуе, лежащие на запад от Опоуна. Лаперуз почти кругом обошел все три острова и составил верную карту; я не захотел терять здесь время и ограничился определением главнейших мысов, чтобы впоследствии обозначить их на составляемой нами карте и, кроме того, сравнить наши долготы с Лаперузовыми. Поэтому я направил курс так, что в 9 часов утра западный мыс, о. Фанфуе находился на N от нас. Определив его долготу, мы пошли на WtS к о. Мауна [Тутуила].
О-в Опоун довольно высок, покрыт густым лесом и с некоторого отдаления показывается мореплавателю в виде круглой горы; берега круто вздымаются из моря и не имеют никаких углублений. О-в Леоне, первый к западу от Опоуна, представляет собой довольно высокую, похожую на сахарную голову гору, которая также покрыта густым лесом. Соседний о. Фанфуе приметно ниже обоих и ровный, исключая восточную часть его, которая состоит из высоких остроконечных скал. По нашим наблюдениям, эти три острова по параллели занимают меньше пространства, нежели показано на карте Лаперуза; жителей мы не заметили, но известно, что Лаперуз имел сношения с ними.
В полдень, когда по наблюдениям нашли широту 14°23' ю. и долготу 169°57' з., на W открылся о. Мауна. Подойдя к середине восточной его стороны, мы держали вдоль берега к северо-восточной оконечности, которая особенно заметна по лежащему около нее маленькому островку, покрытому кокосовыми пальмами. От выдавшегося к этому островку мыса берег принимает направление к западу и образует довольно глубоко вдавшуюся, но открытую бухту. К 6 часам вечера мы достигли северной оконечности Мауны и провели ночь близ нее в дрейфе. У этого мыса весьма высокие утесистые берега, которые к югу постепенно понижаются, так что южный мыс Мауны, в сравнении с северным, можно назвать низменным. Остров повсюду покрыт густым лесом и тучной зеленью.
С рассветом 4 апреля мы обогнули северный мыс и в трех милях от берега шли к юго-западу, к той бухте, в которой Лаперуз лишился капитана сопутствовавшего судна и части экипажа, убитых островитянами. Приблизясь к ней, мы легли в дрейф. Тотчас к нам в лодках наехало множество дикарей, которые смело и решительно приставали к шлюпу, а по нашему приглашению немедленно без всякой боязни и опасения всходили на шканцы. В короткое время собралось до тридцати лодок, в каждой было 5-6 человек. Островитяне обходились с нами с детской беспечностью или дружеской доверенностью, без предосторожностей; они были безоружны, но мы заметили, что во всех лодках скрывалось оружие. Они охотно меняли свои изделия на железо и бисер, а съестных припасов привезли очень мало.
Любопытство наших гостей было столь велико, что многие из них для рассмотрения шлюпа хотели влезть по борту, и мы с трудом могли удерживать их, не причиняя обиды. Нужно было, остерегаясь их непреодолимой страсти к разбою и неукротимого буйства, сохранить порядок и впускать на шканцы понемногу; надо было опасаться их раздражительного, недоверчивого, вероломного и свирепого нрава. Некоторые, чтобы скрытно влезть на судно, цеплялись за руслени и другие части судна и оставляли занятые ими места, только когда их сталкивали шестами.
Один дикарь, увидев голую руку одного нашего спутника и пленясь полнотой и белизной ее, изъявил сильное желание попробовать белого человеческого мяса и всячески старался заманить его на свою лодку. Этот случай доказывает, что жители Мауны до сих пор не оставили зверского обычая людоедства. Когда наши гости заметили, что мы собираемся расстаться с ними, то просили несколько обождать, обещая привести с берега множество свиней, но я спешил воспользоваться прекрасной погодой, и после полуденного наблюдения мы пустились к о. Ойолаве [Уполу].
Жители Мауны показались нам высокими, крепкого телосложения, весьма здоровыми и довольно приятной наружности, но черты лица выражали необыкновенное зверство. Всю их одежду составляет юбка, или, лучше сказать, передник, висящий от пояса до половины ляжки, сделанный из листьев пальмы, еще неизвестной нашим натуралистам. Последние длинны и имеют красные концы, отчего с первого взгляда мы приняли их за перья.
Многие островитяне имели длинные распущенные волосы, а у некоторых они были весьма искусно причесаны и на темени связаны пучком в виде большого гриба, покрывающего всю верхнюю часть головы. Из-за обычая красить концы волос желтой краской этот пучок сильно отличается от прочих волос, имеющих от природы совершенно черный цвет. В ушах и на шее у них незаметно было никакого украшения.
Обычай татуировки здесь мало распространен; впрочем, некоторые мужчины сплошь украшают свои ляжки, так что в отдалении можно счесть это за нижнее платье. Мы видели у многих следы глубоких ран; у одного на животе находилось чрезвычайно большое углубление, которое немало удивляло нас. Островитянин, заметив это, объяснил пантомимой, что он был ранен копьем. Вероятно, этот народ живет в беспрестанной войне, посему по нужде и научился вылечивать столь опасные и почти смертельные раны. Одежда женщин, которые весьма непригожи, ничем не отличалась от мужской; тело также темно-медного цвета и без всякой татуировки; волосы у всех коротко выстрижены, кроме одного или двух клочков на разных частях головы с выкрашенными рыжеватой краской в беспорядке висящими концами.
К 6 часам вечера мы достигли юго-восточной оконечности о. Ойолавы. Когда находились в 7 милях от островка, лежащего близ нее, то, невзирая на позднее время, к нам наехало множество дикарей. Их лодки, которых было до 10, весьма чисто и красиво отделаны. По большому количеству привезенной рыбы и по находившимся в лодках орудиям для рыбной ловли мы заключили, что островитяне рыбаки. Наменяв в короткое время достаточно лучшей рыбы, мы хотели отпустить своих приятелей, но отважные островитяне не могли расстаться с шлюпом и стали отправляться, когда наступила совершенная темнота.
Променяв рыбу на разные драгоценные для них вещи и любуясь ими, они с весельем и громкими песнями пустились в путь, нимало не заботясь о том, что ночной мрак не позволял видеть берег, от которого они отошли так далеко, что находились в открытом море. Ночью мы лавировали под малыми парусами близ острова, с которого приезжали к нам смелые рыбаки и которому я дал название Рыбачьего. Он довольно высок, лесист и имеет крутые берега.
С рассветом 5 апреля мы приблизились на несколько миль к южному берегу Ойолавы и, держа вдоль него к западу, описывали остров. Он выше Мауны, ровен и не имеет такого дикого вида; его берега постепенно возвышаются от моря до самой вершины, образуя между покрытыми разнородным лесом горами обширные долины; у моря берега усеяны кокосовыми и другими плодоносными деревьями, в тени которых мы видели множество шалашей и больших селений. Вид берега Ойолавы очарователен, и, кажется, природа здесь дышит изобилием; о. Отагейти богат произведениями и прекрасен, но не может сравниться с Ойолавой.
Берег с южной стороны острова почти прямой; пройдя вдоль него и держась очень близко, мы нигде не могли заметить изгиба, который подавал бы надежду открыть якорное место. Достойно замечания, что все известные острова Южного моря окружены коралловыми рифами, образующими закрытые и безопасные гавани, а у Навигаторских островов ничего подобного нет. Здесь сильный бурун с удивительной яростью разбивается о черные камни, которыми усеяны берега острова.
Когда мы обходили берега, лодки во множестве выезжали нам навстречу или старались догонять шлюп. Ветер и погода благоприятствовали исполнению наших намерений, и я не хотел останавливаться до окончания начатой описи берегов; мы продолжали плавание к западной оконечности острова до 3 часов пополудни. По описи оказалось, что Ойолава вытянут с NW 72° на SO 72° почти на 40 миль.
В полдень 5 апреля мы нашли по наблюдениям широту 14°00'17'' ю., долготу 172°0'0'' з., а к четырем часам пополудни подошли на 4 мили к острову, который находится вблизи северо-западной оконечности Ойолавы и который Лаперуз назвал Плоским. Его середина действительно имеет плоскую возвышенность, и Лаперуз, бывший в 30 милях от берега, без сомнения, мог видеть только эту последнюю, низменный же берег скрывался от его взора за горизонтом; по этой причине о. Плоский занимает на нашей карте большее пространство, нежели на изданной Лаперузом.
Мы ясно рассмотрели, что восточная часть о. Плоского соединяется с западной Ойолавы двумя, по-видимому коралловыми, рифами, единственными замеченными нами у этих берегов. Они образуют лагуну, в середине которой находится довольно высокий и приметный камень[184]. О-в Плоский весь покрыт лесом и имеет вид довольно приятный; недалеко к NW от него из моря круто поднимается островок, на вершине которого видна правильная, как бы посаженная человеческими руками аллея кокосовых пальм. Она придает острову вид петушьего гребня, и я назвал его "Петуший Гребень".
На его западной стороне лежит приметный, покрытый зеленью камень, имеющий вид округленной сахарной головы. Далее к NW в 2 1/4 милях от о. Плоского находится еще имеющий крутые берега остров, который, превосходя другие высотой, занимает в окружности не более 3 1/2 мили[185]. Судя по малым размерам, нельзя полагать, что он тот самый, который Лаперузом назван Калинасе. Вероятно, знаменитый мореплаватель, рассматривая эти острова с большого расстояния, принял за особый остров юго-восточный мыс о. Полы [Савайи]. Так как на этом мысу стоит высокий кругловатый холм, со стороны острова ограниченный низменной долиной, то с большого расстояния, когда низменные места еще скрываются за горизонтом, холм кажется отдельным островом. Мы сами, находясь в значительном отдалении от мыса, были уверены, что видим остров, названный Лаперузом Калинасе, но при приближении убедились в своей ошибке[186].
Когда мы находились в трех милях от Плоского острова, настало маловетрие; тогда мы под одними марселями легли в дрейф и возобновили сношения с дикарями, которые уже съезжались к нам со всех сторон. С одного Плоского острова пришло более 50 лодок, в каждой из которых было 7-8 человек, а на берегу еще множество приготовлялось к посещению. Из этого можно заключить, как велико народонаселение Навигаторских островов. Если этот клочок земли, так сказать, усыпанный людьми, не только питает своих обитателей, но еще остается и избыток, то как обильна здесь природа!
Около шлюпа открылся деятельнейший торг; дикари без всякого страха, с большим доверием к нашей честности, в отменно веселом расположении духа производили с нами мену. Каждый из дикарей с нетерпением желал сбыть вещи поскорее и теснился со своей лодкой ближе к шлюпу; лодки беспрестанно толкали одна другую, трещали, качались и нередко опрокидывались. Такое происшествие всегда вызывало общий смех, и сами хозяева опрокинутых лодок подшучивали над своим несчастьем. Плавая с исключительной ловкостью, они быстро переворачивали лодки обратно, проворно собирали вывалившиеся товары и, в короткое время вылив воду, снова теснились, пробираясь к шлюпу.
Шумный торг менее чем в час доставил нам более 30 свиней, множество кур, разные плоды и коренья. Снабдив шлюп достаточным количеством свежих съестных припасов, я позволил офицерам выменивать у наших гостей их рукоделия, оружие и другие редкости. Между прочим, дикари привезли ручных голубей, которые по разноцветности перьев более походили на попугаев. Часто дикари, пленяясь многими вещами, сразу были в нерешимости, которую из них выбрать, но, увидев бисер, особенно голубого цвета, с жадностью хватали его и за маленькую нитку охотно отдавали самую большую свинью. Прошло более часа, торг продолжался с одинаковой деятельностью и с возрастающим то забавным, то несносным шумом. Число посетителей мало-помалу увеличивалось, лодки поминутно вновь приставали к шлюпу. В это время мы увидели, что от Плоского острова к нам несется лодка, величиной больше обыкновенно здесь употребляемых.
Она была довольно чисто сделана и красиво убрана белыми ракушками; гребцы рассажены в два ряда, на каждой стороне по пяти человек; в носовой части устроено небольшое возвышение, на котором сидел, поджав ноги, пожилой человек, держа в руках распущенный европейский зонтик. Его одежда состояла из тонкого мата, накинутого на плечи в виде плаща, голова обвита подобием чалмы. Когда лодка подошла к борту, ей тотчас дали место; я вежливо пригласил важного гостя, и он в сопровождении нескольких приближенных немедленно явился на шканцы. Прежде всего он спросил, кто начальник шлюпа; когда указали на меня, то, подойдя ко мне с весьма ласковым видом, объявил себя повелителем Плоского острова; приказав своим служителям положить к моим ногам большую свинью и несколько плодов, он объяснил жестами и словами (которых я не понимал), что это все привез мне в подарок. Я со своей стороны так щедро отдарил его, что он всеми способами старался выразить свою благодарность.
Этот начальник, называвший себя Эйги, высокого роста, стройного телосложения; черты лица хотя некрасивы, но приятны, выражают живость и природную остроту ума. Поступки его соответствовали наружности: он, не теряя важности властителя, с большой скромностью прохаживался по шканцам, с отменным любопытством, но с сохранением приличий рассматривал все встречающиеся предметы и с вежливостью, какой только можно желать от дикаря, расспрашивал о неизвестных ему вещах. Обладание зонтиком, а в особенности знание огнестрельного оружия, доказывают, что он и прежде имел сношения с европейцами. Увидев пушки и оружие, Эйги всячески старался показать, что он знает их страшную смертоносную силу.
Большое количество наших пушек его чрезвычайно удивило, и он, с изумлением обращаясь к своим приближенным, несколько раз пересчитывал их. Хотя Эйги было известно это оружие, хотя он рассказывал о его действии с большим страхом и без трепета не мог приблизиться к нему, но мне казалось, что он не в полной мере знал его разрушительную силу, так как просил выпалить из одной пушки по шумной толпе возле борта, чтобы принудить их соблюдать надлежащий порядок.
После удовлетворения любопытства и некоторых, с трудом объясненных и большей частью непонятых рассуждений владетель приказал подать маленькую искусно сплетенную коробочку, в которой хранились его драгоценности и куда был спрятан подаренный мной бисер. Вынув из нее испанский пиастр и повторяя английское слово "вери гут", он старался растолковать мне свое желание купить что-нибудь на него. Неожиданное появление в столь далеком и диком краю европейской монеты, а равно осведомленность об употреблении ее, очень меня удивили.
На вопрос, каким образом досталась ему эта вещь, он подошел к компасу, обозначил румб, на котором лежит о. Тонгатабу, и, назвав его так, объяснил жестами и словами, что был там, видел европейское судно и получил эту монету. Достойно удивления, что островитяне, не имея никаких способов определять свое место на море, предпринимают столь дальние путешествия на своих малых лодках[187].
Во время беседы с владетельной особой я заметил, что течение прижимало нас к Плоскому острову; воспользовавшись подувшим с берега легким ветерком, я приказал тотчас наполнить паруса. Эйги и все дикари с большим вниманием и изумлением смотрели на наши действия и то удивлялись движениям судна, то с криком и визгом указывали друг другу как надуваются паруса, как судно принимает ход. Король, заметив, что мы уже расстаемся с ним, вежливо и убедительно просил посетить его на берегу, но это было невозможно, и мы распрощались со всеми знаками искренней дружбы.
Хотя шлюп довольно быстро шел вперед, лодки не оставляли нас до самого наступления ночи; держась у борта, дикари шумно любовались управлением парусами. Когда шлюп взял полный ход, то лодки некоторых наших гостей, оставшихся еще на русленях и трапах, отстали от нас не менее чем на версту; хозяева их спокойно веселились, и только тогда пускались вплавь к своим лодкам, когда мы их принуждали к этому. Упоминаю об этом в доказательство того, как мало островитяне боятся моря и как они надеются на свое искусство в плавании.
Особенно достойно замечания, что когда лодки спешили опередить друг друга и догнать шлюп, то для облегчения их по нескольку человек бросались в воду, несмотря ни на какую отдаленность от берега, а оставшиеся в лодке, нисколько не думая о своих товарищах, продолжали плыть вперед. Хотя здешние островитяне во многих отношениях походили на жителей Мауны, но они совсем не имели того зверского вида, которым отличались последние. Обращение жителей Плоского острова было многим откровеннее и скромнее; ни один из них не был настолько дерзок, чтобы влезть на шлюп без нашего позволения.
В продолжение ночи мы лавировали под малыми парусами против юго-восточной оконечности Полы [Савайи], а с рассветом 6 апреля принялись за опись его. Пола величиной и высотой превосходит все прочие острова этой группы и, можно сказать, состоит только из одной весьма высокой, с плоской вершиной, горы, которая имеет большое сходство с горой Мауна-Роа на острове Овайги; берега, постепенно возвышаясь от моря, не имеют ни глубоких ущелий, ни крутых скал. Остров до самой вершины покрыт густым лесом, а берега усеяны разнородными пальмами.
В полдень мы нашли по наблюдению широту 13°46'49'' ю., долготу 172°35'57'' з. В 3 часа пополудни, когда достигли северо-западной части Полы, ветер вдруг стих. Островитяне воспользовались случаем, и вскоре нас окружило множество лодок. Все время мена производилась честно, но под конец, когда уже смеркалось, один островитянин вместо свиньи продал собаку. Торг прекратила темная ночь; в продолжение нее мы старались удержать свое место и заметили сильное течение к западу. При восходе солнца 7 апреля мы находились от северо-западной оконечности Полы на W в пяти милях и, желая вторично определить ее наблюдениями, легли в дрейф до полдня. По надежному наблюдению выведена широта 13°18'32'' ю., долгота 172°53'46'' з. Итак, окончив опись островов Навигаторов, мы при ясной погоде и свежем пассатном ветре направили путь к NW, в каковом направлении некоторые географы полагают существование земли.
Глава VII. Плавание от островов Навигаторов к островам Радак и оттуда в Камчатку
В полдень 8 апреля мы находились по наблюдению в широте 11°24' ю., долготе 174°14' з.; погода была ясная, но берега нигде заметить не могли, хотя прошли от о. Полы 140 миль. Очевидно, известие о существовании в этой стороне земли, полученное от жившего долгое время на о. Тонгатабу английского матроса Моринера, не совсем основательно. Отсюда мы начали держать прямо на N, чтобы кратчайшим путем пересечь экватор и штилевую полосу, а потом идти к островам Радак. Поскольку наблюдений над маятником близ экватора сделано много меньше, нежели в больших широтах, то я счел за нужное зайти на несколько дней на группу Отдия, чтобы дать нашему астроному возможность заняться ими.
Без всяких достойных примечаний случаев наше плавание до 9° ю. ш. сопровождалось почти беспрестанными штилями. Наш физик Ленц, пользуясь ими, опускал батометр на различные глубины до 800 саженей[188]. Хотя иногда и находили шквалы с дождем, но погода стояла по большей части ясная, и воздух был чрезвычайно чист. Течение увлекало нас ежедневно от 20 до 30 миль к западу, но в широте 3° ю. и долготе 177°30' з. вдруг переменило направление на восточное, а скорость уменьшилась. От широты 4°30' ю. мы почти ежедневно видели признаки близости земли, и, когда находились в широте 4°15' ю., долготе 178°0' з., во время шквала от О около шлюпа появилась бабочка, которую мы поймали.
Этот случай совершенно убедил нас, что поблизости существует остров; однако, вопреки нашему желанию и ожиданию, мы не могли его увидеть[189]. В полдень 20 апреля по наблюдениям мы определили широту 2°32' ю., долготу 177°51' з.; вскоре с севера нашел шквал, а за ним установился NО-пассат, с помощью которого 22-го числа в три четверти седьмого часа утра мы пересекли экватор в долготе 179°43' з. Продолжая путь к группе островов Отдия, мы несколько дней сряду имели крепкий ветер от NО и сильные шквалы.
В 10 часов утра 28 апреля с салинга, а вскоре и со шканцев, увидели восточную часть этих островов. Обойдя группу с южной стороны, мы в час дня благополучно вошли в нее проливом Лагедиака. В лагуне лавировали против пассата до удобного якорного места, где можно было бы безопасно провести ночь. В 5 часов вечера близ о. Ормед мы бросили якорь на глубине 32 саженей, имея грунт - мелкий коралл. Во время нашего лавирования много лодок под парусами ходили взад и вперед близ островов; по всем берегам была большая тревога, жители бегали с торопливостью и в разных местах разводили огни.
Бедные островитяне, увидев шлюп, вероятно, от испуга не знали, что делать, потому что сюда, сколько они могут запомнить, никогда не приставали европейские суда, кроме брига "Рюрик", своим появлением распространившего здесь всеобщий ужас. Если такое малое судно произвело на здешних жителей столь сильное впечатление, то, конечно, шлюп "Предприятие" мог привести их в необыкновенное замешательство и волнение.
С рассветом 29-го числа мы снялись с якоря и, лавируя, к полдню достигли весьма удобного якорного места у о. Отдии, где в 1817 г. стоял "Рюрик". Хотя боязливость островитян мне была известна, но, надеясь на любовь к европейцам, которую мне удалось им внушить во время пребывания здесь, я не сомневался, что буду иметь удовольствие тотчас встретить старых знакомых. Однако я обманулся: островитяне, скрывшись в лес, совсем не показывались; повсюду была тишина и пустота, как будто здесь не было и следов человека. Видя, что жителям Отдии трудно преодолеть свою робость, я решил их посетить, приказал изготовить шлюпку с четырьмя гребцами и отправился к берегу.
Когда мы приближались к нему, навстречу выехали в лодке три дикаря, которые в знак мирных намерений поднимали вверх кокосовые ветви и кричали: "Айдара!" Я со своей стороны, несколько раз повторил "Айдара" и, показывая на себя, произнес: "Тотабу!" Дикари с восхищением подхватили "Тотабу!" - и, повторяя его, с громким криком пристали к берегу. Тотчас лес оживился. Когда я вышел на берег, народ бежал ко мне толпами, крича: "Тотабу!", а удостоверясь в истине и увидев своего старого знакомого, предался шумной детской радости; я должен был позволить восхищенным отдийцам обвесить меня венками из цветов и зеленых ветвей.
Лагедиак и Рарик, мои ближайшие друзья, подхватили меня под руки и, в сопровождении всего шумно толпящегося народа, повели в свое жилище, где я занял место среди большого круга добрых, чистосердечных островитян, беспрерывно предлагающих мне вопросы, большую часть которых я не понимал. Между прочим, они очень хотели знать о моих прежних спутниках Тимаро (Шишмареве), Тамиссо (Шамиссо) и о прочих. Кто на моем месте не почувствовал бы душевного удовольствия, видя ласки и доверенность невинных детей природы, рожденные любовью, которую мои спутники на "Рюрике" своим добрым поведением сумели приобрести у этих робких островитян? Но мне было весьма неприятно, когда меня уведомили, что Каду был увезен отсюда на южные острова.
Лагедиак, рассказывая об этом со всеми подробностями, объяснил мне, что вскоре после моего отбытия сюда прибыл Ламари, взял все оставленные здесь нами растения, животных, железо и самого Каду и отправился в свою столицу на о. Аур. Лагедиак уверял меня, что растения и животные умножились на Ауре, а на о. Отдии остались только одни кошки, которые, вероятно еще в самом начале, скрылись в лес; ныне они размножились и совершенно одичали. Я об этом упоминаю для того, чтобы мореплаватели, которым впоследствии случится посетить этот остров, не терялись в догадках о появлении на нем кошек и чтобы натуралисты не имели повода приписывать этих зверей к какому-нибудь новому виду.
Удовлетворив любопытство свое и моих гостеприимных хозяев, я приказал раскинуть на берегу палатки для нашего астронома, куда были перенесены маятник и астрономические инструменты. Постоянно ясная погода благоприятствовала занятиям нашего астронома, и мы 6 мая были уже в совершенной готовности продолжать путь.
Описывать жителей этих островов - значит повторять сказанное уже в первом моем путешествии. Удовольствуюсь замечанием, что мы никакой перемены здесь не нашли.
Перед снятием с якоря островитяне съехались к нам прощаться; наше скорое отбытие вызвало у них всеобщее сожаление, которое они не могли и не хотели скрывать. Добросердечные отдийцы всякое движение души и сердца, всякое чувство, не обинуясь, выражают свободно и сильно; более всех был опечален нашим отбытием Лагедиак, который при всяком случае старался доказать привязанность ко мне.
Он за несколько дней перед нашим отправлением спросил меня, растут ли у нас в России кокосовые пальмы. Я отвечал, что не растут, и мы никогда больше об этом не говорили, но в день прощания, несмотря на свой недостаток, Лагедиак привозит несколько кокосовых рассад и убедительно просит, чтоб я посадил их на своей родине на память о нем. Когда я с великим трудом объяснил ему, что в нашей стране сильный холод не позволяет разводить столь нежные растения, то он был прямо поражен удивлением и сильно огорчен, что его приятнейшее желание и намерение наградить родину друга прекрасным и полезным произведением природы никогда не могут свершиться.
Этот народ и в радости и в печали ничем не отличается от детей; когда мы расставались со своими дикими друзьями, наделив их большим количеством железа и многих других полезных вещей, то они, многократно переходя от одного чувства к другому, от горести разлуки к радости приобретения драгоценных вещей, представляли редкое восхитительное зрелище.
В 7 часов утра 6 мая мы уже находились под всеми парусами; выйдя из лагуны проливом Шишмарева, обогнули группу Отдия с западной стороны и направились к островам Лигиеп, чтобы сделать опись западной части этой группы; такое намерение я имел еще во время путешествия на "Рюрике", но тогда обстоятельства воспрепятствовали исполнению его. С рассветом 7 мая открылся восточный край группы островов Лигиеп в 7 милях; подойдя к ее южной части, мы держались вдоль нее к западу в 2 1/4 мили от берега. Вскоре мы достигли юго-западного острова группы, до которого доведена опись, начатая на "Рюрике".
Здесь мы заметили, что цепь островов имеет направление к северо-западу; следуя в этом направлении, мы держались всегда в таком расстоянии от подветренных островов, что со шканцев могли ясно видеть через лагуну и наветренную цепь. Западная сторона группы Лигиеп имеет несколько довольно крупных островов, покрытых кокосовыми деревьями. Между этими островами мы заметили два особенно широких пролива, которыми, кажется, любое судно может войти в лагуну без затруднения. Островитяне часто выезжали на больших парусных лодках из этих проливов, но близко к шлюпу подходить не решались.
В полдень мы имели северо-западную оконечность группы почти на О и определили широту ее 10°3' с., долготу 169°2' в. После полудня мы расстались с островами Лигиеп и, пользуясь свежим пассатом, держали на NW в надежде найти в этом направлении какую-либо группу, принадлежащую к гряде Ралик. Ночь мы провели под малыми парусами, стараясь удержать свое место, а с наступлением дня 8 мая продолжали путь по вчерашнему направлению. Здесь нас встретила необыкновенно пасмурная погода; шел проливной дождь, пассат беспрестанно прерывался штилями и тихими западными ветрами.
При таких обстоятельствах было бы неблагоразумно оставаться между низменными островами, потому что шлюп легко мог подвергнуться опасности. В данной мне начальником морского штаба инструкции прямо сказано: "Стараться избегать посещения коралловых островов". Итак, следуя необходимости и сообразуясь с этим указанием, 9 мая в широте 13°2' с., долготе 167°25' в. я взял курс NNW, ведущий прямо к берегам Камчатки[190].
В 20° широты мы выдержали продолжавшийся 10 дней штиль, который сопровождался несносной жарой. Сильный шквал от SO вывел нас из этого неприятного положения; затем настал крепкий восточный ветер. Идя довольно быстро, мы не встретили ничего достойного внимания до 7 июня, когда увидели покрытые снегом Камчатские берега; 8-го числа в полдень, несмотря на противный ветер, нам удалось благополучно войти в Авачинскую губу и на следующий день втянуться в Петропавловскую гавань.
Больных на шлюпе было только два матроса, страдавших слабостью после простуды; на берегу они вскоре совершенно выздоровели. Петропавловский порт неоднократно описан мореплавателями, а так как я перемен никаких заметить не мог, то и считаю лишним повторять уже сказанное. Начальником Камчатки, капитаном 1-го ранга Станицким, мы были приняты дружелюбно; он употребил всевозможные способы скрасить приятным образом наше пребывание здесь. Между тем шлюп выгружался, и привезенное для Охотского и Петропавловского портов сдавалось в здешние магазины[191].
14 июня нашим астрономом наблюдалось солнечное затмение, начало которого он заметить не мог, а конец последовал в 10 час. 46 мин. 34,5 сек. истинного времени. Из этого выведена долгота Петропавловского порта 158°49'29'' в., весьма близкая к выводам прежних наблюдателей. Физик Ленц и минералог Гофман предприняли путешествие на Авачинскую сопку и, благополучно достигнув вершины, нашли по барометрическому вычислению высоту 7200 футов над уровнем моря[192]. В порту найдено склонение компаса 5° О.
К 19 июля все наши работы были кончены, и шлюп приведен опять в состояние продолжать путь. Вместо оставленного здесь груза взят каменный балласт; 20-го числа при восходе солнца мы оставили берега Камчатки и направили путь к берегам Америки, в порт Новоархангельск.
Глава VIII. Плавание от Петропавловского порта до Новоархангельска, оттуда до залива св. Франциска
Оставив Камчатку, мы имели благоприятный ветер и на другой день нашего отбытия в полдень находились в широте 51°38' с., долготе 163°2' в. В 8 часов вечера еще раз нас постигло внезапное несчастье: лишились матроса (18-го Флотского экипажа Андрея Зайцева). При тихом ветре и спокойном море, посланный закрепить бом-брамсель, он с обыкновенным проворством исполнил свое дело, но, спускаясь вниз, оступился, упал на марс и убился до смерти.
До 29 июля ветры дули по большей части от W и SW, хотя умеренные, но часто сопровождавшиеся слякотью и густым туманом. Впрочем, эта неприятная и вредная для здоровья погода вознаграждалась попутным ветром, с которым мы быстро подвигались к предназначенной цели. В полдень 29-го числа, когда мы прошли выведенную по счислению широту 48°51' с., долготу 175°42' з., ветер отошел к NW, потом к NО и усилился так, что мы принуждены были остаться под совсем зарифленными марселями. Эта погода продолжалась сутки, а потом опять настал попутный западный ветер. Течение до сих пор было самое тихое и очень непостоянное, так что долгота, найденная по счислению, почти сходилась с определенной по наблюдениям.
7 августа был первый день со времени отправления нашего из Петропавловска, который можно назвать ясным, и мы в полдень наблюдениями определили широту 55°36' с., долготу 140°56' з. Здесь оказалось, что со вчерашнего полудня течение отнесло нас почти на 22 мили прямо на N. Хотя мы шли к северу, но с приближением к американскому берегу воздух становился чувствительно теплее, чище и легче. Подойдя довольно близко к американскому берегу и не имея два дня наблюдений, я направил курс так, чтобы прийти к берегу южнее мыса Ситки или мыса Эджком, образующего северную часть входа в Ситкинский залив, в котором находится Новоархангельская крепость.
По замечанию многих мореплавателей, течение в этой широте у американского берега во всякое время года направляется к северу. В полдень 9 августа вдруг прояснило; мы надежным наблюдением определили широту нашего места и в то же время увидели прямо на N в 36 милях мыс Эджком, которому по счислению надлежало бы находиться от нас почти на О. Поэтому мы заключили, что течение было не к северу, а к югу; когда же мы приблизились к берегу на семь миль, тогда оно быстро увлекало нас к N. Итак, мнение, что течение здесь всегда бывает к северу, справедливо только в отношении к самым прибрежным водам, но в 25 милях от берега оно действует как в ту, так и в другую сторону, целиком завися от силы и направления ветра. Это мое заключение согласно с замечаниями жителей здешних берегов[193].
Когда мы были уже близ самого берега, ветер стих, и шлюп весьма медленно подвигался вперед; к 6 часам вечера с помощью течения мы достигли входа в Ситкинскую губу, а когда начало смеркаться, вступили в пространство между горою Эджком и островами Биорки и здесь провели ночь, лавируя под малыми Парусами. С рассветом 10-го числа при тихом ветре мы пошли прямо в залив. Погода была так пасмурна, что совершенно скрывала все берега, и мы с великим трудом добрались до якорного места против Новоархангельской крепости; там мы нашли русский фрегат "Крейсер" под командой капитана 2-го ранга М. П. Лазарева, которому наш шлюп был послан на смену.
Капитан-лейтенант Муравьев, главный правитель русских американских колоний, принял нас дружественно и оказывал всю от него зависящую помощь. На мое отношение к главному правителю, нужно ли шлюпу беспрерывно находиться при колонии, я получил уведомление, что до 1 марта 1825 г. нет надобности быть при Новоархангельской крепости, но с начала марта месяца, когда сюда съезжаются в большом количестве колоши [тинклиты] (природные жители этой части Америки) и когда открывается навигация парусных судов, крепость остается в бессильном положении, и для ее безопасности присутствие шлюпа будет необходимо.
Итак, желая воспользоваться свободным до марта месяца временем, я поспешил принять пост, который занимал капитан 2-го ранга М. П. Лазарева фрегате "Крейсер", и, сделав все нужные приготовления и распоряжения, 10 сентября вступил под паруса. Оставив Новоархангельск [с 1867 г. - Ситка], мы направились к берегам Калифорнии, в порт Св. Франциска, намереваясь провести в его прекрасном климате некоторую часть зимы и запастись, пшеницей для пополнения недостатка сухарей. Фрегат "Крейсер" был уже совершенно готов к возвратному пути в Россию, но, дожидаясь транспортного судна из Охотска, которое обыкновенно в это время привозит сюда российскую почту, не мог нам сопутствовать до порта Св. Франциска (куда Лазарев намеревался зайти для снабжения фрегата свежей пищей и другими потребностями) и остался в Новоархангельской крепости.
Наше плавание к Калифорнии было довольно спокойное и весьма обыкновенное; на всем пути не встретилось ничего важного, ничего достойного примечания. Так как погода стояла по большей части ясная, то мы, пользуясь ею, осушили шлюп, который во время пребывания нашего в Ситке напитался сыростью от беспрерывных дождей. По мере приближения к югу воздух становился заметно теплее. 25 сентября мы находились уже в широте мыса Королей [мыс Рейес], недалеко от него, но из-за господствующего здесь в это время года густого тумана не могли его видеть.
С рассветом 27-го числа туман несколько поднялся, и открылся берег, лежащий к северу от мыса Королей. В 10 часов утра мы обогнули самый мыс в трех милях и заметили производимый течением сильный сулой [волнение, подобное кипению]. Отсюда начали держать прямо в залив Св. Франциска; подойдя к самому проходу в залив, мы заметили, что течение с чрезвычайной силой действовало против нашего хода, так как, хотя при свежем попутном ветре мы по лагу имели 9 узлов и более, шлюп наш почти не подавался вперед и очень плохо слушался руля. Как только отлив начал терять свою силу, мы быстро пошли вперед и к 3 часам пополудни достигли якорного места против президии.
Проходя на ружейный выстрел мимо крепости Св. Иоакима, построенной на южном мысу входа в залив, мы заметили в ней нескольких кавалеристов верхами; один из них через предлинный рупор спрашивал нас, откуда идем и к какой нации принадлежим. Этот введенный от самого основания крепости и открытия порта обычай исполняется для того, чтобы пустить пыль в глаза приходящим судам и придать грозный вид крепости, показывая, будто в ее власти пропустить судно или нет.
Но тому, кто здесь бывал, известно, что крепость Св. Иоакима самая миролюбивая на свете, ибо вооружена пушками, которые по своему состоянию должны поневоле держать строгий нейтралитет; да и самая лучшая пушка не палит без пороху, в котором здесь всегда бывает большой недостаток. Для поддержания чести калифорнийского республиканского флага комендант требовал салюта; чтобы из-за пустяков не поссориться, я приказал сделать несколько выстрелов, но ответа не получал, пока не снабдил крепость нужным для этого порохом.
Когда мы бросили якорь, рыцари все выехали из крепости, оставив ее, как обыкновенно бывает, совершенно пустой, и построились на берегу против нашего шлюпа, где пристают гребные суда. Как только мы убрались с парусами, я послал на берег лейтенанта Пфейфера объявить коменданту о нашем прибытии и просить его доставить нам свежее мясо и зелень. Дон Жозеф Санчес, подпоручик кавалерии (который за отсутствием настоящего коменданта исправлял его должность), принял лейтенанта Пфейфера очень вежливо и выразил готовность по возможности удовлетворить все наши требования. На другой день мы раскинули на берегу палатки для астрономических наблюдений и принялись за необходимые на судне работы.
Порт Св. Франциска я нашел точно в таком же положении, в каком он находился во время моего пребывания здесь в 1816 г. на бриге "Рюрик"; с той только разницей, что тогда жители Калифорнии считали себя зависящими от Испании, а ныне, следуя общему отложению всей западной части Америки от испанской короны, также объявили себя независимыми. Правитель этой части Калифорнии, дон Луи Д'Аргуелло, бывший начальник президии Св. Франциска, имеет пребывание в Монтерей. Образ правления смешанный, в котором так же много монархического, как и республиканского, или, лучше сказать, он совершенно не определен и из-за борьбы партий, несовершенства законов и бессилия властей непостоянен и изменяется.
Войско с духовенством постоянно в несогласии; те и другие хотят присвоить власть себе; силы их в равновесии, и каждая сторона действует по своему произволу, часто противореча общественной пользе и всегда основываясь на собственных выгодах. Впрочем, Калифорния, кажется, скоро будет составлять особую часть или область Мексиканской республики, чего многие из здешних благомыслящих жителей желают и ожидают. В войске существует только один голос: "Кто нам заплатит жалованье, удержанное за многие годы испанским королем, тому мы принадлежим!" Я почти уверен, что войско никогда не отложилось бы от Испании, если б оно не было совершенно забыто и передано в полную и неограниченную власть духовенству.
Духовенство и поныне продолжает насильственно обращать индейцев в христианскую веру. Духовные пастыри с конвоями отправляются в леса, как на охоту, и, нахватав там арканами полудикарей, в минуту превращают их из идолопоклонников в христиан, а потом используют для возделывания полей, засеваемых пшеницей; последняя произрастает здесь в изобилии и составляет исключительную собственность духовенства.
До последних чисел октября стояла прекрасная погода, постоянно дул северо-западный ветер, а после мы часто испытывали сильные юго-восточные ветры с проливными дождями. 9 ноября в заливе Св. Франциска с необыкновенной силой дул юго-западный ветер, срывая с домов крыши и ниспровергая все, что встречалось на пути. Мы находились в очень опасном положении, и сохранением всего в целости обязаны только хорошему якорю и крепкому канату. Вода выступила из берегов и потопила наши палатки для астрономических наблюдений; жившие на берегу люди едва спасли инструменты. После шторма я счел за необходимое переменить наше якорное место, которое в это время года оказалось опасным, и мы перешли далее к востоку, в бухту Герба-буено (душистая трава), в которой стоял на якоре известный капитан Ванкувер".
20 ноября сюда прибыл фрегат "Крейсер", который на пути из Ситки подвергался беспрерывным штормам. В крепости Новоархангельск нам надлежало быть не ранее 1 марта 1825 г.; имея более трех месяцев времени, я желал употребить его с большей пользой для вверенных в мое начальство молодых офицеров. На шлюпе все работы были уже кончены, и мы находились в готовности идти к Сандвичевым островам.
25-го числа в 2 часа пополудни, пользуясь отливом, мы вступили под паруса при ясной погоде и NW-ветре. Когда проходили фрегат "Крейсер", салютовали ему, а капитан Лазарев приехал проститься с нами.
Из множества наблюдений выведена широта места 37°48'33'' с., долгота 122°22'30'' з. Склонение компаса 16°0' О. Прикладной час 11 часов 20 минут. Разность между высокой и малой водой 7 футов, прилив идет 4 часа, отлив 8, иногда и более.
Глава IX. Плавание от залива св. Франциска до Сандвичевых островов, оттуда в Новоархангельск
Отойдя от берега на безопасное расстояние, мы стали держать на SSW, чтобы поскорее пересечь тропик и войти в NО-пассат. Ветры стояли по большей части северные и довольно крепкие, с помощью которых 3 декабря в седьмом часу утра в долготе 133°58' з. мы пересекли тропик и, достигнув NО-пассата, переменили курс на WSW. 4-го числа ветер отошел к SО и дул так сильно, что мы взяли у марселей все рифы. В полдень по счислению мы находились в широте 22°32' с., долготе 137°42' з.; к ночи ветер, не теряя своей силы, стал отходить к югу, а с рассветом 5-го числа, перейдя к SW, дул весьма сильно, сопровождаясь дождем и великой пасмурностью. 6-го числа ветер продолжал свирепствовать по-прежнему, с жесточайшими порывами. В полдень на самое короткое время из-за облаков проглянуло солнце, мы этим воспользовались и определили широту 21°48 с., долготу 139°0' з.; течение оказалось на SW 32 мили в сутки.
7 декабря ветер, нисколько не ослабевая, перешел к NW, потом к N, небо несколько прояснилось, и мы в полдень нашли широту 20°7' с., долготу 140°35' з.; течение снесло нас за сутки к SW на 38 миль. 8-го числа крепкий ветер стал смягчаться и мало-помалу отходить к NО. В полдень мы находились в широте 19°36' с., долготе 141°20' з. На другой день при ясной погоде опять задул постоянный пассат. Я потому распространился здесь о крепких западных ветрах между тропиками, в большом отдалении от берегов, что такие явления, по общему мнению, весьма необыкновенны в этих странах, но по моим замечаниям, кажется, здесь всегда бывают в это время года, по крайней мере я и в 1816 г. нашел здесь подобную погоду.
В 6 часов утра 13 декабря, на рассвете, когда мы по счислению находились в широте 21°21' с., долготе по хронометрам 155°29' з., открылся на SW 14° в 45 милях о. Мови [Мауи], второй к западу от Овайги[194]. Этот последний мы прошли ночью, а потому и не заметили возвышающейся на нем величественной горы Мауна-Роа. Продолжая идти вдоль северного берега Мови и приближаясь около полудня к проливу между ним и о. Моротай [Молокаи], мы увидели почти в середине пролива сначала один довольно большой остров, а потом близ него другой, много меньший.
Странно, что ни один из них не показан на карте Ванкувера[195]. Продолжая плаванье вдоль северного берега Моротая, в 6 милях от него, в 4 часа пополудни мы усмотрели о. Вагу. К заходу солнца мы достигли пролива между островами Вагу и Моротай, где, лавируя под малыми парусами, провели ночь. С рассветом 14-го числа, обогнув восточную часть Вагу, мы держали к W вдоль южного берега в 2 милях от него; и, наконец, когда мы обогнули мыс, на котором стоит заметная гора Алмазная, вдруг открылась гавань Гана-Рура, наполненная европейскими судами, с развевающимися флагами разных наций.
Считаю не лишним заметить в предостережение судов, которым случится идти нашим путем к гавани Гана-Рура - во-первых, в проливе между островами Вагу и Моротаем почти круглый год довольно сильное течение к северо-западу; суда, которые вынуждены провести ночь в этом проливе, поступят благоразумно, если обратят внимание на это обстоятельство; во-вторых, обогнув восточную часть о. Вагу и идя к гавани Гана-Рура, надо держаться не далее трех миль от берега, потому что нередко удалившиеся на большее расстояние суда теряют ветер и проводят более суток в штиле, между тем как близ острова всегда до полудня дует береговой ветер, а после морской.
Около полудня мы подошли к селению Гана-Рура, и когда были в трех милях от него, к нам выехал лоцман Александр Адамс, тот самый, который в прежнюю мою бытность здесь командовал бригом "Кагумана"; ныне он записался в лоцманское звание. Ветер дул прямо из гавани, и мы были вынуждены против самого входа в нее на глубине 17 саженей, где грунт мелкий коралл, положить якорь; не прошло часа, как ветер подул с моря; мы им воспользовались и благополучно вошли в гавань. Канал, ведущий в нее, так узок и извилист, что суда значительной величины (не менее нашего шлюпа) могут подвергнуться опасности, если недостаточно хорошо слушаются руля.
Здесь все уверяли, что такие большие суда, как шлюп "Предприятие", до сего времени еще никогда не входили в гавань Гана-Рура. Здесь мы нашли несколько английских и американских китобойных судов, зашедших сюда запастись свежей пищей, одно французское и два американских судна, пришедшие с разными товарами, и еще одно американское, готовящееся идти к северо-западной части Америки для вымена мехов.
На другой день я поехал в сопровождении нескольких офицеров на берег, чтобы сделать визит главному начальнику острова. Поселившийся здесь испанец Морини, с которым я хорошо познакомился во время прежнего моего пребывания, встретил нас у пристани и сопровождал в роли переводчика. От него я узнал, что Кареймоку (один из первых вельмож при покойном короле Камеамеа), за отсутствием нынешнего короля, который отправился в Англию, управляет всеми Сандвичевыми островами и теперь находится на о. Атуай [Кауаи] для прекращения вспыхнувшего там бунта, но вскоре ожидается сюда.
О-в Вагу остался под управлением "гери" Хинау и одной из вдов короля Камеамеа, Намаханы. Морини провел меня прямо к королеве, где мы также нашли управляющего о-ва Хинау. Королева и временный правитель приняли меня весьма благосклонно, особенно Намахана, которая очень хорошо помнила мое посещение о. Овайги и со слезами на глазах рассказала о смерти Камеамеа. Я не считаю нужным подробно описывать этот случай, а коротко скажу - разговор наш кончился тем, что мне обещали всевозможную помощь, в которой мы имели нужду; я должен с благодарностью признать, что они в точности сдержали свое слово. Намахана в тот же день отвела возле своего дома удобное для астрономических наблюдений место, куда Прейс немедленно перебрался с инструментами.
Время нашего пребывания здесь текло быстро, весело, приятно, и мы проводили его в разных занятиях, наслаждаясь прекрасным климатом. Всегда, как только выходили на берег наши офицеры и матросы, островитяне принимали их предпочтительно пред всеми жившими здесь европейцами; везде и все нас ласкали, и мы не имели ни малейшей причины для недовольства.
Я нашел на этом острове множество перемен против того, что видел в первый раз, но ни одной к лучшему. Введение христианства поселившимися здесь после смерти Камеамеа миссионерами Соединенных Штатов, конечно, составит значительную и славную эпоху в истории этих островов и могло бы считаться началом золотого века, ежели бы проповедование на первый раз ограничилось только улучшением нравственности островитян, потом искоренением грубейших предрассудков и, наконец, постепенным, скромным подготовлением к принятию святых правил и таинств, а не воспламенением духа мечтами, обременением тем, что по недостатку образования для них совершенно неудобопонятно, вводит в гибельные заблуждения, умножает предрассудки, усиливает суеверие и помрачает чистейшую веру.
Вообще жители островов Южного моря не имеют никакой образованности, никаких введенных приличием и силою законов привычек; мягкий, непостоянный и беспечный характер, живость и веселое расположение духа рождают необходимую потребность в разных игрищах, плясках и пении. Жители Сандвичевых островов имеют эти качества в полной мере, поэтому они всегда были чрезвычайно пристрастны к увеселениям. Надлежало бы мало-помалу облагораживать их мерами благоразумия; но господа миссионеры, не входя в природный характер дикарей, не рассуждая, что они вовсе еще неспособны к уразумению высоких истин Евангелия, не думая, что при таком великом деле до́лжно употребить все предосторожности, чтобы не дать ему кривого направления, начали введение христианства тем, чем бы до́лжно было кончить.
Прежде всего, они крестили всех без разбору, не обращая ни малейшего внимания на то, понимает ли новокрещенный важность священнодействия и способен ли знать, ценить и выполнять возлагаемые на него званием христианина обязанности; сверх этого, строжайше запретили всякого рода игры, пляски и даже пение песен. По воскресным дням и прочим праздникам новые христиане не должны разводить огонь, несколько раз в день обязаны ходить в церковь. Миссионеры принудили и дома большую часть времени тратить на чтение молитвенных книг. Эти и многие подобные правила, без сомнения, никто из благомыслящих не может одобрить, да и нельзя себе представить, что в сердцах людей, привыкших единственно к чувственным наслаждениям, таким образом можно насадить семена Божественной веры. Такие насильственные и недостойные апостольского звания меры только искажают религию.
17 января 1825 г. прибыл с острова Атуай, счастливо окончив свою экспедицию, мой старый знакомый Кареймоку. Когда правительственный бриг, на котором он пришел, бросил якорь на рейде, я послал поздравить Кареймоку с прибытием. Он, несмотря на нездоровье, не побывав на берегу, где весь народ ожидал его с нетерпением, тотчас пересел на посланную шлюпку и приехал к нам на шлюп. Увидевшись со мною, он был восхищен, но радость часто прерывалась горестным воспоминанием о Камеамеа, которого он очень любил и которого он не мог не вспоминать при свидании со мною, потому что он видел ласковое отношение ко мне доброго, умного владетеля и знал, что я почитал его. Я подарил Кареймоку хорошо выгравированный портрет Камеамеа и этим чрезвычайно его обрадовал. Когда он пристал к берегу, народ не кричал, а плакал от радости и принял его со всеми знаками детской любви и почтения.
Так как медь на подводной части шлюпа во многих местах отстала, то для исправления надо было бы в Ситкхе шлюп выгрузить и килевать; там работа была бы сопряжена с большими затруднениями, да и самый пост, который мы там должны занимать, едва ли позволил бы такого рода работы. Я очень обрадовался, когда здесь нашлись дикари, которые, осмотрев подводную часть судна, исправили все повреждения, работая под водою, за хорошую, впрочем, плату. Самое долгое время, которое они проводили под водою, продолжалось 48 секунд; они выходили на поверхность только на короткое время перевести дух и снова опускались. Мы имели на шлюпе двух матросов, которые хорошо ныряли; опускаясь в воду, они, так сказать, ревизовали работу дикарей.
К 31 января шлюп был приведен в такое состояние, что мог противостоять зимним жестоким штормам, ожидавшим нас на пути в Ситку, и мы в 6 часов утра вышли из гавани. Кареймоку приехал ко мне с тремя большими двойными лодками, которые помогали нам буксироваться; он простился и, душевно скорбя о нашем отбытии, расстался с нами, а когда пристал к берегу, то крепость салютовала нам пятью выстрелами, на что мы отвечали равным числом. Легкий ветерок удалил нас от берега, и мы начали держать к западу, чтобы пройти между островами Вагу и Атуай к северу.
Широта крепости в гавани Гана-Рура 21°17'57'' с.; долгота, выведенная более чем из 300 лунных расстояний, 158°00'30'' з. Долгота Гана-Руре, по наблюдениям на бриге "Рюрик", 157°52' з., средняя 157°56'45'' з., долгота по определению лорда Бейрона 157°56'55'' з. Склонение 10° О. Прикладной час в Гана-Руре равен 3 часам; разность между большой и малой водой возле пристани - до одного фута.
Тихие ветры не позволили нам ранее 3 февраля достичь пролива между островами Вагу и Атуай. Здесь нас встретила чрезвычайно великая зыбь от NW, которая продолжалась 11 дней и служила доказательством, что в этом направлении в бо́льших широтах должны были еще свирепствовать сильные ветры. Выйдя из пролива, я приказал держать прямо к северу, чтобы кратчайшим путем пересечь полосу пассатных ветров и тем избавиться от господствующих вблизи тропика штилей, а достигнув мест, где обыкновенно дует западный ветер, идти по ветру к Новоархангельской крепости.
По сведениям, собранным на о. Вагу от некоторых корабельщиков китобойных судов, в широте 35°0' с., долготе 155°0' з. находится остров; мы, пройдя 14 февраля через это самое место, не заметили ни малейших признаков берега. Около этого места вошли в полосу, где большею частью господствуют западные ветры, которые дули с такой силой, что мы часто брали все рифы у марселей, а нередко и вовсе крепили их; впрочем, на всем пути счастье нам благоприятствовало и не случилось ни одного жестокого шторма. Наш путь склонился к О, и мы довольно быстро приближались к американским берегам; холодная, сырая погода (от которой, пробыв так долго между тропиками, мы несколько отвыкли) была для нас весьма неприятна, хотя термометр редко доходил до точки замерзания.
22 февраля, когда по счислению находились в широте 54°5' с., долготе 138°37' з., мы выдержали крепкий О- и ONO-ветер, сильнейший на всем переходе; к счастью, он продолжался не слишком долго. После него настала ясная погода и попутный NW-ветер; мы быстро понеслись вперед. Идя скоро и спокойно, наслаждаясь совершенным здоровьем и приближаясь к цели, мы легко забыли перенесенные трудности. Перед самым полднем 23-го числа открылись берега, лежащие в окрестностях мыса Эджком. Полуденным наблюдением мы установили, что за прошедшие двое суток течение увлекло нас на 30 миль к северу. К заходу солнца мы были в проливе между островами Биорки и мысом Эджком, где провели всю ночь под малыми парусами; на следующий день к полудню благополучно достигли якорного места против Новоархангельской крепости, где и заняли пост для защиты колонии.
Зима здесь была необыкновенно теплая, мы нигде не нашли снега. Весна и лето также были необыкновенно теплые и благоприятствовали нам во всех наших предприятиях. Я старался употребить время по возможности с пользой, и между прочими занятиями мы производили опись северной части залива. Работа весьма продолжительная и трудная, но мичман Вукотич, которому я поручил ее, доказал, что его весьма хорошие теоретические познания равны умению и желанию быть полезным.
Колоши, жители берегов Америки, мало беспокоили нас. Главный правитель колонии Муравьев постоянно старался дать нам возможность проводить время веселее и сделать пребывание здесь приятным, помогая также всеми мерами и в делах.
Простояв у Новоархангельской крепости до 30 июля, мы в этот день имели удовольствие встретить принадлежащее Российско-американской компании судно "Елена", благополучно прибывшее из Кронштадта. С ним главный правитель получил известие о заключенной между Россией и Американскими Соединенными Штатами конвенции, в силу которой купцам этой республики разрешается свободная торговля по всей северо-западной части Америки, принадлежащей России. Это разрешение, кажется, вовсе отменило цель присылки нашего шлюпа; поскольку здешний порт присутствием "Елены" уже имел достаточную защиту против колош, притом компанейские суда, отправленные весной, большей частью возвратились, то я находил дальнейшее наше пребывание здесь совершенно бесполезным.
Снесясь письменно об этом с главным правителем, я получил ответ, что при настоящем положении колоний надобности в пребывании в них вверенного мне шлюпа не предвидится. Такое заявление освободило меня от необходимости проводить здесь без пользы время и позволило отправиться в обратный путь. При этом, оставив Ситку несколькими месяцами ранее предполагавшегося срока, мы получили свободу выбрать путь, на котором могли сделать приобретения географических сведений. Я наметил порт Манилу, как ближайший и удобнейший для удовлетворения наших нужд, к которому без большой потери времени можно было идти не пройденным другими мореплавателями путем, а из Манилы предполагал плыть Китайским морем и, обойдя мыс Доброй Надежды, возвратиться в Европу.
Что касается до статьи в данной мне инструкции: "Употребить четвертый год для ученых исследований", то еще в начале нашего путешествия видно было, что мы не будем в состоянии воспользоваться этим позволением, потому что запаса шлюпа по всем частям могло хватить, и не без нужды, только на три года.
Из непрерывно повторяемых на берегу возле самой церкви в продолжение пятимесячного пребывания наблюдений, производимых астрономом Прейсом и офицерами, сделаны следующие выводы: широта 57°2'57'' с., долгота 135°33'18'' з. Склонение компаса 27°30' О. Прикладной час в порту - 30 минут, возвышение воды в новолуние и полнолуние 14-16 футов. Так как мыс Эджком лежит 15 1/2 мили западнее крепости Новоархангельск, то его долгота выходит 136°1'49'' з., следовательно, почти на 20 минут западнее, чем показано на карте Ванкувера. Почти такую же разность мы нашли в порту Св. Франциска; надо заключить, что Ванкувер обозначил весь описанный им американский берег на 20° восточнее настоящего его положения. Выведенные нами долготы вернее, чем у Ванкувера, потому что мы определяли их не мимоходом, а многократно повторяемыми наблюдениями как в Ситке, так и в Калифорнии.
Глава X. Плавание от Новоархангельска к Сандвичевым островам, а оттуда до Манилы
С наступлением утра 11 августа мы оставили порт Новоархангельск и взяли направление к Сандвичевым островам. Ветры стояли по большей части тихие от S, поэтому нам только 29 августа удалось достичь широты 34° с., долготы 139° з.
4 сентября мы шли через то место, где на карте Арросмита обозначен о. Мария-Лаксара, но не заметили ни малейших признаков земли. Находясь в широте 27° с., долготе 139° з., получили северо-восточный пассат. В полдень 12-го числа нашли по наблюдениям широту 22°7' с., долготу 145°19 з., а в 5 часов вечера при очень ясной погоде увидели на SW гору Мауна-Роа на о. Овайги с расстояния 124 мили. Отсюда взяли курс к западу и с рассветом 13 сентября были недалеко от северной части о. Мови.
Продолжая идти вдоль северных берегов островов Мови и Моротай, мы не упускали случая определять долготы оконечностей этих островов и по прибытии к гавани Гана-Рура удостоверились, что долготы на карте Ванкувера обозначены несколько ошибочно. Двукратно сделанные нами наблюдения следующие: долгота восточной оконечности Мови 156°13'10'' з., долгота западной 156°48'11'' з., широта малого островка к востоку от Моротая, не показанного на карте Ванкувера, 21°13'30'' с., долгота его 156°49'12'' з.
Перед заходом солнца мы достигли пролива между островами Вагу и Моротай; проведя тут ночь под малыми парусами, с рассветом 14-го числа начали держать к Вагу и, обогнув Алмазный мыс, в 9 часов утра бросили якорь перед входом в гавань Гана-Рура на глубине 26 саженей, грунт - серый песок (совершив переход к Сандвичевым островам в 35 дней). Намереваясь только налиться водой, мы немедленно принялись за необходимые работы.
Незадолго до нашего прибытия сюда из Англии на фрегате "Блонд" под командой лорда Бейрона привезено тело умершего в Лондоне короля Сандвичевых островов; ныне оно в великолепном гробу хранится в нарочно для этого выстроенном небольшом каменном домике. По смерти короля Лио-Лио на престол вступил, под именем Камеамеа III, его младший брат, мальчик лет 13, за малолетством которого островами управляют его мать Кагумана и Кареймоку; миссионеры Северо-Американских Соединенных Штатов сумели совершенно завладеть доверенностью правителей и присвоили себе большое участие в правительственных делах, а насильственными мерами навлекли на себя ненависть всего народа.
По беспредельной любви и глубочайшему почтению к Кареймоку сандвичане с твердостью переносят все неприятности, причиняемые недостойными проповедниками веры; Кареймоку только сильным действием своим на сердца народа удерживает его в должной покорности, но и при этом была сделана несколькими сандвичанами попытка сжечь церковь в Гана-Руре.
19 сентября мы были уже совершенно готовы оставить о. Вагу и с восходом солнца направили путь к SVV. В полдень 26-го числа по наблюдениям найдена широта 14°32' с., долгота 169°38' з. В продолжение всего дня мы видели чрезвычайное множество разных морских птиц; это служило явным признаком близости земли, которой, однако, не видали[196]. Продолжая плавание к гряде Радак, мы часто видели подобные признаки, но пасмурная погода и почти беспрерывные дожди и шквалы лишили нас удовольствия сделать какое-либо открытие.
5 октября в 11 часов утра прямо по курсу мы увидели группу Удерик, самую северную в гряде Радак; пройдя по ее южную сторону в трех милях и поверив хронометры, мы пошли прямо на запад. Моей целью было исследовать по параллели промежуток между островами Пескадорес и Удерик и тем решить сомнение относительно островов Удерик и Пескадорес, то есть составляют ли они одну или две различные группы.
6 октября перед самым полуднем с салинга мы увидели на W низменные, покрытые кокосовыми пальмами острова, а в час пополудни подошли к ним на 3 мили и с высоты мачт осмотрели всю группу. Приступив к описи, мы обошли острова по южную их сторону на очень близком расстоянии от кораллового рифа и нашли, что самое большое протяжение группы с О на W 10 миль. Мы прошли очень близко от всех островов, но, несмотря на все наши старания, не смогли заметить признаков, что они обитаемы. По нашим наблюдениям, широта середины этой группы 11°19'12'' с., долгота 167°34'57'' в.
Сравнивая описание островов Пескадорес, изданное открывшим их капитаном Валлисом, с открытой теперь нами группой, мы не нашли ни малейшего сходства, но так как выведенная нами долгота островов весьма близка к той, которую определил капитан Валлис у островов Пескадорес, то я оставил их под этим названием.
В 4 часа пополудни обойдя цепь островов почти кругом, мы находились так близко от ее северо-западной части, что простым глазом могли бы различить любые движения человека на берегу, но взоры наши по-прежнему тщетно искали на этой, покрытой тучной зеленью земле жителей, с которыми капитан Валлис имел сношения на островах Пескадорес.
Окончив опись, мы направились на WtS, но спустя полчаса усмотрели с бом-салинга от W до NNW низменные острова, подобные тем, которые мы только что оставили. Солнце уже склонялось к закату, и я отложил исследование до будущего утра; мы тотчас привели шлюп в бейдевинд, чтобы остаться на безопасном расстоянии на ветру у этих островов, а ночью лавировали под малыми парусами, стараясь удержать свое место.
7 октября на рассвете острова Пескадорес были видны в 6 милях на OtS; от виденных нами вчера островов мы настолько удалились, что совсем не видели их. Желая прийти к ним, мы при свежем пассате легли на WtS, и через 3/4 часа они открылись на W. Около 8 часов утра мы приблизились к островам; подойдя к ним на 3 мили и взяв курс вдоль них к западу, приступили к описи. Эта группа, как и все коралловые группы, составлена из множества низменных, покрытых густым лесом островов, соединенных между собой коралловыми рифами и образующих кругообразную фигуру, заключающую в середине лагуну. Многие из островов покрыты кокосовыми пальмами и весьма способны для населения. Хотя мы так близко подходили к берегу, что без труда простым глазом могли различать небольшие предметы, наше старание увидеть жителей осталось без успеха.
Эта группа так велика, что мы при свежем ветре в продолжение целого дня не могли достичь ее западной оконечности; поэтому с заходом солнца опять привели шлюп в бейдевинд, чтобы на следующее утро продолжать опись от пункта, где ее прекратили. С полуночи небо покрылось темными тучами; восточный ветер так усилился, что мы взяли у марселей все рифы. Тревожимые крепчайшими порывами ветра, очень темной ночью, при пасмурной погоде, так близко от коралловых рифов, мы были в чрезвычайно неприятном положении, но, находясь под ветром островов и пользуясь их защитой от волнения, удержали свое место.
С появлением солнца 8 октября ветер стих, небо прояснилось, и мы в 8 часов утра увидели берег близ того места, где вчера прекратили опись. К 10 часам мы достигли самой юго-западной части группы и, находясь в 3/4 мили, легли в дрейф в ожидании полуденного наблюдения. В полдень по весьма хорошему наблюдению определили широту нашего места 11°11'30'' с., долготу по хронометрам 166°25'00'' в. Астрономическими наблюдениями определены: широта восточной оконечности - 11°26'42'' с., долгота 167°14'20'' в.; широта северной оконечности 11°31'07'' с., долгота 166°55' в.; широта западной оконечности 11°8'28'' с., долгота 166°26'29'' в.; склонение компаса 11°1' О.
Группа имеет направление от ONO к WSW и вытянута на 54 мили; ее самая большая ширина едва 10 миль. Идя вдоль наветренных островов, мы с бом-салинга всегда видели подветренные. Окончив опись, мы после полудня при свежем восточном ветре пошли по румбу WtS. Я назвал острова по имени второго лейтенанта Римского-Корсакова[197], в память его усердной службы в продолжение всего путешествия.
После захода солнца мы по-прежнему лавировали под малыми парусами, чтобы удержать свое место в продолжение ночи и не пройти мимо какого-либо острова. В 6 часов утра 9 октября при свежем пассате и ясной погоде мы спустились на румб WtS, а через час увидели с салинга на NtO низменные острова и тотчас начали лавировать к ним; но сильным течением нас так увлекало к W, что все усилия выиграть сколько-нибудь против ветра и течения оставались почти без всякого успеха. В полдень по наблюдениям нашли широту места 11°30'32'' с., долготу по хронометрам 165°26' в.
Один приметный по высокому холму островок, образующий западную часть группы, находился на О от нас в 11 1/2 мили, и мы ясно видели протягивающуюся от него к северо-востоку и юго-востоку цепь островов, которая терялась за горизонтом. Казалось, что по мере приближения к островам противное течение усиливалось все более, потому что, лавируя с утра до двух часов пополудни, мы едва выиграли приметное пространство. Это обстоятельство воспрепятствовало сделать подробное описание; мы должны были довольствоваться определением одной западной части группы, которая, кажется, имеет значительное протяжение к востоку и, вероятно, как и все коралловые острова, кругообразной фигуры с лагуной в середине.
Я назвал эти острова по имени нашего почтенного доктора Эшшольца[198]. Западная их оконечность, по нашим наблюдениям, лежит в широте 11°40'11'' с., долготе по хронометру 165°22'25'' в. Остается упомянуть, что ни одна из этих трех групп, по моему мнению, не имеет ни малейшего сходства с островами Пескадорес[199]. Предполагая, что изданное капитаном Валлисом описание их верно и безошибочно, я имею основание думать, что случай наградил вверенную мне экспедицию и этими тремя открытиями, но утверждать не осмеливаюсь и предоставляю решение тем, которые по этой части сведущи более меня.
11 октября мы продолжали плавание от островов Эшшольца к W, намереваясь прийти к островам Браунсренж [Браун, Эниветок], чтобы проверить их широту и долготу. В 11 часов утра, находясь по счислению, выведенному из сегодняшнего полуденного наблюдения, в широте 11°21'39'' с., долготе 163°25' в., мы с салинга увидели эти острова несколько вправо от нашего курса в 20 милях. Подойдя после полудня к южной части их на очень близкое расстояние, мы вдруг потеряли ветер, а течение стало прижимать нас к рифам; это воспрепятствовало исследовать надлежащим образом всю группу, и мы успели только определить хорошими наблюдениями южную ее оконечность, широта которой оказалась 11°20'55 с., долгота 162°31'30'' в. Браунсренж составлен, как и прочие виденные нами группы, из цепи низменных, покрытых густым лесом островов, соединенных между собой коралловыми рифами и составляющих кругообразную фигуру с лагуной внутри.
Ночь мы расположились провести близ его южной оконечности, намереваясь с наступлением дня продолжать исследование, но с рассветом 12 октября оказалось, что течение унесло шлюп к W на такое расстояние, что с высоты мачт едва можно было ее видеть. Это обстоятельство принудило меня расстаться с Браунсренж раньше, чем мне хотелось, и мы направились к Марианским островам, где я намеревался запастись некоторым количеством свежей пищи.
19 октября в 8 часов утра, при курсе WtS, несколько правее его мы увидели с салинга в 25 милях о. Сайпан, а через час открылся северо-восточный берег Гуахама, к которому мы и направили курс. В 10 1/2 часа восточная оконечность Сайпана находилась на N от нас и долгота ее по хронометрам (исправленная по прибытии на о. Гуахам) оказалась 145°22' в.
Обогнув северный мыс Гуахама, мы шли вдоль берега к городу Лганья, обыкновенному местопребыванию губернатора Марианских островов. Вблизи города нам навстречу вышла шлюпка под испанским флагом, посланная губернатором, от имени которого сержант поздравил нас с прибытием и предложил услуги по вводу шлюпа в гавань. Не имея нужды здесь долго оставаться и зная, как много затруднений и неудобств встречается при входе больших судов в гавань Калдеру и как неудобно и даже опасно стояние на якоре перед городом из-за кораллового грунта и открытого места, я отказался от сделанного мне предложения и счел за лучшее держаться под парусами вблизи города, пока будем запасаться свежими съестными припасами.
20-го числа я с некоторыми офицерами съехал на берег и был принят губернатором, штабс-капитаном дон Ганга-Ерреро, весьма ласково; он тотчас сделал распоряжение снабдить наш шлюп зеленью и свежим мясом. Как ни кратковременно было наше пребывание здесь, но я заметил и узнал, что со времени посещения на бриге "Рюрик" здесь произошли некоторые перемены, именно: возвысилась цена на все припасы; обыватели, жившие прежде в изобилии, ныне очень жалуются на бедность и недостатки. Причина этого, кажется - плохое управление нового начальства. Впрочем, Марианские острова остаются и поныне верными своему королю, дух разлившегося во всех колониях Испании мятежа здесь вовсе не заметен.
От губернатора я узнал, что в гавани Калдера находится несколько английских китобойных судов; многие суда, ежегодно возвращаясь от японских берегов, где они производят свой промысел, обыкновенно заходят сюда для отдыха. Капитаны китобойных судов, говоря об опасностях, каким они подвергаются у берегов Японии, с особенной похвалой и благодарностью отозвались о карте японских берегов контр-адмирала Крузенштерна, которую они по ее подробности и верности предпочитают всем картам японских берегов, изданным в Европе. Они употребляют исключительно ее во время плавания по японским водам[200].
К 22-му числу все наши нужды были удовлетворены за хорошую плату, и мы в 4 часа пополудни, оставив Гуахам, пустились в Манилу. При свежем пассате, который почти беспрерывно сопровождал нас, мы быстро мчались вперед и, не встретив ничего особенно важного и достойного примечания, вступили к полудню 1 ноября в широту 20°15' с., долготу 123°18' в. При заходе солнца мы считали себя вблизи островов Баши и Бабуян, между которыми я предполагал пройти в Китайское море, но пасмурность и густые черные тучи покрыли горизонт в той стороне, где должны быть эти острова. К ночи поднялся крепкий со шквалами ветер от NО; мы, лавируя под зарифленными марселями, старались удержать свое место до рассвета.
2 ноября в 5 часов утра, при пасмурной погоде, сильном волнении и свежем ветре от NО, мы легли на W. Это направление, по моему счислению, вело нас прямо в пролив, которым я намеревался пройти. С рассветом настала ясная погода, и мы увидели на SWtW Ричмондовы камни в 10 милях от нас, а затем вскоре о. Батан появился из окружавшего тумана.
Войдя в пролив между островками Ричмонда и Баши, я опасался потерять стеньги, потому что здесь мы испытывали необыкновенно сильную неправильную качку от большого и также неправильного, похожего на бурун, волнения, произведенного быстрым течением, стремившимся из Китайского моря в Южный океан против крепкого NО-пассата. Как только мы прорезали главную струю течения, волнение уменьшилось, а вступив в Китайское море, мы нашли его совершенно спокойным. Отсюда, продолжая плавание к Маниле, при свежем ветре от NО легли на SW.
При вступлении в Китайское море мы воспользовались очень ясной погодой для определения долготы оконечностей следующих островов: долгота восточного из камней Ричмонд 122°9'58'' в., долгота западного Ричмонд 122°8'0'' в.; долгота восточной оконечности Батан 122°4'28'' в., долгота западной оконечности Бабуян 121°59'4'' в.; долгота западной оконечности Баши 121°55'13'' в., широта восточной оконечности Баши 20°15'47'' с. По приходе в Манилу долготы исправлены, поэтому, кажется, можно надеяться на их верность; они оказались западнее, чем на новой карте Горсбурга - только 3 1/2 минуты.
3 ноября, когда мы прошли параллель мыса Боядор, настали тихие ветры и совершенные штили, так что нам только 7-го числа удалось приблизиться к входу в Манильскую бухту, где нас встретил крепкий NО-ветер, дувший прямо из залива; с этой стороны не могло развести большого волнения, и мы с успехом лавировали, держась южного прохода у о. Коррежидор. С нами лавировал испанский бриг, который при сильном порыве ветра в одно мгновение лишился обеих стеньг.
8-го числа в 6 часов утра мы бросили якорь в двух милях от города Манилы, совершив плавание из Ситки в три месяца. Во время этого дальнего пути наш экипаж был совершенно здоров. В день прибытия я посетил губернатора Филиппинских островов, дона Мариано Рикафорта, который за два месяца перед этим прибыл из Испании; он принял меня ласково и по моей просьбе позволил нам идти к порту Кавите для исправления шлюпа. На другой же день мы отправились в Кавите, где стали фертоинг, в расстоянии одной версты от восточного угла крепости, и нимало не медля принялись за свои работы.
Я не стану описывать Манилу, так как она подробно описана в путешествиях капитанов Лаперуза и Головнина; скажу только, что во время нашего пребывания все было тихо и спокойно: жители по-прежнему остались верны испанскому правительству. Испанский король в знак признательности прислал с новым губернатором свой портрет в подарок островитянам. Мы были очевидцами, с каким торжеством этот портрет был ввезен в город на богато украшенной золотом колеснице; было велено отдавать ему полные почести, как королю.
Торжество с азиатской пышностью, приправленной испанским вкусом, происходило следующим образом: 18 декабря в 9 часов утра церемония открылась шествием китайцев в великолепных одеждах, несших развевающиеся цеховые флаги с иероглифами, драконами и различными странными изображениями; в это время раздались пронзительные звуки национальной китайской музыки и появились четыре полуобнаженные потешницы с растрепанными волосами, которые, в противоположность шествовавшим со смешной важностью, прыгали и кривлялись самым грубым и смешным образом, нимало не думая о соблюдении благопристойности; потом следовали сражающиеся копьями индейцы, которых сопровождал взвод пеших юношей в военных нарядах и взвод всадников из детей на бумажных лошадях; потом шествовали бумажные великаны и разнообразные уродливые карлы [карлики] с подобными им супругами, старавшиеся увеселять народ своим шутовством; их сопровождали стаи сделанных из бумаги разнородных зверей; вслед за поддельными людьми и животными тянулись кареты с чиновниками и почетными гражданами в праздничных одеяниях, предводимые незабвенным Дон-Кихотом с верным оруженосцем Санчо Пансой.
Наконец, с музыкой шли сто деревенских богато наряженных девушек, половина которых везла торжественную колесницу с королевским портретом. Шествие замыкалось взводом гренадер и взводом конницы. Оно началось в самой отдаленной части города и продолжалось до крепости через многие триумфальные ворота, которые по этому случаю были выстроены китайскими купцами, имеющими почти всю здешнюю торговлю в своих руках, и убраны разноцветными шелковыми материями. Из всех частей острова стеклось в город несметное множество жителей для участия в этом необыкновенном празднестве, которое продолжалось три дня с беспрерывным звоном колоколов, пушечной пальбой, потешными огнями, освещением города и предместий, игрищами, плясками, шутовством, пьянством и драками.
Глава ХI. Плавание от Манилы до Кронштадта
10 января 1826 г. все работы на шлюпе были окончены, и мы вступили под паруса, не имея ни одного больного. В 6 часов вечера, выйдя из Манильской губы, мы взяли курс на WtS. Несмотря на обилие и свежесть получаемого в Маниле продовольствия, экипаж был обрадован отбытием из нее, потому что сильная жара имела не совсем благоприятное действие на нас, жителей Севера.
14-го числа прошли о. Пуло-Цапату, не видав его; в эти сутки мы были увлечены течением на 37 миль к StW1/2W. Хотя жара сделалась более сносной, но выпадающая по ночам роса была не менее вредна для здоровья экипажа; поэтому было приказано раскинуть на шканцах, баке и юте тенты, под которыми стоящие на вахте могли укрываться. Продолжая плавание при тихих ветрах и ясной погоде, мы 20 января подошли к островам Пуло-Тимоану и Пуло-Аору[201]; поверив по ним хронометры, взяли курс SOtS и 21-го числа в 2 часа пополудни перешли экватор в долготе 106°22' в.
Потом направили путь к о. Гаспару; обойдя его с восточной стороны 23-го числа, прошли узкое место Гаспарского пролива. 24-го числа достигли островов Двух Братьев; пройдя между ними и берегом Суматры, к ночи стали на якорь у Северного острова, лежащего при выходе из Зондского пролива. При приближении к якорному месту от берегов Суматры надвинулась черная туча, и вдруг прошел такой сильный порыв ветра, что мы, без сомнения, потеряли бы мачты, если бы не успели заблаговременно убрать все паруса.
25 января с рассветом, пользуясь ветром с берега и ясной погодой, мы вступили под паруса и, продолжая путь между берегом Суматры и камнем Стром, вошли в Зондский пролив, а к полудню вступили в Индийский океан. Достигнув 12° ю. ш. и 104° в. д., мы выдержали жестокий шторм от W, свирепствовавший с одинаковой силой двое суток при беспрерывном дожде. После шторма западный ветер продолжал дуть довольно сильно 14 дней подряд. Такое постоянство W-ветра и в такой отдаленности от берегов Явы и Суматры, где господствует в это время один восточный ветер, можно причислить к явлениям не совсем обычным.
10 февраля в широте 17° ю., долготе 85° в. мы достигли SO-пассата, с помощью которого 17-го числа пересекли Южный тропик в долготе 65°59'29'' в., пробыв между тропиками 162 дня. 22 февраля проходили меридиан Иль-де-Франса [о. Маврикия] в 340 милях от него при весьма крепком ветре от SO, или, лучше сказать, при совершенном шторме и пасмурной погоде. После прибытия на о. Св. Елены мы узнали, что один голландский трехмачтовый корабль во время этого шторма держался миль на сто ближе нашего к Иль-де-Франсу и потерял все три мачты.
Кому из мореплавателей нет особой необходимости быть на этом острове, тот поступит благоразумно, если станет держаться от него дальше, особенно в то время года (с половины января до половины марта), когда там бывают сильные вихри, которые нередко причиняют кораблекрушения, а на окрестных островах производят опустошения.
23 февраля в широте 27°31' ю., долготе 51°51' в. мы увидели принадлежащий английской Ост-Индской компании фрегат "Больбей", шедший из Китая в Европу. Из переговоров с ним узнали, что он тремя днями раньше нас оставил Зондский пролив; на нем возвращался в Европу с о. Явы бывший там генерал-губернатор барон фон-дер-Капелла. 2 марта мы с этим фрегатом расстались. На переходе от упомянутого места до 29° ю. ш. и 45° в. д. мы выдержали несколько весьма крепких штормов из SW- и NW-четверти, которым всегда предшествовали сильнейшие вихревые шквалы при ярком блеске молнии и ужасном громе. Шторм, свирепствовавший 12 марта, силой превосходил все прочие: он развел такую высокую и неправильную волну, что от величайшей качки у нас сломался румпель. Успев вовремя вставить другой, мы избежали опасных последствий, которые были бы неминуемы.
15 марта с помощью свежего восточного ветра мы прошли мыс Лагулас [Игольный], стараясь при обходе держаться края банки этого имени, где течение несло нас к W по 5 миль в час; 16-го числа, обогнув в самом близком расстоянии мыс Доброй Надежды, пришли к Столовой бухте, куда я намеревался зайти, чтобы налиться водой. Некоторые признаки, предвещавшие бурную погоду из NW-четверти, при которой суда, стоящие на якоре в этой бухте, подвергаются опасности, побудили меня заблаговременно предостеречься: заметив на севере поднимавшиеся черные тучи, верные предвестницы крепкого ветра с той стороны, мы стали удаляться от берега, и я признал за лучшее удовлетворить свою потребность в воде на о. Св. Елены. Когда мы уже находились на безопасном расстоянии от мыса, ветер от WNW усилился, и мы шли к N по 8 узлов.
25 марта мы совершили полный круг по направлению от востока к западу и считали время целыми сутками позже; поэтому я предписал следующее 26-е число считать 27-м, а пятницу переменить на субботу.
После очень быстрого одиннадцатидневного плавания от мыса Доброй Надежды мы 29 марта пришли к о. Св. Елены. Подходя к рейду, послали в город на шлюпке офицера с известием о нашем прибытии; на этой же шлюпке к нам приехали доктор и лоцман: первый - для освидетельствования, нет ли на шлюпе заразных больных, а другой - чтобы ввести нас в гавань. Когда они исполнили свое дело, мы стали фертоинг против города Св. Иакова [Джемстаун] и по здешнему порядку подняли на грот-бом-брам-стеньге белый флаг в знак того, что на судне нет заразных болезней. Здесь мы услышали о кончине государя императора Александра Павловича. С особой признательностью я должен сказать, что губернатор о. Св. Елены, бригадир Александр Ваккер [Уокер], принял нас с искренним доброжелательством и благоприязнью. Он прилагал всевозможное старание, чтобы сделать наше пребывание приятным: часто приглашал на балы и обеды и в полной мере удовлетворял все наши просьбы.
Первым нашим желанием по прибытии на о. Св. Елены было видеть Лонгвуд - то место, которое в наш век, или, лучше сказать, на наших глазах, сделалось историческим: там жил и умер Наполеон. Хотя здешние порядки не позволяют иностранцам осматривать внутренность острова, но для нас было сделано исключение из правила. На третий день мы отправились в Лонгвуд верхом, имея проводником назначенного начальством офицера. Лишь только мы оставили город, который лежит в ущелье между двумя круто возвышающимися скалами темного цвета без всякой зелени, как начали взбираться по извилистой дороге на утесы почти неприступных гор, в которых были проведены и другие дороги, подобные той, по которой мы ехали, шириной около трех саженей, поднимавшиеся вверх со многими поворотами; эти дороги, для предохранения от падения в пропасти, с открытой стороны ограждены каменной стеной. Эти висящие над безднами пути довольно покойны и безопасны, исключая весьма редкие несчастные случаи, когда от гор отрываются камни и увлекают все с собой.
Достигнув самой большой высоты острова, где наш взор обнимал всю верхнюю поверхность его, мы были изумлены противоположностью бесплодных окраин этой дикой земли с прелестными, живописными картинами внутренней ее части. Путешественник, приближаясь к о. Св. Елены, видит со всех сторон одни черные высокие остроконечные скалы, рождающие самое мрачное и унылое понятие о нем, но, находясь на упомянутом возвышении, убеждается, что природа скрыла в безобразной и страшной оболочке очаровательные уголки. Впрочем, не обо всем острове можно это сказать, а только о западной, или подветренной, части; восточная же, или наветренная, сторона, где жил Наполеон, в полной мере соответствует первому впечатлению: дующий беспрерывно пассатный ветер наносит так много облаков и тумана, что берег почти весь год наводняется частым дождем и очень влажен, отчего вся эта сторона совершенно бесплодна, и только местами там произрастает зелень.
Прежде всего мы поехали к могиле Наполеона. По мере приближения к пределам прогулок знаменитого пленника местность становилась суровее и земля бесплоднее; наконец, отъехав от города около шести верст, мы спустились по узкой тропинке в довольно живописную лощину, покрытую тучной зеленью. "Здесь покоится прах Наполеона", - сказал нам проводник. Не доезжая несколько саженей до его могилы, мы сошли с лошадей и подошли к ней пешком. Нас встретил старый инвалид, живущий в хижине близ могилы и имеющий надзор за ней; получаемые им от любопытных посетителей доходы идут на его пропитание. Он привел нас к широкому камню без всякой надписи. Пять старых тенистых ив осеняли могилу: вот памятник человека, который, пожелав пленить мир, сам умер пленником.
Инвалид предложил выпить воды из той самой кружки, из которой Наполеон во время прогулок обыкновенно пил чистую, холодную ключевую воду, вытекающую здесь из-под утеса. Эта небольшая лощина, прикрытая от влажного пронзительного пассата высокими утесами, находится под влиянием прекрасного, свойственного здешнему поясу климата, и этот маленький участок украшен разнородными цветами и другими растениями. Это место - единственное в назначенных для прогулок Наполеона пределах, где можно дышать здоровым воздухом и с отрадой провести время под покровом светлого неба. Наполеон в хорошую погоду приходил сюда пить чай и неоднократно выражал желание, чтобы и по смерти его не разлучали с этим местом, которое в продолжение его ссылки доставляло ему утешение.
Хотя желания этого человека, некогда дававшего законы народам, во время заточения редко исполнялись, но если смерть не совсем примирила с ним врагов, то по крайней мере сделала его право на это священным, и прах Наполеона положен там, где он сам предназначил. С полчаса провели мы на его могиле, невольно предаваясь размышлению о силе и слабости, величии и ничтожестве человека. Потом записали свои имена в книгу, предназначенную для этого, и пустились в Лонгвуд.
Когда мы оставили за собой маленькую прелестную лощину, снова пошли пустые, дикие и бесплодные места. Проехав таким образом около 6 верст, мы сквозь туман увидели на одной из самых возвышенных частей острова небольшую, совершенно пустую равнину, среди которой едва можно было заметить похожее на хижину строение. Наш проводник сказал, что это место называется Лонгвуд, а домик был обитаем Наполеоном. Мы пришпорили своих коней и вмиг примчались к нему. Каждый из нас думал найти дом, в котором умер знаменитый пленник, в прежнем устройстве, вещи и убранство покоев в том виде, в каком они находились в последние минуты его жизни. Но мечты наши остались мечтами. Ветхое строение, перед которым мы остановились, представляло самую величайшую бедность, и можно уверенно сказать, что никогда, даже в наилучшем состоянии, оно не могло называться хоть и бедным, но порядочным домиком. Теперь оно разделено на две части, в одной из которых, бывшей спальне Наполеона, помещается конюшня, а в другой половине лежат разные припасы и материалы, нужные для конюшни.
При жизни Наполеона к дому примыкал небольшой сад, возделанный самим пленником. В нем, как нам сказывали, Наполеон и г-жа Бертран неутомимо старались преодолеть суровость местного климата и сумели как бы принудить природу - вырастили на этом бесплодном камне некоторые цветы; наконец, после многих неудачных попыток, им удалось посадить несколько молодых дубов, которые охотно принялись; один из них посажен собственными руками Наполеона, а другой г-жой Бертран. У нас было сильное желание видеть этот садик; мы просили проводника показать нам его. Он, с улыбкой повернувшись к лежащему перед нами пустому месту, сказал: "Здесь Наполеон рассаживал цветы так же искусно, как некогда творил новые царства, имея в виду только собственную славу, а не общее благоденствие".
Теперь на месте достопамятного сада видны одни голые пригорки и вырытые свиньями ямы. Правда, осталось в целости несколько молодых дубов, но которые из них посажены руками Наполеона и г-жи Бертран, из-за разногласия и споров здешних жителей, мы не могли узнать обстоятельно. Между тем наш проводник старался обратить наше внимание на довольно красивое строение, лежавшее недалеко от нас, и утверждал, что это тот самый дом, который по повелению английского короля строился для Наполеона и окончен только перед самой его смертью. Известно, что Наполеон не хотел перебраться в него, хотя этот дом выстроен с особенным вкусом, со всеми удобствами и богато убран. Итак, напрасно любопытный путешественник будет искать в Лонгвуде следов необыкновенного человека; они совершенно изглажены вслед за его смертью.
Во время нашего пребывания на о. Св. Елены мы осмотрели так называемую Песчаную губу и Плантешин-гауз, находящийся в двух милях от города на западной части острова загородный дом, в котором губернатор обыкновенно проводит лучшее время года; в этой части острова климат весьма здоровый и приятный. Дом окружен прелестным садом, где природа и человеческое искусство проявляются во всем своем совершенстве. Смотря на разительную противоположность между Лонгвудом и Плантешин-гаузом, у кого не родится мысль, почему пленнику не позволили наслаждаться приятным воздухом в этом прекрасном местечке.
Песчаная бухта лежит в юго-западной части острова, около пяти миль от города Св. Иакова; ее окрестности представляют очаровательные живописные виды; здесь природа щедрой рукой рассыпала свои богатые дары; жители, удаленные от городского шума, считают себя истинными счастливцами, наслаждаясь прелестным убежищем. Я должен признаться, что, хотя в своей жизни видел много восхитительных мест, эта губа далеко превосходит их своей красотой. Никогда мое воображение не представит и половины того, чем я восхищался и пленялся здесь; скажу только, что деятельность и трудолюбие здешних жителей, кажется, еще увеличили красоту и богатство страны. Высокие горы покрыты тучными нивами, и среди отдельных картин дикой природы многие усадьбы украшены зданиями, привлекающими к себе взоры приятной простотой, удивительным разнообразием и искусной отделкой.
Отличительная черта жителей этой части острова - гостеприимство. Они с особенной лаской приглашали нас в свои дома и считали за величайшее удовольствие угощать первых русских, посетивших их землю. Мы обедали у одного богатого помещика, семидесятипятилетнего, но еще бодрого старца. До 69 лет ему в голову не приходила мысль оставить свою прекрасную родину; на 70-м году желание видеть образованную Англию, о которой наслышался так много хорошего, превозмогло в нем любовь к своей милой стороне, и он отправился в Лондон. Там все его удивляло и восхищало, но только весьма короткое время; прожив в нем несколько месяцев, он начал сильно скучать и возвратился в свое отечество. При этом можно вспомнить русскую пословицу: "Везде хорошо, а дома лучше".
Мы простояли 9 дней у о-ва Св. Елены, исправляя некоторые повреждения на шлюпе и наливаясь водой. 7 апреля мы вступили под паруса и 16-го числа того же месяца пересекли экватор в западной долготе 22°37'. Течение в продолжение нескольких дней подряд увлекало нас к N более чем на 20 миль ежедневно; дожди были не часты, а жара, превышающая 23° по Реомюру [29 °С], казалась утомительнее, нежели во время первого перехода через экватор.
Чтобы подготовить экипаж к перенесению жары при последнем переходе через экватор, я особенно обратил внимание на здоровье матросов и всю нашу бытность на о. Св. Елены старался доставлять им свежую пищу и отдых, надеясь таким образом укрепить их силы, ослабевшие от продолжительного пребывания в жарком климате. Но моя надежда была тщетной: на шлюпе открылась довольно сильная горячка. Если учесть, что до посещения о. Св. Елены весь экипаж был совершенно здоров, что в продолжение всего пути мы имели сообщение только с одним английским фрегатом, что со дня прибытия на остров довольствовались свежей пищей, а болезнь открылась после отбытия, то мое заключение, что мы заразились горячкой на о. Св. Елены, будет правильно.
Причиной считаю следующее: возвращающиеся в Европу английские ост-индские корабли, имея в виду только поспешность и барыши, не обращают надлежащего внимания на пищу и чистоту матросов, и потому часто привозят почти четверть экипажа больных, из которых некоторые больны заразными болезнями. Когда эти суда заходят на о. Св. Елены, то хотя и бывают освидетельствованы и слегка осмотрены, но выгода капитанов (могущая пострадать при задержании в карантине) заставляет тщательно скрывать болезни (как запрещенные товары), несмотря на то, что от такого корыстолюбия многие погибают.
Я упоминаю об этом единственно для того, чтобы мореплаватели, которых необходимость понудит зайти на о. Св. Елены, избегали сообщения с ост-индскими кораблями. Не приняв надлежащей осторожности, мы едва не заплатили потерей части нашего экипажа, и я обязан только вниманию и искусству наших медиков, что в этом случае мы лишились только одного человека, умершего 19 апреля.
С 20° с. ш. и 40° з. д. мы иногда встречали морские растения, покрывающие большие пространства. 2 мая пересекли Северный тропик в долготе 41°16' з. От этого места мы, пробыв столь долгое время между тропиками, чувствовали в полной мере приближение к северу, хотя по термометру было 18° [22,5 °С].
12-го числа, обогнув Азорские острова по западную их сторону, мы были встречены тихими восточными ветрами, которые часто прерывались штилями, продолжавшимися иногда по двое-трое суток. 16-го числа при одном из сильнейших шквалов, когда убирали паруса, матрос 1-й статьи Кирилл Егоров, сорвавшись с гротового брам-рея, упал в воду. Для спасения его мы тотчас легли в дрейф, спустили шлюпку, но несчастный пошел ко дну, прежде чем она к нему подоспела.
1 июня, когда мы были еще в 50 милях на WSW от островов Сцили, к нам приехал английский лоцман и, условившись в цене, повел шлюп в Портсмут. Вскоре после полудня открылся мыс Ландсенд, а вслед за этим мы усмотрели и Лизард. На рассвете 3-го числа увидели Нидельские маяки, в 4 часа утра прошли самую узкость пролива того же имени, а к 11 часам стали фертоинг против города Портсмута. На рейде нашли фрегат "Блонд" под командой лорда Бейрона. Здесь мы получили от российского посланника уведомление о кончине государя императора Александра Павловича и о вступлении на престол Николая Павловича; я, все офицеры, ученые и нижние чины присягнули государю императору Николаю Павловичу и его наследнику великому князю Александру Николаевичу.
По чувствам, какие рождаются при приближении из далеких краев к берегам Родины, и по обязанностям службы мы очень дорожили временем и стремились как можно скорее возвратиться в Россию; поэтому, заготовив свежую провизию, 13 июня с рассветом мы при ясной погоде и ONO-ветре оставили Спитхед; 15-го числа уже прошли Кале и Дувр; 16-го миновали Галопер, а 22-го усмотрели огонь на маяке Скаген прямо на S; обогнув его, встретили штили, а потом противный ветер, почему и принуждены были лавировать. Здесь нужно заметить, что маяки на шведском берегу горят неисправно.
24-го числа пришли на вид Гельсинора [Хельсингера], где из-за противного южного ветра простояли ровно четверо суток. 28-го числа вечером при W-ветре и великой пасмурности мы снялись с якоря и в продолжение ночи шли на Копенгагенский рейд, куда прибыли благополучно в 4 часа утра 29 июня, и в 1 1/2 милибез малейшего замедления получили равный ответ.
5 июля при ветре WNW оставили Копенгаген, а в шестом часу вечера уже вышли из Зунда. Когда мы вступили в Балтийское море, дул крепкий западный ветер; 10-го числа рано утром, в виду Красной Горки, встретили туман и штиль, так что только в 3 часа пополудни достигли Кронштадта. На рейде мы нашли эскадру адмирала Крона и салютовали ему одиннадцатью выстрелами. Наше путешествие продолжалось три года без десяти дней.
Был занят починкой корабля. 15 июля Коцебу поднял паруса и спустя пять дней высадился на острове Беринга, для северной оконечности которого им были установлены следующие координаты: 55°17'18'' северной широты и 164°54'23'' западной долготы.
Туземцы, встреченные Коцебу на этом острове, носили, подобно жителям американского побережья, одежды из тюленьих шкур и моржовых кишок. Копья, которыми они пользовались, были снабжены наконечниками из зубов этих животных. Запасы провизии - китовое и тюленье мясо - хранились в ямах, вырытых в земле. От очень грязных, покрытых шкурами хижин туземцев несло отвратительным запахом тухлого жира. У них были лодки из шкур, и они ездили на санях, запряженных собаками.
Их способ приветствия очень забавен: они трутся носами, затем каждый поглаживает себя рукой по животу, словно поздравляя себя с тем, что съел какой-то вкусный кусок; наконец, если они хотят кому-нибудь выразить большое почтение, они плюют себе на руки и натирают слюной лицо своего друга.
Продолжая идти вдоль берега Америки к северу, русский капитан открыл у выхода из Берингова пролива бухту Шишмарева, остров Сарычева и под конец - глубокий залив, о существовании которого раньше ничего не было известно. Коцебу надеялся, что в конце залива обнаружится проход, и через него ему удастся попасть в полярные моря, но его ожидания не оправдались. Этот залив мореплаватель назвал своим именем, а мыс, расположенный у входа в него, - именем Крузенштерна.
Подгоняемый ветром, "Рюрик" повернул на юг и 6 сентября достиг Уналашки (Лисьи острова), остановился потом на несколько дней в Сан-Франциско и направился к Сандвичевым (Гавайским) островам, где были произведены важные съемки и собран очень интересный научный материал.
Покинув этот архипелаг, Коцебу направился к островам Суворова и Кутузова, открытым им несколько месяцев назад.
1 января 1817 года он увидел остров Меджит, которому дал название острова Нового Года. Четыре дня спустя он открыл цепь низких лесистых островов, окруженных барьером из рифов, сквозь который корабль с трудом проложил себе путь.
При появлении шлюпки под командой лейтенанта Шишмарева, туземцы убежали, но вскоре вернулись, держа в руке ветку дерева и крича "айдара" ("друг"). Русский офицер повторил это же слово и подарил туземцам несколько гвоздей, в обмен на которые моряки получили ожерелья и цветы, украшавшие шеи и головы островитян.
После того как произошел обмен подарками, решились показаться и остальные туземцы. В течение всего пребывания русских на этих островах они видели сердечные проявления дружбы, встречали подобный же восторженный, хотя и скромный прием. Один из туземцев, по имени Рарик, отнесся к русским исключительно приветливо; от него они узнали, что его остров, как и вся примыкающая цепь островков и атоллов, носит название Отдия.
Чтобы отблагодарить туземцев за сердечный прием, Коцебу оставил им петуха и курицу и посеял в огороде, который по его распоряжению возделали моряки, семена некоторых растений в надежде, что они здесь вызреют; но он не учел крыс, расплодившихся на этом острове и уничтоживших посевы.
От одного из вождей, по имени Лангедиак, Коцебу получил подробные сведения, доказавшие, что эта малонаселенная группа островов недавнего происхождения. 6 февраля он пустился в дальнейшее плавание, дав открытому им архипелагу название островов Румянцева.[202]
На следующий день группа из пятнадцати островков, на которых русские моряки встретили всего трех человек, получила название острова Чичагова (Эрикуб). Далее лежала цепь островов Аракчеева (Кавен), Траверсе (Аур) и Крузенштерна (Аилук). На первом из этих архипелагов Коцебу встретил со стороны "тамона", или вождя, более чем дружеский прием. Все торжественно отмечали появление гостей: одни молчанием - как та "королева", которой этикет запрещал отвечать на обращенные к ней слова, - другие танцами, криками и песнями, где часто повторялось имя "Тотабу" (Коцебу). Сам вождь, приехав за Коцебу в пироге, нес его на плечах до берега, к которому лодка не могла пристать.
На островах Траверсе (Аур) русский мореплаватель заметил в толпе туземцев, взобравшихся на палубу корабля, двух островитян, чьи лица и татуировка говорили о том, что они чужеземцы. Один из них, по имени Каду, особенно понравился командиру, подарившему ему несколько кусков железа. Коцебу был удивлен, что тот не проявил такой радости, как его товарищи. Объяснение этому он получил в тот же вечер.
Когда все островитяне покидали корабль, Каду настойчиво попросил у Коцебу разрешения остаться на "Рюрике" и больше не возвращаться на Аур. Командир уступил этим настояниям лишь очень неохотно.
"...Каду, - рассказывает Коцебу, - обратился к своим товарищам, его ожидавшим, и объявил им решимость свою остаться на корабле... Удивление, произведенное тем на всех лодках, превосходит всякое описание; тщетно туземцы старались отвратить его от принятого намерения; он пребыл непоколебим; наконец возвратился еще раз друг его Эдок, говорил с ним весьма долго и с жаром, а когда увидел, что все убеждения его остались безуспешными, то хотел увести его насильственным образом; но тут Каду оттолкнул от себя друга своего, после чего лодки отвалили... Я велел... постлать ему постель подле меня... Каду вменил себе в большую честь, что положили его подле тамона корабля".
Уроженец одного из Каролинских островов, расположенного на расстоянии свыше трехсот лье[203] от архипелага, где он теперь жил, Каду вместе с Эдоком и еще двумя земляками был застигнут во время рыбной ловли сильной бурей. В течение восьми месяцев несчастные находились в море, то спокойном, то разъяренном, увлекаемые ветрами и течениями. Все это время они не испытывали недостатка в рыбе, но жажда жестоко терзала их. Когда запас дождевой воды, расходовавшийся ими очень скупо, истощился, им не оставалось ничего другого, как нырять в море, чтобы раздобыть на глубине менее соленую воду, которую они доставляли на поверхность в кокосовом орехе с проделанным в нем небольшим отверстием. Когда они очутились у острова Аур, вид земли, близость спасения не могли вывести их из состояния полной прострации, овладевшей ими.
Увидев железные инструменты, находившиеся в пироге чужеземцев, жители архипелага Аура приготовились убить их, чтобы овладеть этими сокровищами, но тамон взял пришельцев под свое покровительство. С тех пор прошло три года, и каролинцы благодаря своим более обширным познаниям приобрели некоторое влияние на хозяев острова. Когда показался "Рюрик", Каду был в лесу, далеко от берега. За ним сразу же послали, так как он считался великим путешественником и, возможно, сумел бы объяснить, что за чудовище приближается к острову. Каду, которому пришлось видеть европейские корабли, уговорил своих друзей выйти навстречу чужестранцам и оказать им дружественный прием.
Таковы были приключения Каду. Оставшись на "Рюрике", он сообщил названия остальных островов архипелага и сильно облегчил русским сношения с туземцами. Завернувшись в желтый плащ, с красным колпаком на голове, как у каторжника, Каду смотрел теперь свысока на своих прежних друзей и, казалось, перестал их узнавать. Во время посещения величественного седобородого старика, по имени Тижедиен, Каду принялся объяснять своим землякам управление парусами и назначение всех находившихся на судне предметов. Подобно многим европейцам, он заменял знания невозмутимым апломбом и находил ответ на любой вопрос.
Когда его спросили, для чего служит небольшая коробка, из которой один матрос доставал черный порошок и засовывал его себе в ноздри, Каду пустился рассказывать самые дикие небылицы; в заключение, в качестве неопровержимого доказательства, он поднес коробочку к своему носу. Отбросив ее тотчас же подальше от себя, он стал чихать и испускать такие вопли, что его перепуганные товарищи разбежались во все стороны; но, когда приступ прошел, он умудрился представить случившееся в самом выгодном для себя свете.
Каду снабдил Коцебу также некоторыми общими сведениями относительно группы островов, на которых русские провели целый месяц, занимаясь их съемкой. Все острова были подвластны одному и тому же тамону, по имени Ламари, и носили местное название Радак. Несколько лет спустя Дюмон Д'Юрвиль назвал их Маршалловыми. Каду сообщил, что дальше к западу простирается параллельная цепь островков, атоллов и рифов, называемая Ралик.
У Коцебу не было времени на ознакомление с ними, и, направившись к северу, он 24 апреля вновь достиг Уналашки, где ему пришлось заняться ремонтом корабля, который получил очень серьезные повреждения во время двух сильных штормов. Погрузив на борт своего судна "байдарки" (лодки, обшитые шкурами) и пятнадцать алеутов, имевших опыт в плавании по полярным морям, командир снова приступил к изучению Берингова пролива.
Коцебу страдал от сильной боли в груди, которая появилась у него с тех пор, как у мыса Горн он был сбит с ног чудовищной волной и едва не выкинут за борт, что стоило бы ему жизни, если бы он не успел ухватиться за какую-то снасть. Теперь его состояние настолько ухудшилось, что 10 июля, пристав к острову Святого Лаврентия (в северной части Берингова моря), он должен был отказаться от проведения дальнейших работ и повернуть на юг.
1 октября "Рюрик" снова ненадолго остановился на Сандвичевых (Гавайских) островах, взял там семена и животных и к концу месяца вторично бросил якорь у острова Отдия под восторженные приветствия туземцев. Те с радостью увидели, что им привезли много кошек, так как жаждали избавиться от бесчисленных полчищ крыс, которые наводняли остров и уничтожали насаждения. Одновременно праздновалось возвращение Каду. Русские оставили ему набор инструментов и оружия, сделавших его самым богатым человеком на острове.
4 ноября, исследовав группу атоллов Ликиеп (Гейдена), "Рюрик" покинул острова Радак и к концу месяца стал на якорь у Гуама, одного из Марианских островов. Затем Коцебу остановился на несколько недель в Маниле, где ему удалось собрать интересные сведения о Филиппинах, которые мы сообщим впоследствии. Благополучно избегнув жестоких бурь, налетевших на корабль, когда он огибал мыс Доброй Надежды, "Рюрик" 3 августа 1818 года вошел в Неву и бросил якорь против дворца графа Румянцева.
Три года путешествия не были потрачены даром смелыми мореплавателями. Несмотря на свою малочисленность и небольшие размеры корабля, они не побоялись вступить в единоборство с опасными морями, полярным холодом и тропической жарой, посетить малоизвестные острова. Экспедиция сделала важные географические открытия, но еще более важное значение имели поправки к прежним наблюдениям. Две с половиной тысячи видов растений, из которых больше трети были раньше неизвестны, многочисленные материалы для изучения языка, этнографии, религии и нравов туземных племен - такова была богатая жатва, свидетельствовавшая о рвении, способностях и знаниях капитана, равно как об отваге и стойкости экипажа.
Поэтому, когда в 1823 году русское правительство решило отправить на Камчатку военные силы для того, чтобы положить конец контрабанде, шедшей в его владениях на северо-западном побережье Америки, командование этой экспедицией было доверено Коцебу. Он был назначен командиром фрегата[204] "Предприятие", и ему предоставили самому выбрать путь до Камчатки и обратно, какой он сочтет наиболее подходящим для выполнения возложенного на него поручения.
В бытность свою гардемарином Коцебу участвовал в кругосветном плавании Крузенштерна; теперь тот отдал под его начальство своего старшего сына; то же самое сделал и морской министр Моллер. Это свидетельствовало о доверии, которым пользовался Коцебу.
15 августа 1823 года экспедиция покинула Кронштадт; после захода в Рио-де-Жанейро она 15 января 1824 года обогнула мыс Горн и направилась к архипелагу Туамоту, где открыла остров "Предприятие" (Фангахина), обследовала острова Аракчеева, Румянцева, Карлсгофа, Пализера и 14 марта вошла в бухту Матаваи на Таити.
Со времени посещения этого архипелага Куком в нравах и образе жизни населения произошла полная перемена. В 1799 году на Таити обосновались миссионеры; они пробыли там десять лет, не обратив в христианство ни одного человека, не завоевав уважения и доверия местных жителей. После того как разразившиеся в начале XIX века на Таити восстания заставили миссионеров искать убежища на Эймео и других островах архипелага, их усилия увенчались бо́льшим успехом. В 1817 году король Таити, Помаре, призвал миссионеров обратно, подарил им участок земли в Матаваи и сам принял христианство. Его примеру вскоре последовала значительная часть туземцев.
Коцебу был в курсе этих изменений, но все же не предполагал увидеть на Таити такое широкое распространение европейских обычаев.
Когда пушечный выстрел возвестил о прибытии русского корабля, от берега отделилась шлюпка под таитянским флагом, и на "Предприятие" взошел лоцман, который искусно провел его к месту стоянки.
На следующий день, в воскресенье, русские, высадившись на берег, были очень удивлены тишиной, царившей на всем острове. Эта тишина нарушалась лишь духовными гимнами и псалмами, которые распевали островитяне у себя в хижинах. Церковь - крытое тростником, простое опрятное здание прямоугольной формы, к которому вела широкая длинная аллея из кокосовых пальм, - была наполнена внимательной сосредоточенной толпой; мужчины стояли по одну сторону, женщины по другую; все держали в руках молитвенники. Голоса таитян часто присоединялись к пению миссионеров с большим старанием, но, увы! - без всякой гармонии и невпопад.
Набожность островитян была поистине примерной, но наряды, которые носили эти необыкновенные христиане, давали достаточный повод для развлечения путешественников. Черный фрак или английская военная куртка составляли всю одежду одних, между тем как на других был только жилет, или рубаха, или штаны. Самые богатые носили суконные плащи; но все, зажиточные и бедные, считали чулки и ботинки совершенно ненужными.
Не менее забавно были одеты и женщины: на одних мужская рубаха, белая или полосатая, на других простой кусок холста, но на всех европейские шляпы. Если на знатных женщинах было цветное платье - высший шик, то оно заменяло всю остальную одежду.
В понедельник состоялась торжественная церемония. Регентша и королевская семья нанесли визит Коцебу. Высоким особам предшествовал церемониймейстер. Это был своего рода шут, одетый только в красную куртку; его ноги покрывала татуировка, создававшая иллюзию полосатых брюк; на нижней части спины была нарисована четверть круга с точно размеченными делениями. Он с самой комичной серьезностью выделывал прыжки, кривлялся, гримасничал и скакал.
На руках у регентши спал маленький Помаре III. Рядом с ней шла сестра короля, миловидная девочка лет десяти. Хотя царственный ребенок был одет, подобно своим соплеменникам, по-европейски, он, так же как и самые бедные из его подданных, не носил обуви. По настойчивым просьбам министров и знатных таитян, Коцебу приказал сшить ему пару ботинок, которые он должен был надеть в день своей коронации.
Сколько радостных криков, сколько проявлений удовольствия, сколько завистливых взглядов вызвала раздача безделушек придворным дамам! Какая драка началась из-за позолоченной узорной тесьмы, мельчайшие куски которой они вырывали друг у друга! Какое важное дело привлекло на палубу фрегата столько мужчин, явившихся с огромным количеством фруктов и свиней? То были просители, мужья несчастных таитянок, не присутствовавших при раздаче тесьмы, которая представляла для них бо́льшую ценность, чем бриллиантовые ожерелья для европейских женщин.
По истечении десяти дней Коцебу решил покинуть эту необычайную страну, где так странно переплетались цивилизация и варварство. Он направился к архипелагу Самоа, знаменитому тем, что там в 1787 году были убиты многие спутники Лаперуза.
Как отличались они от жителей Таити! Дикие и свирепые, недоверчивые и воинственные, туземцы с острова Роза едва осмелились подняться на палубу "Предприятия". Один из них при виде голой руки какого-то матроса не смог даже удержаться от жеста, столь же красноречивого, как и свирепого, говорившего о его каннибальских наклонностях.
Вскоре по мере увеличения числа пирог возросла и наглость туземцев. Пришлось ударами багра отталкивать пироги, и фрегат возобновил свой путь, оставив позади утлые челноки свирепых островитян.
Острова Ойолава, Флат и Пола, составляющие, как и остров Роза, часть архипелага Мореплавателей (Самоа), были пройдены почти без остановки, и Коцебу направился к островам Радак, где он был так дружелюбно принят во время своего первого путешествия. Но при виде большого корабля островитяне испугались, набились до отказа в свои пироги или убежали в глубь острова, а на берегу выстроилась группа туземцев и с пальмовой ветвью в руках двинулась навстречу чужеземцам, умоляя о мире.
При этом зрелище Коцебу быстро спустился вместе с врачом Эшшольцем в шлюпку, приналег на весла и, приблизившись к берегу, закричал: "Тотабу айдара!" ("Коцебу друг"). Произошла полная перемена. Обращенные к русским мольбы туземцев сменились веселыми криками, проявлениями неподдельной радости; одни бросились навстречу друзьям, другие помчались к своим землякам сообщить о прибытии Коцебу.
Командир "Предприятия" с удовольствием узнал, что Каду все еще жил на Ауре под покровительством главного тамона Ламари, чью благосклонность он купил ценой половины своих богатств. Из всех животных, оставленных Коцебу на Отдии, уцелели только кошки, ставшие дикими, но они до сих пор не смогли уничтожить полчищ крыс, наводнявших остров.
Мореплаватель провел несколько дней среди своих друзей, развлекавших его драматическими представлениями. 6 мая он пустился в путь к островам Ликиеп (Гейдена), которые не успел полностью исследовать во время своего первого путешествия. Приступив к их съемке, Коцебу предполагал впоследствии вернуться к изучению Радака, но плохая погода помешала ему, и он вынужден был направиться к Камчатке.
С 7 июля по 20 июля экипаж корабля наслаждался там вполне заслуженным отдыхом. Затем "Предприятие" снова вышло в море и 7 августа бросило якорь в Новоархангельске (Ситка) на американском берегу. Однако фрегат, на смену которому прибыло "Предприятие", все еще находился в порту и должен был оставаться там до 1 марта следующего года. Коцебу воспользовался этим промежутком времени, чтобы посетить Сандвичевы (Гавайские) острова; в декабре 1824 года он бросил якорь у острова Оаху.
Гавань Роно-Руру, или Гонолулу, является наиболее безопасной на всем архипелаге. Поэтому уже в то время в нее заходило много судов, и остров Оаху имел шансы стать важнейшим островом архипелага и затмить Гавайи или Овайги. Уже теперь город имел полуевропейский вид; каменные дома сменили первобытные хижины; правильно разбитые улицы с лавками, кафе, винными погребками, бойко посещавшимися матросами китобойных судов и торговцами пушниной, а также вооруженная артиллерией крепость были наиболее очевидными признаками быстрых перемен.
Со времени открытия большей части островов Океании миновало пятьдесят лет, и повсюду произошли такие же резкие изменения, как на Сандвичевых островах.
"Торговля мехами, - говорит Дезборо Кули, - возникшая на северо-западном побережье Америки, вызвала удивительные перемены на Сандвичевых островах, представляющих по своему местоположению выгодное пристанище для занятых этой торговлей судов. Купцы имели обыкновение зимовать здесь, чиниться и запасаться провизией; с наступлением лета они возвращались к берегам Америки, чтобы пополнить свой груз. Островитяне в обмен на продукты питания требовали железные орудия, и в особенности ружья; не задумываясь о последствиях своего поведения, корыстолюбивые торговцы спешили удовлетворить их желания. Огнестрельное оружие и припасы, являвшиеся самыми ходкими предметами обмена, в изобилии доставлялись на Сандвичевы острова. В результате островитяне вскоре стали наводить страх на своих гостей; они часто захватывали мелкие суда и проявляли энергию (вначале сочетавшуюся с жестокостью), которая доказывала наличие у них стремления к независимости.
В эту эпоху один из тех замечательных людей, какие нередко появляются на сцене, когда готовятся крупные события, завершил революцию, начатую европейцами, Камехамеха [Камеамеа], вождь, уже прославившийся на этих островах во время последнего рокового посещения Кука, захватил королевскую власть, подчинил себе, став во главе армии в шестнадцать тысяч человек, соседние острова и собирался воспользоваться своими победами для проведения задуманных им обширных планов развития страны. Он отдавал себе отчет в превосходстве европейцев и считал делом своей чести подражание им. Еще в 1796 году, когда эти острова посетил капитан Бротон, король запросил, должен ли он его встретить артиллерийским салютом. Утверждают, что, начиная с 1817 года, он имел армию из семи тысяч солдат, вооруженных ружьями; в составе этой армии находилось не меньше пятидесяти европейцев.
Камехамеха, начав свою карьеру с убийства и узурпации, в конце концов заслужил неподдельную любовь и восхищение своих подданных, которые считали его каким-то сверхчеловеческим существом и оплакивали его смерть более искренними слезами, чем те, что обычно проливаются над прахом монарха".
После смерти Камехамеха, когда русская экспедиция прибыла на Оаху, островами правил молодой король Рио-Рио, который вместе с женой гостил в Англии, и управление островами на время его отсутствия находилось в руках вдовствующей королевы Кааху-Ману.
Коцебу, воспользовавшись пребыванием ее и первого министра на одном из соседних островов, посетил вторую жену Камехамеха.
Жилище было обставлено по европейской моде стульями, столами и зеркалами. Полы были устланы прекрасными циновками, на которых лежала Нома-Хана; на вид ей можно было дать не больше сорока лет. Ростом в пять футов восемь дюймов, она отличалась такой тучностью, что имела в обхвате бесспорно не меньше четырех футов. Ее черные как смоль волосы были тщательно подобраны кверху, увенчивая круглую, как шар, голову. Приплюснутый нос и толстые губы не отличались красотой, и все же у нее было благообразное, приятное лицо.
"Прекрасная дама" вспомнила, что десять лет назад видела Коцебу. Поэтому она приняла его очень хорошо; но, как только она начинала говорить о муже, слезы подступали к ее глазам, и ее печаль не казалась деланной. Для того, чтобы дата смерти государя всегда была перед глазами, она распорядилась вытатуировать у себя на руке следующую простую надпись: "6 мая 1819 года".
Христианка, строго соблюдавшая, как и большая часть жителей, религиозные обряды, королева повела Коцебу в церковь - простое большое здание, в котором, однако, было не так много народу, как в церкви на Таити. Нома-Хана производила впечатление очень развитой женщины, умела читать и проявляла особый интерес к науке письма, той науке, "которая приближает отсутствующих". Желая проявить свое расположение к русскому командиру и одновременно дать ему доказательство своих познаний, она переслала ему с послом письмо, составление которого отняло у нее несколько недель.
Другие дамы немедленно пожелали сделать то же самое, и Коцебу чуть не изнемог под тяжестью посыпавшихся на него посланий. Единственным средством положить конец эпистолярной эпидемии было поскорее сняться с якоря, что Коцебу и сделал без дальнейших промедлений.
Однако перед отплытием он принял на борту корабля королеву Нома-Хану, которая явилась разодетая в парадный туалет. Вообразите себе великолепное шелковое платье персикового цвета, отделанное широкой черной вышивкой, платье, сшитое на европейскую фигуру, а потому чересчур короткое и узкое. Из-под него виднелись не только ступни ног в грубой мужской обуви, рядом с которыми ноги Карла Великого могли бы показаться принадлежащими китаянке, но и коричневые икры, толстые и голые, напоминавшие балконные балясины. Ожерелье из красных и желтых перьев, гирлянда живых цветов, служащая знаком военного отличия, шляпа из итальянской соломки, украшенная искусственными цветами, завершали этот роскошный и смешной наряд.
Нома-Хана обошла корабль, расспросила обо всем виденном, а затем, устав от стольких чудес, проследовала в капитанскую каюту, где ее ждал обильный ужин. Королева опустилась на диван, но это хрупкое изделие не смогло выдержать такое величие и подогнулось под тяжестью принцессы, тучность которой, без сомнения, сильно способствовала ее карьере.
Покинув эту стоянку, Коцебу вернулся в Новоархангельск (Ситка), где оставался до 30 июля 1825 года. Затем он снова посетил Сандвичевы острова, придя туда спустя некоторое время после того, как адмирал Бейрон доставил на Гавайи останки умерших в Лондоне короля Рио-Рио и его жены.
Пополнив в Оаху запасы продовольствия, русский путешественник достиг островов Радак, произвел съемку Пескадорских островов, открыл группу островов Эшшольца (Бикини) и 15 октября пристал к берегам Гуама. После многомесячного пребывания в Маниле, во время которого частые сношения с местными жителями дали ему возможность неизмеримо лучше изучить географию и природу Филиппин, он 23 января 1826 года двинулся в дальнейший путь. В это время на Манилу прибыл новый испанский губернатор со значительным отрядом войск; ему удалось подавить восстание, и население Филиппин надолго отказалось от мысли отделиться от Испании.
10 июля 1826 года "Предприятие" вернулось в Кронштадт после трехлетнего плавания. За это время русские моряки посетили северо-западные берега Америки, Алеутские острова, Камчатку и Охотское море, произвели детальную съемку значительной части островов Радак и собрали новые данные о том процессе развития, какой переживали тогда многие племена Океании. Благодаря самоотверженным трудам сначала Шамиссо, а потом профессора Эшшольца были собраны многочисленные образцы флоры и фауны, и последний подготовил к печати описание свыше двух тысяч животных; кроме того, он собрал очень интересные сведения относительно образования коралловых островов Южного моря (Тихого океана).
ПРИЛОЖЕНИЯ
Словарь морских терминов
Абордаж - непосредственное сцепление с неприятельским судном для овладения им рукопашным боем.
Ахтерштевень - задний вертикальный брус, образующий корму судна.
Бак - передняя часть верхней палубы корабля, лежащая впереди фок-мачты.
Бакборт - левый борт корабля.
Балласт - груз, укладываемый на дно трюма для понижения центра тяжести корабля и придания ему устойчивости.
Баталер - унтер-офицер, ведающий на корабле провиантом, денежным и вещевым довольствием команды
Бейдевинд - курс корабля, при котором ветер направлен сбоку и спереди (угол между направлением ветра и носом корабля не больше 6 румбов).
Бизань-мачта - третья мачта на корабле, считая от носа.
Бом-брамсель - четвертый снизу прямой парус.
Бом-брам-стеньга - третья снизу стеньга (см.).
Бом-салинг - салинг на вершине брам-стеньги (см.).
Брам-рея - третья снизу рея, к которой привязывается брамсель.
Брамсель - третий снизу прямой парус.
Брам-стеньга - вторая снизу стеньга (см.).
Брасопить - поворачивать реи в горизонтальном направлении с помощью специальных снастей - брасов.
Брекватер - волнолом, искусственное сооружение при входе в порт или гавань для защиты от волн.
Бриг - двухмачтовое судно. Обе мачты оснащены прямыми парусами; передняя называется фок-мачта, задняя - грот-мачта. На грот-мачте, кроме прямых парусов, имеется один косой (косой грот).
Бушприт - наклонная или горизонтальная мачта, выдающаяся вперед с носа корабля; служит для постановки передних косых парусов.
Ванты - толстые снасти, которые держат мачты и стеньги с боков. На них устраивается подобие веревочной лестницы для влезания наверх при работе с парусами.
Верп - малый якорь.
Верповаться - передвигать судно, завозя на гребных судах верпы и подтягивая его к ним на кабельтовах (см.).
Высокая вода - см. Полная вода.
Высота (прилива) - разность высот полной (см.) и малой (см.) вод.
Гакаборт - верхняя часть кормы.
Галиот - небольшое двухмачтовое судно с треугольными парусами.
Галс - при лавировании отрезок пути судна от поворота до поворота.
Гик - рангоутное дерево, горизонтально лежащее позади грот-мачты вдоль судна; служит для растягивания косого грота.
Грот - нижний, наибольший прямой парус на грот-мачте.
Грот-мачта - вторая мачта на корабле, считая от носа.
Дрейф (лечь в дрейф) - при помощи парусов и руля держать корабль без поступательного движения на одном месте.
Зарифить - при помощи рифов уменьшить площадь парусов.
Интрюм - архаическое название трюма, пространства между нижней палубой и дном судна.
Кабельтов - 1) мера длины - 100 морских саженей; 2) - толстый пеньковый канат.
Каботаж - плавание между портами одного государства.
Канонир - рядовой артиллерии.
Каронада - короткое гладкостенное орудие.
Квартирмейстер - унтер-офицерский чин во флоте.
Килевание - искусственный крен корабля для осмотра и ремонта его подводной части.
Клотик - деревянный уплощенный шар, надеваемый на топ самой верхней стеньги. В нем обычно делаются шкивы для подъема флагов.
Комиссар - офицер, ведающий на корабле провиантом, денежным и вещевым довольствием экипажа.
Корвет - трехмачтовое военное судно.
Крепить (паруса) - убрать паруса.
Курс - направление движения судна.
Лавировать - вести судно против ветра переменными галсами в бейдевинд.
Лаг - инструмент для определения скорости хода судна. В начале XIX века - деревянный сектор на длинном лине, который выбрасывался за борт. По длине вытравленного за полминуты линя судили о скорости судна в час.
Линь - тонкая веревка.
Лот - инструмент для определения глубины и исследования грунта морского дна. В начале XIX века - свинцовая или чугунная гиря пирамидальной или конусовидной формы, привязанная на длинный линь. В основании гири делалось углубление, заполнявшееся салом, к которому прилипали частицы грунта.
Малая вода - наинизшее стояние воды в отлив.
Марс - площадка на топе мачты, служит для управления парусами и наблюдений с нее. На ней нижним концом укрепляется стеньга.
Марсель - второй снизу прямой парус.
Марсовой - матрос из состава корабельной команды, приставленный к работам на мачте по управлению парусами.
На ветре - с той стороны, откуда дует ветер (относительно какого-либо пункта).
Низкая вода - см. Малая вода.
Опись (морская) - гидрографические работы и обследования для составления морских карт.
Пель-компас - буссоль с диоптрами.
Под ветром - иметь на ветре (см.) какой-либо пункт.
Полная вода - наивысшее стояние воды в прилив.
Привести к ветру - поставить судно носом на ветер (см.).
Прикладной час - разность во времени между кульминацией Луны или Солнца в день полнолуния и новолуния и следующей за ней полной водой.
Пункт отшедший - пункт с известными координатами, от которого начинают вести счисление.
Рангоут - совокупность мачт, рей, стеньг и тому подобных частей, служащих для постановки парусов.
Ревизор - офицер, ведающий на военном корабле делопроизводством и финансовой частью.
Рея - рангоутное дерево, подвешенное за середину к мачте, служащее для привязывания парусов. Самая нижняя называется реей с прибавлением названия мачты (фок, грот).
Рифы - 1. Гряда камней на поверхности воды или непосредственно под ней. 2. Короткие веревки, пришиваемые одним концом к парусу; рифов делается несколько рядов на каждой стороне паруса параллельно друг другу. Служат для уменьшения площади парусов. Взять рифы - скатать часть паруса, находящегося ниже рифов, и подвязать последними. Отдать рифы - распустить парус.
Румпель - рычаг, насаживаемый на голову руля для поворачивания последнего.
Руслени - неширокие площадки на бортах судна; служат для крепления нижних концов вант.
Салинг - крестообразная рама на вершине стеньги. Служит для установки на нем брам-стеньги и для крепления вант, удерживающих стеньгу.
Секстан[т] - отражательный инструмент для измерения углов наклона в вертикальных плоскостях и высот светил.
Стаксель - треугольный парус, поднимаемый между мачтами и впереди фок-мачты на бушприте.
Стапель - наклонная плоскость, на которой производится постройка судна.
Стеньга - рангоутное дерево, продолжающее мачту кверху.
Суперкарго - помощник командира торгового судна по грузовой части.
Счисление - определение места корабля по скорости хода и направлению с учетом сноса течениями и ветром.
Такелаж - все снасти, составляющие вооружение корабля.
Тои - верхняя часть мачт и стеньг.
Траверс - линия, перпендикулярная к курсу корабля.
Транспорт - грузовое судно в военном флоте; обычно имело незначительную артиллерию.
Фертоинг - постановка судна на два якоря, положенных на некотором расстоянии друг от друга.
Фок-мачта - передняя мачта.
Форштевень - передний вертикальный брус, образующий нос судна.
Фрегат - трехмачтовое военное судно с 40-60 орудиями. Обычно это были наиболее быстроходные суда парусного военного флота, прообраз современных крейсеров.
Шканцы - часть верхней палубы между грот- и бизань-мачтами (на трехмачтовых военных судах) или от середины расстояния между фок- и грот-мачтами да середины расстояния между грот-мачтой и кормой (на двухмачтовых). Наиболее почетное место на корабле: здесь читаются приказы и т. п. и принимаются высокопоставленные посетители.
Шлюп - судно, сходное с корветом и фрегатом по устройству парусного вооружения и корпуса.
Штирборт - правый борт корабля.
Штурвал - горизонтальный вал с колесом с ручками. При вращении штурвала намотанный на него трос (штуртрос) поворачивает румпель; таким образом поворачивается руль.
Штурман - офицер на военном корабле, ведущий определения пути корабля и заведующий картами, хронометрами и прочим навигационным имуществом.
Ют - часть верхней палубы от шканцев до кормового обреза.
Жюль Верн. История великих открытий
В кругосветном путешествии Крузенштерна сопровождал сын известного драматурга Августа Коцебу. Молодой Отто Коцебу (1787-1846), бывший в то время гардемарином, быстро продвинулся по службе. Он имел чин лейтенанта, когда в 1815 году ему было вверено командование только что построенным и снаряженным на средства графа Н. П. Румянцева бригом "Рюрик". Этот небольшой корабль имел всего двадцать семь членов экипажа и был вооружен двумя пушками[205].
Коцебу получил задание исследовать наименее изученные области Океании и отыскать Северо-восточный морской проход из Тихого в Атлантический океан. Коцебу вышел из Кронштадта 15 июля 1815 года, сделал остановку в Копенгагене, затем в Плимуте и после очень тяжелого плавания 22 января 1816 года обогнул мыс Горн и вступил в Тихий океан. Следуя вдоль американского побережья, он зашел в Талькауано на чилийском берегу, после чего продолжал свой путь. 26 марта "Рюрик" миновал необитаемый островок Сала-и-Гомес и направился к острову Пасхи, где Коцебу надеялся встретить такой же дружелюбный прием, какой был оказан его предшественникам, Куку и Лаперузу.
Но едва русские высадились на берег и смешались с толпой туземцев, наперебой предлагавших фрукты и съедобные коренья, как их окружили со всех сторон и принялись с такой наглостью обворовывать, что пришлось пустить в ход оружие и как можно скорее вернуться на корабль, спасаясь от града камней. В течение кратковременного посещения острова русские моряки успели лишь заметить, что большое количество гигантских каменных статуй, которые Кук и Лаперуз видели, срисовали и измерили, теперь лежали опрокинутые.
16 апреля русский мореплаватель достиг острова Пука-Пука, названного Схаутеном Собачьим. Коцебу присвоил ему название Сомнительный, чтобы подчеркнуть расхождение между широтой, которую указывали для этого острова старинные мореплаватели, и той, которую он определил по своим собственным наблюдениям. По Коцебу, этот остров расположен на 14°50' южной широты и 138°47' западной долготы.
В последующие дни в северной части архипелага Туамоту был открыт необитаемый остров Румянцева (Тикен), получивший свое название в честь инициатора экспедиции, и остров Спиридова с лагуной посредине, который является не чем иным, как атоллом Такапото в том же архипелаге Туамоту; затем была открыта цепь мелких островов "Рюрика" (Арутуа) и остров Крузенштерна (Тикахау).
28 апреля "Рюрик" находился на траверзе предполагаемого местоположения островов Бауманна, но поиски их оказались тщетными. По-видимому, это название было дано одной из групп островов, на которой русские моряки успели уже побывать раньше.
Как только прошли опасный архипелаг Туамоту, Коцебу направился к цепи островов, виденных в 1788 году Севером, который, не приставая к ним, дал им название Пенрин (Тонгарева). Мореплаватель определил центральные координаты этой группы островов (9°1'35'' южной широты и 157°44'32'' западной долготы), похожих на Туамоту, очень низких, но тем не менее обитаемых.
Когда "Рюрик" очутился в пределах видимости, от берега отошла большая флотилия, и туземцы с пальмовой ветвью в руке, под размеренный шум весел, сопровождаемый глухим заунывным пением многочисленных певцов, стали приближаться к борту судна. Чтобы избежать какой-либо неожиданности, Коцебу велел, чтобы все пироги выстроились по одну сторону корабля, и сразу же с помощью веревки началась обменная торговля. Прибывшие туземцы предлагали перламутровые крючки в обмен на куски железа. Островитяне были совершенно голые, если не считать набедренной повязки, и отличались крепким телосложением и воинственным видом.
Туземцы, которые с самого начала были очень возбуждены, вскоре стали вести себя вызывающе. Они принялись беззастенчиво жульничать, а на протесты отвечали самыми неприкрытыми угрозами. Размахивая копьями над головой, они издавали воинственные крики и, казалось, подстрекали друг друга к нападению.
Когда Коцебу счел, что наступило время положить конец этим враждебным демонстрациям, он приказал дать холостой выстрел из ружья. В мгновение ока в пирогах не осталось ни одного человека. При звуке выстрела островитяне, не сговариваясь, дружно кинулись в воду. Вскоре головы вынырнувших пловцов показались на поверхности; несколько успокоившись после такого предупреждения, островитяне снова приступили к мене. Наибольшим успехом у пенринцев, по мнению Коцебу походивших на жителей Нукухивы, пользовались гвозди и куски железа. Хотя туземцы и не татуировались, все их тело было испещрено крупными шрамами.
У большинства островитян были очень длинные ногти, а у командиров пирог они выступали на семь сантиметров - изумительная мода, которой никто до тех пор не наблюдал у народов Океании.
Теперь корабль окружали тридцать шесть лодок; на них находилось триста шестьдесят человек. Рассудив, что с теми слабыми силами, какими он располагал, со столь малочисленным экипажем "Рюрика" всякая попытка высадиться на берег была бы неблагоразумной, Коцебу поднял паруса, так и не собрав больше никаких сведений об этих воинственных островитянах.
Продолжая путь к Камчатке, мореплаватель 21 мая обнаружил две группы островов, соединенных между собой цепью подводных коралловых рифов. Он назвал их островами Кутузова (Утирик) и Суворова (Така), определил их местоположение и решил позже вернуться и побывать на берегу. Туземцы на быстроходных пирогах приблизились к "Рюрику", но, несмотря на настойчивые приглашения русских, не решались подняться на палубу. Они с изумлением рассматривали корабль, с исключительной живостью, свидетельствовавшей об их уме, говорили о чем-то между собой и бросали на палубу плоды пандануса и кокосовые орехи.
Гладкие черные волосы, в которые были воткнуты цветы, украшения, свисавшие вокруг шеи, домотканая одежда, закрывавшая их от пояса до колен, а главное - открытое и ласковое выражение лиц отличали туземцев этих островов, относящихся к Маршаллову архипелагу, от жителей Пенрина (Тонгарева).
19 июня "Рюрик" вошел в порт Петропавловск-Камчатский, и в течение двадцати восьми дней экипаж был занят починкой корабля. 15 июля Коцебу поднял паруса и спустя пять дней высадился на острове Беринга, для северной оконечности которого им были установлены следующие координаты: 55°17'18'' северной широты и 164°54'23'' западной долготы.
Туземцы, встреченные Коцебу на этом острове, носили, подобно жителям американского побережья, одежды из тюленьих шкур и моржовых кишок. Копья, которыми они пользовались, были снабжены наконечниками из зубов этих животных. Запасы провизии - китовое и тюленье мясо - хранились в ямах, вырытых в земле. От очень грязных, покрытых шкурами хижин туземцев несло отвратительным запахом тухлого жира. У них были лодки из шкур, и они ездили на санях, запряженных собаками.
Их способ приветствия очень забавен: они трутся носами, затем каждый поглаживает себя рукой по животу, словно поздравляя себя с тем, что съел какой-то вкусный кусок; наконец, если они хотят кому-нибудь выразить большое почтение, они плюют себе на руки и натирают слюной лицо своего друга.
Продолжая идти вдоль берега Америки к северу, русский капитан открыл у выхода из Берингова пролива бухту Шишмарева, остров Сарычева и под конец - глубокий залив, о существовании которого раньше ничего не было известно. Коцебу надеялся, что в конце залива обнаружится проход, и через него ему удастся попасть в полярные моря, но его ожидания не оправдались. Этот залив мореплаватель назвал своим именем, а мыс, расположенный у входа в него, - именем Крузенштерна.
Подгоняемый ветром, "Рюрик" повернул на юг и 6 сентября достиг Уналашки (Лисьи острова), остановился потом на несколько дней в Сан-Франциско и направился к Сандвичевым (Гавайским) островам, где были произведены важные съемки и собран очень интересный научный материал.
Покинув этот архипелаг, Коцебу направился к островам Суворова и Кутузова, открытым им несколько месяцев назад.
1 января 1817 года он увидел остров Меджит, которому дал название острова Нового Года. Четыре дня спустя он открыл цепь низких лесистых островов, окруженных барьером из рифов, сквозь который корабль с трудом проложил себе путь.
При появлении шлюпки под командой лейтенанта Шишмарева, туземцы убежали, но вскоре вернулись, держа в руке ветку дерева и крича "айдара" ("друг"). Русский офицер повторил это же слово и подарил туземцам несколько гвоздей, в обмен на которые моряки получили ожерелья и цветы, украшавшие шеи и головы островитян.
После того как произошел обмен подарками, решились показаться и остальные туземцы. В течение всего пребывания русских на этих островах они видели сердечные проявления дружбы, встречали подобный же восторженный, хотя и скромный прием. Один из туземцев, по имени Рарик, отнесся к русским исключительно приветливо; от него они узнали, что его остров, как и вся примыкающая цепь островков и атоллов, носит название Отдия.
Чтобы отблагодарить туземцев за сердечный прием, Коцебу оставил им петуха и курицу и посеял в огороде, который по его распоряжению возделали моряки, семена некоторых растений в надежде, что они здесь вызреют; но он не учел крыс, расплодившихся на этом острове и уничтоживших посевы.
От одного из вождей, по имени Лангедиак, Коцебу получил подробные сведения, доказавшие, что эта малонаселенная группа островов недавнего происхождения. 6 февраля он пустился в дальнейшее плавание, дав открытому им архипелагу название островов Румянцева.[206]
На следующий день группа из пятнадцати островков, на которых русские моряки встретили всего трех человек, получила название острова Чичагова (Эрикуб). Далее лежала цепь островов Аракчеева (Кавен), Траверсе (Аур) и Крузенштерна (Аилук). На первом из этих архипелагов Коцебу встретил со стороны "тамона", или вождя, более чем дружеский прием. Все торжественно отмечали появление гостей: одни молчанием - как та "королева", которой этикет запрещал отвечать на обращенные к ней слова, - другие танцами, криками и песнями, где часто повторялось имя "Тотабу" (Коцебу). Сам вождь, приехав за Коцебу в пироге, нес его на плечах до берега, к которому лодка не могла пристать.
На островах Траверсе (Аур) русский мореплаватель заметил в толпе туземцев, взобравшихся на палубу корабля, двух островитян, чьи лица и татуировка говорили о том, что они чужеземцы. Один из них, по имени Каду, особенно понравился командиру, подарившему ему несколько кусков железа. Коцебу был удивлен, что тот не проявил такой радости, как его товарищи. Объяснение этому он получил в тот же вечер.
Когда все островитяне покидали корабль, Каду настойчиво попросил у Коцебу разрешения остаться на "Рюрике" и больше не возвращаться на Аур. Командир уступил этим настояниям лишь очень неохотно.
"...Каду, - рассказывает Коцебу, - обратился к своим товарищам, его ожидавшим, и объявил им решимость свою остаться на корабле... Удивление, произведенное тем на всех лодках, превосходит всякое описание; тщетно туземцы старались отвратить его от принятого намерения; он пребыл непоколебим; наконец возвратился еще раз друг его Эдок, говорил с ним весьма долго и с жаром, а когда увидел, что все убеждения его остались безуспешными, то хотел увести его насильственным образом; но тут Каду оттолкнул от себя друга своего, после чего лодки отвалили... Я велел... постлать ему постель подле меня... Каду вменил себе в большую честь, что положили его подле тамона корабля".
Уроженец одного из Каролинских островов, расположенного на расстоянии свыше трехсот лье[207] от архипелага, где он теперь жил, Каду вместе с Эдоком и еще двумя земляками был застигнут во время рыбной ловли сильной бурей. В течение восьми месяцев несчастные находились в море, то спокойном, то разъяренном, увлекаемые ветрами и течениями. Все это время они не испытывали недостатка в рыбе, но жажда жестоко терзала их. Когда запас дождевой воды, расходовавшийся ими очень скупо, истощился, им не оставалось ничего другого, как нырять в море, чтобы раздобыть на глубине менее соленую воду, которую они доставляли на поверхность в кокосовом орехе с проделанным в нем небольшим отверстием. Когда они очутились у острова Аур, вид земли, близость спасения не могли вывести их из состояния полной прострации, овладевшей ими.
Увидев железные инструменты, находившиеся в пироге чужеземцев, жители архипелага Аура приготовились убить их, чтобы овладеть этими сокровищами, но тамон взял пришельцев под свое покровительство. С тех пор прошло три года, и каролинцы благодаря своим более обширным познаниям приобрели некоторое влияние на хозяев острова. Когда показался "Рюрик", Каду был в лесу, далеко от берега. За ним сразу же послали, так как он считался великим путешественником и, возможно, сумел бы объяснить, что за чудовище приближается к острову. Каду, которому пришлось видеть европейские корабли, уговорил своих друзей выйти навстречу чужестранцам и оказать им дружественный прием.
Таковы были приключения Каду. Оставшись на "Рюрике", он сообщил названия остальных островов архипелага и сильно облегчил русским сношения с туземцами. Завернувшись в желтый плащ, с красным колпаком на голове, как у каторжника, Каду смотрел теперь свысока на своих прежних друзей и, казалось, перестал их узнавать. Во время посещения величественного седобородого старика, по имени Тижедиен, Каду принялся объяснять своим землякам управление парусами и назначение всех находившихся на судне предметов. Подобно многим европейцам, он заменял знания невозмутимым апломбом и находил ответ на любой вопрос.
Когда его спросили, для чего служит небольшая коробка, из которой один матрос доставал черный порошок и засовывал его себе в ноздри, Каду пустился рассказывать самые дикие небылицы; в заключение, в качестве неопровержимого доказательства, он поднес коробочку к своему носу. Отбросив ее тотчас же подальше от себя, он стал чихать и испускать такие вопли, что его перепуганные товарищи разбежались во все стороны; но, когда приступ прошел, он умудрился представить случившееся в самом выгодном для себя свете.
Каду снабдил Коцебу также некоторыми общими сведениями относительно группы островов, на которых русские провели целый месяц, занимаясь их съемкой. Все острова были подвластны одному и тому же тамону, по имени Ламари, и носили местное название Радак. Несколько лет спустя Дюмон Д'Юрвиль назвал их Маршалловыми. Каду сообщил, что дальше к западу простирается параллельная цепь островков, атоллов и рифов, называемая Ралик.
У Коцебу не было времени на ознакомление с ними, и, направившись к северу, он 24 апреля вновь достиг Уналашки, где ему пришлось заняться ремонтом корабля, который получил очень серьезные повреждения во время двух сильных штормов. Погрузив на борт своего судна "байдарки" (лодки, обшитые шкурами) и пятнадцать алеутов, имевших опыт в плавании по полярным морям, командир снова приступил к изучению Берингова пролива.
Коцебу страдал от сильной боли в груди, которая появилась у него с тех пор, как у мыса Горн он был сбит с ног чудовищной волной и едва не выкинут за борт, что стоило бы ему жизни, если бы он не успел ухватиться за какую-то снасть. Теперь его состояние настолько ухудшилось, что 10 июля, пристав к острову Святого Лаврентия (в северной части Берингова моря), он должен был отказаться от проведения дальнейших работ и повернуть на юг.
1 октября "Рюрик" снова ненадолго остановился на Сандвичевых (Гавайских) островах, взял там семена и животных и к концу месяца вторично бросил якорь у острова Отдия под восторженные приветствия туземцев. Те с радостью увидели, что им привезли много кошек, так как жаждали избавиться от бесчисленных полчищ крыс, которые наводняли остров и уничтожали насаждения. Одновременно праздновалось возвращение Каду. Русские оставили ему набор инструментов и оружия, сделавших его самым богатым человеком на острове.
4 ноября, исследовав группу атоллов Ликиеп (Гейдена), "Рюрик" покинул острова Радак и к концу месяца стал на якорь у Гуама, одного из Марианских островов. Затем Коцебу остановился на несколько недель в Маниле, где ему удалось собрать интересные сведения о Филиппинах, которые мы сообщим впоследствии. Благополучно избегнув жестоких бурь, налетевших на корабль, когда он огибал мыс Доброй Надежды, "Рюрик" 3 августа 1818 года вошел в Неву и бросил якорь против дворца графа Румянцева.
Три года путешествия не были потрачены даром смелыми мореплавателями. Несмотря на свою малочисленность и небольшие размеры корабля, они не побоялись вступить в единоборство с опасными морями, полярным холодом и тропической жарой, посетить малоизвестные острова. Экспедиция сделала важные географические открытия, но еще более важное значение имели поправки к прежним наблюдениям. Две с половиной тысячи видов растений, из которых больше трети были раньше неизвестны, многочисленные материалы для изучения языка, этнографии, религии и нравов туземных племен - такова была богатая жатва, свидетельствовавшая о рвении, способностях и знаниях капитана, равно как об отваге и стойкости экипажа.
Поэтому, когда в 1823 году русское правительство решило отправить на Камчатку военные силы для того, чтобы положить конец контрабанде, шедшей в его владениях на северо-западном побережье Америки, командование этой экспедицией было доверено Коцебу. Он был назначен командиром фрегата[208] "Предприятие", и ему предоставили самому выбрать путь до Камчатки и обратно, какой он сочтет наиболее подходящим для выполнения возложенного на него поручения.
В бытность свою гардемарином Коцебу участвовал в кругосветном плавании Крузенштерна; теперь тот отдал под его начальство своего старшего сына; то же самое сделал и морской министр Моллер. Это свидетельствовало о доверии, которым пользовался Коцебу.
15 августа 1823 года экспедиция покинула Кронштадт; после захода в Рио-де-Жанейро она 15 января 1824 года обогнула мыс Горн и направилась к архипелагу Туамоту, где открыла остров "Предприятие" (Фангахина), обследовала острова Аракчеева, Румянцева, Карлсгофа, Пализера и 14 марта вошла в бухту Матаваи на Таити.
Со времени посещения этого архипелага Куком в нравах и образе жизни населения произошла полная перемена. В 1799 году на Таити обосновались миссионеры; они пробыли там десять лет, не обратив в христианство ни одного человека, не завоевав уважения и доверия местных жителей. После того как разразившиеся в начале XIX века на Таити восстания заставили миссионеров искать убежища на Эймео и других островах архипелага, их усилия увенчались бо́льшим успехом. В 1817 году король Таити, Помаре, призвал миссионеров обратно, подарил им участок земли в Матаваи и сам принял христианство. Его примеру вскоре последовала значительная часть туземцев.
Коцебу был в курсе этих изменений, но все же не предполагал увидеть на Таити такое широкое распространение европейских обычаев.
Когда пушечный выстрел возвестил о прибытии русского корабля, от берега отделилась шлюпка под таитянским флагом, и на "Предприятие" взошел лоцман, который искусно провел его к месту стоянки.
На следующий день, в воскресенье, русские, высадившись на берег, были очень удивлены тишиной, царившей на всем острове. Эта тишина нарушалась лишь духовными гимнами и псалмами, которые распевали островитяне у себя в хижинах. Церковь - крытое тростником, простое опрятное здание прямоугольной формы, к которому вела широкая длинная аллея из кокосовых пальм, - была наполнена внимательной сосредоточенной толпой; мужчины стояли по одну сторону, женщины по другую; все держали в руках молитвенники. Голоса таитян часто присоединялись к пению миссионеров с большим старанием, но, увы! - без всякой гармонии и невпопад.
Набожность островитян была поистине примерной, но наряды, которые носили эти необыкновенные христиане, давали достаточный повод для развлечения путешественников. Черный фрак или английская военная куртка составляли всю одежду одних, между тем как на других был только жилет, или рубаха, или штаны. Самые богатые носили суконные плащи; но все, зажиточные и бедные, считали чулки и ботинки совершенно ненужными.
Не менее забавно были одеты и женщины: на одних мужская рубаха, белая или полосатая, на других простой кусок холста, но на всех европейские шляпы. Если на знатных женщинах было цветное платье - высший шик, то оно заменяло всю остальную одежду.
В понедельник состоялась торжественная церемония. Регентша и королевская семья нанесли визит Коцебу. Высоким особам предшествовал церемониймейстер. Это был своего рода шут, одетый только в красную куртку; его ноги покрывала татуировка, создававшая иллюзию полосатых брюк; на нижней части спины была нарисована четверть круга с точно размеченными делениями. Он с самой комичной серьезностью выделывал прыжки, кривлялся, гримасничал и скакал.
На руках у регентши спал маленький Помаре III. Рядом с ней шла сестра короля, миловидная девочка лет десяти. Хотя царственный ребенок был одет, подобно своим соплеменникам, по-европейски, он, так же как и самые бедные из его подданных, не носил обуви. По настойчивым просьбам министров и знатных таитян, Коцебу приказал сшить ему пару ботинок, которые он должен был надеть в день своей коронации.
Сколько радостных криков, сколько проявлений удовольствия, сколько завистливых взглядов вызвала раздача безделушек придворным дамам! Какая драка началась из-за позолоченной узорной тесьмы, мельчайшие куски которой они вырывали друг у друга! Какое важное дело привлекло на палубу фрегата столько мужчин, явившихся с огромным количеством фруктов и свиней? То были просители, мужья несчастных таитянок, не присутствовавших при раздаче тесьмы, которая представляла для них бо́льшую ценность, чем бриллиантовые ожерелья для европейских женщин.
По истечении десяти дней Коцебу решил покинуть эту необычайную страну, где так странно переплетались цивилизация и варварство. Он направился к архипелагу Самоа, знаменитому тем, что там в 1787 году были убиты многие спутники Лаперуза.
Как отличались они от жителей Таити! Дикие и свирепые, недоверчивые и воинственные, туземцы с острова Роза едва осмелились подняться на палубу "Предприятия". Один из них при виде голой руки какого-то матроса не смог даже удержаться от жеста, столь же красноречивого, как и свирепого, говорившего о его каннибальских наклонностях.
Вскоре по мере увеличения числа пирог возросла и наглость туземцев. Пришлось ударами багра отталкивать пироги, и фрегат возобновил свой путь, оставив позади утлые челноки свирепых островитян.
Острова Ойолава, Флат и Пола, составляющие, как и остров Роза, часть архипелага Мореплавателей (Самоа), были пройдены почти без остановки, и Коцебу направился к островам Радак, где он был так дружелюбно принят во время своего первого путешествия. Но при виде большого корабля островитяне испугались, набились до отказа в свои пироги или убежали в глубь острова, а на берегу выстроилась группа туземцев и с пальмовой ветвью в руках двинулась навстречу чужеземцам, умоляя о мире.
При этом зрелище Коцебу быстро спустился вместе с врачом Эшшольцем в шлюпку, приналег на весла и, приблизившись к берегу, закричал: "Тотабу айдара!" ("Коцебу друг"). Произошла полная перемена. Обращенные к русским мольбы туземцев сменились веселыми криками, проявлениями неподдельной радости; одни бросились навстречу друзьям, другие помчались к своим землякам сообщить о прибытии Коцебу.
Командир "Предприятия" с удовольствием узнал, что Каду все еще жил на Ауре под покровительством главного тамона Ламари, чью благосклонность он купил ценой половины своих богатств. Из всех животных, оставленных Коцебу на Отдии, уцелели только кошки, ставшие дикими, но они до сих пор не смогли уничтожить полчищ крыс, наводнявших остров.
Мореплаватель провел несколько дней среди своих друзей, развлекавших его драматическими представлениями. 6 мая он пустился в путь к островам Ликиеп (Гейдена), которые не успел полностью исследовать во время своего первого путешествия. Приступив к их съемке, Коцебу предполагал впоследствии вернуться к изучению Радака, но плохая погода помешала ему, и он вынужден был направиться к Камчатке.
С 7 июля по 20 июля экипаж корабля наслаждался там вполне заслуженным отдыхом. Затем "Предприятие" снова вышло в море и 7 августа бросило якорь в Новоархангельске (Ситка) на американском берегу. Однако фрегат, на смену которому прибыло "Предприятие", все еще находился в порту и должен был оставаться там до 1 марта следующего года. Коцебу воспользовался этим промежутком времени, чтобы посетить Сандвичевы (Гавайские) острова; в декабре 1824 года он бросил якорь у острова Оаху.
Гавань Роно-Руру, или Гонолулу, является наиболее безопасной на всем архипелаге. Поэтому уже в то время в нее заходило много судов, и остров Оаху имел шансы стать важнейшим островом архипелага и затмить Гавайи или Овайги. Уже теперь город имел полуевропейский вид; каменные дома сменили первобытные хижины; правильно разбитые улицы с лавками, кафе, винными погребками, бойко посещавшимися матросами китобойных судов и торговцами пушниной, а также вооруженная артиллерией крепость были наиболее очевидными признаками быстрых перемен.
Со времени открытия большей части островов Океании миновало пятьдесят лет, и повсюду произошли такие же резкие изменения, как на Сандвичевых островах.
"Торговля мехами, - говорит Дезборо Кули, - возникшая на северо-западном побережье Америки, вызвала удивительные перемены на Сандвичевых островах, представляющих по своему местоположению выгодное пристанище для занятых этой торговлей судов. Купцы имели обыкновение зимовать здесь, чиниться и запасаться провизией; с наступлением лета они возвращались к берегам Америки, чтобы пополнить свой груз.
Островитяне в обмен на продукты питания требовали железные орудия, и в особенности ружья; не задумываясь о последствиях своего поведения, корыстолюбивые торговцы спешили удовлетворить их желания. Огнестрельное оружие и припасы, являвшиеся самыми ходкими предметами обмена, в изобилии доставлялись на Сандвичевы острова. В результате островитяне вскоре стали наводить страх на своих гостей; они часто захватывали мелкие суда и проявляли энергию (вначале сочетавшуюся с жестокостью), которая доказывала наличие у них стремления к независимости.
В эту эпоху один из тех замечательных людей, какие нередко появляются на сцене, когда готовятся крупные события, завершил революцию, начатую европейцами, Камехамеха [Камеамеа], вождь, уже прославившийся на этих островах во время последнего рокового посещения Кука, захватил королевскую власть, подчинил себе, став во главе армии в шестнадцать тысяч человек, соседние острова и собирался воспользоваться своими победами для проведения задуманных им обширных планов развития страны. Он отдавал себе отчет в превосходстве европейцев и считал делом своей чести подражание им. Еще в 1796 году, когда эти острова посетил капитан Бротон, король запросил, должен ли он его встретить артиллерийским салютом. Утверждают, что, начиная с 1817 года, он имел армию из семи тысяч солдат, вооруженных ружьями; в составе этой армии находилось не меньше пятидесяти европейцев.
Камехамеха, начав свою карьеру с убийства и узурпации, в конце концов заслужил неподдельную любовь и восхищение своих подданных, которые считали его каким-то сверхчеловеческим существом и оплакивали его смерть более искренними слезами, чем те, что обычно проливаются над прахом монарха".
После смерти Камехамеха, когда русская экспедиция прибыла на Оаху, островами правил молодой король Рио-Рио, который вместе с женой гостил в Англии, и управление островами на время его отсутствия находилось в руках вдовствующей королевы Кааху-Ману.
Коцебу, воспользовавшись пребыванием ее и первого министра на одном из соседних островов, посетил вторую жену Камехамеха.
Жилище было обставлено по европейской моде стульями, столами и зеркалами. Полы были устланы прекрасными циновками, на которых лежала Нома-Хана; на вид ей можно было дать не больше сорока лет. Ростом в пять футов восемь дюймов, она отличалась такой тучностью, что имела в обхвате бесспорно не меньше четырех футов. Ее черные как смоль волосы были тщательно подобраны кверху, увенчивая круглую, как шар, голову. Приплюснутый нос и толстые губы не отличались красотой, и все же у нее было благообразное, приятное лицо.
"Прекрасная дама" вспомнила, что десять лет назад видела Коцебу. Поэтому она приняла его очень хорошо; но, как только она начинала говорить о муже, слезы подступали к ее глазам, и ее печаль не казалась деланной. Для того, чтобы дата смерти государя всегда была перед глазами, она распорядилась вытатуировать у себя на руке следующую простую надпись: "6 мая 1819 года".
Христианка, строго соблюдавшая, как и большая часть жителей, религиозные обряды, королева повела Коцебу в церковь - простое большое здание, в котором, однако, было не так много народу, как в церкви на Таити. Нома-Хана производила впечатление очень развитой женщины, умела читать и проявляла особый интерес к науке письма, той науке, "которая приближает отсутствующих". Желая проявить свое расположение к русскому командиру и одновременно дать ему доказательство своих познаний, она переслала ему с послом письмо, составление которого отняло у нее несколько недель.
Другие дамы немедленно пожелали сделать то же самое, и Коцебу чуть не изнемог под тяжестью посыпавшихся на него посланий. Единственным средством положить конец эпистолярной эпидемии было поскорее сняться с якоря, что Коцебу и сделал без дальнейших промедлений.
Однако перед отплытием он принял на борту корабля королеву Нома-Хану, которая явилась разодетая в парадный туалет. Вообразите себе великолепное шелковое платье персикового цвета, отделанное широкой черной вышивкой, платье, сшитое на европейскую фигуру, а потому чересчур короткое и узкое. Из-под него виднелись не только ступни ног в грубой мужской обуви, рядом с которыми ноги Карла Великого могли бы показаться принадлежащими китаянке, но и коричневые икры, толстые и голые, напоминавшие балконные балясины. Ожерелье из красных и желтых перьев, гирлянда живых цветов, служащая знаком военного отличия, шляпа из итальянской соломки, украшенная искусственными цветами, завершали этот роскошный и смешной наряд.
Нома-Хана обошла корабль, расспросила обо всем виденном, а затем, устав от стольких чудес, проследовала в капитанскую каюту, где ее ждал обильный ужин. Королева опустилась на диван, но это хрупкое изделие не смогло выдержать такое величие и подогнулось под тяжестью принцессы, тучность которой, без сомнения, сильно способствовала ее карьере.
Покинув эту стоянку, Коцебу вернулся в Новоархангельск (Ситка), где оставался до 30 июля 1825 года. Затем он снова посетил Сандвичевы острова, придя туда спустя некоторое время после того, как адмирал Бейрон доставил на Гавайи останки умерших в Лондоне короля Рио-Рио и его жены.
Пополнив в Оаху запасы продовольствия, русский путешественник достиг островов Радак, произвел съемку Пескадорских островов, открыл группу островов Эшшольца (Бикини) и 15 октября пристал к берегам Гуама. После многомесячного пребывания в Маниле, во время которого частые сношения с местными жителями дали ему возможность неизмеримо лучше изучить географию и природу Филиппин, он 23 января 1826 года двинулся в дальнейший путь. В это время на Манилу прибыл новый испанский губернатор со значительным отрядом войск; ему удалось подавить восстание, и население Филиппин надолго отказалось от мысли отделиться от Испании.
10 июля 1826 года "Предприятие" вернулось в Кронштадт после трехлетнего плавания. За это время русские моряки посетили северо-западные берега Америки, Алеутские острова, Камчатку и Охотское море, произвели детальную съемку значительной части островов Радак и собрали новые данные о том процессе развития, какой переживали тогда многие племена Океании. Благодаря самоотверженным трудам сначала Шамиссо, а потом профессора Эшшольца были собраны многочисленные образцы флоры и фауны, и последний подготовил к печати описание свыше двух тысяч животных; кроме того, он собрал очень интересные сведения относительно образования коралловых островов Южного моря (Тихого океана).

domain: geography