text:
ПРОГУЛКА ПЕРВАЯ
СТОЛЕТИЯ ИМПЕРАТОРСКОГО ПРАВОСЛАВИЯ
В общественном сознании с легкой руки Александра Сергеевича Пушкина, сказавшего про "берег пустынных волн", сложилось довольно устойчивое убеждение, будто земли вокруг Санкт-Петербурга в допетровские времена представляли собою неведомую и чуждую Православной Руси территорию.
И вот что странно...
Мы твердо помним, что свет православия воссиял над Ладогой задолго до крещения Руси, и это отсюда, из древнего уже тогда Валаамского монастыря, отправился крестить язычников ростовской земли преподобный Авраамий.
Всем известно, что и первая, самая древняя столица Руси - Старая Ладога - тоже находится всего в двух часах езды на автобусе от нашего города...
Со школьной парты знаем мы, что почти на городской черте Петербурга, в устье реки Ижоры, в 1240 году произошла знаменитая Невская битва, в которой святой благоверный князь Александр Невский разгромил шведов и тем самым предотвратил организованный Римским папой крестовый поход на Русь...
И все равно, хотя мы и знаем эти факты, но вспоминаем их, не связывая с Петербургом. Веками намоленная русская земля, что окружает наш город, словно бы отделена от него.
Ощущение это отчасти навязано нам, но порою кажется, что Петр I специально выбрал для столицы империи именно то место древней русской земли, которое было пустым, которое и не могло быть никем населено в силу его незащищенности от природных катаклизмов.
Сюда уводил Петр I созидаемую им империю, здесь, на пустынных, заливаемых наводнениями берегах Невы, пытался укрыться он от нелюбимой им Московской Руси.
Итог известен...
"Пожалуй, не найти другого такого города, где бы одни и те же люди говорили на столь многих языках, причем так плохо... - писал о Петербурге времен Анны Иоанновны побывавший тогда в нашем городе датчанин Педер фон Хавен. - Но сколь много языков понимают выросшие в Петербурге люди, столь же скверно они на них говорят. Нет ничего более обычного, чем когда в одном высказывании перемешиваются слова трех-четырех языков. Вот, например: Monsiieur, Paschalusa, wil ju nicht en Schalken Vodka trinken, Isvollet, Baduska. Это должно означать: "Мой дорогой господин, не хотите ли выпить стакан водки. Пожалуйста, батюшка!". Говорящий по-русски немец и говорящий по-немецки русский обычно совершают столь много ошибок, что строгими критиками их речь могла бы быть принята за новый иностранный язык. И юный Петербург в этом отношении можно было бы, пожалуй, сравнить с древним Вавилоном"1.
Надо сказать, что Педер фон Хавен весьма благожелательно оценивал Петра I и его свершения и, употребляя слово "Вавилон", менее всего хотел уподобить судьбу города на Неве библейскому примеру тщеты человеческой гордыни. Это уподобление возникло само собою. Оно не придумано, оно действительно осуществлялось три столетия назад.
Так получилось, что петровские реформы накладывались на Россию практически не сообразуясь с ее православными традициями и историей.
Вот и получилось в результате, что Петр I, основав Петербург, преобразил Русь в Российскую империю. Успехи его в военном и государственном строительстве огромны и неоспоримы...
А еще?
Еще Петр I нанес сокрушительный удар по национальному самосознанию россиян.
Порабощение и унижение Русской Православной Церкви; жесточайшие расправы над всеми, кто выказывал малейшее уважение к русской старине; упорное преследование русской одежды; окончательное закрепощение русских крестьян - это тоже Петр I и его ближайшие преемники.
В противовес же - неумеренное и зачастую незаслуженное возвышение иноплеменников, хлынувших со всех сторон в Россию, обезьянье копирование заграничных манер и обычаев...
В результате в общественном сознании укрепилась мысль о предпочтительности всего иностранного, о бесконечной и дремучей отсталости всего русского. В итоге петровских реформ быть русским стало не только не выгодно, но как бы и не совсем культурно.
И не это ли и создало в результате такую благоприятную для действия разрушительных сил среду? Не здесь ли кроется источник многих бед и трагедий России, пережитых ею на склоне второго тысячелетия? Не отсюда ли и истекают болотные миазмы "Черного Передела", истерическая жестокость эсеровских терактов, подвальный ужас большевистского беспредела? Не потому ли и вся борьба нашей интеллигенции за свободу страны оборачивалась или 1917 годом с его Лениным, Троцким и ЧК, или перестройкой и реформами лихих девяностых?
Говоря так, подчеркнем сразу, что все это говорится не для того, чтобы возбудить любовь или ненависть к каким-то историческим персонажам. Просто нужно ясно и отчетливо осознать, что невозможно сделать для нашей страны ничего хорошего, если ты не любишь и не понимаешь ее обычаи, ее характеры, ее культуру.
Мысль эта, столь обыкновенная и даже банальная, если говорить о любой другой стране, в России, особенно в либерально-демократических кругах, вызывает яростное сопротивление.
Как часто наши реформаторы начинают реформы ради самих реформ и продолжают осуществлять их, лишь бы не отступать от собственных заблуждений, лишь бы не признавать совершенных ошибок.
Поэтому-то, вопреки здравому смыслу, на костях людей и воздвигался на берегах Невы новый вавилон, но было святительское благословение городу, данное Митрофаном Воронежским, сюда была нацелена стрела русской православной истории и - вот оно Божие чудо! - спасая и отмаливая невский вавилон, явилась здесь величайшая русская святая - блаженная Ксения Петербургская...
Эта самая любимая русская святая до сих пор еще не понята до конца.
Словно ангел, неведомо как, откуда-то из самых сокровенных глубин Святой Руси возникла она в душноватой и мутной атмосфере царствия Анны Иоанновны.
И хотя жила святая блаженная Ксения Петербургская в городе, устроенном по западному образцу со всей положенной регулярностью, хотя ее подвиг святого юродства и совпадал по датам с самыми свирепыми указами о борьбе с бродяжничеством, но не улавливалась в полицейские, бюрократические сита - из молитв и чудотворений сотканная - жизнь блаженной Ксении.
Настолько могущественной силой была защищена Ксения Григорьевна, что сама была самой надежной опорой и силой для бесчисленного числа простых жителей города...
И если продолжить сравнение православной истории Петербурга со стрелой, если продолжить на карте полет ее, мы попадем в Кронштадт - город, где просиял святой Иоанн Кронштадтский, единственный из святых, которого еще при жизни назвали всероссийским батюшкой...
Свершения и ошибки Петра I и его ближайших преемников, жертвенные подвиги императоров Романовых-Павловичей с необыкновенной выразительностью запечатлелись как в православной истории Санкт-Петербурга, так и в его церковной архитектуре.
День 14 мая 1703 года был теплым и солнечным на берегах Невы.
Петр I, как утверждает сочинение "О зачатии и здании царствующего града С. - Петербурга", совершал в тот день плавание на шлюпках и с воды "усмотрел удобный остров к строению города".
Государь высадился на Заячьем острове, и тут же раздался шум в воздухе, и все увидели "орла парящего".
Сияло солнце, палили пушки, и 16 мая, в Пятидесятницу, когда царь, вопреки советам фортификаторов, отверг не подверженное наводнениям место при впадении Охты в Неву и заложил новую крепость на облюбованном им острове.
Тогда государя сопровождало духовенство, генералитет и статские чины. На глазах у всех, после молебна и водосвятия Петр I вырезал два куска дерна и, крестообразно положив их, сказал: "Здесь быть городу".
На этом месте, как утверждает предание, и заложили церковь, строительство которой началось 29 июня 1703 года, в день святых апостолов Петра и Павла.
Освящение первой деревянной Петропавловской церкви состоялось 1 апреля 1704 года, и 14 мая здесь уже провели праздничную службу в честь победы фельдмаршала Бориса Петровича Шереметева над шведскими судами на Чудском озере2.
А 30 мая 1712 года заложили каменный Петропавловский собор.
Доменико Трезини строил собор таким образом, что первоначальный деревянный храм оставался внутри новой постройки.
Петропавловский собор воздвигался как усыпальница русских императоров. Вначале здесь хоронили малолетних детей Петра I, а 30 июня 1718 года погребли погибшего под пытками здесь же, в Петропавловской крепости, 28-летнего царевича Алексея Петровича. Захоронение его находится в приделе святой Екатерины, у западных дверей под колокольней. А вот его отцу, императору Петру I, своего погребения пришлось ждать.
Дело в том, что ко времени кончины его, 28 января 1725 года, строительство Петропавловского собора было еще не завершено, и шесть лет гроб первого русского императора стоял на катафалке под балахином, то ли присматривая за строительными работами, то ли ожидая решения своей участи.
Наверное, Петр I и предположить не мог, что еще одним печальным итогом его правления станет династический кризис.
Любимый сын его от Екатерины I, царевич Петр Петрович, ради освобождения которому пути к престолу и был уничтожен царевич Алексей, умер на следующий год после своего старшего брата.
В результате не ограниченное ни юридическими, ни церковными, ни нравственными законами правление Петра I привело к тому, что после его кончины в России началась эпоха дворцовых переворотов, составленная из правлений женщин и детей.
Эти Романовы - не совсем Романовы и совсем не Романовы - при всем своем всевластии вынуждены были заискивать перед дворянством и гвардией, обеспечивающим законность их не вполне законной власти. В итоге Российская империя окончательно превратилась в рабовладельческое государство, где в рабство была обращена значительная часть ее титульного населения.
О, какие небесные грозы бушевали тогда над усыпальницей российских императоров!
От удара грома, когда в 1725 году наследницей русского престола была провозглашена бывшая ливонская крестьянка, Екатерина I, сгорел первоначальный золоченый шпиц колокольни Петропавловского собора.
Его восстановили, но в 1748 году, когда русские войска были отправлены защищать Голландию от французов, гроза опять нанесла серьезные повреждения этому символу имперской столицы.
Однако все это оказалось пустяками по сравнению с грозой, обрушившейся на собор в 1756 году, когда по приказу Елизаветы Петровны был заключен в Шлиссельбургскую крепость безвинный, свергнутый ею еще в младенчестве, законный император Иоанн VI Антонович.
Тогда, в ночь на 30 апреля, от удара молнии вспыхнул весь остроконечный верх шпиля, растопило колокола, сгорели драгоценные, выписанные еще Петром I из Голландии часы3. Рухнувший шпиль разрушил беломраморную соборную паперть...
Разумеется, государыня Елизавета Петровна возобновила храм. Дерево во многих местах было заменено железом, заказаны были и новые часы в Гааге. А вот исправить сложившееся антирусское, по сути, устроение Российской империи оказалось сложнее.
По-прежнему дворяне-гвардейцы продолжали заниматься полюбившейся им игрой в дворцовые перевороты, получая при этом в полное свое владение сотни тысяч своих же соотечественников. И так продолжалось до конца XVIII века, пока к власти в стране не пришла династия, основанная императором Павлом, которая употребила все силы, чтобы изжить рабовладение и восстановить нарушенный Петром I договор между государем и народом...
Понимали ли сыновья и внуки императора Павла мистическую, роковую зависимость династии от совершенного Петром I и его ближайшими преемниками и преемницами отступления от православия и национальных приоритетов? Несомненно, понимали.
Хотя по крови Романовых-Павловичей только с очень большой натяжкой можно было назвать Романовыми, приняв с императорской короной эту фамилию, они попыталась очистить династию от грехов прошлого, искупить совершенные предыдущими Романовыми ошибки. И казалось, все силы зла обрушились тогда на Романовых-Павловичей: императора Павла задушили. Александра II взорвали. Николая II расстреляли вместе с семьей. Смерти трех других императоров - Александра I, Николая I, Александра III - окружены загадками. И тем не менее это не останавило Павловичей. Весь XIX и начало XX века они исправляли совершенные отцами династии ошибки.
Смысл их деяний отчетливее всего раскрывается во время Божественной литургии в Петропавловском соборе, если стоять возле мраморных надгробий, воздвинутых над царственными могилами...
Раздается голос священника, возвещающего: "Сие есть тело Мое"... "Сия есть кровь Моя". Распахиваются Царские врата, и по правую руку от священника - надгробья Павловичей, по левую - первых Романовых.
Эти захоронения являются небесным знаком, наглядно раскрывающим суть русской истории.
И, наверное, это и есть ответ на главный вопрос нашей истории.
Это свидетельство того, что императору Павлу, вопреки заговорщикам-крепостникам, удалось исправить ошибки основателей династии. Самой своей мученической кончиной искупил он многие грехи, совершенные ими. Павловичи подобных грехов уже не совершали. И вот что поразительно...
Если рассуждать формально, то правнук Павла, император Александр III по составу своей крови был менее русским, нежели все остальные русские императоры. И вместе с тем едва ли мы найдем среди его предшественников более русского царя. Александр III даже в манерах, даже в привычках своих был более русским, чем все остальные русские императоры. Исключение составляет только его сын - император Николай II. Но он - явление совсем уже необычное.
Его подвиг, подвиг царя-мученика - вершина деятельности Романовых-Павловичей, исправляющих совершенные отцами династии ошибки и нравственное осуществление исправления их.
Кажется, единственному из Романовых, Николаю II, удалось подчинить свою личную жизнь нормам православной морали, и - вот оно, чудо! - единственный вошел он в сонм благоверных князей. Это первый и единственный русский император, ставший святым.
Считается, что он тоже покоится в Петропавловском соборе, хотя Русская Православная Церковь и не уверена, что захороненные здесь "екатеринбургские останки" действительно принадлежат членам царской семьи.
Но смотришь на летящего ангела на колокольне Петропавловского собора, которая и сейчас остается важнейшей духовной доминантой нашего города и всей русской истории, и не остается сомнения, что, конечно же, когда-нибудь разрешится и это недоумение...
Нужно сказать, что сами Романовы, начиная с императора Павла и его сыновей, гораздо лучше нынешних монархистов понимали роковую противоречивость петровского устроения Российской империи.
Лучшее свидетельство этому - санкт-петербургские храмы. Самый замечательный памятник Петру I - не Медный всадник. Медный всадник - символ Екатерининской эпохи, а настоящим памятником Петру скорее можно назвать стоящий рядом Исаакиевский собор, от которого - так получилось! - пытается ускакать, давя по пути змея, бронзовый всадник Этьена Фальконе.
Храм, освященный в честь преподобного Исаакия Далматского, в день памяти которого, 30 мая5, и родился Петр I, строили, по сути дела, почти до самой революции6.
Деревянная церковь Исаакия Далматского, совмещенная с "чертежным амбаром", была сооружена вблизи Адмиралтейства вскоре после основания Санкт-Петербурга. В этой церкви в 1712 году венчался Петр I с Екатериной I, и пять лет спустя вместо деревянной церкви построили здесь каменный храм с деревянной часовней. Однако часовня в 1735 году сгорела, и храм по приказу Екатерины II разобрали на кирпичи.
На нынешней Исаакиевской площади забили тогда 12 670 свай и начали стоить новый собор по плану Антонио Ринальди.
При жизни Екатерины II достроить его не успели, и в 1809 году Александр I объявил конкурс на проектирование нового храма. Победил проект французского архитектора Огюста Монферрана.
Освящен он был 30 мая 1858 года, на день памяти преподобного Исаакия Далматского, в присутствии императора Александра II.
О строительстве Исаакиевского собора написано множество книг, но все-таки почему с таким упорством и такими сложностями строился этот храм, становится понятнее, если в нерассеивающемся даже в электрическом освещении сумраке собора послушать акафист Исаакию Далматскому.
Поразительно точно соединяются гонения на православных, учиненные царем Валентом из жития преподобного, и наступление на православную церковь первых Романовых; политика святого царя Феодосия Великого и попытка Романовых-Павловичей возвратить неограниченную монархию в рамки служения Богу и народу.
Слушаешь "Житие Исаакия Далматского", и кажется, это не с императором Валентом, а с Петром I и говорил святой:
"Царь! Отопри храмы для правоверных, и тогда Господь благопоспешит пути твоему".
Сколько раз обращались с подобными словами русские монахи к Петру I, и не желал даже и ответить им Государь, "презирая их, как простецов и безумцев".
Трижды повторял и преподобный Исаакий свою просьбу, пока разгневанный император Валент не приказал бросить его в глубокий овраг, поросший колючим терновником. На дне оврага растекалась болотная топь, из которой никому еще не удавалось выбраться, но, с помощью Божией, преподобный остался жив. Он догнал императора и воззвал:
"Ты хотел погубить меня, но святые Ангелы вывели меня из пропасти. Послушай меня, открой храмы православным, и победишь врагов своих!"
И так тоже было в жизни Петра I...
Валент, конечно, оказался милостивее Петра. Когда Исаакий предрек ему поражение и смерть в горящем сарае, он только приказал заточить преподобного в темнице...
Это сюжет барельефа восточного портика, обращенного к Невскому проспекту. Надпись по фризу гласит: "На Тя Господи уповахом, да не постыдимся во веки".
А на фронтоне западного портика, обращенном в сторону Сената и Синода, запечатлена сцена, произошедшая уже после того как сбылось предсказание преподобного: Исаакий Далматский с крестом в руке благословляет нового императора Феодосия.
Сцена эта явно корреспондируется к правлению Романовых-Павловичей.
Прогуливаясь возле Исаакиевского собора, можно найти немало подобных совпадений, и трудно тут уйти от мысли, что строительство гигантского храма в память преподобного, которого не слишком-то хорошо и знали на Руси, - это попытка потомков Валента-Петра соотнести на небесных весах свои свершения с деяниями первого русского императора.
Знаменательно, что освящение Исаакиевского собора 30 мая (11 июня) 1858 года предшествовало главному свершению царя-освободителя Александра II. Через три года он вызволил крестьян из крепостной неволи. И как тут, вспоминая об этом великом свершении, не обратить внимания на случайное - случайное ли? - расположение конных памятников императорам возле собора.
Петр I, превратившийся в Медного всадника, стремится ускакать прочь от воздвигнутого в его память собора. Но еще замечательней размещение конного памятника Николаю I, императору, положившему всю свою жизнь на искоренение у дворян охоты заниматься дворцовыми переворотами и установление порядка, одинакового для всех.
Сооруженный по проекту создателя Исаакиевского собора Огюста Монферрана памятник (конная скульптура выполнена Петром Клодтом) изображает Николая I, скачущего к собору, который своим освящением предваряет великое освобождение Руси.
Воистину, трудно и долго строился собор...
Есть даже такая пословица: слава Богу, вот и Исаакиевский собор построили! И это не только о строительстве здания, но и о том тайном и гораздо более важном примирении, которое состоялось у династии Романовых с православной церковью, с русским народом.
Одной из главных православных святынь нашего города считается чудотворная Казанская икона Божией Матери, которая находится в Казанском соборе.
История этой исконно русской иконы начинается в Казани, когда на Руси еще царствовал Иоанн IV Васильевич Грозный.
После страшного пожара, уничтожившего 23 июня 1579 года весь посад, дочери казанского стрельца Матрене явилась во сне Богородица, указавшая место на пепелище, где находится Ее икона. На этом месте 8 июля 1579 года и откопали облеченный в ветхое вишневое сукно - это был рукав однорядки - Образ...
Сама икона - таких еще не было ни на Руси, ни в Византии! - "чудно сияла светлостью, как будто была написана новыми красками. Земная грязь не коснулась чудного Образа".
Тотчас послали известить Казанского архиепископа Иеремию, но он посчитал излишним осматривать находку несмышленой девочки, и вместо него пришел священник из ближайшей к пожарищу Николо-Гостинодворской церкви. Первым этот священник и поднял икону, чтобы благословить ею народ.
Звали священника Ермолаем.
Уже на следующий день начались исцеления. Перед иконой прозрел казанский слепой Никита... Но оказалось, что образ Казанской Божией Матери дарует и духовное прозрение. И самое первое чудо от него - это самовидец, как он потом сам называл себя, священник Ермолай, который и поднял из черноты пепелища чудотворный образ, чтобы показать народу.
Пятьдесят лет исполнилось ему тогда, но словно и не было их - в непроницаемых сумерках времени скрыта жизнь иерея Ермолая. И только когда он взял в руки чудотворный образ Казанской Божией Матери, спала пелена с глаз русских людей - во всей духовной мощи явился перед ними облик великого святителя, будущего патриарха Гермогена.
И, конечно, никто не догадывался тогда, что чудо, которое совершила икона, превратив иерея Ермолая в грозного святителя, было только прообразом чуда, совершенного 22 октября 1612 года, когда вдруг очнулись перед Пречистым Ликом Казанской иконы Божией Матери разъединенные политическими симпатиями и антипатиями русские люди и, ощутив себя единым народом, сбросили с себя вместе с обморочностью смуты и ярмо чужеземных захватчиков.
На этот день Русская Православная Церковь установила праздник Казанской иконы Божией Матери, и этот день, 4 ноября (22 октября), и является сейчас государственным праздником Российской Федерации - Днем народного единства.
А тогда, в 1612 году, загудели колокола в московских церквах, и двинулись на штурм Китай-города ратники князя Дмитрия Пожарского и Кузьмы Минина. Единым приступом были взят Китай-город, и поляки укрылись в Кремле, чтобы через три дня сдаться на милость победителей.
С этого времени и началось настоящее торжество чудотворных образов Казанской иконы Божией Матери по всей стране. Особо почитались три из них. Сам первообраз, обретенный на Казанском пепелище в 1579 году и сожженный церковным вором Варфоломеем Стаяном (Чайкиным) в 1904 году. Список Казанской иконы Божией Матери, принесенный в Москву ополчением Дмитрия Пожарского и Кузьмы Минина, для которого на Красной площади была построена Казанская церковь. А также список, привезенный в Санкт-Петербург.
В некоторых путеводителях можно встретить указание, будто икону эту сам Петр I и привез в наш город. Но это не так, хотя вообще-то Казанская икона Божией Матери сама явилась Петру I практически накануне основания Петербурга. Случилось это при штурме Нотебурга (Орешка) в 1702 году.
Когда крепость была взята войсками Петра I, часовой, стоявший на карауле, заметил исходящий из стены свет. После интенсивного артобстрела, который предшествовал штурму, опасались возникновения нового пожара и сразу начали ломать кирпичную кладку. Тогда и увидели, как появился из стены Младенец, простирающий руку для благословения, увидели Богоматерь, склонившую к Сыну свою голову. Это и был замурованный здесь в 1612 году образ иконы Казанской Божией Матери.
"Эта местная святыня, - писал еще до революции последний настоятель Шлиссельбургского крепостного храма Рождества Иоанна Предтечи протоиерей Иоанн Флоринский, - оставшаяся в иноверческой земле, могла бы исчезнуть бесследно, как исчезли сами православные церкви в Орешке с их украшениями и утварью, если бы заботливая рука одного из оставшихся в Орешке ревнителей православия не скрыла эту духовную ценность от глаз иноверных. Икона была замурована в стене древнего русского крепостного храма и здесь-то она сохранялась в течение почти целого столетия. Православные ореховцы надеялись таким образом предохранить драгоценный образ небесной Владычицы от поругания иноплеменных, твердо веря, что Царица небесная Сама освободит свой образ от временного заточения и возвратит принадлежащий Ей храм и покровительствуемую Ею древнерусскую область в руки православных".
Видимо, так и было...
Может быть, список Казанской иконы Божией Матери не успели вывезти из Орешка, когда заключен был Столбовской мир, по которому крепость отошла Швеции, но, скорее всего, защитники замуровали икону в надежде, что она поможет вернуть России ее невскую твердыню.
Уместно вспомнить здесь, что Тихвинскую икону Божией Матери, проплывшую 26 июня 1383 года в небе вблизи Шлиссельбурга, тоже замуровывали в свое время в стене Пантократорской обители, чтобы спасти от еретиков-иконоборцев...
В этом повторе истории дивным отсветом, ложащимся на само явление Шлиссельбургской иконы, обнаруживается глубокий мистический смысл. Шлиссельбургская икона как бы соединяет в себе две иконы, одна из которых, Тихвинская, именуется Охранительницей северных рубежей России, а другая, Казанская, Спасительницей нашего Отечества.
Тихвинскую - тогда она называлась Влахернской! - икону освободили через шестьдесят лет. Шлиссельбургская икона пробыла в каменном плену девяносто лет.
И зримо было явлено, как смыкаются эпохи...
В 1612 году, перед тем как пойти на штурм, молились ратники Кузьмы Минина и Дмитрия Пожарского перед Казанской иконой Божией Матери. Задержавшись на девяносто лет, 1612 год пришел и в древнюю русскую крепость Орешек. И здесь, завершая освобождение Руси от иноплеменных захватчиков, явилась Казанским ликом своим Пречистая Богородица!
Мы уже говорили, что священник Ермолай, который первым разглядел икону Казанской Божией Матери, превратился в святителя Гермогена. Нам неведомо, кем стал солдат, первым увидевший Шлиссельбургский образ Казанской иконы Божией Матери, - может, он погиб в бесконечных петровских войнах, а, может, закончил жизнь в крепостной неволе.
Другая эпоха, другое время пришло...
Петр I - сохранились только глухие упоминания о его распоряжении поместить обретенную икону в крепостной часовне - не захотел рассмотреть того великого значения, которое скрыто было обретением в Шлиссельбурге иконы Казанской Божией Матери.
Почему он не захотел увидеть этого чуда и не пожелал придать значения государственного события чудесному обретению иконы? Возможно, ему не хотелось начинать историю новой столицы с Казанской иконы Божией Матери. Наверное, Петр I посчитал, что это вызовет воспоминания и параллели, не вмещающиеся в новую мифологию империи, которую он создает.
Тем не менее, хотя и вопреки воле Петра I, Казанская икона Божией Матери все равно пришла в Санкт-Петербург. Вдова старшего брата Петра I, Иоанна V, известная своим старомосковским благочестием царица Прасковья Федоровна, привезла, перебравшись в Санкт-Петербург, сделанную по ее заказу увеличенную копию Казанской иконы Богородицы.
Икону эту царица Прасковья Федоровна поместила в часовне неподалеку от своего местожительства на Городовом острове (Петроградская сторона), и часовня эта стала называться Казанской.
От иконы было явлено множество чудес, и с 1727 года образ, привезенный в Петербург царицей Прасковьей Федоровной, почитается как чудотворный, и для него и был возведен десятилетия спустя один из главных петербургских храмов - Казанский собор7.
Казанский собор, построенный для Казанской иконы Божией Матери, наверное, самый "знаковый" храм Петербурга. Как и Исаакиевский собор, это тоже памятник, памятник всей устроенной Петром I империи. Трудно отыскать еще один столь же прекрасный и вместе с тем столь же нелепый архитектурный шедевр. Строил его Андрей Воронихин, бывший крепостной графа Строганова...
В этом соборе, как и положено в православном храме, алтарь устроен на востоке, со стороны Екатерининского канала, и главный вход - напротив, со стороны Казанской улицы.
Но Казанский собор стоит боком к Невскому проспекту, ориентированному тоже с Востока на Запад, и, исполняя высочайшение повеление: придать храму сходство с собором Святого Петра в Риме, Воронихин возвел перед северным фасадом грандиозную, развернутую на Невский проспект колоннаду.
Такая же колоннада должна была украсить собор и с южной стороны, и тогда вход в собор со стороны Казанской улицы, оказался бы, как и положено, в центре архитектурного комплекса. Однако на южную не хватило средств, и получилось, что все внимание сосредоточено на величественной, развернутой к Невскому проспекту, колоннаде.
Как сказал поэт, Казанский собор словно бы обнимает своей колоннадой город. И это прекрасно, только "руки" коллонады, если соотносить их с "телом" собора, неестественно вывернуты на одну сторону.
Вход в собор с Невского проспекта через колоннаду находится на одной линии с алтарем, а все внутреннее устройство храма ориентировано на настоящий вход с Казанской улицы. В результате видится, что сам Казанский собор как бы пристроен к своей величественной колоннаде.
Как и православие, которое и в ХIX века по-прежнему приходилось только пристраивать к построенной Петром I империи. Впрочем, русская история сама, если и не стерла, то, по крайней мере, смягчила архитектурную нелепицу шедевра Воронихина.
Казанский собор был освящен 15 (27) сентября 1811 года, а через год началось нашествие Наполеона, и собор превратился в памятник победе русского народа в Отечественной войне 1812 года.
Хотя, отступая, Наполеон и сжигал знамена своей армии, чтобы они не достались русским, но французских орлов, несмотря на хитрую предусмотрительность Наполеона, все-таки довольно много досталось победителям.
В 1900 году, отвечая на запрос историка Фредерика Масона о точном количестве французских знамен, захваченных русскими войсками, великий князь Николай Михайлович указал, что только с июля по ноябрь 1812 года было взято 75 знамен великой армии. По заведенному порядку знамена эти устанавливались перед императорским кабинетом в Зимнем дворце, а потом их перевозили в Казанский собор, где их можно увидеть и сейчас, склоненными над гробницей фельдмаршала Михаила Илларионовича Кутузова.
А в 1837 году, в честь двадцать пятой годовщины разгрома Наполеона, на полуциркульной площади перед Казанским собором открыли бронзовые памятники Кутузову и Барклаю-де-Толли.
Мимо этих памятников великим полководцам и проходят бесчисленные экскурсанты через колоннаду в двери, что находятся на одной линии с алтарем, и зачастую и не замечают, насколько неудобен для прихожан православного храма этот вход.
И все-таки нужно не полениться и войти в собор с Казанской улицы, потому что только от центрального входа и раскрывается собор во всей своей внутренней красоте и мощи...
Если посмотреть с северо-восточного крыла колоннады Казанского собора, глаза упираются взглядом в старорусский, словно из сказки спустившийся на берег канала девятиглавый храм Воскресения-на-Крови.
Пять глав венчают среднюю часть храма, главная из них - узкая, шатровая - сама увенчана наверху малой луковичной главкой. Главы покрыты разноцветными извивами и узорами эмали. Еще три главки возвышаются над выступами алтаря, средняя из этих главок покрыта золоченой мозаикой.
Невозможно, кажется, более точно и естественно вписать этот схожий с собором Василия Блаженного храм в строгую петербургскую архитектуру, да никто из архитекторов и не выбирал для него места, его выбрала сама русская история...
1 марта 1881 года тут оборвалась жизнь Александра II, освободившего русский народ от ненавистного рабства.
Говорят, что больше всего в редкие минуты свободного отдыха будущий император Александр II любил выстраивать карточные домики. Этаж за этажом возводил он гигантские сооружения, которы распадаются от малейшего неверного движения. У Александра эти домики не разваливались. Изобретательность и осторожность, проявляемые им, кажется, не знали границ... Точно так же и в государственной деятельности.
Этаж за этажом возвел император Александр II здание своих реформ, и постройка эта тоже могла развалиться при малейшей ошибке, как карточный домик, пока не обрела плоть, не материализовалась на гигантских пространствах России. Вот несущие опоры этого здания:
19 февраля (3 марта) 1861 года. Вопреки ожесточенному сопротивлению дворян-крепостников Александр II отменил крепостное право в России. Русский человек наконец-то получил отнятую у него Петром I и его преемниками свободу.
17 апреля 1863 года. Отменены жестокие телесные наказания (плети, кошки, шпицрутены, клейма).
1 января 1864 года. Земская реформа. Введены земские учреждения самоуправления в уездах и выборные - губерниях.
20 ноября 1864 года. Судебная реформа. Появление независимого суда. Мировые судьи выбирались уездными земскими собраниями и городскими судами, но утверждались Сенатом: судьбы же высших судебных инстанций решал министр юстиции. Оплата судей была чрезвычайно высокой - от 2,2 до 9 тысяч рублей в год. Больше судьи получали тогда только в Англии. Следствие было отделено от полиции.
В том же духе проводилась и университетская реформа. Возросла автономия, административная и хозяйственная самостоятельность университетов. Студенты и преподаватели получили право самостоятельно решать научные проблемы, объединяться в кружки и ассоциации; были отменены вступительные экзамены, но несколько повышена плата за обучение; стали обязательными занятия по богословию; были увеличены права министров и попечителей вмешиваться в университетскую жизнь.
6 апреля 1865 года. Реформа печати. Старая цензура, проверявшая все тексты до напечатания, стала облегченной. Цензоры читали перед выходом только массовые издания, значительная же часть книг и периодических изданий подвергалась цензуре лишь после выхода.
А в ответ?
В ответ на эти благодетельные реформы произошло нечто невероятное, до сих пор небывалое: 4 апреля 1866 года у Летнего сада, во время прогулки Александра II, прогремел выстрел Каракозова. Однако стоявший неподалеку костромской крестьянин Осип Комиссаров успел ударить террориста по руке, и пуля пролетела мимо царя. Чрезвычайно символичен уже сам расклад...
Неудавшийся цареубийца Дмитрий Каракозов был дворянином, а спаситель царя, Осип Комиссаров, - крестьянином.
Вырвав террориста из рук разъяренной толпы, полицейские доставили его в III Отделение.
На вопросы Каракозов отвечать отказался, но при личном досмотре у него были отобраны: фунт пороха и пять пуль; стеклянный пузырек с синильной кислотой, порошок стрихнина и восемь порошков морфия; две прокламации "Друзьям рабочим"; письмо к неизвестному Николаю Андреевичу, - и установить личность террориста оказалось не сложно. Более того, выяснилось, что Каракозов входит в подпольный кружок своего двоюродного брата Николая Ишутина.
Ишутинцы активно боролись с царской властью, в частности, помогли польским сепаратистам организовать выезд за границу бежавшего из московской пересыльной тюрьмы Ярослава Домбровского, а также устраивали кружки и школы, в которые набирали детей бедняков, чтобы вырастить из них пехоту предстоящей революции.
Через год, 25 мая 1867 года, на императора было совершено второе покушение, теперь уже в Париже. Стрелял польский шляхтич Антон Березовский. К счастью, пистолет разорвало в руке террориста, и пуля, отклонившись от цели, попала в лошадь сопровождавшего экипаж шталмейстера.
"Я не знаю, что со мною произошло, но таким, как теперь, я не был никогда и чувствую, что изменился, - сказал тогда Александр II. - Ничто меня не радует".
И все-таки он не прервал реформ. В 1874 году была проведена военная: многолетнюю рекрутчину заменили всеобщей воинской повинностью с краткими сроками службы.
И снова началось нечто непостижимое...
24 января 1878 года обедневшая польская дворянка Вера Засулич, чтобы отомстить за выпоротого заговорщика Емельянова (Боголюбова), явилась в приемную петербургского градоначальника генерал-адъютанта Трепова и выстрелила в него из револьвера. Но страшнее было другое: 31 марта петербургский окружной суд вердиктом присяжных заседателей оправдал террористку, и такой приговор был с ликованием встречен передовой дворянской публикой.
Это уже не вмещалось в нормальное понимание и об этом не мог не думать 17 апреля 1878 года, в день своего шестидесятилетия, император Александр II. Вместо праздника он вынужден был провести совещание с министрами "о принятии решительных мер против проявлений революционных замыслов, все более и более принимающих дерзкий характер".
Между тем, поощряемые передовой общественностью, состоящей из вчерашних крепостников, террористы объявили "сезон большой охоты" на Александра II.
Императора, "заслужившего благодарность всех русских людей, любящих свое отечество, - писали тогда, - травили как дикого зверя"... Но ведь потому и травили, что император Александр II действительно делал то, что было необходимо для России.
"Жизнь его была подвигом, угодным Богу", - скажут потом про него. Но мы не всегда отчетливо представляем себе, что совершалась эта жизнь-подвиг под треск выстрелов и грохот разрывающихся бомб...
2 апреля 1879 года участник "хождения в народ", неудавшийся сельский учитель Александр Соловьев выстрелил близ Зимнего дворца в гулявшего без охраны по Дворцовой площади Александра II. Он был почти рядом, но промахнулся8.
Прошло полгода, и в члены организации "Народная воля" взорвали железнодорожное полотно под Москвой, по которому должен был проследовать поезд с императором. И снова чудо спасло государя: царский поезд прошел на полчаса раньше графика и избежал крушения.
Еще три месяца спустя народоволец С. Халтурин организовал 5 февраля 1880 года взрыв в Зимнем дворце. Бомба была заложена в помещении гауптвахты под парадной столовой, в которой в это время должны были находиться Александр II и его семья. Но снова произошла счастливая для императора и для всей России случайность. Принц Александр Гессенский, в честь которого давался праздничный обед, задержался, и когда прогремел взрыв, в столовой никого не было.
Во дворце погас свет, комнаты заполнились густым едким дымом. В помещении главного караула стонали раненые солдаты. Всего пострадало 67 человек, 11 из них погибли.
Ф. М. Достоевский сказал тогда, что у нас гораздо легче бросить бомбу в государя, чем пойти в церковь и заказать молебен о его здравии.
Скажем сразу, что бомбы и пули, которыми ответили дворяне-террористы на русские реформы Александра II, недоразумением не назовешь. Это вполне осознанный ответ сословия, потерявшего возможности для дальнейшего паразитирования за счет народа.
Но была, была возможность вопреки этой злобе и ненависти быть лучшими, не ненавидеть вперед друг друга, а любить! И пример этому показывал сам император Александр II.
Вопреки сатанинской охоте, устроенной на него превратившимися в народовольцев крепостниками, вопреки сопротивлению сторонников крепостничества, государь одобрил проект реформы государственного управления и назначил на 4 марта 1881 года заседание Совета министров для окончательного утверждения этого проекта. Это и была долгожданная Конституция!
Но такая Конституция, предназначенная для всего народа, вчерашним рабовладельцам ни в России, ни в Польше была не нужна...
Утром 1 марта 1881 года, когда император стоял в дворцовой церкви у обедни - была Неделя торжества православи, Николай Кибальчич передал жестяные коробки с гремучим студнем четырем бомбометателям: Гриневицкому, Михайлову, Рысакову и Емельянову.
Случайный прохожий показал на следствии, что неизвестный мужчина маленького роста, в осеннем драповом пальто и шапке из меха выдры (это был Рысаков), который, не оборачиваясь по сторонам, медленно шел по набережной, а едва только карета царя поравнялась с ним, швырнул вдогонку ей свой сверток.
Раздался взрыв, карету приподняло над землей, и все заволокло густым облаком белого дыма. Потом, когда осматривали место взрыва, оказалось, что на набережной образовалась воронка около метра в диаметре и двадцати сантиметров глубиной.
Сам Рысаков попытался убежать, но рабочий, скалывавший лед на набережной, бросил ему свой лом под ноги, Рысаков споткнулся, и тут его настигли городовой Несговоров и военфельдшер Горохов.
- Скажите отцу, что меня схватили! - крикнул Рысаков, подавая сигнал подельникам.
То, что происходило далее, с трудом поддается объяснению.
Государь, хотя в карете и были выбиты все стекла, а нижние части филенок кузова отделились, почти не пострадал. Перекрестившись, он подошел к восемнадцатилетнему Рысакову и внимательно оглянул его.
- Хорош! - сказал он. - Что тебе нужно от меня, безбожник?
Рысаков молчал.
- Ваше Величество, вы не ранены? - обеспокоено спросил начальник конвоя Кулебякин.
- Слава Богу, нет... - ответил император.
- Слава Богу?! - зло улыбаясь, сказал Рысаков. - Смотрите, не ошиблись ли 9...
Царь, не слушая его, медленно пошел вдоль ограды набережной в сторону Театрального мостика. За ним двинулся полицмейстер Дворжицкий.
В этот момент Игнатий Гриневицкий, что стоял, прислонясь к решетке, ограждавшей канал, бросил под ноги императора вторую бомбу. Вновь прогремел взрыв, на высоте человеческого роста образовался клубящийся шар дыма, вверх взметнулся столб из снега.
Когда дым рассеялся, по свидетельству очевидцев, место происшествия напоминало собой поле боя: более двадцати человек, истекая кровью, лежали на мостовой. Некоторые пытались ползти, другие выкарабкивались из-под лежавших на них тел. На снегу краснели пятна крови, валялись куски человеческих тел. Слышались крики и стоны...
Государь полулежал, опираясь руками о землю, спиной - о решетку набережной. Ноги его были обнажены. Левая стопа была практически полностью отделена. Из многочисленных ран, заливая снег, струилась кровь. Напротив монарха лежал его убийца.
Потом выяснилось, что это был 25-летний Игнатий Гриневицкий, родившийся как раз в 1856 году, когда, выступая в Москве перед предводителями дворянства, молодой император Александр II выразил надежду на отмену крепостного права.
Так получилось, что Гриневицкий и стал ответом русских и польских рабовладельцев царю-освободителю и за освобождение крестьян, и за наведение порядка в западных губерниях...
Первоначально собирались выстроить на месте взрыва часовню, но народных пожертвований собралось так много, что решено было сразу строить храм. В ходе конкурса, в котором принимали участие лучшие архитекторы России, выбрали проект архитектора Альфреда Парланда и настоятеля Троице-Сергиевой пустыни архимандрита Игнатия (Малышева). Этот проект одобрил 29 июля 1883 года император Александр III.
Сам он пожертвовал в храм яшмовые колонны, тончайшей работы дарохранительницу и десять мозаичных икон.
Этот святорусский храм, выросший на крови, пролитой за русский народ государем, освободившим народ, стал достойным памятником царю-освободителю. На двадцати гранитных досках, установленных вокруг храма во впадинах высокого цоколя, начертаны все его великие свершения.
Но сама архитектура святорусского храма, так органично вросшая в европейскую архитектуру имперского Санкт-Петербурга, исторически еще точнее отражает свершения Александра II, стремившегося воссоединить Святую Русь и оторвавшуюся от нее Российскую империю.
Поразительно по своей красоте и внутреннее убранство храма. Общая площадь мозаик превышает семь тысяч квадратных метров, причем многие из них выполнены великими русскими художниками. Изображение Спасителя и Богоматери для иконостаса выполнил Виктор Васнецов, а мозаичные иконы созданы по рисункам Михаила Нестерова.
Но все же главный мемориальный объект в храме - панель и мостовая, обрызганные царственною кровью, исковерканные взрывом бомбы перила канала, - были бережно разобраны, сохранены и вновь в точности уложены на прежнем месте.
Над этими сохранившимися в неприкосновенности фрагментами набережной, на которую упал умирающий император, сооружена специальная сень. Свод ее облицован лазурью и украшен звёздами из топазов и самоцветов.
Храм Воскресения строили почти четверть века, освящение его состоялось только лишь 19 августа 1907 года, уже при внуке Александра II, императоре Николае II.
В 1923 году Спас-на-Крови стал кафедральным собором, а после закрытия в 1930 году его использовали как склад. Во время блокады Ленинграда здесь находился морг, а после Великой Отечественной войны храм Воскресения использовался для хранения декораций Малого Оперного театра.
В 1970 году собор, наконец, передали в качестве филиала музею "Исаакиевский собор", и тогда началась реставрация его, скрывшая дивную красоту строительными лесами. И вот, так получилось, что последние строительные леса с Исаакиевского собора сняли, как мы уже говорили, незадолго до революции, а строительные леса со Спаса-на-Крови убрали летом 1991 года. Совпадение, конечно, случайное, но только, что такое случайность в Божием мире?
ПРОГУЛКА ВТОРАЯ
АЛЕКСАНДРО-НЕВСКАЯ ЛАВРА
Шлем на голове двадцатилетнего князя, что так точно перекликается с куполами находящейся за его спиной Свято-Троицкой Александро-Невской лавры, не придуман скульптором. Этот шлем принадлежал отцу Александра Невского князю Ярославу Всеволодовичу, и сейчас хранится в Оружейной палате Московского Кремля. Ярослав Всеволодович подарил этот шлем своему брату Юрию Всеволодовичу перед битвой у Липицы, но тот потерял его в жестоком междоусобном сражении, и только в 1808 году его нашла местная крестьянка.
Однако намного раньше, еще в 1240 году, отыскал этот потерянный дядей духовный шлем Александр Невский, и в нем и выехал, как мы видим на памятнике, на неравную битву с интервентами. В этом шлеме он и одержал свою первую победу.
Обходя памятник Александру Невскому, можно пройти к Свято-Троицкой Александро-Невской лавре.
В 1783 году архитектор Иван Старов разработал проект парадного въезда в монастырь, оформив его в виде круглой площади со стороны Невского проспекта. Границы монастырской территории архитектор обозначил каменной полуциркульной оградой и зданием надвратной мансардной церкви, освященной во имя иконы Божией Матери "Всех Скорбящих Радость".
В свое время в храм этот собирались на богослужения петербургские купцы, торговавшие хлебом. Они арендовали у Лавры хлебные амбары, буяны10и пристани по Калашниковской (сейчас Синопской) набережной. При советской власти в 30-е годы в мансардной церкви размещался районный совет Осоавиахима, а недавно храм во имя иконы Божией Матери "Всех Скорбящих Радость" снова вернули Лавре.
Сейчас здесь снова идут службы.
Церковь эта надвратная, она поднята над землей примерно на высоту пьедестала памятника Александру Невскому и, когда взглянешь в окно, кажется, что ты следом за святым князем и идешь над не загороженным автомобилями проспектом...
К 300-летию Лавры фасад надвратной церкви украсили изображениями святого благоверного князя Александра Невского и первого российского императора Петра I.
Присутствие над входом в монастырь иконописного изображения святого Александра Невского, мощи которого и находятся в Лавре, закономерно, но почему здесь помещен портрет императора Петра I? Да потому, что это по его повелению и возникла Лавра.
Петр I сам выносил замысел этого единственного построенного при его прямом участии монастыря, и в каком-то смысле Свято-Троицкую Александро-Невскую лавру тоже можно считать памятником и ему, и его деятельности.
Петр I не любил монахов, и если и допускал их существование, то только для укрепления своей монархической власти, только для идеологического обеспечения своих реформ и начинаний. Тем не менее монастыри играли важную роль в его биографии.
В Троице-Сергиеву лавру Петр прискакал ночью 8 августа 1689 года, чтобы укрыться за ее стенами. Сюда, к обители, основанной преподобным Сергием Радонежским, и собрались его "потешные" и сохранившие верность стрелецкие полки, чтобы навсегда покончить с притязаниями на власть царевны Софьи. В самом названии монастыря, который Петр I задумал основать в Санкт-Петербурге, соединилось таким образом начало его самостоятельного правления и его главное свершение - основание Санкт-Петербурга, выход России к морю.
Петр I знал, что вблизи основанного им Санкт-Петербурга в 1240 году произошла знаменитая Невская битва, в которой святой благоверный князь Александр Невский разгромил шведов. По-видимому, никто из русских царей не искал помощи и покровительства Александра Невского так целеустремленно, как Петр I.
И хотя Михайло Ломоносов и писал, что:
Святый и храбрый князь здесь почивает,
Но духом от небес на град сей призирает,
И на брега, где он противных побеждал,
И где невидимо Петру он помогал...
- никаких свидетельств, будто святой князь покровительствовал Петру I в его битвах, не сохранилось. И тем не менее, очевидно, что первый русский император всячески стремился связать свои победы над шведами с именем Александра Невского. Громя шведов, он вышел на берег Балтийского моря, продолжая, как ему казалось, движение победоносной дружины святого князя Александра Невского, начавшееся за четыре с половиной столетия до него.
Возможно, замысел создания монастыря "Жывоначальныя Троицы и святаго благовернаго великого князя Александра Невского" возник у Петра I еще 14 мая 1703 года, при основании Санкт-Петербурга.
Когда закопан был ковчег с мощами Андрея Первозванного и над ним соорудили каменную крышку с надписью: "От воплощения Иисуса Христа 1703 мая 16-го основан царствующий град С-Петербург великим государем царем и великим князем Петром Алексеевичем самодержцем всероссийским" - снова возник в небе орел, который "с великим шумом парения крыл от высоты спустился и парил над оным островом".
Поразмыслив, Петр I приказал "пробить в землю две дыры и, вырубив две березы тонкие, но длинные, и вершины тех берез свертев", вставил деревца в землю, будто ворота в будущий город. Орел же опустился с высоты и "сел на оных воротах". Орла снял ефрейтор Одинцов и поднес государю, который пожаловал гордую птицу комендантским званием.
Оной орел зимовал во дворце; по построении на Котлине острову крепосьти святого Александра оной орел от Его Царского Величества во оной Александровой крепости отдан на гобвахту с наречением орлу комендантского звания".
Тень императорского орла упала и на чертеж будущей Лавры. Как утверждают историки, на первом плане монастыря "Жывоначальныя Троицы и святаго благовернаго великого князя Александра Невского", изготовленном первым петербургским архитектором Доменико Трезини, все здания были расположены таким образом, что если бы смотреть на них сверху, то они представляли бы собою фигуру орла с распростертыми крыльями.
На этом чертеже, запечатлевшем орла, витавшего 14 мая 1703 года в небе над головою Петра I, собственною рукою императора было начертано: "Во Имя Господне, делать по сему".
Однако воплотить в камне нарисованного Доменико Трезини орла не удалось. Фасад монастырского строения вместе с включенным в него храмом Святой Троицы были обращены на восток, к Неве. С востока предполагался и вход в собор, а это противоречило принятой в православии ориентации на восток церковного алтаря.
Когда Петр I принимал решение о возведении монастыря "Жывоначальныя Троицы и святаго благовернаго великого князя Александра Невского", вся территория города представляла собою пустынную, покрытую лесными зарослями и болотами территорию, и можно было строить монастырь где угодно. Почему решили строить его на Монастырке, которая называлась тогда рекой Черной?
Как пишет П. Н. Петров, один из первых историков Петербурга, "на месте Александро-Невской лавры находилась деревня Вихтула, которую первоначально описыватели местности Петербурга, по слуху, с чего-то назвали Викторы, приурочивая к ней место боя Александра Невского с Биргером".
Мысль о строительстве монастыря во имя Александра Невского окончательно сформировалась у Петра I, когда одержана была Полтавская победа, когда взят был 13 июля 1710 года Выборг. Как отмечено в его журнале: "Государь, будучи в Петербурге, осматривал места, где указал строить монастырь во имя Святой Троицы и святого Александра Невского".
Феодосий (Яновский) был назначен тогда архимандритом, и в присутствии Петра I он тут же водрузил два креста. На кресте, поставленном на правом Берегу реки Черной (Монастырки), была сделана надпись: "Во имя Отца и Сына и Св. Духа. Повелением пресветлого Величества на сем месте иметь создатися монастырь".
Крест на левом берегу украсили стихи:
Что сей крест образует,
Обонполный то сказует.
Надпись для современного человека загадочная, а для понимающего, что "обонполный" обозначает "находящееся на другой стороне", - изумительная по своей бессмысленности. Получается, что этот крест обозначает то, что сказано на кресте, находящемся на другом берегу реки. Однако, когда началось строительство Лавры, в двустишье этом обнаружился глубокий, хотя наверняка и неведомый самому автору смысл...
Вымощенный брусчаткой и каменной плиткой проход от надвратной "Скорбященской" церкви к мосту через Монастырку ограничен сейчас каменными оградами. По левую руку находится Лазаревское кладбище, по правую - Тихвинское.
Захоронения на этих "обонполных" кладбищах начались после кончины 18 июня 1716 года царевны Натальи Алексеевны, которую можно, наверное, считать первым петербургским драматургом и которая в свободное от писания пьес время занималась воспитанием племянника, царевича Алексея Петровича.
Однако главное достоинство Натальи Алексеевны заключалось в другом.
Царевна так искренне любила все, что нравится ее венценосному брату, что Петр I не мог не ответить взаимностью. Любовь эта была столь сильна, что, желая непременно участвовать в похоронах сестры, Петр, когда она скончалась, приказал дожидаться его возвращения из-за границы. Наталья Алексеевна полтора года после своей кончины ждала погребения и была похоронена только 17 ноября 1717 года. А 25 апреля (6 мая) 1719 рядом с любимой сестрой Петр I похоронил трехлетнего сына от Екатерины Алексеевны, Петра Петровича - любимого Петрушку, Шишечку.
Потеря эта была для Петра I страшна еще и потому, что, освобождая Шишечке путь к престолу, он свел в могилу своего старшего сына, царевича Алексея, оставив в результате русский трон без наследника.
Над могилами сестры и сына царя была возведена часовня во имя Воскрешения святого Лазаря, давшая имя всему кладбищу. Со временем часовню стали называть Лазаревской усыпальницей. Это длинное одноэтажное здание с невысоким куполом расположено на берегу реки Монастырки.
Через несколько лет останки Натальи Алексеевны и Петра Петровича были перенесены из Лазаревской усыпальницы в Благовещенскую церковь, но Лазаревское кладбище так и осталось самым привилегированным кладбищем Петербурга, при Петре I для совершения там захоронения требовалось личное разрешение императора.
Одним из первых погребли здесь сподвижника Петра I, фельдмаршала графа Бориса Петровича Шереметева, а впоследствии и многих других представителей семьи Шереметевых, и среди них - знаменитую крепостную актрису Парашу Жемчугову.
На Лазаревском кладбище похоронены также Апраксины, Гагарины, Белосельские-Белозерские, Голицыны, Долгорукие, Мещерские, Разумовские, Салтыковы, Столыпины и многие другие политические деятели и именитые люди Петербурга.
"Как будто здесь собрались после смерти все те, кто когда-то составляли тесный кружок придворного общества, - писал по этому поводу Н. Н. Врангель. - На маленьком пространстве Лазаревского кладбища погребена целая эпоха, целый мир отживших идей, почти все придворное общество Елизаветы, Екатерины и Павла".
Основная часть могил на Лазаревском кладбище относится к XVIII веку, хотя погребать продолжали тут и в XIX, и даже в XX столетиях. Одно из последних захоронений на Лазаревском кладбище - могила выдающегося государственного деятеля графа Сергея Юльевича Витте.
Среди наиболее известных захоронений можно упомянуть могилу Михаила Васильевича Ломоносова.
К началу XIX века Лазаревское кладбище Александро-Невской лавры переполнилось могилами, и для новых захоронений выделили участок, остающийся по правую руку от прохода к мосту через Монастырку.
В 1871 году здесь освятили церковь во имя чудотворной иконы Тихвинской Божией Матери, и Ново-Лазаревское кладбище стали называть Тихвинским.
На Тихвинском кладбище захоронены великие писатели, композиторы, деятели культуры. Это Достоевский, Мусоргский, Жуковский, Карамзин, Глинка, Крылов, Римский-Корсаков, Баратынский, Бортнянский, Кустодиев, Бородин...
Покинув Тихвинское кладбище, выходим к мосту через Монастырку, дальше начинается территория самого монастыря.
Слева стоит Благовещенская церковь, с которой, собственно, и началось строительство Свято-Троицкой Александро-Невской лавры и которая до сих пор не возвращена Лавре. Здесь была устроена первая царская усыпальница в Санкт-Петербурге.
Кроме останков царевны Натальи Алексеевны и царевича Петра Петровича, перенесенных из Лазаревской усыпальницы, в Благовещенской церкви погребли царицу Прасковью Федоровну (жену Иоанна V); ее дочь, герцогиню Мекленбургскую Екатерину Иоанновну и правительницу России Анну Леопольдовну. Хоронили в Благовещенской церкви и знатных вельмож.
Под скромной надгробной плитой из белого мрамора погребен у северной стены генералиссимус А. В. Суворов.
В советские годы на Лазаревское и Тихвинское кладбища перевозили наиболее знаменитые захоронения со всех городских кладбищ. "Малоценные" могилы при этом безжалостно уничтожались. Впрочем, были случаи и "отъезда" погребенных на престижном кладбище.
"По случаю кончины нашей государыни императрицы Екатерины Алексеевны, для пронесения из Свято-Троицкаго Александро-Невскаго монастыря в соборную Петропавловскую церковь тела любезнейшаго родителя нашего, блаженный памяти государя императора Петра Федоровича, для погребения тела ея императорскаго величества в той же соборной церкви и для наложения единовременнаго траура, учредили мы печальную комиссию, в которую назначив вас к присутствию, все вышеписанное распорядить с подобающим уважением к особам государским и, составя образцы, тому сообразные, нам представить". Это Указ императора Павла от 8 ноября 1796 года.
Важен тут не столько порядок траурных мероприятий, а соединение на один и тот же день кончин Петра III и Екатерины II. Царствование Павла становилось как бы прямым продолжением правления Петра III.
Историк Николай Карлович Шильдер называл эти похоронные мероприятия загробным апофеозом Петра III:
25 ноября, в десять часов утра, император Павел совершил коронацию праха Петра III. Он вошел в царские врата, взял с престола корону и возложил на себя, а потом, подойдя к останкам родителя своего, при возглашении вечной памяти положил ее на гроб императора.
1 декабря герольды возвестили всенародно о предстоявшем на другой день перенесении тела императора Петра III из Невского монастыря в Зимний дворец. В морозный день 2 декабря все полки гвардии и бывшие в столице армейские полки выстроились от Зимнего дворца до Александро-Невской лавры, откуда в одиннадцать часов утра и двинулась печальная процессия с останками Петра III. За гробом шествовали в глубоком трауре их величества и их высочества. В шествии участвовал также и убийца Петра III, граф Орлов-Чесменский, которому доверено было нести императорскую корону.
По прибытии процессии к Зимнему дворцу гроб Петра III был внесен в залу и поставлен на катафалк рядом с гробом императрицы Екатерины II.
5 декабря оба гроба одновременно перевезли в Петропавловский собор. В процессии колесница с гробом императрицы следовала впереди, а за нею двигалась колесница с гробом императора, за которым шествовали их величества и их высочества. На лице у императора заметно было больше гнева, нежели печали; он на всех глядел свысока. Императрица Мария Федоровна плакала.
До 18 декабря народ всякого звания допускали в крепость беспрепятственно.
"Два гроба и сердца, судьбою разлучены,
Соединяет сын, примерный из царей!
Пад к императорским стопам его священным,
Россия чтит пример любви сыновней сей;
И зря в чувствительном порфирородном сыне
Чувствительна царя, отечества отца,
Чего лишилася в Петре, Екатерине,
То в Павле возвратя, благодарит Творца",
- писали об этом "загробном апофеозе" 9 декабря 1796 года "С. - Петербургские Ведомости".
18 декабря останки Петра III и Екатерины II были преданы земле после панихиды, в присутствии всей императорской фамилии.
Центр Александро-Невской лавры - Свято-Троицкий собор. Первоначально храм был воздвигнут Леонардом Швертфегером в стиле петровского барокко, но четверть века спустя из-за строительных ошибок сооружение велено было "разобрать до подошвы", на этом месте и построил Иван Старов собор, который мы видим сейчас.
Главная святыня его - мощи святого благоверного князя Александра Невского.
Вечером 29 мая 1723 года, накануне своего дня рождения, когда по бледному петербургскому небу уже рассыпались огни фейерверков, Петр I, вспомнив, что завтра еще и день рождения Александра Невского, приказал: обретающиеся в соборе Рождества Богородицы во Владимире мощи благоверного князя перенести в Александро-Невский монастырь.
Обыкновенно перенесение святых мощей само по себе становилось праздником, но тут государственная, державная символика возобладала. Петр I назначил день прибытия святых мощей, как он это любил делать, по своей "державной воле" на 30 августа (10 сентября) - годовщину заключения Ништатского мира.
Срочно был изготовлен ковчег с балдахином, в котором следовало нести раку с мощами. По описаниям ковчег был 5 аршин 10 вершков в высоту, в длину - 11 аршин, в ширину - 7 аршин. Нести его должны были 150 человек.
11 августа все приготовления оказались закончены, и после литургии и водосвятного молебна святые мощи через южные двери вынесли из собора Рождества Богородицы во Владимире и поставили в ковчег. Тут и выяснилось, что ни через одни монастырские ворота ковчег не проходит. Обитель не отпускала инока Алексия, принявшего перед своей кончиной схиму. Пришлось разбирать стену.
Однако задержки на этом не кончились. Когда несли ковчег через торговую площадь, тоже все время останавливались - ломали прилавки.
"И вынесли из города святые мощи с крестами и со звоном и с провожанием духовных персон и светских всяких чинов жителей, со множеством народа, несли святые мощи за город... - записал в журнале архимандрит Сергий. - И вынесли, и поставили на Студеной горе".
Был уже вечер. Начинался дождь. Внизу, в городе, во всех церквях и монастырях не смолкал колокольный звон. Путь оказался почему-то совершенно неподготовленным.
Как писал архимандрит Сергий, "была остановка на реке за худым мостом, стояли долго и мост делали", а однажды - "мост под мощами обломился", иногда - "дождь во весь день и дорога огрязла".
18 августа мощи подошли к Москве. Весь день звонили тогда колокола в Первопрестольной.
26 августа колокола звонили уже в Твери. 10 сентября прибыли в Новгород...
Перенесение мощей Александра Невского задумывалось по подобию перенесения с Соловков мощей святого Филиппа, митрополита Московского, осуществленного в годы правления отца Петра I, царя Алексея Михайловича. И хотя и будущему патриарху Никону пришлось преодолеть тогда на своем пути немало препятствий, он справился со своей задачей намного успешнее, нежели петровские посланцы.
Впрочем, могло ли быть иначе?
Во времена Никона праздником становилось само прибытие святых мощей в Москву. Петр I день прибытия мощей Александра Невского назначил, как мы и говорили, по своей "державной воле". Государственная, державная символика - Петр I стремился подчеркнуть преемственность своего дела, божественный промысел основания Санкт-Петербурга - преобладала. Политический смысл затенил духовную суть происходящего. Поэтому и произошло необъяснимое.
Хотя по воле Петра I и перетаскивали в указанные сроки из одного моря в другое по суше корабли, а вот перенести в срок небольшой ковчег с мощами Александра Невского так и не поспели. Только 16 сентября 1723 года святые мощи благоверного князя прибыли в Шлиссельбург. Но Петр I и тут настоял на своем.
Приказано было оставить святыню зимовать в Шлиссельбурге и привезти их в Петербург уже к следующей годовщине заключения Ништадтского мира 30 августа 1724 года.
Так и было сделано.
Подчиняясь императорскому своеволию, Александр Невский все-таки прибыл в Петербург к назначенной Петром I дате. Снова восторжествовала железная воля первого русского императора.
Через полгода его не стало.
Чувствуя необходимость "примириться" с Александром Невским, дщерь Петра I императрица Елизавета Петровна изготовила для мощей святого благоверного князя роскошную серебряную раку11, которая находится сейчас в Эрмитаже и неизвестно, когда будет возвращена Александру Невскому.
Сейчас мощи князя почивают в изготовленном самой Лаврой надгробии. Но великой и грозной силой обладают они. Великую силу способны сообщить они человеку.
Так было в страшном 1922 году, когда уже разграблены были большевиками под видом помощи голодающим храмы, когда уже составлен был в ГПУ план захвата обновленцами руководства Русской Православной Церкви...
Тогда, 12 мая, словно в ознаменование двухсотлетней годовщины Петровского указа от 17 мая 1722 года об отмене тайны исповеди, власти Петрограда решили публично надругаться над мощами святого благоверного князя.
Вглядываясь в те далекие события, мы видим, как дивно преображается митрополит Вениамин! Не он задумал произвести вскрытие мощей, но мощи святого князя были вскрыты, и святой князь Александр Невский, как всегда в годину испытаний, явился ему, укрепляя будущего священномученика перед совершением предстоящего подвига!
Мягкий и уступчивый митрополит Вениамин был избран Господом, чтобы первым выступить против захватчиков в рясах, измаранных в кабинетах ГТУ. Духовный меч Александра Невского лег в его мягкую руку. Что почувствовал в ту минуту владыка?
"Митрополит... - бегло заметил сотрудник "Петроградской правды", торопящийся написать газетный отчет, - как будто бы немного взволнован".
Как будто немного взволнованным показался репортеру человек, который несколько дней спустя бесстрашно отлучит от православной церкви обновленцев, захвативших по приказу ГПУ верховную власть в Русской Православной Церкви.
Владыку Вениамина будут уговаривать и запугивать. Ему будет объявлено: если он не снимет отлучения, то будет расстрелян. Священномученик не дрогнул, не выпустил из рук духовный меч Александра Невского.
"Это был, конечно, самый большой удар, который нанесли нашему церковному управлению представители монашествующего духовенства"... - сказал потом обновленец В. Д. Красницкий.
Рассказывают, что в день ареста митрополита Вениамина в Петрограде шли дожди и дул сильный ветер. Тем не менее, несмотря на непогоду, митрополит не отказался от положенной прогулки. Гулял он здесь же, в Лавре, на Никольском кладбище.
Митрополит стоял у могилы блаженного Митрофана, когда прибежавший келейник сказал, что приехали агенты ГПУ. Перекрестившись, митрополит направился в канцелярию, где уже шел обыск. С обыском, который в соответствии с особым указанием проводился особенно тщательно, чекисты подзадержались. Прибывший занять канцелярию А. Введенский явился, когда митрополита еще не успели увезти в тюрьму.
Введенский, однако, не смутился. Со свойственной ему наглостью подошел к владыке и попросил благословения.
- Отец Александр... - отстраняясь от него, сказал митрополит. - Мы же с вами не в Гефсиманском саду.
Митрополита Вениамина судили и расстреляли, но подвиг его не оказался напрасным.
Следом за Вениамином поднялись другие иерархи русской церкви, и обновленчество не прошло, Русская Православная Церковь устояла.
Если обойти Свято-Троицкий монастырь, можно попасть на Никольское кладбище Лавры. Здесь, прямо у входа, стояли раньше указатели. На черной стрелке направо было написано "К Собчаку", на стрелке, указывающей налево - "К Иоанну".
Бывший мэр Санкт-Петербурга Анатолий Собчак и Иоанн (Снычев), митрополит Санкт-Петербургский и Ладожский были современниками, оба жили в одном городе, оба скончались в гостиницах (митрополит Иоанн в вестибюле гостиницы "Северная корона" на Карповке, Собчак - в гостинице Светлогорска в Калининградской области), теперь оба похоронены на одном кладбище, только в разных его концах.
По дороге к могиле Собчака попадаем к надгробию Г. В. Старовойтовой.
А если идти налево, к могиле митрополита Иоанна, нужно пройти мимо стены, у которой размещен памятный знак о расстрелянных лаврских монахах, а дальше - увенчанный терновым венцом крест в память священномученика Вениамина.
Тела митрополита Вениамина здесь нет, и никто не знает, где оно - место расстрела было засекречено, но крест хранит память святого, любившего гулять на Никольском кладбище.
Прикоснешься лбом к холодному черному мрамору креста, и кажется, слышишь слова, написанные митрополитом перед смертью: "Трудно, тяжело страдать, но по мере наших страданий, избыточествует и утешение от Бога"...
Ну, а дальше, за крестом Вениамина, живая - всегда в свежих цветах и горящих свечечках - могила владыки Иоанна. Бесчисленны рассказы о помощи, которую получают здесь обращающиеся с молитвой к владыке Иоанну православные люди.
Все эти рассказы передаются в нашем городе из уст в уста. А вот рассказы о чудесах, которые действительно происходят на могиле владыки Иоанна, и которые уже много лет кропотливо собирает матушка Анна, что несет здесь свое послушание...
"Могилка владыки была засажена стелющимися седовато-зелеными декоративными кустиками. Одна женщина, приехавшая из Белоруссии, наклонилась и вложила руки в эти кустики.
- Ой, что же это такое! - вдруг вскрикнула она, вытащив руку.
Произошло чудо. Скрюченные неработающие пальцы женщины распрямились. Рука стала здоровой. Испугалась же паломница потому, что не просила об этом. Но она много лет молитвенно обращалась к владыке как к своему заступнику, и владыка помог ей.
А вот другая история. Раба Божия Татьяна на могилке владыки просила, чтобы ей дали возможность хотя бы последние дни лета побыть в тишине, без того многолюдства и суеты, которой очень много было в ее многодетной жизни. Помолившись, в поисках тишины поехала Татьяна на дачу. Приехала, а там гости. Нервы не выдержали и, чтобы избежать срыва, убежала Татьяна на озеро, в холод и темень. И все думала про себя: "Вот, владыка, я же тебя просила - и что же?".
Но дома она села в кресло на улице, открыла книгу, и вдруг душу ее охватил такой покой и всепрощение, что никакие гости уже не стали страшны. И когда те уже стали собираться домой, она готова была оставить их еще на месяц. Душа ее умирилась и в одну секунду получила такое отдохновение, которое люди ищут подолгу и не получают.
- Спасибо, владыка, - только и могла сказать она.
К этим историям, собранным матушкой Анной, можно добавить и те чудеса, которые приходили по молитвам к владыке Иоанну с моими знакомыми и со знакомыми моих знакомых. Многие свидетельствуют, например, что, если помолиться на его могилке, это поможет в поисках работы.
"Да, люди приходят сюда всякие, - свидетельствует и матушка Анна. - Ходит, например, девочка Катя, приносит маслице для лампады. Современная девочка, по моде одетая - с голым животом. А когда спросишь, что ее привело, отвечает: "Он мне так помогает. Во всем. Владыка - мой самый лучший друг"".
Инокиня Феодора рассказывает, что, когда владыки не стало и она поняла, что никогда больше не сможет посоветоваться с ним, она стала покупать его книги и нашла в них ответы на все волнующие ее вопросы. Тогда ей приснился сон, будто она встретила владыку у огромного моста. Поклонившись, она сказала, что читает его книги. Владыка улыбнулся, погладил ее по голове и сказал: "Умница, читай. Помоги тебе Господи!". И ушел по мосту...
Привычка обращаться к владыке Иоанну за советом и помощью осталась у матушки Феодоры и тогда, когда она приняла постриг. Однажды - матушка по послушанию помогает тюрьмам и детским домам - ей срочно потребовалось двести нательных крестиков. Где взять?
Инокиня пришла на могилку владыки и все рассказала ему, как живому, а потом поехала в Смоленский храм на всенощную. Только вошла в церковь, навстречу - отец Богдан. Увидел матушку Феодору и что-то сказал алтарнику. Тот вынес коробочку.
- Вот, - говорит, - возьмите, матушка. Лежали в алтаре, намоленные. Двести крестиков.
Бесчисленны рассказы о помощи, которую получают обращающиеся с молитвой к владыке Иоанну православные люди. Раба Божия Елена заболела бронхитом. Бронхит - не такая уж и страшная болезнь, но Елена как-то совсем нехорошо заболела, так тяжело, что через неделю болезни почувствовала, ей и не встать уже. И вот тогда и увидела она во сне покойного митрополита Иоанна.
- Владыка! - пожаловалась она. - Так тяжело. Сил нет. А я слышала, что вы помогаете болящим. Помогите...
Митрополит Иоанн внимательно посмотрел на нее и позвал, чтобы она подошла. Елена шагнула к нему, но тут увидела, что нет владыки, а она стоит возле его могилы на Никольском кладбище Александро-Невской лавры. Но не огорчилась Елена. Прижалась к кресту, что стоит на могиле митрополита, и тут же проснулась сама. И сразу почувствовала, что она здоровая. Совсем-совсем здоровая... Вскочила Елена с постели. Начала торопливо одеваться.
- Ты чего это? - заругалась мать. - Врач ведь лежать велел.
- Нет! - сказала Елена. - Поехали!
Вместе и поехали они на могилку Иоанна...
Вернувшись от могилы митрополита Иоанна к Свято-Троицкому собору, где покоятся мощи небесного покровителя нашего города, задумаемся о том, что, должно быть, если и не прозревал, то чувствовал и угадывал Петр I.
Судьбоносная победа в Невской битве святым благоверным князем Александром была одержана не просто на берегах Невы, а на подступах к городу, которому предстояло подняться здесь, городу, который стал столицей будущей империи.
И что с того, что город переименовывали то в Петроград, то в Ленинград? Покровительство святого князя не оставляло его. Не он ли защищал наш город в самые роковые минуты, как в 1941 году, когда немцы беспрепятственно прорвались к трамвайной линии, по которой все еще шли в Ленинград трамваи?! Немцы могли тогда въехать в наш город на трамваях, но они так и не сдвинулись с этой остановки три долгих блокадных года.
Ленинградские блокадники вспоминают, что на могиле Александра Васильевича Суворова в Благовещенской церкви, над плитой с эпитафией "Здесь лежит Суворов" поставлено было тогда склоненное красное знамя. Такое же знамя стояло и на месте мощей Александра Невского.
Вспомним об этом, проходя к могилам, что расположены перед входом в Свято-Троицкий собор, на так называемой Коммунистической площадке.
Вот стела с якорем. Здесь похоронен капитан 1-го ранга, начальник Ледовой дороги по Ладожскому озеру Михаил Нефедов, погибший в 1943 году на боевом посту.
А вот величественный портал с портретом генерала.
Это могила начальника Управления военно-восстановительных работ Ленинградского фронта Ивана Зубкова, построившего зимой 1942 года железнодорожную ледовую переправу через Ладожское озеро, которую ленинградцы назвали "Дорогой жизни". В январе 1943 года Иван Георгиевич руководил строительством железнодорожного пути Шлиссельбург-Поляны, названного "Дорогой победы"...
И как не вспомнить, что 29 июля 1942 года, в страшное для советской армии лето поражений, был возрожден орден Александра Невского. И разве не святой князь укреплял защитников блокадного Ленинграда, разве не он вел наших солдат в заснеженных степях под Сталинградом? Разве не о нем вспоминали наши танкисты в напичканных ревущим железом полях под Прохоровкой? Разве не его лик сиял на груди наших полководцев, приведших нас к Победе?..
От Коммунистической площадки наш путь идет вдоль Настоятельского корпуса и корпусов братских келий. Петр I, задумывая монастырь, подумал и о занятиях монахов.
Еще в 1712 году Петр I приказал начать прокладку главной городской дороги - Невской "першпективы", которая напрямик должна была соединить Адмиралтейство и Свято-Троицкий собор монастыря.
Пленные шведы начали рубить с одной ее стороны, монастырские рабочие - с другой. Похоже, что Невская першпектива и определила выбор Петром I специализации монастыря.
Коли с одной стороны "першпективы" будут строить военные корабли, то отчего же с другой стороны не готовить иеромонахов для морской службы? В летнее время, когда корабли в плавании, иеромонахи будут служить в море, а зимой, когда корабли стоят в портах и моряки живут в казармах, можно вернуться в монастырь и молиться, сколько им вздумается. И как все у Петра, идея эта была задумана очень умно и практично, но при этом почти неисполнимо. Это ведь только сказать легко - летом плавать, а зимой в монастыре молиться. Но на практике ездить к кораблям было далеко, и денег на проезд - об этом у Петра не думано было! - никто выделять не собирался. Да и не поспевали иеромонахи вернуться назад.
Но, как и все при Петре I, и это совершенно неисполнимое приказание было исполнено, и иеромонахов Александро-Невской лавры действительно отправляли в Кронштадт, чтобы они служили на кораблях.
Только получилось все, как и с Невской першпективой, которую напрямик прорубали с двух сторон, а прямой линии все-таки не получилось, и когда встретились просеки возле нынешнего Московского вокзала, оказалось, что сошлись они под таким углом, распрямить который никак невозможно. Почему произошло так, почему надломился замысел Петра I, неизвестно, но и отступать от задуманного было не в петровских обычаях. Тем более что настоятель монастыря отыскал выход.
Пользуясь главенствующим положением, который занял монастырь среди других обителей, начали собирать к себе способных иеромонахов из других монастырей, их и посылали служить и на флот, и в Кронштадт.
Ломано, правда, как Невская першпектива вышло, но петровский указ исполнялся исправно, пока не забыли про него.
Возвращаясь к Свято-Троицому собору, проходим мимо Феодоровского корпуса, где находились кельи насельников Александро-Невской лавры.
Здесь жил великий русский святой Серафим (Вырицкий).
Он принял монашеский постриг в конце 1920 года, когда гонения на русскую православную церковь стали особенно сильными. А в иеромонахи, избирая Серафима хранителем чистоты православия, его возвел священномученик Вениамин практически в начале своего крестного пути. Серафим Вырицкий и был таким хранителем...
И когда молишься в храме, устроенном на втором этаже Федоровского корпуса, где находилась раньше келья преподобного, кажется, что невидимо присутствует при этой молитве и сам Серафим Вырицкий.
Прощаясь с Лаврой, зайдем еще раз на Никольское кладбище. 2 ноября многие петербуржцы приходят сюда на могилу митрополита Иоанна. Вспоминаю одну из годовщин...
С утра лил дождь, непогода, сырость, но на архиерейском кладбище в Лавре было черно от людей. Я пришел около пяти часов вечера, навстречу, почти так же густо, как по Невскому, шел народ. Только лица были другие, не такие, как на проспекте, - более сосредоточенные, молитвенные.
Потом стоял возле могилы, пока служили панихиду, и все разглядывал собравшихся.
И то ли оттого, что все с зажженными свечками стояли в сгущающихся сумерках, то ли от панихидного пения, но очень похоже было на картину Василия Сурикова "Утро стрелецкой казни". Впрочем, свечки тут, конечно, - не главное. Главное, повторяю, лица: русские... православные.
И звучали слова молитв, и проносилось - Господи, помилуй! - шелестом по толпе; и все ярче в сгущающихся сумерках разгорались огоньки свечей, и все ярче разгорался ответным светом крест на могиле митрополита, сумевшего собрать вокруг себя в такие трудные годы русских людей. Как бы сливались с огоньками свечей огни подступившего к кладбищу города - казалось, спешат с зажженными свечами к могиле митрополита Иоанна и те, кого мы не видим...
А непогоды, весь день изливающейся на город, словно и не было. По-летнему теплыми сделались сумерки. Много было знакомых...
- А мы с утра здесь, - сказал знакомый казак.
- Что же так? - спросил я. - Охраняете?
- Порядок поддерживаем. У нас здесь, как атаман говорит, пост номер один...
ПРОГУЛКА ТРЕТЬЯ
В ГОРОДЕ БЛАЖЕННОЙ КСЕНИИ
Кто из петербуржцев не знает эту часовню, вставшую в глубине Смоленского кладбища12? Зимою и летом, весною и глухой осенью горят возле нее свечи, с утра до позднего вечера стоят здесь люди.
Уже двести с лишним лет погребена тут блаженная Ксения Петербургская, но и сейчас откликается она страждущим, и нет числа большим и малым чудесам, совершающимся по молитвам к ней...
А когда идешь сюда, часовню, вставшую над погребением блаженной Ксении, не сразу удается разглядеть за кладбищенскими деревьями. Только когда подойдешь ближе, открывается это похожее на кусочек неба сооружение, словно придавленное к земле прикрывающими его темными крышами.
Стены похожей на кусочек неба часовни, испещренные благодарностями за содеянные чудеса, упомянуты в Деяниях Поместного собора как один из основных документов для канонизации!
Что тут скажешь? Разве только то, что, пожалуй, эти стены и являются сегодня самым достоверным документом, касающимся Ксении Петербургской.
Увы... Про земную жизнь столь любимой и в Санкт-Петербурге, и во всей России святой достоверно известно только то, что про нее ничего достоверно не известно.
И стоишь возле этой часовни, построенной в начале ХХ века по проекту Александра Всеславина, и понимаешь, что хотя и жила святая Ксения в городе, устроенном по западному образцу с положенной регулярностью и полицейской бюрократией, хотя и принадлежала она изначально, как считается, к привилегированному обществу, но не уловилась в бюрократические сита ее из молитв и чудотворений сотканная жизнь. Не могла быть уловленной она и после кончины святой, поскольку долгие десятилетия только народная память хранила память о Ксении Петербургской, да еще крест на ее могиле.
Но и крест этот смыло страшным наводнением 7 ноября 1824 года, когда уровень воды в Неве поднялся на 4,14 метра выше ординара.
Но силой ветров от залива
Перегражденная Нева
Обратно шла, гневна, бурлива,
И затопляла острова,
Погода пуще свирепела,
Нева вздувалась и ревела,
Котлом клокоча и клубясь,
И вдруг, как зверь остервенясь,
На город кинулась. Пред нею
Всё побежало, всё вокруг
Вдруг опустело - воды вдруг
Втекли в подземные подвалы,
К решеткам хлынули каналы,
И всплыл Петрополь как тритон,
По пояс в воду погружен...
- писал об этом апокалипсическом наводнении Пушкин.
Лотки под мокрой пеленой,
Обломки хижин, бревны, кровли,
Товар запасливой торговли,
Пожитки бледной нищеты,
Грозой снесенные мосты,
Гроба с размытого кладбища
Плывут по улицам! Народ
Зрит Божий гнев и казни ждет...
Особенно страшную картину являло тогда Смоленское кладбище. "Все кладбищенские заборы, мосты и мостики были снесены, а кресты с могил унесены на Выборгскую сторону. Земляные насыпи смяты, каменные и металлические кресты и плиты сдвинуты и занесены землею"13.
Чуть уклоняясь от нашего повествования, отметим, что не менее страшная картина открылась и герою "Медного всадника", когда он добрался до берега залива, где когда-то стоял "забор некрашеный, да ива и ветхий домик", в котором жила его возлюбленная...
Скривились домики, другие
Совсем обрушились, иные
Волнами сдвинуты; кругом,
Как будто в поле боевом,
Тела валяются. Евгений
Стремглав, не помня ничего,
Изнемогая от мучений,
Бежит туда, где ждет его
Судьба с неведомым известьем,
Как с запечатанным письмом.
И вот бежит уж он предместьем,
И вот залив, и близок дом...
Что ж это?..
Он остановился.
Пошел назад и воротился.
Глядит. идет. еще глядит.
Вот место, где их дом стоит;
Вот ива. Были здесь вороты -
Снесло их, видно. Где же дом?
И, полон сумрачной заботы,
Все ходит, ходит он кругом...
Внешне происходящее с героем поэмы поразительно схоже с преображением, что произошло с молодой супругой придворного певчего, когда она узнала о внезапной смерти своего мужа.
Толкует громко сам с собою -
И вдруг, ударя в лоб рукою,
Захохотал.
Кажется, что ничего не знающий о святой Ксении Александр Сергеевич Пушкин проводил своего героя именно по пути петербургской блаженной...
Евгений за своим добром
Не приходил. Он скоро свету
Стал чужд. Весь день бродил пешком,
А спал на пристани; питался
В окошко поданным куском.
Одежда ветхая на нем
Рвалась и тлела. Злые дети
Бросали камни вслед ему.
Нередко кучерские плети
Его стегали, потому
Что он не разбирал дороги
Уж никогда; казалось - он
Не примечал. Он оглушен
Был шумом внутренней тревоги.
Другое дело, что герой поэмы Пушкина не обладаел той живой и спасительной верой в Бога, которой была переполнена блаженная Ксения, и ему не удалось удержаться на краю разверзшейся бездны.
И так он свой несчастный век
Влачил, ни зверь ни человек,
Ни то ни сё, ни житель света,
Ни призрак мертвый...
Впрочем, это, так сказать, попутные размышления о том, что происходило, когда наводнение затопило Смоленское кладбище.
Храм, который строила на Смоленском кладбище блаженная Ксения, устоял, а унесенный наводнением с ее могилы крест заменили плитой, на которой была сделана надпись:
"Во имя Отца и Сына и Святаго Духа. На сем месте погребено тело рабы Божией Ксении Григорьевой, жены придворного певчего Андрея Григорьева, в ранге полковника, осталась после мужа 26-ти лет, странствовала 45 лет, а всего жития 71 год, называлась именем Андрей Григорьевич. Кто меня знал, да помянет душу мою для спасения души своей. Аминь".
Странно, но и эта плита тоже не сохранилась, а текст, высеченный на плите надписи, размылся в памяти современников. Мы процитировали ее по наиболее ранней ее публикации в газете "Ведомости С-п-бургской городской полиции" No 264 за 2 декабря 1847 года, но в конце ХIХ века без каких-либо ссылок на источники текст надгробной надписи был приведен уже в другой редакции:
"Во имя Отца и Сына и Святаго Духа. На сем месте положено тело рабы Божией Ксении Григорьевны, жены придворного певчего в ранге полковника Андрея Федоровича. Осталась после мужа 26 лет, странствовала 45 л. А всего жития 71 год и звалась именем Андрей Федорович. Кто меня знает, да помянет мою душу для спасения души своей. Аминь".
Почему возникает это разночтение, судить трудно.
Вообще-то, если придерживаться хронологии, то следующая за "Ведомостями С-п-бургской городской полиции" публикация, посвященная Ксении Петербургской, появилась лишь через двадцать шесть лет в журнале "Русская старина", где священник С. Опатович опубликовал статью "Смоленское кладбище С-Петербурга"14.
Никаких документов, как и авторов "Ведомостей С-п-бургской городской полиции", С. Опатович отыскать не сумел, хотя и пытался сделать это. Зато новых преданий, рисующих Ксению уже как блаженную и закладывающих близкую к современной трактовку ее образа, в оборот было введено немало.
Возможно, новые свидетельства последующим биографам - речь идет о работах Ф. Белоруса и священника Д. Булгаковского - показались более авторитетными, и в литературе о блаженной Ксении с тех пор закрепилась именно принятая сейчас редакция надгробной надписи.
Например, брошюра "Христа ради юродивая раба Божия Ксения, погребенная на Смоленском кладбище в С. - Петербурге и житие св. Христа ради юродивого Василия Блаженного"15начинается с цитаты из "Ведомостей С-п-бургской городской полиции", но текст надписи в этой цитате переделан, и автор при этом не указывает не только на причину редактуры, но и вообще не упоминает о произведенной правке.
Все это, конечно же, странно, но не будем пока останавливаться на этих разночтениях. Тем более что не только ведь о том, как звали мужа святой Ксении Петербургской, идет спор...
Можно спорить о пользе и насущности реформ, которым подвергли русскую жизнь первые Романовы, но то, что в результате этих преобразований святость оказалась оттеснена на периферию русской истории - очевидно. После избрания на царство династии Романовых редеют ряды русских святых.
Впрочем, иначе и не могло быть - на церковных Соборах XVII века, инициированных царем Алексеем Михайловичем, фактически объявлено было, что вся Русская Православная Церковь со всеми ее святыми - не вполне православна.
Учить Русь и исправлять русское православие были призваны тогда выпускники иезуитских школ из Малороссии, которые настороженно относились к любой своеобычности в русских обрядах. Ну, а при Петре I гонения на русское православие достигли апогея.
Автором этих гонений был Феофан Прокопович.
"Феофан Прокопович был человек жуткий, - писал о нем протоиерей Георгий Флоровский. - Даже в наружности его было чтото зловещее. Это был типический наемник и авантюрист... Феофан кажется неискренним даже тогда, когда он поверяет свои заветные грезы, когда высказывает свои действительные взгляды. Он пишет всегда точно проданным пером. Во всем его душевном складе чувствуется нечестность. Вернее назвать его дельцом, не деятелем. Один из современных историков остроумно назвал его "агентом Петровской реформы"".
Именно такого "агента" и искал Петр I и, как оказалось, не ошибся в своем выборе. Лично ему Феофан-Самуил был предан беззаветно. Феофан искренне считал, что с Петром I никто не может сравниться. Такого монарха "толико Россию пользовавшаго, яко от начала государства Всероссийского, еликия могут обрестися истории, сему равного не покажут". Поиском аргументов в восхвалении государя Феофан не затруднял себя - сразу переходил к обличению людей, не понимающих величия Петра.
"Ибо понеже на двоих сих вся государская должность висит, на гражданском, глаголю, и воинском деле. Кто у нас когда обоя сия так добре совершил, яко же сей? - вопрошал Феофан в "Слове о власти и чести царской", составленном в 1718 году. - Во всем обновил, или паче отродил, Россию? Что ж, сие от нас награждение будет ему? Да его же промыслом и собственными труды славу и безпечалие все получили, той сам имя хульное и житие многобедное имеет? Кая се срамота! Кий студный порок! Страшен сый неприятелем, боятися подданных понуждается! Славен у чуждих, безчестен у своих! Удивляются сему самии лютейшии враги наши, и хотя и приятны им сии о нас вести (угождают бо зависти их), однако же таковое неистовство обругают и поплюют. И смотрим, да бы не выросла в мире притча сия о нас: достоин государь толикаго государства, да не достоин народ таковаго государя".
Мысль о том, что русский народ не достоин такого государя, как он, была близка Петру, и 2 июня 1718 года он поставил Феофана во епископа Псковского и Нарвского, и тот стал главным его помощником в делах духовного управления. Через руки Феофана-Самуила прошли практически все важнейшие законодательные акты по делам церкви, им была разработана и сама реформа ее. 25 января 1721 года составленный Феофаном Прокоповичем "Духовный регламент" был обнародован.
Важнейшей реформой, вводившейся в церковное управление Регламентом, было упразднение патриаршества и учреждение вместо него, по образцу протестантских государств, Святейшего Правительствующего Синода ("Духовной коллегии").
"А яко Христианский Государь (Петр I - Н.К.), правоверия же и всякаго в церкви Святей благочиния блюститель, посмотрев и на духовныя нужды, и всякаго лучшаго управления оных возжелав, благоволил уставити и духовное Коллегиум, которое бы прилежно и непрестанно наблюдало, еже на пользу церкви, да вся по чину бывают, и да не будут нестроения, еже есть желание Апостола, или паче Самаго Бога благоволение".
Строго предостерегал "Духовный регламент" от любой попытки защиты патриаршества. "Всегдашний Синод или Синедрион, совершеннейшее есть и лучшее, нежели единоличное правительство, наипаче же в Государстве Монаршеском, яковое есть Наше Российское".
Регламент вполне соответствовал своему названию и с протестантской четкостью регламентировал сложные духовные вопросы. Он вводил строгую духовную цензуру и другие новшества, призванные предельно зарегулировать жизнь русской православной церкви.
Мужчинам запрещалось поступать в монастырь до тридцатилетнего возраста; монахам запрещалось посещать частные дома и женские монастыри (деятельность Серафима Саровского в Дивеевском монастыре или Амвросия Оптинского в Шамордино, таким образом, была, оказывается, согласно Духовному регламенту, совершенно незаконной). Монахиням воспрещалось давать окончательные обеты до пятидесятилетнего возраста, и послушничество, продолжавшееся до тех пор, не могло служить препятствием для вступления в брак.
Говорилось в Духовном регламенте и об отношении к милосердию: "о подаянии милостыни должно... сочинить наставление; ибо в сем не мало погрешаем. Многие бездельники, при совершенном здравии, за леность свою пускаются на прошение милостыни, и по миру ходят безстудно; и иные же в богадельни вселяются посулами у старост, что есть богопротивное и всему отечеству вредное".
Если называть вещи своими именами, то надо сказать, что согласно церковной реформе Петра I, Русская Православная Церковь была превращена в инструмент воспитания верноподданных. Эта задача в разработанном Прокоповичем Регламенте проводится четко и последовательно.
Даже самые важные Таинства православной веры - "Должен всяк Христианин и часто, а хотя бы единожды в год причащатися святой Евхаристии" - превращаются в некие полицейские мероприятия, ибо "аще который Христианин покажется, что он весьма от Святаго Причастия удаляется, тем самым являет себе, что не есть в теле Христове, не есть сообщник церкви, но раскольщик. И несть лучшаго знамения, почему познать раскольщика. Сие прилежно подобает наблюдать Епископом, и приказывать, чтоб им священницы приходские по вся годы о своих прихожанах доносили, кто из них не причащался чрез год"...
Не заставили себя ждать и последующие указы, развивающие полицейскую идеологию Духовного регламента.
"Монахам никаких по кельям писем, как выписок из книг, так и грамоток светских, без собственного ведения настоятеля, под жестоким на теле наказанием, никому не писать и грамоток, кроме позволения настоятеля, не принимать, и по духовным и гражданским регулам чернил и бумаги не держать"... - это не из сочинений штатного атеиста советской поры Емельяна Ярославского. Это цитата из "Правил", приложенных к Духовному регламенту...
"18-го августа, - сказал по этому поводу Пушкин, - Петр объявил еще один из тиранских указов: под смертною казнию запрещено писать запершись. Недоносителю объявлена равная казнь".
А отмена Петром I тайны исповеди, превращение им священства в официальных осведомителей Тайной канцелярии?
Если о замене патриарха Синодом, составленным из вчерашних иезуитов, можно хотя бы дискутировать, то разрушительные для православного самосознания последствия Указа от 17 мая 1722 года, по сути отменившего важнейшее церковное таинство, очевидны.
Некоторые ревностные защитники идеи монархии говорят, дескать, тайна исповеди отменялась только касательно злоумышлений против монаршей особы, против государственного порядка, а об остальном священник не должен был сообщать в Тайную канцелярию...
Что тут ответить? Разве только напомнить, что и ГПУ от сотрудничавших с ним священников-обновленцев тоже ждало сообщений не о супружеских изменах, а только о злоумышлениях против государственного порядка, против колхозов, против вождей революции...
Да и не в том ведь дело, о чем должен, а о чем не должен доносить священник. Приходящий на исповедь человек исповедует свои большие и малые прегрешения перед Богом, а не перед сексотом, и священник, который отпускает ему грехи, совершает это властью, данной ему Богом, а не полицейским управлением.
И тут не аргументы в пользу Петра I придумывать надо, а просто разобраться, что нам дороже? Православие или Петр I, который вполне осознанно проводил губительные для православия и для православного самосознания реформы?
Очень трудно немножко верить в Бога, а немножко в идею, которая эту веру подрывает. Даже если и называется идея монархической... Тем более что именно для идеи монархии в самую первую очередь и были губительными эти петровские реформы.
Как ни крути, а без указа от 17 мая, может, и не было бы никогда и 17-го года.
Увы... То, что совершено было Петром I, "над самой бездной на высоте, уздой железной" поднявшим на дыбы Россию, невозможно было понять русскому человеку, ибо понимание это, как и случилось с бедным Евгением из "Медного всадника", сводило с ума.
Кругом подножия кумира
Безумец бедный обошел
И взоры дикие навел
На лик державца полумира.
Стеснилась грудь его. Чело
К решетке хладной прилегло,
Глаза подернулись туманом,
По сердцу пламень пробежал,
Вскипела кровь. Он мрачен стал
Пред горделивым истуканом
И, зубы стиснув, пальцы сжав,
Как обуянный силой черной,
"Добро, строитель чудотворный! -
Шепнул он, злобно задрожав, -
Ужо тебе!.." И вдруг стремглав
Бежать пустился. Показалось
Ему, что грозного царя,
Мгновенно гневом возгоря,
Лицо тихонько обращалось...
И он по площади пустой
Бежит и слышит за собой -
Как будто грома грохотанье -
Тяжело-звонкое скаканье
По потрясенной мостовой.
Но Бог не бывает поругаем. И мы видим чудо. Именно в Санкт-Петербурге, в столице неведомой доселе рабовладельческой империи, где воздвигли Романовы вавилонскую башню антирусского абсолютизма, явилась первая после петровских реформ святая, которую еще при жизни признал простой русский народ святой - блаженная Ксения Петербургская.
Словно ангел возникла она в душноватой и мутной атмосфере царствия Анны Иоанновны неведомо откуда и неведомо как...
"Разум, от Бога тебе данный, ты, Ксение блаженная, в мнимом безумии скрыла еси, - говорится в акафисте святой, - в суете града великаго аки пустынница жила еси, молитвы Богу свои вознося непрестанно".
Как мы уже отмечали, не сохранилось ни точной даты рождения Ксении16, ни сведений о ее родителях. Тем не менее все исследователи сходятся в том, что блаженная Ксения появилась на свет никак не позднее начала правления Анны Иоанновны. Это можно было бы назвать случайным совпадением, только что случайно в Божием мире?
И разве можно назвать случайностью, что Господь послал русскому народу праведницу и утешительницу именно тогда, когда опустилась над нашей Родиной страшная ночь бироновщины.
Тот 1731 год памятен многими событиями. В январе с рыбным обозом из Холмогор пришел в Москву 19-летний помор Михайло Ломоносов, "гоняющийся за видом учения везде, где казалось быть его хранилище". Его приняли в Славяно-греко-латинскую академию при Заиконоспасском монастыре.
Учредили кабинет министров. В него вошли граф Остерман, князь Черкасский, граф Головкин. Сенат был лишен верховной власти, а поскольку Синод подчинялся Сенату, то в результате все православные архиереи попали в зависимость от лютеранина Остермана.
Восстановили Канцелярию Тайных розыскных дел.
Еще в этом году сделано было очередное ограничение прав русских крестьян. Им запретили брать подряды, торговать в портах и заводить фабрики.
И еще. В начале 1731 года полковник Федор Вишневецкий, возвращаясь из Венгрии, куда ездил за вином для Анны Иоанновны, встретил в селе Чемер у дьячка церкви воспитанника Алексея Розума и привез его в Петербург. Обер-гофмаршал граф Рейнгольд Левенвольде поместил мальчика в хор при Большом дворце. Здесь черноглазого казачка увидела цесаревна Елизавета и уговорила Левенвольде уступить ей юного хориста. Через несколько лет, когда камер-пажа цесаревны, сержанта Алексея Шубина сослали на Камчатку, Алексей Розум занял его место в постели Елизаветы. Он стал к тому времени высоким, чрезвычайно красивым брюнетом.
Есть, есть зловещая логика в совпадении дат начала правления Бирона, фаворита императрицы Анны Иоанновны, с датой появления в Петербурге Алексея Разумовского, которому предстояло стать любовником следующей императрицы - Елизаветы Петровны, двоюродной сестры Анны Иоанновны.
Обыкновенно историки не сопоставляют фигур этих фаворитов - настолько разнится угрюмо-воинственная курляндская ментальность с открытым, распевно-малороссийским характером. Однако, если приглядеться внимательнее, обнаруживается, что сходство все же имеется, причем настолько разительное, что порою оно заслоняет все прочие различия.
И Бирон, и Разумовский получили практически неограниченную власть в России, будучи абсолютно неподготовленными к ней, как, впрочем, и их коронованные благодетельницы. Одинаково стремительным было их возвышение.
Эрнста Иоганна Бирона сразу после уничтожения кондиций Анна Иоанновна возвела в обер-камергеры и даровала ему графский титул. Вскоре он стал графом Римской империи и возведен на курляндский престол.
Сразу после переворота 30 ноября 1741 года Алексей Разумовский был пожалован в камергеры и поручики лейб-компании с чином генерал-поручика, а при коронации 25 апреля 1742 года - в обер-егермейстеры и награжден орденом апостола Андрея Первозванного.
Разумовский был простодушным человеком, любившим выпивку, Малороссию и свою украинскую родню. Бирон любил лошадей, Курляндию и свою немецкую семью.
Густав, младший брат Бирона, к тридцати двум годам стал генерал-майором, а к тридцати восьми - генерал-аншефом. Кирилла, младшего брата Разумовского, в восемнадцать лет назначили президентом императорской Академии наук, а в двадцать два года - гетманом Украины.
И Бироны, и Разумовские за годы службы при сестрах-императрицах приобрели гигантские состояния.
При Бироне - знатоке и любителе лошадей - наступило засилье немцев. Особенно ярко это проявилось в конной гвардии. При Разумовском, любителе и знатоке церковного пения, немцев потеснили малороссияне17.
Мало чем отличались при ближайшем рассмотрении и их благодетельницы - сестры-императрицы.
Даже внешне императрицы, хотя и по-разному - Анна была рябоватой, а Елизавета имела толстый приплюснутый нос - обе были некрасивы.
Анна Иоанновна
Елизавета Петровна
Правда, некрасивость их, если верить заискивающе-льстивым заверениям современников, с успехом компенсировали прелестные глаза и величественная фигура у Анны, и великолепные глаза, красивые ноги и ослепительный от природы цвет лица у Елизаветы...
Разумеется, сохранившимся портретам тоже трудно верить, как и воспоминаниям современников, поскольку доподлинно известно, что Елизавета Петровна, к примеру, сама их редактировала, нигде не допускала правдивого изображения своего носа и вообще никогда не позволяла изображать себя в профиль.
Хотя, конечно, зная, как изменяют женщину косметика и одежда, удивляться преображению сестер-императриц в красавиц не приходится. Ведь их украшала еще и Российская империя, безраздельными повелительницами которой они были.
Анне Иоанновне было 37 лет, когда она стала русской императрицей. Елизавете Петровне - 32 года.
Пользуясь выражением В. О. Ключевского, отметим, что молодость обеих сестер прошла "не назидательно". Ни Анну Иоанновну, ни Елизавету Петровну не готовили к тем многотрудным обязанностям, которые им предстояло исполнять. Они оказались на вершине власти, не зная, что делать с этой властью.
В результате Анна Иоанновна и принимая доклады министров думала, как бы поскорее улизнуть в конюшню к любимому герцогу, а Елизавета Петровна и в тронной зале вела себя, как в девичьей, из-за пустяков выходила из себя и публично бранилась с послами и царедворцами "самыми неудачными словами".
Как остроумно заметила Екатерина II, при Елизавете Петровне "не следовало совсем говорить ни о прусском короле, ни о Вольтере, ни о болезнях, ни о покойниках, ни о красивых женщинах, ни о французских манерах, ни о науках; все эти разговоры ей не нравились"...
Схожим у сестер была и несчастливая семейная судьба.
Анне было всего три года, когда умер отец, и ее с матерью и сестрами взял под покровительство дядя - Петр I. Царице Прасковье Федоровне, набожной по воспитанию, пришлось тогда делить время между церковными службами и театральными зрелищами, паломничествами и ассамблеями.
Необходимость прилаживаться, угождать, обманывать влияла и на будущую императрицу. Детство ее, как мы уже говорили, прошло в условиях, при которых невозможно окрепнуть воле, нельзя выработаться характеру.
Детство Елизаветы подпортила другая червоточина... Хотя и вынашивали ее под победный грохот Лесного и Полтавы18, хотя и родилась она 18 декабря 1709 года, именно в тот день, на который был назначен торжественный въезд ее отца в Москву, но произошло это, когда Петр I еще не обвенчался с ее матерью Мартой Скавронской, и Елизавета Петровна оказалась незаконнорожденной.
Разумеется, после того как Петр I узаконил свои отношения с Екатериной I19, узаконенной оказалась и Елизавета, превратившаяся тогда во всеобщую любимицу.
Она так свыклась с бытом военно-полевой семьи, что и слова выучивала в такой же последовательности: мама, тятя, сольдат, каша, водка...
Подростком, одетая по походной моде в бархатный лиф, красную коротенькую юбку, а особенно в мужском костюме, обрисовывавшем все ее формы и потому особенно любимом ею, Елизавета была неотразима. Она очаровывала мужчин своей молодостью и веселостью.
Всегда легкая на подъем, юная принцесса носила иногда на ассамблеях, по обычаю барышень из немецкой слободы, ангельские крылья. В январе 1722 года, объявляя ее совершеннолетней в присутствии многолюдного собрания, Петр, согласно обычаю все той же немецкой слободы, ножницами эти крылья ей обрезал. Ангел превратился в невесту.
Но тут и пришлось ей вспомнить о печати незаконнорожденности. И Людовик XV, и герцог Орлеанский отклонили честь предложенного им Петром I брачного союза. Неудачной оказалась и попытка Екатерины I выдать дочь уже после кончины отца-императора за побочного сына Августа II, графа Морица.
Следующим претендентом на руку Елизаветы Петровны стал епископ Любский, Карл-Август Голштинский, младший брат правящего герцога Голштинского Карла-Фридриха. У Елизаветы Петровны появилась возможность еще раз породниться со своей родной сестрой Анной Петровной. Но и этому - увы! - сбыться не довелось...
Любский епископ Карл-Август Голштинский умер почти одновременно со своей несостоявшейся тещей Екатериной I.
Елизавета, одновременно осиротевшая и овдовевшая, вознамерилась выйти замуж за своего племянника, императора Петра II, и даже сумела разорвать его отношения с Марией Александровной Меншиковой, но далее ее опередила гораздо более привлекательная и молоденькая Катенька Долгорукая. Вернее, опередили Елизавету Петровну Катенькины родственники, но для самой "дщери Петровой" это ничего не меняло - опять она осталась без законного супруга.
Как и двоюродная сестра, искавшая утешения вначале в объятиях Бестужева, а потом Бирона, искала Елизавета утешения в объятиях сержанта Алексея Шубина, а потом и Алексея Разумовского...
Одинаково случайным было и восшествие на русский престол Анны и Елизаветы.
Ничем другим кроме смутного желания верховников "себя полегчить" не объяснить избрания императрицей Анны Иоанновны.
Ничем кроме поразительной настойчивости иностранцев: маркиза Шетарди и доктора Лестока, устраивавших переворот с целью изменения внешней политики России, не объяснить превращения в императрицу ленивой и нерешительной Елизаветы Петровны.
Конечно, немалый вклад в успех переворота, устроенного "дщерью Петровой", внесла детская беспечность ее племянницы - правительницы Анны Леопольдовны. Ее предупреждали об интригах сестры, но правительницу гораздо более занимали ленточки и бантики, пришитые к одежде сына императора, а не происки глупой, как она считала, сестрицы.
Почти все историки говорят, что переворот, осуществленный Елизаветой, имел поддержку в народе и армии и был обусловлен реакцией на немецкое засилье.
В принципе, это верно, с той только оговоркой, что поддержка армии и ликование народа проявились уже после переворота, а сам переворот осуществлялся столь же тихо и бескровно, как и свержение фельдмаршалом Минихом регента Бирона.
Существует версия, что Анна Леопольдовна получила письмо, предупреждающее ее о заговоре, который пытаются устроить Шетарди и Лесток в пользу цесаревны Елизаветы. Анна Леопольдовна прямо спросила тогда об этом Елизавету, та пала на колени и стала умолять правительницу, чтобы та арестовала Лестока и запретила ездить к ней Шетарди, но ее, сироту, простила бы. Анна Леопольдовна тоже заплакала и отпустила сестру с миром. Неизвестно, собиралась ли она карать Лестока, но именно Лесток и сыграл роль пускача в механизме переворота.
Тюремный опыт уже имелся у него. Он успел посидеть в Бастилии, когда обучался хирургии в Париже. В России он тоже сперва оказался в Сибири, и только по возвращении сделался хирургом великой княгини...
Теперь, узнав, что заговор раскрыт и Елизавета Петровна уже вымолила у правительницы Анны Леопольдовны прощение, он не стал терять времени. Понимая, что его никто прощать не будет, Лесток примчался к цесаревне и, будучи недурным художником, вдохновенно запечатлел страхи за свою судьбу на аллегорическом полотне. В одной половине картины он изобразил Елизавету Петровну, сидящею в короне на троне. В другой - ее же, но в монашеском одеянии, окруженною орудиями пыток. Надпись под картиной гласила: "Выбирайте!"20
Аллегория огорчила Елизавету, но окончательно решилась она приступить к делу, когда Лесток в присутствии сержанта Грюнштейна начал рассказывать о своих нехороших предчувствиях.
- Мучат меня опасения, - покаялся он. - Боюсь, что под кнутом я расскажу обо всех участниках заговора. Алексея Григорьевича жалко... Такой голос у человека!
Только тогда и решилась Елизавета Петровна... Посовещавшись, надумали, что неплохо бы раздать в казармах денег. Мысль была неплохая, но где взять деньги?
Елизавета сказала, что у нее всего триста рублей и драгоценности. Послали попросить денег у маркиза Шетарди. Маркиз пообещал дать на заговор две тысячи рублей, но... потом, когда партнер по картам вернет ему долг21...
Елизавета заложила свои драгоценности, и на эти деньги Лестоку удалось подкупить тринадцать гренадер. К ночи у Елизаветы собрались все ее приближенные: Алексей Разумовский, три брата Шуваловых, Михаил Воронцов, принц Гессен Гамбургский. Пришли и родственники: Скавронские, Ефимовские, Гендриковы, Салтыковы...
На Елизавету надели орден святой Екатерины, вложили в руки крест и посадили в сани. На запятки вскочили братья Шуваловы. В другие сани уселись Разумовский, Салтыков, Грюнштейн...
Когда поезд заговорщиков прибыл к казармам, там был только один офицер, остальные разошлись отдыхать по своим квартирам. Караульный солдат ударил тревогу, но Лесток порвал кулаком барабан и прекратил опасный шум. Тринадцать гренадер тем временем разбежались по казармам.
Когда начали собираться солдаты, Елизавета вышла из саней.
- Знаете ли вы, чья я дочь? - спросила она.
- Знаем! - отвечали солдаты.
- Меня хотят заточить в монастырь! Готовы ли защитить меня?
- Готовы, готовы, матушка! - закричали солдаты. - Веди нас! Всех перебьем!
По разным подсчетам, в перевороте принимало участие от ста до трехсот солдат. Часть из них отправилась арестовывать Миниха, Левенвольда, Остермана и Головкина, а отряд, возглавляемый цесаревной, - к Зимнему дворцу.
Зная пароль, заговорщики вплотную подошли к окоченевшим у главного входа часовым и разоружили их. В кордегардии заговорщиков попытался задержать офицер, но был повален на пол и связан.
Теперь оставалось только найти спальню Анны Леопольдовны. - Сестрица, - разбудила ее Елизавета, - пора вставать!
Иоанн VI Антонович
Брауншвейгская фамилия была арестована, а младенец Иван VI Антонович увезен во дворец Елизаветы.
О результате правления Анны Иоанновны мы уже говорили.
О правлении Елизаветы Петровны - "Сей эпок заслуживает особливое примечание: в нем все было жертвовано настоящему времени, хотениям припадочных людей и всяким посторонним малым приключениям в делах", - довольно точно сказал Н. И. Панин.
Считается, что при Анне Иоанновне направление политики определял Бирон. Считается, что Разумовский при Елизавете Петровне в политику не лез. Это тоже не совсем так.
Не столь явным было вмешательство в политику Бирона и не столь очевидной отстраненность от нее Разумовского. Известно, например, что под горячую руку граф-певун бивал батогом и всесильного конференц-министра Петра Ивановича Шувалова, того самого, который, как выразился историк Платонов, был "человек без принципов, без морали и представлял собой темное лицо царствования Елизаветы"...
Почему-то считается, что правление полунемки Елизаветы Петровны освободило Россию от засилья немцев, возникшего при русской Анне Иоанновне.
"С воцарением Елизаветы, - восторженно писал Н. Г. Устрялов, - исчезло мнение, что только иноземцы могут поддерживать творение Петра Великого. Престол ее окружили одни русские вельможи; все отрасли государственного управления вверены были русским. Господство иноземцев кончилось: устрашенные падением Бирона, Миниха, Остермана, друзья и помощники их спешили удалиться". Суждение это не вполне согласуется со свидетельствами современников и другими фактами.
Немка Екатерина II, например, никакого утеснения иностранцев при дворе Елизаветы Петровны не заметила. Напротив, она писала, что русский двор был разделен тогда на две больших партии.
"Во главе первой, начинавшей подниматься после своего упадка, был вицеканцлер, граф Бестужев-Рюмин; его несравненно больше страшились, чем любили; это был чрезвычайный пройдоха, подозрительный, твердый и неустрашимый, по своим убеждениям довольно-таки властный, враг непримиримый, но друг своих друзей, которых оставлял лишь тогда, когда они повертывались к нему спиной, впрочем, неуживчивый и часто мелочный. Он стоял во главе коллегии иностранных дел; в борьбе с приближенными императрицы он, перед поездкой в Москву, потерпел урон, но начинал оправляться; он держался Венского двора, Саксонского и Англии".
Враждебная Бестужеву партия держалась Франции, Швеции, пользовавшейся покровительством ее, и короля прусского; маркиз де-ла-Шетарди был ее душою, а двор, прибывший из Голштинии, - матадорами; они привлекли графа Лестока, одного из главных деятелей переворота, который возвел покойную императрицу Елизавету на русский престол.
Последний пользовался большим ее доверием; он был ее хирургом с кончины Екатерины I, при которой находился, оказывал матери и дочери существенные услуги, у него не было недостатка ни в уме, ни в уловках, ни в пронырстве, но он был зол и сердцем черен.
Все эти иностранцы поддерживали друг друга и выдвигали вперед Михаила Воронцова, который тоже принимал участие в перевороте и сопровождал Елизавету в ту ночь, когда она вступила на престол. Она заставила его жениться на племяннице императрицы Екатерины I, графине Анне Карловне Скавронской, которая была воспитана с императрицей Елизаветой и была к ней очень привязана.
К этой партии примкнул еще граф Александр Румянцев, отец фельдмаршала, подписавшего мир со шведами, о котором не оченьто совещались с Бестужевым. Они рассчитывали еще на генерал-прокурора князя Трубецкого, на всю семью Трубецких и, следовательно, на принца Гессен-Гомбургского, женатого на принцессе этого дома. Этот принц, пользовавшийся тогда большим уважением, сам по себе был ничто, и значение его зависело от многочисленной родни его жены, коей отец и мать были еще живы; эта последняя имела очень большой вес".
Это свидетельство Екатерины II опровергает мнение о некоей кадровой революции, произошедшей при дворе после воцарения Елизаветы Петровны. Как мы видим, иностранцы сохраняли свое влияние при дворе, что же касается русских царедворцев и Бестужева, и князя Черкасского22, то они благополучно правили и при Анне Иоанновне.
Впрочем, нелепо было и ждать перемен.
И Анна Иоанновна, и Елизавета Петровна были двоюродными сестрами, и та удивительная легкость, с которой восходили они к самодержавной власти, не случайна, а закономерна. В каком-то смысле она была предопределена самим характером петровских реформ, логикой строительства того государства, которое он задумал.
Раньше Россия была ориентирована на защиту своих национальных интересов, теперь, когда наши цари стали чистокровными немцами, России приходилось влезать во все трения европейских государств между собою и не жалея сил, без всякой пользы для себя, улаживать их.
Русское дворянство из сословия служивого превратилось при Анне Иоанновне и Елизавете Петровне в сословие рабовладельцев, и привилегия эта была дарована им по сути дела за поддержку онемечивания правящей династии.
Онемеченная русская Анна Иоанновна назначила своим наследником Иоанна Антоновича, обладателя - он был сыном полунемки и чистокровного немца - четвертинки русской крови. Полунемка Елизавета Петровна назначила наследником такого же, как Иоанн Антонович, "четвертничка" - Петра-Карла-Ульриха.
Анне Иоанновне, когда она умерла, было сорок семь лет. Елизавете Петровне - пятьдесят два года. Обе умерли еще не старыми. Обе - от пресыщения своих страстей...
В эти правления и возрастала блаженная Ксения Петербургская.
Считается, что в 1755 году Ксению выдали замуж за Андрея Петрова, который пел в придворном хоре императрицы и носил чин полковника.
Отчество Андрея Петрова, как утверждает Евгений Гребёнка, автор первого известного нам печатного упоминания о Ксении Петербургской, помещенном в очерке "Петербургская сторона"23, было - Петрович. Авторы очерков, помещенных спустя три года в "Ведомостях Санкт-Петербургской городской полиции", считают, что звали Петрова Андрей Григорьевич. В конце XIX века, как мы уже говорили, муж Ксении был назван Андреем Федоровичем.
Как бы то ни было, но исследователи условились считать, что после свадьбы Петровы поселились в собственном доме на улице, носившей поначалу название Одиннадцатой, а в дальнейшем ставшей улицей Андрея Петровича.
Если это так, то, вероятно, усадьба Петровых располагалась примерно там, где теперь стоят дома 15 и 17 по нынешней Лахтинской улице. Сейчас здесь строится церковь во имя Святой Блаженной Ксении Петербургской, там проводятся богослужения.
Почему улица изменила свое первоначальное наименование, неясно. Еще в XIX веке эту загадку топонимики Петербургской стороны тщетно пытался разгадать в своем очерке Евгений Гребёнка.
"С появлением первых желтых листьев на деревьях дачники, словно перелетные птицы, перебираются в центр города; народонаселение уменьшается, сторона видимо пустеет, становится день ото дня тише, мрачнее, печальнее, улицы покрываются грязью... И что это за улицы!.. Кто проезжал Петербургскую сторону от Троицкого моста на острова по Каменноостровскому проспекту, тот и не подозревает существования подобных улиц; сверните с этого проспекта или с Большого хоть направо, хоть налево - и вы откроете бездну улиц разной ширины, длины и разного достоинства, улиц с самыми разнообразными и непонятными названиями, увидите несколько улиц Гребенских, Дворянских, Разночинных, Зеленых, Теряеву, Подрезову, Плуталову, Одностороннюю, Бармалееву, Гулярную; там есть даже Дунькин переулок и множество других с престранными кличками, есть даже улица с именем и отчеством: Андрей Петрович! Иные из них вымощены камнем превосходно, другие тонут в грязи, и извозчик осенью и весной ни за какие деньги не поедет по ним; по некоторым будто для потехи разбросаны булыжники, которые, будучи втоптаны в грязь и перемешаны с ней, дают пренеприятные толчки экипажам; еще некоторые выстланы поперек досками, и езда по ним очень потешна - едешь будто по клавикордным клавишам.
На Большом проспекте Петербургской стороны часу в пятом утра, весной, очень дружно разговаривали два приятеля, вышедшие из одного дома, в котором еще горели огни, хотя на дворе было уже довольно светло...
- Значит, вы меня навестите? а? Навестите?
- Навещу, до свидания!
- Погодите, куда вы?.. до свидания! а куда вы ко мне придете?..
- В улице... извините, забыл, такая мудреная улица, а у меня плохая память. Забыл улицу, виноват, простите, забыл.
- То-то забыли: в Полозовой улице. Понимаете? а? Теперь до свидания! приходите же! придете?
- Приду, до свидания!
- До свидания! А куда вы ко мне придете?
- В ваш дом, в Подрезову улицу.
- Так и есть! опять забыли. У вас гадкая память. Трудно было бы вам, если б вас теперь опять в школу, а?.. Трудно?
- Трудновато.
- Да, трудновато. Погодите, вот теперь не забудете моей улицы: слышите: Полозова, Полозова, Полозова. Смотрите.
И один приятель пополз по проспекту на четвереньках.
- Теперь не забудете?
- Нет, не забуду...
Приятели разошлись в разные стороны. Я думал, что ползающий приятель мистифировал другого, пошел нарочно искать и нашел Полозову улицу, но сколько ни расспрашивал у жителей, отчего такое странное название у этой улицы; все, будто сговорясь, отвечали: "А так, обыкновенно, название такое, какой же ей быть, коли не Полозовой?"
Насчет улицы Андрея Петровича, или Андрей Петровой, я был немного счастливее.
Говорят, в этой улице жила когда-то счастливая чета, словно взятая живьем из романов Лафонтена24; муж, Андрей Петрович, так любил жену, что и представить себе невозможно, а жена, Аксинья Ивановна, так любила мужа, что и вообразить невозможно (так выражалась рассказчица Андрея Петровой улицы); вдруг, ни с того ни с другого муж помер, а жена осталась и тоже выкинула штуку: съехала с ума с печали и вообразила, что она не Аксинья Ивановна, а Андрей Петрович, и что Андрей Петрович не умер, а только обратился в нее, Аксинью, а в существе остался Андрей Петровичем.
На свою прежнюю кличку она не откликалась, а когда ей говорили: "Андрей Петрович!" - она всегда отвечала: "Ась?" - и ходила в мужском платье.
Народ сходился смотреть на нового Андрея Петровича и прозвал улицу Андрея Петрова".
Разумеется, как и положено прогрессивным авторам сборника "Физиология Петербурга", Евгений Гребёнка не вникал в такие тонкие и расплывчатые понятия, как святость и юродство. Тем не менее, с присущей ему профессиональной добросовестностью чувствительную историю о влюбленных Петербургской стороны, сохранившуюся в народной памяти, пропустить он не смог.
И, наверное, любовь, действительно, царила в маленьком доме, на улице, куда, боясь грязи, ни весной, ни осенью не возили извозчики и где, казалось, ничто не могло помешать семейному счастью четы Петровых.
Как это сказано у современного поэта?
В высшем из хоров,
Что пеньем памятен до ныне,
Служил певец Андрей Петров,
В полковничьем, военном чине.
С красивой, ласковой женой
Они друг друга так любили,
Что звезды раннею весной
Над Петербургской стороной,
Чтоб видеть счастье их, всходили 25.
Насчет звезд, которые всходили, чтобы видеть счастье четы Петровых, сильно сказано.
Но с другой стороны, что еще сказать, если более ничего не известно?
Между тем, если мы обратимся к достоверно известным фактам, то обнаружим, что начало замужества Ксении пришлось на неурожайные, голодные годы, в которые и началось в Санкт-Петербурге грандиозное строительство Зимнего дворца по проекту архитектора Растрелли.
Крестьяне умирали от голода, но именно в эти годы, чтобы оградить дворян от произвола ростовщиков, учредили государственный дворянский банк. Капитал его был образован из денег, получаемых от продажи вина.
И еще два события произошли накануне вступления Ксении в самостоятельную жизнь...
20 сентября 1754 года у великой княгини Екатерины Алексеевны родился сын, нареченный Павлом, - будущий российский император. Считалось, что с рождением ребенка - наследника престола, завершается миссия Екатерины II в России. Ребенка сразу отняли у матери, и теперь она "могла узнавать о нем только украдкой, потому что спрашивать о его здоровье значило бы сомневаться в заботе, которую имела о нем императрица, и это могло быть принято очень дурно".
А 10 декабря 1754 года скончался святитель Иоасаф Белгородский, про которого говорили: "Умер он, умерла с ним и молитва".
Родился император Павел, с которого по сути началась новая династия Романовых-Павловичей... Скончался святитель, с которым умерла молитва...
Кажется, события эти никоим образом не связаны с вступлением в самостоятельную жизнь Ксении, и тем не менее связь существует.
Как мы знаем из нашей истории, Павел мог и не стать русским императором. Слишком могущественные силы не желали этого. На пути к престолу стояла сама его мать - императрица Екатерина II.
Как предвестие этого беззакония, как свидетельство того, что любое беззаконие возможно в мире, где "умерла молитва", в 1756 году по приказу Елизаветы заключили в Шлиссельбургскую крепость императора Иоанна VI Антоновича...
Много на свете несчастных детей. Но едва ли сыщется среди них ребенок несчастнее императора Иоанна Антоновича. Ему было два месяца, когда умирающая Анна Иоанновна назначила его своим преемником на императорском престоле, и его младенческий профиль отчеканили на рублевых монетах.
Теперь все указы издавались от имени ребенка, который удивленно таращился из колыбельки на взрослых дядек и тетенек, осыпавших себя его повелением всевозможными наградами.
Не по-детски печально и задумчиво смотрел десятимесячный император и на своего произведенного в генералиссимусы отца Антона-Ульриха, когда тот изучал поступившее из Шлиссельбурга донесение. Инженер-капитан Николай Людвиг сообщал, что "...сия крепость, хотя и не при самые границы состоит, однако оная водяной путь из России и коммуникацию из Санкт-Петербурха защищает".
Изучив донесение, генералиссимус Антон-Ульрих взял перо, и заплакал крошка-император, словно пахнуло в его колыбельку холодом шлиссельбургского каземата...
Чуть больше года было императору Иоанну VI, когда провозглашенная новой императрицей Елизавета Петровна (она приходилась Иоанну Антоновичу бабкой) взяла его на руки и, поцеловав, сказала:
- Бедное дитя. Ты ни в чем не виноват, родители твои виноваты...
И сразу из колыбели отправила нареченного русским императором ребенка в тюрьму.
Подыскивая оправдания перевороту, совершенному Елизаветой Петровной, ангажированные Романовыми историки каждый раз намекали, дескать, русская "дщерь Петрова" забрала принадлежащую ей по праву власть у "немецкого" семейства.
Насчет русских и немцев тут хорошо сказано.
Императрица Елизавета Петровна была такой же полунемкой, как ее племянница, правительница Анна Леопольдовна. И власть императрица Елизавета Петровна передала императору Петру III, такому же на три четверти немцу, как и его племянник, император Иоанн Антонович.
Да и насчет вины родителей Иоанна Антоновича тоже не все ясно.
Ни правительница Анна Леопольдовна, ни супруг ее, генералиссимус Антон-Ульрих, умом не блистали, но за год своего правления особых бед не принесли, а если сравнивать их правление с эпохой Анны Иоанновны, то этот год можно даже счастливым для России назвать.
Тем не менее, 2 декабря 1741 года произошел переворот и, заливаясь слезами, Елизавета Петровна снарядила своего несчастного внука в Ригу, чтобы запереть его в замке, прежде принадлежавшем Бирону.
Елизавета Петровна приказала стереть саму память о внуке. Указы и постановления царствования Иоанна Антоновича были изъяты, а монеты с изображением малолетнего императора подлежали переплавке. Злоумышленникам, уличенным в хранении таких монет, приказано было рубить руки.
Двухлетний Иоанн VI Антонович согласно императорской воле погружался в безвестность, а навстречу славе и власти везли в Петербург не умеющего говорить по-русски четырнадцатилетнего подростка, племянника императрицы Елизаветы Петровны Карла-Петра-Ульриха, будущего русского императора Петра III.
В жалостливом уголовном романсе советской поры поется:
Кто скитался по тюрьмам советским
Трудно граждане вам рассказать,
Как приходится нам малолеткам
Со слезами свой срок отмыкать...
Тюрьмы Иоанна VI Антоновича были не советскими, да и сам он был не малолетним преступником, а русским императором, но все остальное сходится. Нельзя без слез думать о странствиях двухлетнего Иоанна VI Антоновича по елизаветинским тюрьмам.
Через год, когда открыт был заговор камер-лакея Александра Турчанинова, прапорщика Преображенского полка Петра Ивашкина и сержанта Измайловского полка Ивана Сновидова - заговорщики планировали умертвить Елизавету Петровну и вернуть на русский трон Иоанна VI Антоновича - малолетнего узника перевезли в крепость Динамюнде. Но и там ненадолго задержался он.
В марте 1743 года в Петербурге был открыт новый заговор генерал-поручика Степана Лопухина, жены его Натальи, их сына Ивана, графини Анны Бестужевой и бывшей фрейлины Анны Леопольдовны Софьи Лилиенфельдт. Злодеи осмелились в своем кругу посочувствовать судьбе Иоанна VI Антоновича и его матери Анны Леопольдовны и за это были немножко наказаны.
Статс-даме Лопухиной и графине Бестужевой обрезали - в прямом значении этого слова! - языки, и, избив кнутом, отправили в далекую ссылку. Туда же препроводили высеченную плетьми фрейлину Софью Лилиенфельдт.
Еще более жестоко покарали младенца Иоанна VI Антоновича и Анну Леопольдовну, которые действительно были виноваты тем, что вызывали сочувствие к себе. Их приказано было заточить в Раненбурге.
В Рязанскую губернию к новому месту заточения императорскую семью везли с предельно возможной жестокостью, так что беременная Анна Леопольдовна отморозила в пути левую руку, генералиссимус Антон-Ульрих - обе ноги, а крошка-император Иоанн VI Антонович всю дорогу метался в жару и бредил.
В Раненбурге для семьи императора было выстроено два домика на противоположных концах городка. Построили их второпях, и ни окованные железом двери, ни толстые решетки на окнах не защищали от сквозняков и от сырости.
Анну Леопольдовну и принца Антона-Ульриха поместили в крошечной комнате, вся обстановка которой состояла из двух деревянных кроватей, стола и грубо сколоченных табуретов.
Об Иоанне VI Антоновиче, который находился на другом конце городка, несчастные родители не могли добиться сведений, а стражники (им объяснили, что арестанты - существа "сущеглупые") молчали, потому что и сами не слышали ни о каком малолетнем императоре.
Капитан-поручик Вындомский приказал солдатам, охранявшим Анну Леопольдовну и принца Антона-Ульриха, не церемониться с арестантами и, когда они начнут "заговариваться", вязать их и обливать холодной водой.
Так солдаты и поступили, когда Анне Леопольдовне вздумалось позвать начальника. Они связали беременную женщину, бросили на пол и облили ледяной водой. Принц Антон-Ульрих, которого загодя привязали к кровати, подтверждая свою "сущеглупость", рыдал и осыпал мучителей проклятиями на немецком языке, и солдатам пришлось облить ледяной водой и генералиссимуса.
А Иоанну VI Антоновичу была придумана еще более жестокая, чем родителям, пытка. С ним запрещено было говорить. Юлиана Менгден, придворная дама Анны Леопольдовны, пыталась было шепотом разговаривать с ребенком, но солдаты отгоняли ее.
Все эти годы продолжалось начавшееся по распоряжению генералиссимуса Антона-Ульриха укрепление Шлиссельбургской крепости. Однако работы были не завершены, когда из Раненбурга пришло донесение о попытке освободить Иоанна VI Антоновича, и императрица Елизавета Петровна долго не могла сообразить, куда теперь определить внука.
27 июня 1744 года камергеру барону Корфу предписано было отправить Иоанна VI Антоновича в Соловецкий монастырь. Брауншвейгское семейство везли к Архангельску, через Переяславль-Рязанский, Владимир, Ярославль и Вологду, не останавливаясь в этих городах. Согласно указу, данному барону Корфу, довольствовали арестантов так, "чтобы человеку можно было сыту быть, и кормить тем, что там можно сыскать без излишних прихотей".
Еще большей суровостью отличалась инструкция относительно четырехлетнего Иоанна VI Антоновича. Его везли в Архангельск под именем Григория26, причем приказано было везти его скрытно, никому, даже подводчикам не показывать, и держать коляску всегда закрытою. В Архангельске "младенца" следовало ночью посадить на судно, и ночью же пронести в монастырь. Там и велено было содержать его под строгим караулом, "никуда из камеры не выпускать, и быть при нем днем и ночью слуге, чтобы в двери не ушел или в окно от резвости не выскочил".
Продолжая традиции отца, Елизавета Петровна предусмотрела все вплоть до самых малейших деталей, но при этом упустила то обстоятельство, что осенью добраться до Соловецких островов весьма затруднительно.
Барон Корф, не желая рисковать собственной жизнью, уверил императрицу, что Соловки - ненадежное место, поскольку летом туда заходят шведские суда и трудно исключить возможность побега. Считается, что в решении судьбы несчастных узников участвовал и М. В. Ломоносов, посоветовавший отправить Иоанна VI Антоновича в Холмогоры.
Спешным образом переделали под тюрьму пустующий в Холмогорах - архиерейская кафедра была перенесена в Архангельск! - архиерейский дом и разместили в нем несчастного малыша-императора, а отдельно от него, в келье, окна которой выходили на скотный двор, "двух сущеглупых, кои там будут иметь пребывание до кончины".
Тоскливо было узникам в Холмогорах зимой, когда ненадолго поднималось холодное солнце, еще тоскливее становилось летом, когда солнце не сходило с неба, и казалось, что не будет конца бесконечному дню заточения.
Безрадостный вид - несколько деревьев, хозяйственные постройки да за высоким забором пустынная нескончаемая даль - открывался из забранных решетками окон, но ничего другого не суждено было более увидеть ни правительнице Анне Леопольдовне, ни ее супругу, генералиссимусу Антону-Ульриху.
Сохранилось не так уж много документов о тюремных мытарствах ребенка-императора. Документы эти позволяют лишь предположительно говорить о развитии и образовании Иоанна VI Антоновича.
Совершенно определенно известно, что официальные инструкции не только не предусматривали какого-либо обучения мальчика, но и воспрещали разъяснять ему его положение. Ребенок рос и развивался физически, лишенный общения со сверстниками и возможности играть, не подозревая, кто он такой и почему с ним обращаются столь жестоко и бессердечно.
Страдания ребенка были так велики, что они сводили с ума даже его тюремщиков. Поэтому, когда до Петербурга дошли слухи о странных выходках майора Мюллера, чтобы подкрепить его, решили послать ему в помощь его жену, сердобольную фрау Мюллер. Считается, что это она и выучила Иоанна VI Антоновича читать, писать и молиться...
Когда Иоанну Антоновичу исполнилось 15 лет, фрау Мюллер нашла возможность сообщить генералиссимусу, что сын живет рядом, и тот начал переписку.
Но тут уже завершены были строительные работы в Шлиссельбурге, и в начале 1756 года сержант лейб-кампании Савин получил предписание тайно вывезти Иоанна Антоновича из Холмогор... В Шлиссельбурге режим секретности еще более усилился.
Инструкция, данная графом А.И. Шуваловым гвардии капитану А. Шубину, гласила:
"Бысть у онага арестанта вам самому и Ингермандландского пехотного полка прапорщику Власьеву, а когда за нужное найдете, то быть и сержанту Луке Чекину в той казарме дозволяется, а кроме же вас и прапорщика, в ту казарму никому ни для чего не входить, чтоб арестанта видеть никто не мог, також арестанта из казармы не выпускать: когда же для убирания в казарме всякой нечистоты кто впущен будет, тогда арестанту быть за ширмами, чтоб его видеть не могли.
Где вы обретаться будете, запрещается вам и команде вашей под жесточайшим гневом Ее Императорского Величества никому не писать... Вам и команде вашей, кто допущен будет арестанта видеть, отнюдь никому не сказывать, каков арестант, стар или молод, русский или иностранец, о чем подтвердить под смертною казнью, коли кто скажет".
Перевели Иоанна Антоновича в Шлиссельбург как раз накануне завершения короткой семейной жизни будущей святой Ксении...
Предание утверждает, что семейное счастье молодых супругов было недолгим - Андрей Федорович (Григорьевич) скоропостижно скончался. Произошло это столь внезапно, что он не успел исповедаться и причаститься.
Смерть без покаяния и церковного напутствия любимого мужа потрясла двадцатишестилетнюю вдову, словно бы помутила ее рассудок.
Как сказано в стихотворении Дмитрия Бобышева?
Ну, что с того, что пил?.. Зато как пел "Блаженства"!
Из плоти искресах конечны совершенства
и кроткия жены изрядно поучах...
Что стало из того, что сей Никто исчах?
А то и вышло, что из Ада мрачной сени
восхитила его любы блаженной Ксеньи.
Коль с мужем плоть одна у вдовыя жены,
чем плохи мужнины кафтанец и штаны?
- Ах, светелко супруг, я - ты, я - ты, я телом -
лампадка масляна; тебя во мне затеплим.
- Ты это я, ты - я (и крестится скорей),
мой милый баринок, я нарекусь: Андрей.
- Я отмолю тебя! - сказала над гробом мужа 26-летняя вдова. - Когда нас обвенчали, мы стали одной плотью. Ты - это я, я - это ты. И отныне раб Божий Андрей будет жить так, что все его грехи простит Господь и даст ему вечную жизнь в своем царстве.
По преданию, Ксения заявила тогда близким, что "Андрей Григорьевич вовсе не умер. Ксеньюшка моя скончалась, аз же грешный весь тут".
На похороны она пришла в мундире мужа, шла за его гробом, а хоронила саму себя.
- Умерла моя Ксеньюшка, - сокрушалась она. - Один я остался. С этого времени, решившись продолжить жизнь души любимого человека здесь, на земле, во имя его спасения на небе, уже не откликалась блаженная Ксения на свое имя. Только называя Андреем Григорьевичем, можно было дозваться ее.
Надо сказать, что впервые эту сторону юродства блаженной Ксении описал в декабре 1847 года петербуржец, обозначивший себя подписью Ив. Б-р-л-ъевъ, откликаясь на статью "почтенного литератора" в "Ведомостях Санкт-Петербургской полиции":
Созданный Ив. Б-р-л-ъевымъ портрет Ксении содержит ощущение непосредственной причастности к странствию святой.
Считается, что юродивые принимают на себя свой подвиг, чтобы достичь свободы от соблазнов мира. Святитель Димитpий Ростовский пояснял, что юpодство "является извне", и им "мyдpе покpывается добpодетель своя пpед человеки".
Но аскетическое самоyничижение, мнимое безумие, как отмечают исследователи, это только одна сторона юродства: оскорбляя и умерщвляя свою плоть, юродство принимает на себя обязанность еще и "pyгаться миру", обличать пороки, грехи и всяческую неправду, не обращая внимания ни на высокое положение объекта обличения, ни на общественные приличия. Презрение к нормам общественного поведения, как считается, тоже составляет нечто вроде привилегии и непременного условия юродства.
Расцвет юродства в нашей стране пришелся на XV, XVI и на первую половину XVII веков. Жития Авpаамия Смоленского, Пpокопия Устюжского, Василия Блаженного Московского, Hиколы Салоса, Михаила Клопского показывают, как устремленность к высшей правде, тоска о правде и любви превращают юродство в явление русской национальной жизни, перед религиозным вдохновением которой склоняются и мирские, и церковные власти.
Житие Ксении Петербургской, святой, на целое столетие ушедшей от своих великих предшественников, замечательно еще и тем, что в нем явлено нам, как восстанавливается прерванная расколом русской православной церкви и реформами Петра I духовная традиция. Овдовевшая Ксения Григорьевна менее всего думала достичь свободы от соблазнов мира или о том, как она станет "pyгаться миру", обличая пороки, грехи и всяческую неправду. Ее задача была сугубо частная, почти практическая.
Ей нужно спасти для жизни вечной душу своего бесконечно любимого супруга. Но в православной аскетике всеобщие задачи всегда имеют индивидуальное, личное основание, а сугубо частные проблемы не могут быть разрешены в стороне от общих для всего православия догматов.
Спасая от погибели душу супруга, святая Ксения не просто облачилась в мужской костюм, а еще и отрешилась от собственного имени, от собственного пола, от собственной индивидуальности, от самой себя.
Многие тогда думали, что молодая вдова лишилась рассудка.
Детей у Ксении не было, она раздала все свое имущество и, накинув на плечи полковничий мундир, ушла.
"Кто не принадлежит миру, тот принадлежит Богу", говорили ее современники и кормили и одевали свою бедную... - писал в 1847 году Ив. Б-р-л-ъевъ. - Она не брала теплой одежды и прикрывала грудь остатками камзола своего мужа, носила только самое необходимое женское платье. Зимою, в жестокие морозы, она расхаживала по улицам и Рыночной площади в каком-то оборванном балахоне и изношенных башмаках, надетых на босые ноги, распухшие и покрасневшие от мороза".
И вот тут нам снова надобно вернуться к вопросу о певчем полковнике Андрее Григорьевиче (Федоровиче) Петрове.
Говоря о муже Ксении Петербургской, имя которого приняла блаженная, мы входим в область совершенно загадочных и необъяснимых фактов.
"Лет сорок или, может быть, несколько более назад, скончалась здесь вдова придворного певчего, Андрея Григорьева, Ксения Григорьева, известная в свое время под наименованием "Андрей Григорьевич"...
Так начинался очерк, в котором слухи, легенды и народные предания впервые облачились в печатные литеры, а завершался он обращением к читателям:
"Такие люди, как она (Ксения Петербургская - Н. К.) заслуживают воспоминания. В век скептицизма мы скорее готовы безусловно отвергнуть всякое необыкновенное явление в человечестве, выходящее из общих законов нашей общей жизни, нежели исследовать его, и сказать, заслуживает ли оно исследования или выходит из предметов исследования.
Прокаженная Ксения, как ее называет народ, в продолжении сорока пяти лет странствования своего на земле, молилась Богу и, следовательно, жила духовною жизнью - а это одно уже дает ей право на уважение. Она как женщина не могла принести миру мужских добродетелей и, может быть, не несправедливо думала, что смерть мужа ея расторгла уже ее связи с миром".
Для нас, твердо знающих о святости нашей небесной заступницы, несколько диковато слышать призывы к уважению странствовавшей сорок пять лет подвижницы, нас коробит употребляемое по отношению к ней слово "прокаженная", хотя оно и употребляется тут в значении "одержимая", "чудачествующая"...
Но ведь не к нам и обращен этот призыв, а к петербуржцам 1847 года, уже впитавшим и усвоившим ту западную культуру, которая усиленно внедрялась в петровские и послепетровские десятилетия не столько ради самой западной культуры, сколько для попрания и забвения культуры русской, национальной...
Конечно же, автору очерка, "почтенному литератору", как назван он в примечании редактора "Ведомостей Санкт-Петербургской полиции", дерзновенно пытающемуся перебросить мостик через пропасть национальной глухоты, овладевшей образованным обществом, трудно было различить, что и в том материале, который он приводит в своем очерке, содержатся сведения, нуждающиеся не столько в дополнении, сколько в осмыслении их.
И прежде всего это касается звания и должности мужа Ксении.
Придворный певчий в ранге полковника - это чрезвычайно загадочное соединение, хотя бы уже потому, что звание полковника считалось весьма высоким и принадлежало по табели о рангах к шестому классу, соответствуя статскому званию коллежского советника или придворному (до 1737 года) - камергера.
В принципе, придворных певчих тогда награждали, и награждали очень неплохо, но при этом придворный певчий Яков Шубский получил в награду за пение лишь потомственное дворянство27, а певчий Алексей Розум хотя и стал графом Разумовским, но награду эту получил не только за свое пение.
Минуя постель императрицы, до чина полковника из хористов дослужился, кажется, один только Марк Полторацкий, но он был регентом.
Кем же был в дворцовой капелле Андрей Григорьевич Петров, если он имел чин VI класса? И, главное, почему об этом не сохранилось никаких сведений?
Какие-то следы о полковнике Андрее Григорьевиче (Федоровиче) Петрове должны были бы остаться в документах, ведь и чины ему присваивались, и какими-то наградами, хотя бы за выслугу лет, наверняка он отмечался! Но нет, нет никаких следов...
Только в надписи на могильной плите святой блаженной Ксении и сохранилось имя Андрея Григорьевича (Федоровича), в надписи, сделанной, как надо полагать, со слов самой святой Ксении Петербургской.
И вот, задумываясь над этим обстоятельством, а заодно припоминая - Федорович, Григорьевич, Петрович - имена, которые перебирает народная молва, рассказывая о муже блаженной Ксении, резонно задаться вопросом, а был ли вообще в реальной жизни полковник Андрей Петров, певчий дворцовой капеллы? Ведь известно о нем только из рассказов самой блаженной Ксении, вернее из преданий о ее жизни...
Так почему же не допустить, что и имя супруга, и звание Андрея Григорьевича (Федоровича) Петрова - лишь тот язык святого юродства, на котором выражала блаженная Ксения мысль, которую необходимо было постигнуть русским людям, жившим тогда? Ту мысль, которую боимся постигнуть мы и два с половиной столетия спустя...
В самом сочетании имен, должности и звания Андрея Григорьевича (Федоровича) Петрова, певчего полковника, чудится нам некое искривленное отражение реальных событий и персонажей русской истории.
Есть ощущение, что соединились в этом клубке и имя несчастного императора Иоанна Антоновича, и ненамного более счастливого императора Петра Федоровича, и "крестника" матери императрицы Анны Иоанновны Андрея Ивановича Остермана, и всесильного фаворита Елизаветы Петровны - певчего графа Алексея Григорьевича Разумовского.
Разумеется, перевести в правильные логически завершенные формы этот язык святого юродства невозможно. И не нужно.
Ведь для того и принимала блаженная Ксения Григорьевна подвиг юродства, чтобы износить на плечах своей святой молитвы этот страшный петровский мундир, в который пытались застегнуть Русь...
Ксения Блаженная, как же ты терпела,
Ты за всех терпела горе и нужду.
Укрепи в терпении, матушка Ксения,
Помоги мне вынести тяжкую беду.
Попытаемся представить себе день, когда вышла Ксения Григорьевна на улицу, вглядимся в ее фигурку, вставшую на сыром петербургском ветру в таком нелепом на ее плечах полковничьем мундире.
За спиною осталась счастливая беззаботная жизнь, теплый дом, впереди были холод, сырость, нищета. И как тут не вспомнить Евангельскую историю, когда к Спасителю пришел юноша и спросил:
- Учитель благий? Что сделать мне доброго, чтобы иметь жизнь вечную?
- Что ты называешь Меня благим? - сказал Иисус. - Никто не благ, как только один Бог. Если же хочешь войти в жизнь вечную, соблюди заповеди.
- Какие? - спросил юноша.
- Не убивай, не прелюбодействуй, не кради, не лжесвидетельствуй, почитай отца и мать, люби ближнего своего, как самого себя...
- Все это я сохранил от юности своей! - сказал юноша. - Чего еще не достает мне?
- Если хочешь быть совершенным, - сказал Иисус, - пойди, продай имение твое и раздай нищим, и будешь иметь сокровище на небесах, и приходи и следуй за Мною.
И тогда опечалился юноша - большое имение имел он, и жалко стало ему потерять его.
И сказал Иисус ученикам Своим:
- Истинно говорю вам: трудно богатому войти в Царство Небесное. И еще говорю вам: удобнее верблюду пройти сквозь игольные уши, нежели богатому войти в Царствие Божие.
Блаженная Ксения совершила то, что не смог сделать приходивший к Спасителю юноша. Она избавилась от своего имения и пошла за Иисусом Христом.
Вглядимся еще раз в ее фигурку. Разрывая слезами глаза, шла Ксения Григорьевна по улочкам Петроградской стороны, но разве безумие или горе, помрачившее сознание, руководило ею? Нет, это Господь вел ее по верному пути спасения...
Вспомните, что услышав слова Иисуса о верблюде, ученики Его, как сказано в Евангелии, изумились.
- Кто же может спастись? - спросили они.
- Человекам это невозможно, - ответил Спаситель. - Богу же все возможно.
Отметим тут, что блаженная Ксения приняла на себя подвиг святого юродства, когда Петербургская сторона, отрезанная от центра города рекой, лежащая на севере к бесплодным финским горам и болотам, уже начала, по словам автора "Петербургской стороны", "...упадать и сделалась убежищем бедности. Какой-нибудь бедняк-чиновник, откладывая по нескольку рублей от своего жалованья, собирает небольшой капитал, покупает почти за бесценок кусок болота на Петербургской стороне, мало-помалу выстраивает на нем из дешевого материала деревянный домик и, дослужив до пенсиона и седых волос, переезжает в свой дом доживать веку - почти так выстроилась большая часть теперешней Петербургской стороны".
Целыми днями бродила блаженная Ксения среди этих небогатых домов, кутаясь в мужнин мундир. Беспризорные мальчишки, завидев нищенку, бросали в нее грязь и камни.
Сейчас нам легко со снисхождением думать об этих людях, но привыкшие к иконописным изображениям блаженной Ксении, мы и сами, возможно, не узнали бы святую в ее реальной земной жизни.
Если и стала святая Ксения Петербургская в земной жизни похожей на свои иконы, то не сразу. Это потом неземная чистота и кротость разлилась по лицу, а поначалу Ксения многое потеряла в своей внешности.
"Она одевалась бедно и была очень дурна собою, - свидетельствует автор очерка "Андрей Григорьевич". - Хороший рост ее, рябое лицо, большие, всегда гневные глаза и мужественная походка представляли в ней что-то не женское, соответственное тому прозванию, которое приняла она... Дети, увидя ее, с ужасом прятались".
Но ведь иначе и не могло быть.
Велика была сила молитвы блаженной Ксении, но чтобы подняться к этой молитве, надобно было преодолеть свои боли и немощи.
И надо заметить тут, что святая Ксения совершала свой молитвенный подвиг не на Святой Руси времен Иоанна Васильевича Грозного, где юродивых почитали все, включая и самого царя, а в столице Российской империи, в 1757 году, когда был издан Указ, запрещавший нищим и увечным бродить по петербургским улицам. Нищих ловили. Молодых и здоровых сдавали в солдаты и матросы, а негодных отсылали на каторжные работы...
В принципе, Ксения Григорьевна подпадала под Указ от 29 января 1757 года и, как негодную к службе солдатом или матросом, ее должны были отправить на каторжные работы. Хорошо хоть, что милостивым указом Елизаветы отныне запрещено было рвать ноздри женщинам.
"Имея многих знакомых большей частию из купеческого сословия она часто приходила к ним в домы за милостынью, и ничего более не брала, как "царя на коне": так называла она старинныя копейки, на которых, как известно, было изображение всадника на лошади".
Ночевала Ксения иногда на паперти церкви святого апостола Матфея28, а иногда - уходила за городскую окраину29и всю ночь молилась там посреди покрытых ночною тьмою полей, где, по ее словам, присутствие Божие было "более явственно".
И, наверное, еще сильнее, чем петербургская пронизывающая сырость и холод, мучила Ксению недобрая настороженность петербуржцев...
"Ночные отсутствия ея, - сообщает автор очерка "Андрей Григорьевич", - сначала возбуждали сомнения в недоверчивых людях, и даже полиция, следуя народной молве, стала подозревать, не принадлежит ли пророчица к тому числу тех женщин, которых так живо изобразил Иван Дмитриев в прекрасной сказке своей30:
Она держала пристань
Недобрым молодцам:
Один из них поиман
И на нее донес.
Тотчас ее схватили
И в город увезли;
Что с нею учинили
Узнать мы не могли.
За нею стали присматривать и удостоверились, что она точно ходила в поле молиться Богу".
Заподозрить в святой Ксении наводчицу разбойной шайки...
Можно было бы, подобно составителям современных жизнеописаний Ксении Петербургской, опустить эту страшную подробность, но это ведь тоже часть земного подвига святой Ксении, это то, через что она прошла.
Повторим, что одни петербуржцы считали тогда Ксению сумасшедшей, другие - прокаженной, третьи - предсказательницей. И все они ошибались. Ксения была святой.
Живя в миру, она всегда душою своей пребывала в Боге. А события шли своим чередом.
Основали Российскую Академию художеств в Санкт-Петербурге. Завели публичный театр в Москве. Разрешили продажу уральских заводов частным лицам.
А в мае 1757 года, после того, как Англия заключила союзный договор с Пруссией, в Версале был подписан оборонительный договор между Россией, Францией и Австрией, и началась кровопролитная и редкая по бессмысленности (для России) Семилетняя война.
16 июня 1757 года армия генерал-фельдмаршала С. Ф. Апраксина выступила из Ковно к прусской границе. Армии была поставлена задача взять Кенигсберг.
25 июня взяли Мемель - крепость Восточной Пруссии на Куршском заливе.
14 июля - Вержболово.
31 июля - Инстербург.
19 августа состоялось сражение при Гросс-Егерсдорфе. Хотя потери русской армии оказались значительней прусских, но прусские войска вынуждены были отойти, открывая дорогу на Кенигсберг для русской армии.
И вот, после этого, протоптавшись несколько недель на месте, 7 сентября С. Ф. Апраксин, по указанию, как считают некоторые исследователи, канцлера А. П. Бестужева, приказал отойти от занятых русскими войсками прусских крепостей. Бессмысленными оказались все потери русской армии.
Елизавете Петровне и солдатиков русских было жалко, и двум миллионам рублей, которые были затрачены на эту абсолютно бессмысленную прогулку генерал-фельдмаршала, императрица тоже могла бы найти лучшее применение.
Началось следствие, в Санкт-Петербурге были произведены аресты. У арестованных изъяли документы, среди которых были найдены также... письма будущей императрицы Екатерины.
"Граф Бестужев, - признавалась Екатерина в "Собственноручных записках", - прислал сказать мне через Штамбке, какой оборот принимает поведение фельдмаршала Апраксина, на которое императорский и французский послы громко жаловались; он просил меня написать фельдмаршалу по дружбе и присоединить к его убеждениям свои, дабы заставить его повернуть с дороги и положить конец бегству, которому враги его придавали оборот гнусный и пагубный.
Действительно, я написала фельдмаршалу Апраксину письмо, в котором предупреждала о дурных слухах в Санкт-Петербурге и о том, что его друзья находятся в большом затруднении, как оправдать поспешность его отступления, прося его повернуть с дороги и исполнить приказания, которые он имел от правительства".
Вдумаемся в смысл этого признания... Если Екатерина считала возможным для себя просить командующего русской армией изменить решение об отступлении, поскольку враги придают этому оборот гнусный и пагубный и в результате этого друзья попали в большое затруднение, не зная, как оправдать поспешность отступления, значит, и само отступление, хотя бы отчасти, производилось с ее ведома, а может быть, и по ее указанию.
Тем не мене, нелепо предполагать, будто будущая императрица Екатерина воздействовала на Апраксина к предательству из каких-то там немецко-патриотических соображений. Екатерина была слишком большой эгоисткой, чтобы быть еще и немецкой патриоткой. Все намного проще. В пропрусскую коалицию ее загнала нужда. Это была та партия, которую она создавала при дворе. Эта партия и затянула ее в дело об измене Апраксина.
Зима 1757-1758 года - самое страшное время для Екатерины. Удары сыпались один за другим. Вскоре после ареста Апраксина посадили под домашний арест и самого канцлера Бестужева... О его аресте Екатерина узнала из записки саксонского посла Станислава Понятовского31...
"Эти строки ошеломили меня... - писала она. - Перечитавши их я сообразила, что мне нет никакой возможности не быть замешанной в это дело... Тысячи ощущений, одно другого неприятнее, наполнили мне душу. Словно с кинжалом в сердце я оделась и пошла к обедне".
Словно с кинжалом в сердце и жила Екатерина в ту зиму. Она не знала, успел ли Бестужев сжечь ее письма...
И вот новый удар: переписка Штамбке и Понятовского с Бестужевым открыта.
Снова погрузилась Екатерина в мрак неизвестности. Это было особенно тягостно для ее деятельной натуры. Она не знала, что известно императрице, и поэтому не знала, как ей следует вести себя. Надо раскаяться? Или же надо просто сохранять вид, что ничего не было, и эти расследования совершенно не касаются ее?
Положение усугублялось тем, что Екатерина не могла ничего выведать ни у императрицы, которая прекратила все контакты с нею, ни у мужа. И тут можно только восхититься будущей императрицей Екатериной...
Когда, казалось, все было против нее, когда приближенный к Петру III голштинец Брокдорф открыто говорил о Екатерине, что пришла пора "раздавить змею", она не дрогнула и не растерялась.
В этих обстоятельствах Екатерина проявила великое мужество и великую стойкость. Проанализировав и трезво оценив сложившуюся ситуацию, она пришла к выводу, что хотя о ее переписке с заговорщиками-изменниками и известно следствию, но, видимо, главные письма участники заговора успели уничтожить.
Действительно... Если бы в руки следствия попали письма, в которых Екатерина убеждала Апраксина отказаться от марша на Кенигсберг, чтобы поспеть вернуться в Россию к кончине государыни, или письма, где она обсуждала с Бестужевым свои права и обязанности правительницы после смерти Елизаветы Петровны, реакция императрицы была бы более жесткой и стремительной. Наверняка судьба Екатерины была бы решена тогда в самый короткий срок и весьма неблагоприятно для великой княгини.
Но таких писем не отыскалось. Апраксин и Бестужев уничтожили главные улики.
И следствие, располагая твердыми доказательствами причастности Екатерины к заговору, вместе с тем роль ее в этом заговоре определить не могло. Надо было искать дополнительные улики. Дело затягивалось.
Воистину велик был ум Екатерины II, а главное - умение так точно примениться к ситуации, что обстоятельства, которые должны были работать против нее, начинали работать в ее пользу. Она решила перейти в наступление.
Как и после рождения Павла, когда она сумела повести себя так, что ее вынуждены были признать родоначальницей новой династии, так и теперь, она решила оскорбиться и потребовать: раз ее не любят и не верят ей здесь, отпустить в Германию.
"Я села писать письмо к императрице и написала его по-русски, в самых трогательных выражениях, как умела. Я начала с того, что благодарила ее за все ея милости и благодеяния, оказанные мне с приезда моего в Россию. По несчастию - продолжала я в этом письме - оказалось, что я не заслуживала этих милостей, потому что навлекла на себя ненависть великого князя и явное неблагорасположение ея и[мператорского] величества; видя мое несчастие и оставаясь одна в комнате, где мне не дозволяют самых невинных развлечений, я настоятельно прошу положить конец моим несчастиям и отослать меня к моим родственникам, каким найдут приличнее способом... У моих родственников я проведу остаток моих дней, моля Бога за ея величество, великого князя, детей моих и вообще всех тех, которые оказывали мне добро или даже зло. Горе до такой степени растревожило мое здоровье, что я должна, наконец, позаботиться о нем и, по крайней мере, спасти жизнь свою"...
Высылки в Германию Екатерина опасалась более всего, но она правильно рассчитала, что если она сама попросит отпустить ее к родственникам, где она проведет остаток своих дней, моля Бога за ея величество, великого князя, детей своих и вообще всех тех, которые оказывали ей добро или даже зло, то Елизавета, которая "обладала хотя и женским умом, но его было много", поступит как раз наоборот.
Однако решиться наступать и разработать план наступления - это только полдела. Надо было - императрица никак не отреагировала на послание великой княгиней - получить возможность осуществить его. И тут Екатерина нашла воистину великий ход, который можно было бы назвать гениальным, если ли бы он не был столь циничным: она притворилась, что умирает...
Посреди ночи она объявила, что чувствует себя чрезвычайно дурно и поэтому хочет исповедаться. Александр Шувалов хотел послать за докторами, но Екатерина остановила его.
- Мне уже не нужно ничего, - сказала она, с трудом выговаривая слова. - Мне надо теперь только духовника.
Духовник Дубянский пришел спустя полтора часа.
Был отец Федор духовником императрицы. Родом из Малороссии, он отличался, как утверждают его биографы, редкой ученостью. Впрочем, ученость его никаких следов в истории не оставила, а вот деятельность в качестве стукача некоторое влияние на ход событий несомненно оказала. Императрица Елизавета Петровна частенько посылала его исповедовать своих приближенных. И надо сказать, что Елизавета Петровна ценила своего ловкого духовника. Отец Федор, кажется, был самым богатым попом в Российской империи. В собственности у него находилось 8 000 душ крепостных крестьян. Помимо стукаческой работы отец Федор уделял большое внимание еще и воспитанию своих детей. Его сын, Яков Федорович, дослужился аж до звания великого мастера масонской ложи "Астерия"!
Вот этот духовник и исповедовал "умирающую" великую княгиню.
Плача от горя, открылась она отцу Федору, что совершила великое прегрешение перед императрицей Елизаветой Петровной.
Хотя ей и запрещено было вмешиваться в политические дела, но она писала Апраксину, не в силах сдержать своего огорчения, когда он начал отступать после победы, одержанной при Гросс-Егерсдорфе! Она - грешна, грешна, отец Федор! - побуждала фельдмаршала наступать на Кенигсберг, чтобы этот символ германского могущества оказался под властью матушки Елизаветы Петровны...
- Грешна, святой отец! - каялась Екатерина. - Муж поручил мне заниматься управлением голштинскими делами и я входила в переписку с голштинским чиновником Штамбке, и не знаю, простит ли мне это Бог, но я советовалась с канцлером Бестужевым, как правильнее поступить в том или другом случае! Нет мне прощения, святой отец, что я тем самым дерзко нарушила повеление моей благодетельницы императрицы Елизаветы Петровны, самонадеянно дерзнула переступить ее установления!
Каялась Екатерина и в том, что дерзала противоречить мужу, когда его слова казались ей неразумными... А что ж из того, что его распоряжения были нелепы? Как учит Господь, она, Екатерина, должна была терпеливо сносить все эти безумства и самоуправства, а она противоречила мужу...
Исповедовав "умирающую" великую княгиню, Дубянский, как ему и было приказано, отправился к императрице доложить о сведениях, полученных в ходе исповеди.
Петра I наша история назвала Великим, а он 17 мая 1722 года издал указ об отмене тайны исповеди. Екатерина II у нас - тоже Великая. И не с того ли и начало прибывать ее величие, что великое зло, которое совершил Петр I, Екатерина II обратила на великую пользу себе?
Императрица Елизавета Петровна, хотя и сводила все смертные грехи к проблеме своевременного возврата долгов, пусть и по-протестантски, но вполне искренне верила в Бога. Она и предположить не могла, что исповедь перед священником, а значит и перед Богом, можно использовать для лжи, даже если этот священник стукач.
Усомниться в искренности исповеди Екатерины "дщери Петровой" мешала и вера в непревзойденную мудрость отца. Коли Петр I придумал превратить исповедь в инструмент политического сыска, то значит, этот инструмент обязан был работать, к кому бы ни применять его.
Елизавета поверила в искренность исповеди невестки.
13 апреля 1758 года состоялось свидание императрицы с великой княгиней. Тучи императорского неудовольствия над головой Екатерины не разошлись до конца, но молнии поразили других.
Завершая сюжет об антирусском заговоре и участии в нем Екатерины, скажем, что она, став императрицей, косвенно сама признала участие в заговоре.
Она вызвала из ссылки Бестужева и обнародовала манифест о возвращении ему всех прежних достоинств и "непорицании его за состояние под судом и наказанием". Бестужеву была назначена в награду за то, что он не выдал на следствии Екатерину, ежегодная пенсия в 20 000 рублей32. Вдове Апраксина тоже было назначено значительное денежное содержание.
Елагина Екатерина назначила кабинет-секретарем, Адодурова - председателем мануфактур-коллегии и куратором университета... Но это произошло потом, когда Екатерина II стала императрицей.
Впрочем, пока все это происходило в царском дворце, на улицах Санкт-Петербурга шла совсем другая жизнь.
Оборванная, озябшая, сопровождаемая насмешками и презрительным сочувствием шла блаженная Ксения по Петербургской стороне, и такая великая молитва жила в ее измученном сердце, что сумела она переплавить личное горе в молитвенное заступничество за других.
Вначале открылся у Ксении дар пророчества.
Однажды она пришла в дом купца Разживина и, подойдя к зеркалу, сказала:
- Вот зеркало-то хорошо, а поглядеться не во что...
И только что проговорила это, как зеркало упало со стены и разбилось вдребезги.
"Предсказания ея не всегда заключали в себе какой-нибудь апокрифический, сокровенный смысл - иногда они служили как бы только удостоверением в том, что эта странная женщина точно наделена даром предсказания, - сообщали "Ведомости Санкт-Петербургской городской полиции". - Так, например, приходя куда-нибудь, она вдруг требовала, чтоб ей дали пирога с рыбой, а когда ей нарочно отвечали, что такого пирога в этот день не пекли, то она с уверенностью говорила: "Нет, пекли, а не хотите мне дать". - Тогда подавали ей такой пирог, потому что он точно был испечен33.
А иногда она предсказывала что-нибудь дурное, но не прямо, а косвенно, выражаясь в подобных случаях языком кабалистическим, не точным, как бы не желая возмутить того, с кем говорила. Так, например, посетив один раз дом купчихи Крапивиной и выходя из него, она взглянула на окна дома и сказала: "Зелена крапива, а скоро завянет". Крапивина вскоре после того умерла...".
Но еще многие должны были пройти годы, прежде чем поняли петербуржцы, что послана Ксения в утешение православному люду в этом городе, построенном на замощенных русскими костями чухонских болотах...
"Она не имела своего угла и будучи доброю, кроткою и чрезвычайно набожною, в тех домах, где ее знали, всегда находила себе приют и кусок хлеба; - ее принимали ласково и даже с глубоким уважением бедные жители крошечных домиков, какими в то время была усеяна Петербургская сторона, - сообщал в 1847 году Ив. Б-рл-ъевъ. - Матери семейств радовались, если Андрей Григорьевич покачает в люльке или поцелует их детей, в том убеждении, что поцелуй несчастной принесет им счастье. Когда Андрей Григорьевич являлась на площади, все торгаши пряниками мгновенно открывали свои лотки и корзинки, умоляя Андрея Григорьевича взять у них что-нибудь без денег, хоть один пирожок, хоть отломить кусочек медового пряника. И счастливец, у которого полакомится Андрей Григорьевич, не успевал прикоснуться к товару. Народ стремился к его лотку и с восторгом, с бешенством поедал пироги, обратившие на себя внимание "добровольного страдалица"; как называли ее мои бабушки".
Пока блаженная Ксения шла по улице, рядом следовали экипажи. Извозчики умоляли блаженную проехать в коляске хоть несколько шагов.
Постепенно, с годами, стали замечать: если побывает Ксения в чьей-то семье, там надолго водворяется мир и счастье.
Теперь, где бы ни появлялась эта женщина, кутающаяся в изношенные лохмотья мундира, обутая в рваные башмаки, тотчас ее окружали люди.
А жизнь в империи шла своей бессмысленной чередой, где увеселения знати сменялись преступлениями, а преступления новыми увеселениями.
Сама императрица Елизавета Петровна, разорявшая казну империи строительством дворцов и приобретением нарядов, искренне верила, что легче всего погубить душу, войдя в долги.
- Если оставишь долги после себя и никто их не заплатит, - поучала она будущую императрицу Екатерину II (тогда еще только великую княгиню), - душа твоя пойдет в ад!
При этом собственные мотовство и распутство "дщерь Петрова" смертным грехом не считала, поскольку самодержавную монархию считала для того и существующей, чтобы удовлетворять любые свои желания и похоти.
Но долги платить все равно пришлось... Хотя и не самой Елизавете Петровне.
Предание полагает, что от тайного брака императрицы с певчим графом Алексеем Разумовским родилось двое детей. Об участи сына известно только, что он жил до начала XIX века в одном из монастырей Переславля-Залесского. Дочь же стала известна под именем княжны Таракановой.
Следы нескольких княжон Таракановых обнаруживаются в различных женских монастырях, и по этому поводу остроумно было замечено, что в России нет женского монастыря, который не имел бы предания о какой-либо таинственной затворнице.
Тем не менее одна из предполагаемых княжон Таракановых, инокиня Московского Ивановского монастыря Досифея - абсолютно реальная историческая фигура, более того, имя ее фигурирует среди подвижников благочестия.
"Жизнь инокини Досифеи, - писал Е. Н. Поселянин, - представляет собою пример великого бедствия, ничем не заслуженного несчастия. Царской крови, родившись, казалось, для радостной жизни, для широкого пользования благами мира, она была в рассвете лет и сил заживо погребена, но вынесла безропотно тяжкую долю и просияла подвигами благочестия".
Считается, что инокиня Досифея, будучи еще княжной Августой Таракановой, была направлена за границу, и там воспитывалась и жила, пока не явилась некая самозванка, вошедшая в историю под именем принцессы Володомирской, которая объявила себя дочерью Елизаветы Петровны. Несчастная самозванка была заманена графом Орловым на корабль, привезена в Россию и посажена в Петропавловскую крепость, где и скончалась в 1775 году.
Эта интрига имела печальные последствия для настоящей княжны Таракановой - Августы. Встревоженная восстанием Пугачева, объявившего себя, как известно, Петром III, императрица Екатерина II распорядилась доставить в Россию и настоящую дочь Елизаветы Петровны. В Петербурге императрица сама беседовала с княжной.
Она долго рассказывала о смутах, обрушившихся на Российскую империю, и в заключение объявила, что, дабы не вызвать нечаянно государственного потрясения, княжне следует отказаться от мира и провести остаток дней в монастыре.
Противиться государственному благу Тараканова не имела возможности и предпочла смириться со своей участью. Местом заточения княжны Екатерина II избрала Московский Ивановский монастырь, который покойная Елизавета Петровна устраивала как монастырь для вдов и сирот знатных лиц. Здесь и заточили ее дочь, ставшую инокиней Досифеей.
Досифею не пускали ни в общую церковь, ни в трапезу. Иногда для нее совершалось особое богослужение в надвратной Казанской церкви, и тогда туда кроме священника, причетника, игуменьи и келейницы никого не пускали. Двери Казанской церкви, пока там находилась Досифея, наглухо запирались.
"Понятны, - писал Е. Н. Поселянин, - те глубокие внутренние муки, которые переживала она в своем невольном затворе. Конечно, она сравнивала его со своим прошлым: величием своих родителей, своей прежней вольною и роскошною жизнью, и какая тоска в эти минуты должна была грызть ее душу!"
Последние годы жизни Досифея старалась жить в полном уединении...
Ее хоронили торжественно. На похороны явилась вся московская знать, и во главе всех главнокомандующий Москвы граф Гудович, женатый на графине Прасковье Кирилловне Разумовской.
Тело затворницы положили у восточной ограды Новоспасского монастыря (там размещалась усыпальница рода Романовых), на левой стороне от колокольни. Могилу ее покрыли диким камнем с надписью: "Под сим камнем положено тело усопшей о Господе монахини Досифеи обители Ивановского монастыря, подвизавшейся о Христе Иисусе в монашестве 25 лет и скончавшейся февраля 4 дня 1810 года".
Можно только подивиться, как чудовищно несправедливо устраиваются судьбы в доме Романовых: родная дочь императрицы Елизаветы Петровны становится монахиней-затворницей, а чужеземка Екатерина - императрицей. Но могло ли быть иначе, если преемники Петра I и заняты были чудовищно несправедливым делом? Из Святой Руси строили они рабовладельческую империю, где рабами становились сами русские.
Безошибочным было подлое классовое чутье стремительно формирующегося класса дворян-рабовладельцев. Они согласны были принять любого государя, лишь бы этот император был как можно более чужим по крови порабощенному ими народу.
И вот когда думаешь об этом, снова встает вопрос, а не для того ли, чтобы постигли мы эту страшную правду истории послепетровской России, и изнашивала полковничий мундир блаженная Ксения?..
Мы уже говорили, что "дщерь Петрова", взойдя на престол, начала свое правление с установления культа Петра Великого. Именно с ее правления имя Петра I начало обрастать мифами, перекочевавшими в XIX веке в академические и университетские труды историков как бесспорные исторические факты.
Руководствовалась Елизавета Петровна сугубо практическими мотивами: необходимо было обосновать свое воцарение, закрепить в общественном мнении право на русский престол за петровской линией семьи, но как и во всем при Елизавете Петровне, практическая необходимость совместилась тут с логикой дальнейшего онемечивания династии Романовых.
И это нисколько не противоречило тому, что вообще правление Елизаветы Петровны, умевшей, как свидетельствуют очевидцы, лучше всех в стране исполнять и русские пляски, и французский менуэт, представляется достаточно успешной попыткой русификации антирусских петровских реформ, "уроднения" их. Благотворные последствия этой русификации не замедлили сказаться.
Пожалуй, только во времена правления Елизаветы Петровны начала ощущаться мощь новой рабовладельческой империи. Никогда раньше так легко и блистательно не воевала русская армия. Была, наконец-то, окончательно сокрушена Швеция; русские войска вступили в войну с Пруссией и легко победили едва ли не самую сильную в Европе армию короля Фридриха.
Пал Берлин, во взятом Кенигсберге, еще не забывшем бестолкового студента Эрнста Иоганна Бирона, вместе с другими жителями принес присягу русской императрице философ Иммануил Кант. Присяга Канта - в каком-то смысле символ царствования Елизаветы Петровны.
Другой символ этой эпохи - наш великий Ломоносов, который и университет организовал, и сам был, как известно, первым нашим университетом. Охваченный пафосом строительства невиданной империи, соединяющей навсегда Россию с немецкой династией, он писал:
...может собственных Ньютонов
И быстрых разумом Нефтонов
Земля Российская рождать.
Но деятельность Ломоносова на благо империи этим не ограничилась. Великий знаток русского языка В. И. Даль, печалясь, что мы перестали понимать смысл народных пословиц, потому что сильные и краткие обороты речи оказались вытесненными из письменного языка, чтобы сблизить его, для большей сподручности переводов с языками западными, сказал: "Со времен Ломоносова, с первой растяжки и натяжки языка нашего по римской и германской колодке, продолжают труд этот с насилием и все более удаляются от истинного духа языка".
Мысль Даля о том, что русский язык стараниями классиков оказался более приспособленным для переводов с западных языков, чем для выражения собственных национальных мыслей, была актуальна и в XIX, и в XX веках, актуальной она остается и в наши дни, когда объем невыраженных национальных мыслей достиг той критической массы, которая, разрушая последние нравственные ориентиры, глухим безъязыким отчаянием задавливает всю страну, грозя похоронить под собою саму русскую нацию.
Поразительно однако другое: трагедию натяжки русского языка по римско-германской колодке сам Михаил Васильевич Ломоносов и сформулировал в своей разошедшейся по историческим анекдотам просьбе императрице пожаловать его в немцы.
Ну, а замечательный знаток русского языка, подлинный русский патриот Владимир Иванович Даль, упрекавший Ломоносова за произведенную им растяжку и натяжку русского языка по римской и германской колодке, сам происходил из немецкой семьи.
Вот такие парадоксы.
Русский Михаил Васильевич Ломоносов насчет назначения его немцем, конечно, шутил, но, что уж греха таить, природное православие свое он сумел подчинить идеологии протестантизма. А природный протестант Владимир Иванович Даль печалился о невыраженных русских национальных мыслях...
Хотя почему же невыраженных?
Блаженная Ксения как раз и была той национальной мыслью, тоской по которой мучилась послепетровская Россия.
Так получилось, что, забыв себя, ушла Ксения спасать душу своего бесконечно любимого мужа, а спасала теперь всех православных петербуржцев, попавших в беду. Улицы города стали кельей, где вершилась молитва святой.
Однажды Ксения зашла к знакомой вдовице, жившей с семнадцатилетней красавицей дочкой. Та как раз накрывала на стол.
- Ты чего?! - напустилась на нее Ксения. - Кофий будешь пить, когда твой муж на Охте жену хоронит?!
- Какой муж, матушка? - смутилась девушка. - У меня и жениха нет!
Однако ее мать, знавшая, что блаженная никогда и ничего не говорит без причины, велела дочери одеваться. Когда они приехали на Охтинское кладбище, там действительно шли похороны. Хоронили скончавшуюся родами жену доктора. Мать с дочерью дождались конца похорон.
Когда кладбище уже опустело, они увидели бегущего к могиле молодого человека.
Это и был вдовец. При виде холмика земли на могиле скончавшейся супруги он лишился чувств и упал на землю. Кругом никого не было, и женщинам с трудом удалось привести молодого доктора в сознание. Так они и познакомились.
Через год доктор женился на девушке...
А другой благочестивой женщине блаженная Ксения подала на улице медную монетку с изображением всадника с копьем.
- Иди домой! - сказала она. - Тут царь на коне. Он потушит.
Недоумевая, что бы могли значить слова блаженной, женщина немедленно отправилась домой и еще издалека увидела, что дом ее объят пламенем. Женщина побежала скорее, сжимая в руке подаренную Ксенией монетку, и когда добралась до ворот, пламя потухло...
Кротость, смирение, доброта постоянно сияли теперь на изможденном лице Ксении, и оно казалось прекрасным людям с чистым сердцем.
"Я сказал, что Ксения была кротка и ласкова, - писал в 1847 году Ив. Б-р-л-ъевъ, - и только однажды в 45 лет своего странствия жители Петербургской стороны увидели ее в полном разгаре гнева: с палкою в руке, с развевающимися седыми волосами, с восклицаниями "Окаянные! Жиденяты!", быстрее вихря неслась она по улице вслед за толпою раздразнивших ее мальчишек. Вся Петербургская сторона содрогнулась от такого преступления ребят своих!
Начались розыски, дюжина преступников, обвиненных в преследовании Андрея Григорьевича словом и грязью, подверглась пред лицем ея очистительным розгам".
Составители современных жизнеописаний Ксении Петербургской, приводя этот эпизод, редактируют его в духе присущей нам толерантности и совершенно выхолащивают смысл.
И презрительные взгляды, и оскорбительные слова, и побои - все это наверняка было в 45-летней эпопее странствий Андрея Григорьевича, и никогда святая Ксения не теряла кротости и смирения. Многочисленные жизнеописания утверждают, что блаженная оставалась совершенно покойной в то время, когда злые люди глумились над нею.
Что же случилось теперь? И почему "вся Петербургская сторона содрогнулась от такого преступления ребят своих"?
Вероятно, ответ надо искать в словах самой Ксении: "Окаянные! Жиденяты!".
Не просто комок грязи был брошен юными хулиганами, а нанесено оскорбление христианской вере, которая в святой Ксении, наверное, и не верою была, а воплощенным знанием, верою, при которой все возможно.
И этого оскорбления не смогла простить блаженная.
Говорят, что своей дерзновенной молитвой к Богу Ксения могла теперь даже воскрешать умерших. И будущее так ясно было открыто пребывающей в непрестанной молитве блаженной Ксении, что она ясно прозревала и судьбы отдельных людей, и всей страны.
В 1761 году, перед Рождеством Христовым, она всполошила всю Петербургскую сторону. Весь день в Рождественский Сочельник, 24 декабря, она суетливо бегала из дома в дом с криками:
- Пеките блины! Скоро вся Россия будет печь блины!
Никто не понимал, что значат эти слова...
Недоумения рассеялись только на следующий день, когда в своем дворце на Мойке скончалась императрица Елизавета Петровна. Оказалось, что это о поминальных блинах говорила Ксения. Их действительно пекла в те дни вся Россия...
Закончилось правление "дщери Петровой". Говорят, что до самой смерти она не смела ложиться до рассвета, ибо заговор возвел ее самую на престол во время ночи. Елизавета Петровна так боялась ночного нападения, что, по уверениям секретаря французского посольства, шевалье Рюльера, приказала отыскать человека, который бы имел тончайший сон, и этот человек, который, по счастью, был безобразен, проводил в комнате императрицы все время, пока она спала.
И это не слух. К-К. Рюльер имеет ввиду Василия Ивановича Чулкова, который из истопников был произведен императрицей в метр-дегардеробы и обязан был спать на тюфячке в ее спальной комнате, когда Елизавета Петровна ночевала одна. Когда же "дщерь Петрова" принимала гостей, он должен был сидеть в кресле возле дверей спальни...
Так, лежа на тюфячке в спальне императрицы, Василий Иванович дослужился до звания генерал-аншефа. Кроме того, он был пожалован орденами святой Анны и святого Александра Невского.
Вскоре после кончины Елизаветы Петровны император Петр III, осматривая Летний дворец, обнаружил там 15 тысяч платьев, принадлежавших покойной, а также несколько тысяч пар обуви и в придачу два сундука с чулками.
Это открытие новый император сделал между обнародованием манифеста "О даровании вольности и свободы российскому дворянству", согласно которому дворянство освобождалось от обязательной службы34, и заключением "вечного" мира с Пруссией, по которому все русские завоевания в ходе Семилетней войны возвращались Пруссии без всяких выгод для России.
Ну, а 25 июня Петр III объявил Синоду указ о свободе вероисповеданий. Все религиозные конфессии уравнивались в правах, провозглашалась необязательность постов и неосуждение грехов против седьмой заповеди "Не прелюбы сотвори". Кроме этого Петр III приказал духовенству остричь волосы и очистить церкви от всех икон за исключением образов Спасителя и Пресвятой Богородицы. И еще три дня после этого оставалось Петру III царствовать.
29 июня на память апостолов Петра и Павла ему пришлось подписать отречение от престола, и в сопровождении Алексея Орлова, Петра Пассека и князя Федора Барятинского уехать в Ропшу, где через неделю он и был убит.
Когда блаженная Ксения кричала о блинах, которые скоро будет печь вся Россия, Михаил Васильевич Ломоносов уже вынашивал строки своей оды великому государю императору Петру Феодоровичу "на всерадостное восшествие на всероссийский наследный императорский престол и купно на новый 1762 год".
Спустя полгода, когда в Манифесте о кончине императора Петра III было объявлено, что император скончался от геморроидального припадка и прежестокой боли в кишках, предсказания-пожелания Михаила Васильевича:
Спеши, спеши, весна златая,
Умножь отраду теплотой
И, новы веки начиная,
Стихии здравием напой;
Вели благоухать Зефиру;
С Петром поля одень в Порфиру
И всем приятностям твоим
Подобную Екатерину,
Надежды нашея причину,
Снабди, снабди Плодом драгим.
- выглядели уже злою насмешкой.
Другое дело - Блаженная Ксения. Она не могла не прозревать будущее, потому что в отличие от обычных людей жила не столько на земле, сколько на небе, постоянно пребывала в молитвенном обращении к Богу.
А у Бога нет ни прошлого, ни будущего времени, и, оглядываясь из незыблемой вечности на грешных людей и бормотала Ксения свои маловразумительные слова, которые по прошествии времени непременно оборачивались точным предсказанием будущего.
Как плакала святая Ксения, когда убивали в Шлиссельбургской крепости несчастного русского императора Иоанна VI Антоновича, всю свою жизнь с младенчества безвинно просидевшего в тюрьме...
Наши историки, дабы оправдать незаконный захват трона "дщерью Петровой" и возвращение трона в Петровскую (нарышкинскую) ветвь династии Романовых, объявили и самого царя Ивана V Алексеевича, и все его потомство, вплоть до несчастного Иоанна VI Антоновича, умственно неполноценным, "сущеглупым".
"Царь Иоанн был от природы скорбен головой, косноязычен, страдал цингой, плохо видел и уже на восемнадцатом году от рождения, расслабленный, обремененный немощью духа и тела служил предметом сожаления и даже насмешек бояр, его окружавших...
Из трех дочерей покойного каждая унаследовала многие черты слабого ума своего родителя...
Природа, в соблюдении своих законов всегда неумолимая, не сделала исключения для дочери герцогини Мекленбургской при наделе или, вернее, при обделе Анны Леопольдовны умственными способностями".
А с каким сладострастием описывали эти историки уродство детей, рожденных Анной Леопольдовной в холмогорских снегах?
"Принцесса Екатерина (1741 г.) - сложения больного, почти чахоточного, при том несколько глуха, говорит немо и невнятно; одержима всегда болезненными припадками... страдала цингой; в 38 лет была без зубов. Нрава робкого, уклонного, стыдливого.
Принцесса Елизавета35(1743 г.), на 10-м году возраста упала с каменной лестницы, расшибла голову; подвержена частым головным болям и припадкам. В 1777 году страдала помешательством, но после оправилась.
Принц Петр (1745 г.) имеет спереди и сзади горб; кривобок, косолап, прост, робок, застенчив, молчалив; приемы его приличны только малым детям. Нрава слишком веселого: смеется и хохочет, когда совсем нет ничего смешного. Страдает геморроидальными припадками; до обмороку боится вида крови.
Принц Алексей (1746 г.) - совершенное подобие брата в физическом и нравственном отношении"...
Говорилось, что достаточно взглянуть на силуэты этих несчастных, чтобы по профилям, по неправильной форме их голов догадаться о врожденном слабоумии. В результате у впечатлительного читателя не оставалось сомнения, что вот это воистину чахлые, ядовитые плоды засохшей "милославской" ветви...
И тут, объективности ради, сравнить бы потомков царя Ивана V Алексеевича с Петром III, являвшимся прямым внуком Петра I, но традиционная история подобных сопоставлений избегала...
Мы уже говорили, что бывший император Иоанн VI Антонович, которому исполнился тогда всего один год, вполне мог встретиться в декабре 1741 года, по дороге в Ригу, со своим дядей, четырнадцатилетним Карлом-Петром-Ульрихом, которого везли в Россию, чтобы сделать императором Петром III.
Но встретились они только после кончины Елизаветы Петровны, когда 18 марта 1762 года император Петр III изволил посетить Шлиссельбургскую крепость и навестил там отбывшего свой первый двадцатилетний срок русского императора Иоанна VI Антоновича. Любопытна уже сама эта встреча двух родственников, дяди и племянника, встреча двух русских императоров, бывшего и настоящего.
Маленький человек, которому выпало исполнять должность великого человека, и узник, без малейшей вины проведший в тюрьме два десятилетия. Самовластный тиран и несчастный, затравленный жестокими стражниками юноша. Человек, не умеющий понять отличие православия от лютеранства, и "безымянный колодник", неведомо как и где постигший главные книги Русского православия.
Инструкция, данная графом Шуваловым новому главному приставу Иоанна VI Антоновича князю Чурмантееву, предписывала: "Если арестант станет чинить какие непорядки или вам противности или же что станет говорить непристойное, то сажать тогда на цепь, доколе он усмирится, а буде и того не послушает, то бить по вашему рассмотрению палкою или плетью".
Отдавая свое жестокое распоряжение, Петр III, разумеется, не догадывался, что и ему, всесильному русскому императору, как и несчастному, жестоко избиваемому в каземате Шлиссельбургской крепости Иоанну VI Антоновичу, самому предстоит принять судьбу бесправного узника.
Другое дело Екатерина II.
Положение, в котором оказалась она после переворота, было непростым. Как и Екатерина I, она не имела ни капли романовской крови, но если Екатерина I унаследовала престол после смерти мужа Петра I, то Екатерина II захватила престол, убив своего мужа.
Вскоре после коронации был раскрыт заговор поручика Семена Гурьева и Петра Хрущева, которые собирались возвести на престол Иоанна VI Антоновича. Главные заговорщики были приговорены к смертной казни, другие офицеры - к каторжным работам.
Очевидно, что после произведенного Екатериной II переворота судьба императора Иоанна VI Антоновича не могла оставаться прежней. Известно, что возвращенный из ссылки Бестужев разрабатывал даже план брачного союза Екатерины II с Иоанном VI Антоновичем.
Насколько верны эти свидетельства, судить трудно, но можно не сомневаться, что если бы только этого потребовали обстоятельства, Екатерина II вполне могла бы выйти замуж и за шлиссельбургского узника. Чтобы удержаться на русском троне, императрица готова была заплатить любую цену.
Совершенно точно известно, что императрица Екатерина II виделась с Иоанном VI Антоновичем и, как сама признала позже, нашла его в полном уме.
Повторим, что обстоятельства вполне могли повернуться в любую сторону, и не обязательно перемена в положении Иоанна VI Антоновича должна была стать не счастливой. Не обязательно...
Другое дело, что Екатерина II была сильной и самобытной личностью, и в переломный в своей биографии момент она не замкнулась на дворцово-династических интригах, а решила воздействовать на общество, изменяя в нужном для себя направлении и общественные настроения, и само общественное устройство страны.
Решительно пошла она на убийство своего супруга, законного русского императора Петра III. Теперь наступила очередь второго законного русского императора...
- Что ты плачешь, Андрей Григорьевич? - жалея Ксению, спрашивали тогда прохожие. - Не обидел ли тебя кто?
- Кровь, кровь, кровь... - отвечала Ксения. - Там реки налились кровью, там каналы кровавые, там кровь, кровь!
И еще три недели плакала Ксения, прежде чем стало известно в Санкт-Петербурге, что в Шлиссельбурге, при попытке освободить, убили несчастного императора Иоанна VI Антоновича. Только тогда и начали догадываться, какая причина вызвала горючие слезы святой.
И только сейчас, два с половиной столетия спустя, понимаем мы, что, быть может, святая Ксения не только Иоанна VI Антоновича оплакивала тогда, но прозирала сам страшный рок царских династий на Руси...
В самом деле. Мученической кончиной святого царевича Дмитрия в Угличе завершилась династия Рюриков. Мученической смертью святого царевича Алексия завершится в 1918 году династия новых Романовых-Павловичей. А посредине между ними - мученическая кончина невинного страдальца, императора Иоанна VI Антоновича, завершившего череду первых Романовых на русском престоле.
И кровь, кровь, кровь... Воистину, реки, налитые кровью, каналы кровавые, кровь, кровь!
Патерсен Бенжемен.
Вид Смольного монастыря со стороны Охты
Существует предание, что блаженная Ксения помогла Прасковье Антоновой, которая жила в ее доме на улице Андрея Петрова, приобрести еще и сына. Однажды, войдя в дом, она заявила с порога:
- Ты вот, Прасковья, чулки тут штопаешь, а тебе Бог сына послал. Иди скорее на Смоленское.
С Петербургской стороны в конец Васильевского острова не меньше часа ходу, но Прасковья не стала упрямиться, побежала, куда ей было указано. Когда же она подошла к Смоленскому кладбищу, то увидела сбитую извозчиком женщину. Женщина была на сносях, тут же, на мостовой, она разрешилась младенцем и умерла. Кто эта женщина, никто не знал.
Прасковья Антонова взяла новорожденного и, хотя и пыталась в последующие дни разыскать родственников мальчика, но безуспешно. Так и стала она растить в бывшем Ксеньином доме сына, окрещенного Андреем.
Андрей Иванович Антонов получил хорошее образование, служил чиновником и много лет занимал место церковного старосты Смоленского храма, строить который помогала святая Ксения, возле которого и скончалась его родная мать.
Несокрушимо крепким оказалось Русское православие.
Не удалось сокрушить его ни царю Алексею Михайловичу, ни его прозванному антихристом сыну, ни его преемникам и преемницам...
Ясно видим мы, как трудами бесчисленных мастеровых, гением Пушкина и Достоевского, Блока и Ахматовой, молитвами просиявших здесь святых мучительно трудно и вместе с тем ликующе победно срасталась новая послепетровская история с прежней русской историей.
И первая в сонме святых, просиявших в Санкт-Петербурге, - блаженная Ксения.
Услышав слова Спасителя, обращенные к юноше, которому жалко было оставить свое имение, вышла она из собственного дома, и нищенкой, с распухшими от стужи и сырости ногами, пошла по петербургским улицам, своею молитвою очищая их от застоявшегося зла. Как посрамление недобрых мечтаний грозного царя возникла она, кажется, прямо из сырого воздуха построенного Петром I города.
Словно ангел бесплотный, явилась блаженная Ксения в город, который и строился, чтобы уничтожить русскую православную жизнь, чтобы превратить Русь в подобие протестантских государств, не знающих ни святых, ни чудес. Посрамляя все попытки зарегулировать, зарегламентировать русскую жизнь, невредимо шла она сорок пять лет через сита полицейской бюрократии.
Когда полковничий мундир износился и превратился в жалкие лохмотья, Ксения Григорьевна стала ходить в красной кофточке и зеленой юбке или зеленой кофточке и красной юбке. Такой и запомнили петербуржцы блаженную Ксению в дни земной жизни, такой видели ее столетия спустя, такой смотрит она с икон и на нас...
В последние годы своей земной жизни Ксения стала ходить по ночам к строящейся церкви на Смоленском кладбище. Семидесятилетняя старица таскала вверх, на леса, тяжелые кирпичи. Рабочие, которые приходили утром на стройку, не могли понять, как кирпичи сами поднимаются наверх.
Долго дивились этому рабочие, долго недоумевали. Наконец решились разузнать, кто это поднимает наверх кирпичи? Оказалось, что это Ксения Петербургская.
- Когда ты спишь, Андрей Григорьевич? - спрашивали ее.
- Успеем выспаться в земле, - отвечала она. - Надо со стройкой успеть.
Еще блаженная Ксения очень заботилась, чтобы фундамент Смоленской церкви укладывали особенно прочно.
- Много ей придется вынести, - говорила она, - но устоит, ничего...
Действительно, в наводнение 1824 года, когда было разрушено кладбище, снесено множество крестов и могил, уничтожены кладбищенские книги, храм подвергся большой опасности, но все же устоял.
Ни изнурительная работа, ни многолетнее бдение, ни стужа, ни сырость, кажется, не оказывали никакого воздействия на Ксению, словно и не задевали ее. Днем снова видели блаженную на улицах города, в бедных подвальных квартирках, где случилось горе и где ждали помощи.
В Акафисте святой блаженной Ксении Петербургской есть слова о бесстрастии к тленному миру, которое стяжала святая. Она пребывала душою не в земном мире, а в горнем, и это и давало Ксении силы, которые нам, грешным людям, кажутся непостижимыми.
И так велико было "бесстрастие к тленному миру" блаженной Ксении, что так и не узнали петербуржцы, откуда явилась она к ним, так и не заметили, как слилась с небесной земная жизнь их помощницы и заступницы.
Впрочем, юродивые Христа ради всегда умирают так - неведомо где и когда. Либо замерзают в стужу, как святой Прокопий Устюжский, либо просто скрываются с глаз людских. Даже и приблизительно неизвестно время кончины блаженной Ксении. Не сохранилось решительно никаких известий, как скончалась она, где и кто ее отпевал, кто совершал погребение. И виною этому - не равнодушие петербуржцев.
Кончина святой Ксении ничего не изменила в отношении к ней народа. Как прежде, окружали ее на улице толпы людей, прося о помощи, так и теперь струился, не прерываясь, к могилке блаженной на Смоленском кладбище нескончаемый поток скорбящих, немощных, печальных, нищих, болящих. И все получали на ее могиле утешение, защиту, исцеление!
Много раз насыпали бугорок на могиле блаженной... Но снова и снова, как великую святыню, разносили эту святую землю страждущие.
Нет, никуда не ушла святая Ксения Петербургская из столицы новой России и после кончины своей, как и в земной жизни своей продолжает она являться людям, нуждающимся в ее помощи. Более того, после кончины невероятным образом возрастает ее сила, и блаженная Ксения совершает то, что, казалось, никто не может совершить.
Разумеется, невозможно было противостоять притворяющемуся православием протестантизму онемечившихся Романовых. Но что невозможно у людей, возможно у Бога.
Известно об исцелении по молитвам к блаженной Ксении цесаревича Александра Александровича, будущего императора Александра III, и предсказание о рождении у него дочки Ксении.
Датская принцесса Дагмара, в крещении Мария Федоровна, жена цесаревича Александра, выросла в протестантской среде. Став невестой, а затем женой цесаревича, она обязана была принять православную веру. Марии Федоровне давали специальные уроки по истории православия, она стала соблюдать православные обряды и постепенно привязалась к своему новому отечеству, полюбила православную церковь...
Через восемь лет жизни в России Мария Федоровна узнала и о блаженной Ксении. Цесаревич Александр Александрович заболел тогда так сильно, что жизнь его была в серьезной опасности. Дни и ночи при больном находились врачи. Во дворце чувствовалось ожидание беды. Все помнили, что так же неожиданно умер старший брат Александра Александровича, Николай.
В эти страшные дни к Марии Федоровне обратился истопник. Он рассказал цесаревне, что когда сам сильно заболел, ему принесли песок с могилки рабы Божией Ксении, и по молитвам блаженной наступило исцеление. Тут же истопник передал мешочек с песком, прося положить его под подушку цесаревича и молиться блаженной Ксении.
Цесаревна Мария Федоровна исполнила просьбу истопника. Ночью, сидя у постели больного мужа, она задремала и вдруг увидела перед собою пожилую женщину в красной кофте и зеленой юбке.
- Твой муж выздоровеет, - сказала женщина. - Тот ребенок, которого ты теперь носишь в себе, будет девочка. Назовите ее в мое имя Ксенией. И она будет хранить вашу семью от всяких бед.
Когда Мария Федоровна пришла в себя, женщины уже не было. И это пророчество исполнилось с точностью. Цесаревич Александр Александрович действительно выздоровел, а Мария Федоровна 25 марта 1875 года, в Благовещение, родила дочь. Ее назвали Ксенией.
С этого времени благочестивая Мария Федоровна стала особенно почитать Ксению. Ежегодно она приезжала на могилу блаженной и совершала по ней панихиду...
И к простым петербуржцам являлась блаженная Ксения после кончины...
Вдова полковника привезла в Петербург для определения в Кадетский корпус сыновей. Дети успешно выдержали экзамен, но дальше начались проволочки. Матери, у которой не было связей в Петербурге, объясняли, что вакансий для ее сыновей нет. Измученная женщина решила ехать назад, домой. И вот, когда она уже собиралась в путь, к ней подошла женщина, одетая в простую юбку и кофту и спросила:
- Зачем ты плачешь? Пойди, отслужи панихиду на могиле Ксении, и все устроится.
- А кто такая Ксения? - спросила полковница. - Где мне найти ее могилу?
- Язык до Киева доведет, - ответила незнакомка и исчезла.
Полковница разузнала, где погребена Ксения, и отправилась на Смоленское кладбище.
А когда, отслужив панихиду, вернулась домой, принесли письмо: оба сына были зачислены в кадетский корпус.
А вдову-генеральшу, принимавшую участие в возведении первой часовни над могилой блаженной, Ксения спасла от позора. Тогда к дочери генеральши посватался молодой полковник. Был красив, обходителен и богат, происходил из хорошей семьи. Никаких причин для отказа не могло быть, и вдова-генеральша с легким сердцем дала согласие. Был назначен день свадьбы. Все знакомые одобряли выбор...
- Должно быть, по молитвам блаженной Ксении и устроилась так счастливо судьба девушки. Дай Бог ей и дальше счастья...
Перед свадьбой вдова поехала на Смоленское кладбище. Отслужила панихиду - и услышала Ксения горячую молитву. Пришла на помощь матери и дочери, над головами которых нависла страшная опасность.
Случилось так, что в те часы, когда вдова с дочерью молились на могиле блаженной, "жених" отправился в казначейство получать по имеющимся у него бумагам большие деньги. Документы у молодого человека были в порядке, но тут к казначею подошел караульный солдат и тихо сказал ему, что этот полковник на самом деле - каторжанин.
- Да ты верно ли знаешь это? - удивленно спросил казначей.
- Никак я не могу ошибиться, ваше благородие! Какой это полковник, если я его сам в Сибирь на каторгу возил! Позвольте-ка, я несколько слов ему скажу!
- Говори... - сказал забеспокоившийся казначей.
- Ты как сюда, братец, попал? - крикнул солдат на полковника, и самозванец вдруг побледнел и выронил из рук документы.
- Видите! - сказал солдат казначею. - Я же говорю, что это беглый каторжник...
На допросе самозванец покаялся во всем. Он действительно убежал с каторги. По дороге повстречался со спешащим в Санкт-Петербург по казенным делам полковником. Сжалившись над беглецом и видя в нем человека воспитанного, полковник пригласил каторжника в повозку. Дорога была безлюдной. Отогревшись, беглец зарезал полковника и кучера, и, облачившись в полковничий мундир, забрал документы и стал выдавать себя за убитого.
- Я и жениться хотел, - признался злодей на допросе. - И женился бы, кабы этот солдат не узнал меня...
- Да я бы и не узнал, - сказал солдат. - Старушка ко мне подошла и спросила, не помню ли я полковника этого...
- Какая старушка?
- Ну, ходила здесь, ваше благородие... В красной кофте и в зеленой юбке...
Вдова-генеральша до конца жизни вспоминала эту историю.
- Страшно и подумать, что могло бы случиться, - рассказывала она. - Всю жизнь дочери загубили бы мы, если бы блаженная Ксения не помогла...
В статье С. Опатовича "Смоленское кладбище С. - Петербурга"36была помещена история о помещице псковской губернии, к которой приехала погостить ее близкая родственница из Петербурга. Вечером гостья долго рассказывала про Ксению и те чудеса, что совершаются на ее могилке, и хозяйка, ложась спать, помолилась о Ксении.
Под утро ей приснился сон: какая-то женщина в красной кофте и зеленой юбке ходит возле ее дома и поливает его водой. Хозяйка проснулась в полном недоумении, что бы это могло значить. Но еще не успела она одеться, как рядом, в 20 саженях37от дома вспыхнул сарай, в котором находилось 4 000 пудов38сена. Пламя пожара мгновенно поднялось до небес, размытый от жара воздух наполнился горящими клочьями сена, ничто уже, кажется, не могло спасти дом, но вот сарай догорел уже, а дом остался цел. Хозяйка поняла, что это блаженная Ксения спасла ее...
Чудеса продолжают происходить и доныне в городе святой блаженной Ксении. Вот случай, который произошел не так давно, во время чеченской войны. Солдат дежурил на блокпосту, когда сказали, что к нему приехала мать из Питера.
- Она тебя у вагончиков ждет, - сказал командир. - Иди.
Солдат побежал к вагончикам, но матери там не нашел. Походив возле вагончиков, солдат уже решил возвращаться назад, и тут раздался взрыв. Чеченский снаряд угодил прямо в блокпост. Все погибли.
Уже вернувшись со службы, солдат рассказал эту загадочную историю матери.
- А когда это было? - спросила мать.
Солдат хорошо запомнил то число.
- Так я же в этот день к блаженной Ксении ходила! - сказала мать. - Молилась за тебя. Это Ксения и спасла тебя...
Уже больше двух столетий на Смоленском кладбище, где старинные мраморные кресты соседствуют сейчас с современными надгробьями, не прерывается людской поток к могиле Ксении. Погребена она к югу от храма во имя Смоленской иконы Божией Матери, который сама и строила.
В 1901 году по проекту архитектора Всеславина над могилой блаженной Ксении начали возводить каменную часовню в русском стиле. 12 октября 1902 года состоялось освящение ее.
В изголовье мраморной гробницы был поставлен иконостас из мрамора и мозаичный образ Распятия, перед которым горела неугасимая лампада. Восточную стену часовни украшала мозаичная икона святой подвижницы. В 1940 году часовню закрыли, надгробие разобрали, а иконы сожгли, но и тогда не пресекся людской поток к могиле своей заступнице.
Пусть имени ее еще
Отцы не заносили в святцы,
Святую чтили горячо
Потомственные ленинградцы...
Она сияла, как звезда,
В духовном небе Ленинграда,
Хоть в памяти была тогда
Свежа немецкая блокада.
- пишет в поэме о Ксении Петербургской Ирина Семёнова.
Говорят, что во время войны в часовне был устроен склад горюче-смазочных материалов, но люди шли с молитвами к Ксении и на этот склад.
"В блокадную зиму 1941 года мне пришлось быть на Смоленском кладбище, - вспоминал петербургский писатель Валерий Лялин. - Много печального и много скорбей можно было видеть там. Проходя мимо часовни Ксении блаженной, я обратил внимание, как время от времени к ней подходят закутанные до глаз люди. Стоят, молятся, целуют стены и засовывают в щели записочки. Вьюжным ветром записочки выдувает из щелей, и они катятся по снегу.
Я подобрал три из них. На одной написано: "Милая Ксеня, устрой так, чтобы я получила рабочую хлебную карточку на 250 граммов. Маня". На второй записке: "Дорогая Святая Ксенюшка, моли Бога, чтобы немец не разбомбил наш дом на Малой Посадской, 4. И чтобы мы не умерли голодной смертью. Таня, Вадик и бабушка". На третьей: "Дорогая Ксения, проси Бога, чтобы он сохранил моего жениха, шелапутного матроса Аркашку, чтобы он не подорвался на своем тральщике на мине в Финском заливе. Желаю тебе счастья в раю. Крепко целую тебя, Ксенюшка. Валентина. 27 октября 1941 года".
После войны в 1946 году было получено разрешение на открытие часовни. Отсыревшее оскверненное здание отреставрировали, и здесь начали служить панихиды. Но это продолжалось недолго.
В 1957 году Никита Хрущев, возрождая традиции уничтоженной Сталиным "ленинской гвардии", снова воздвиг гонения на православную церковь.
Часовню блаженной Ксении снова закрыли, и чтобы локализовать, как говорилось тогда, "религиозный дурман, стелющийся на заброшенном кладбище", уже на подступах к нему власти начали выставлять милицейские кордоны, но люди шли сюда, презирая опасности, потому что знали: молитвенное заступничество Ксении сильнее!
Могилу блаженной тогда замуровали, и прямо над могилой - глумясь! - настлали помост, на котором устроили сапожную мастерскую. Но зыбко, как на трясине, встал вроде бы на твердом основании настланный помост.
Только начали колотить молотками по каблукам, забивая гвозди, затрясся, заходил ходуном пол. Сапожники испугались, что землетрясение. Выскочили из часовенки - не трясет. Зашли, стали колотить - опять затрясло. Мастерскую из часовни пришлось убрать, в часовне попытались наладить производство статуй для парков.
И опять незадача: наделают за день мастера гипсовых пионеров и физкультурниц, а утром приходят в мастерскую - одни черепки на полу крепко запертой часовни...
Никакими угрозами, никакими репрессиями не могли власти убить народную любовь к блаженной Ксении.
Сохранились воспоминания священника Павла Груздева, посетившего тогда часовню. Он как раз в те годы вышел из тюрьмы и начал свое священническое служение. Внешне начало этого служения и само служение ничем не напоминало "странствия" Ксении блаженной, но аскетическое самоyничижение и презрение к нормам общественного поведения явно присутствовало в нем.
- А как вы относитесь к Ленину? - коварно спрашивали у нового настоятеля Верхне-Никульского храма.
- Спасибо Ленину, - крестясь на столб с электропроводами, отвечал отец Павел. - Он свет дал.
Часто, приехав с проверкой в Троицкий храм, начальство с удивлением наблюдало вместо священника убогого старика, одетого в сатиновую рубаху, с закатанной до колен штаниной, который вместо того, чтобы с почтением и боязнью встретить официальных гостей, сновал мимо них туда-сюда с полными ведрами всяких нечистот - то туалет по своему обыкновению чистил, то помои выносил...
Чаще всего уполномоченным так и не удавалось поговорить с отцом Павлом, да и как говорить с человеком, который туалет чистит?
Понятно, что юродствовал отец Павел поневоле. "Если я юродствовать не буду, так меня опять посадят", - признавался он, но как-то уж очень здорово это у него получалось.
И вот так и вышло, что отец Павел оказался в числе немногих священников, которым удалось и в те лихие годы хрущевских гонений на русскую православную церковь отслужить панихиду на могиле блаженной Ксении.
Отец Павел снял тогда сапоги, завязал их веревочкой, надел на шею на шнурке консервную банку, положил туда пятак и начал служить панихиду.
Один человек подошел, второй, собралась небольшая группа, стали подпевать: "Аллилуйя, аллилуйя, аллилуйя! Слава Тебе, Боже..."
Милиция, конечно, увидела толпу, но пока решалась, что делать, успел отец Павел дослужить панихиду.
"Я только закончил панихиду, - рассказывал он, - сапоги через плечо - и бежать. Один сапог спереди, другой сзади, консервная банка на шее болтается, пятак гремит. Они мне на пятки наступают: "Стой, стой!". Я к ним повернулся, вытаращил глаза и говорю: "Стою, стою!", с одышкой. Посмотрели на меня, посмотрели на пятак, махнули рукой и ушли. И я пошел дальше".
Блаженная Ксения, всегда дорогая,
Упокой, Господи, душу Твою.
В молитвах всегда я Тебя вспоминаю,
В стихе Тебе славу пою...
- говорил отец Павел Груздев в своем стихотворении, написанном среди обломков щебня в часовне Ксении.
Давно существует предание:
"За тех, кто поминает меня,
всегда у престола Господня
ответно молюся и я".
Дай, Господи, в райских селениях
Вечную радость Тебе и покой.
О нас помолися, блаженная Ксения,
И встречи на небе с Тобой удостой.
С незапамятных времен установилась традиция писать записки святой блаженной Ксении...
Эти записки оставляют возле стен часовни, и считается, что блаженная Ксения каждый день читает их. Правда, саму Ксению за чтением записок никто не видел, но просьбы, изложенные в записках, действительно, как утверждают многочисленные просители, исполняются.
Священники церкви Смоленской иконы Божией Матери и сейчас ведут записи чудес, совершаемых у часовни на могиле блаженной Ксении Петербургской. Многое можно рассказать об этих чудесах, но зачем говорить, если каждый может стать свидетелем чуда, посетив 6 февраля Смоленское кладбище. В этот день отмечается память блаженной Ксении. Почему-то всегда в этот день стоит мороз... Но всегда в этот день на Смоленском кладбище - народ. Люди здесь везде. У входа - внутрь не протолкнуться! - церкви чудотворной иконы Смоленской Божией Матери. Люди толпятся у книжной лавки, у свечных киосков, стоящих повсюду. У самой часовни Блаженной Ксении особенно многолюдно...
Одни стоят, прижавшись лбами к стене часовни, другие ожидает, когда освободится хоть щелочка у стены. Повсюду горят свечи. В специально приготовленных жаровнях с песком свечи стоят так густо, что то и дело жаровни охватывает единым пламенем. Свечи стоят и в снегу. Сотни, тысячи свечей. То здесь, то там звучит пение акафистов. Голоса чистые...
Белый пар вырывается из уст и замерзает ледяными крошками, искрящимися в голубом морозном воздухе. Столько людей в одном месте можно встретить разве только в толчее шумного вокзала, но здесь лица другие. Светлые, не пропитанные синеватым свечением телеэкранов, теплые и живые лица. И то ли от этих лиц, то ли от чистого, не затоптанного и в таком многолюдии снега, то ли от светло-зеленого цвета стен - цвета преподобных и юродивых, но впечатление такое же, как от картин Кустодиева.
Радостная и светлая движется перед глазами Русь. И ловишь себя на этом сравнении, и какой-то нелепой кажется сама мысль о вымирании России, о неуклонно, как свидетельствует статистика, из года в год все последние десятилетия снижающейся численности русского населения.
И тут же понимаешь, что это и не мысль даже, а так, злая серая тень, что пытается набежать на морозное синее небо, на светящиеся радостью лица, на этот чистый, не затоптанный и десятками тысяч ног снег, словно бесчисленный людской поток проходил здесь, не касаясь земли... И снова вспоминаешь этот снег, когда покидаешь Смоленское кладбище.
Те же люди идут по улице, но все серее, все грязнее становится вокруг, чем сильнее удаляешься от часовни на Смоленском кладбище, от праздника блаженной Ксении Петербургской.
ПРОГУЛКА ЧЕТВЕРТАЯ
ХРАМ ПОЭТА
1 февраля (по старому стилю), ночью, сюда принесли тело Александра Сергеевича Пушкина.
Тот, кому доводилось бывать в этом храме, не мог не заметить: каким бы пасмурным ни выдался день, за время, пока идет служба, забываешь о промозглой и слякотной погоде... Архитектор Стасов так спроектировал освещение храма, что из верхнего окна над алтарем все время льется яркий, подобный солнечному, свет.
В вышину, где нет никаких теней, вынесено застекленное желтым стеклом окно. Поразительно, как точно рассчитаны архитектором расстояния, чтобы создать эффект живого солнечного света в храме.
Но когда идет церковная служба, забываются рационалистические объяснения, струящийся из алтаря солнечный свет воспринимаетсякак часть того великого чуда, которое творится во время литургии.
Таким же солнечным светом была освещена церковь Спаса Нерукотворенного Образа на Конюшенной и 1 февраля 1837 года.
Пушкина должны были отпевать не здесь.
Сразу после кончины Александра Сергеевича появилось объявление: "Наталья Николаевна Пушкина, с душевным прискорбием извещая о кончине супруга ее, Двора Е. И. В. Камер-Юнкера Александра Сергеевича Пушкина, последовавшей в 29-й день сего января, покорнейше просит пожаловать к отпеванию тела в Исаакиевский собор, состоящий в Адмиралтействе, 1-го числа февраля в 11 часов до полудня".
Исаакиевский собор в Адмиралтействе (не надо путать с нынешним, не достроенным тогда Исаакиевским собором) был выбран по той простой причине, что он был приходской церковью семьи Пушкиных. Но по дороге туда похоронная процессия неизбежно должна была пройти мимо дома на Невском проспекте, где жил нидерландский посол Луи Геккерн и, чтобы не омрачать похоронное шествие эксцессами, император приказал провести отпевание в придворной Конюшенной церкви.
Как это ни банально звучит, но воля монарха явно совпадала с Божиим промыслом. Храм Спаса Нерукотворного Образа возник в судьбе Пушкина задолго до императорского повеления.
Еще 27 января, когда врачи первый раз осмотрели рану, решено было позвать священника.
- За кем прикажете послать? - спросил у Пушкина доктор Иван Тимофеевич Спасский.
- Возьмите первого ближайшего священника, - ответил умирающий поэт.
"Ближайшим священником" оказался протоиерей Петр Дмитриевич Песоцкий, настоятель храма во имя Спаса Нерукотворного Образа на Конюшенной площади.
Был он сыном священника, окончил курс Александро-Невской духовной семинарии, во время Отечественной войны 1812 года участвовал в походе в звании благочинного над духовенством Санкт-Петербургского и Новгородского ополчений. Награжден бронзовым крестом на Владимирской ленте, орденом святой Анны 2-й степени. Возведен с потомством в дворянское достоинство.
Как свидетельствуют очевидцы (княгиня Е. Н. Мещерская, князь П. А. Вяземский), отец Петр вышел от умирающего поэта со слезами на глазах. С трудом сдерживая волнение, он заговорил о благочестии, с коим исполнил свой христианский долг Пушкин, о необыкновенной силе его покаяния.
По-видимому, свидетельство это было встречено с недоверием. Причин тому несколько.
Собравшиеся в квартире Пушкина люди принадлежали к высшему свету, а там к православию относились достаточно формально. Все православные обряды исполнялись, но непосредственные проявления веры в Бога считались едва ли не дурным тоном. Второе обстоятельство - сама пушкинская дуэль. Церковь строго осуждала поединки. Так или иначе, но смущение присутствующих не укрылось от священника.
- Я стар, - сказал он. - Мне уже недолго жить, на что мне обманывать? Вы мне можете не верить, когда я скажу, что я для себя самого желаю такого конца, какой он имел.
Напомним, что священник Петр Песоцкий прошел с русской армией войну 1812 года и смертей - самых разных - повидал на своем веку достаточно39.
Сорок шесть часов, что жил Александр Сергеевич Пушкин после смертельного ранения на дуэли, вмещают в себя такое невероятное количество событий, что порою кажется, их могло бы хватить на целую жизнь.
После рокового выстрела Дантеса Пушкин упал и несколько мгновений лежал головой в снегу. Секунданты бросились было к нему, но тут Пушкин зашевелился, опираясь левой рукой, приподнялся.
- Подождите... - сказал он. - Я имею еще силы, чтобы сделать мой выстрел.
И он выстрелил.
Пуля пробила Дантесу руку и, ударившись о пуговицу двубортного конногвардейского мундира, контузила его.
Дантес упал.
- Браво! - сказал Пушкин и отбросил свой пистолет.
И снова потерял сознание, а придя в себя, спросил у д'Аршиака:
- Убил ли я его?
- Нет, - ответил тот. - Вы его ранили.
- Странно, - сказал Пушкин. - Я думал, что мне доставит удовольствие его убить, но я чувствую теперь, что нет. Впрочем, все равно. Как только мы поправимся, снова начнем.
Эти мгновения роковой дуэли запечатлены в многочисленных воспоминаниях, воспеты в стихах и изображены на картинах. И мы приводим их сейчас только потому, что первые после смертельного ранения минуты жизни Пушкина как-то удивительно точно совпадают с записанными в минуту печали горестными стихами:
"Грех алчный гонится за мною по пятам"...
Соллогуб вспоминал, как читал ему Пушкин письмо, которое собирался отправить Луи Геккерну: "Губы его задрожали, глаза налились кровью. Он был до того страшен, что только тогда я понял, что он действительно африканского происхождения".
В раненом Пушкине в первые минуты после дуэли продолжал жить Пушкин, которого увидел Соллогуб, но этот Пушкин останется за сараем и гумном на огородах Комендантской дачи на Черной речке... В квартиру на Мойке привезут Пушкина, который писал:
Отцы пустынники и жены непорочны,
Чтоб сердцем возлегать во области заочны,
Чтоб укреплять его средь дольних бурь и битв,
Сложили множество божественных молитв;
Но ни одна из них меня не умиляет,
Как та, которую священник повторяет
Во дни печальные Великого поста;
Всех чаще мне она приходит на уста
И падшего крепит неведомою силой:
Владыко дней моих! дух праздности унылой,
Любоначалия, змеи сокрытой сей,
И празднословия не дай душе моей.
Но дай мне зреть мои, о Боже, прегрешенья,
Да брат мой от меня не примет осужденья,
И дух смирения, терпения, любви
И целомудрия мне в сердце оживи.
Сохранившиеся свидетельства показывают, в каком невообразимом вихре менялись настроения Пушкина, когда его привезли на Мойку.
- Мы не все кончили с ним... - говорил Пушкин вслед саням, увозящим противника.
- Я боюсь, не ранен ли я так, как Щербачев... - жаловался через мгновение Данзасу.
- Грустно тебе нести меня? - спрашивал у камердинера.
- Не входите! - кричал жене. - У меня люди!
Рану Пушкина осматривали врачи Карл Задлер и Вильгельм фон Шольц.
- Скажите мне... - спросил Пушкин у Шольца. - Рана смертельна?
- Считаю долгом вам это не скрывать, - с трудом подбирая русские слова, ответил Вильгельм фон Шольц. - Но услышим мнение Арендта и Саломона, за которыми послано...
- Благодарю вас, - сказал Пушкин. - Вы действовали в отношении меня как честный человек. Я должен устроить мои домашние дела.
И снова хаотическая смена мыслей и ощущений...
- Мне кажется, что много крови идет...
Шольц осматрел рану и спросил, не хочет ли Пушкин увидеть кого-либо из близких приятелей.
- Прощайте, друзья, - говорил Пушкин, глядя на книжные полки. И сразу. - Разве вы думаете, что я часа не проживу?
Все происходило очень быстро.
В семь часов вечера у постели умирающего уже Иван Тимофеевич Спасский, домашний врач Пушкиных. Он и уговорил поэта послать за священником.
Исповедь и причащение Святых Тайн - переломный момент в духовном состоянии Пушкина. Физические страдания возрастали, но "необыкновенное присутствие духа", как вспоминал И.Т. Спасский, не оставляло умирающего.
- Она, бедная, безвинно терпит и может еще потерпеть во мнении людском, - говорил о жене.
Когда Николай Федорович Арендт, прощаясь, объявил, что по должности своей обязан доложить о поединке государю, Пушкин просил передать просьбу не преследовать Данзаса за участие в дуэли.
Сразу же после отъезда Арендта сделано первое распоряжение Пушкина по завещанию ("Все жене и детям!"). Довольно длительное время затем Пушкин беседовал наедине с Константином Карловичем Данзасом.
Известно, что он попросил передать шкатулку, достал бирюзовое колечко и, отдавая Данзасу, сказал:
- Возьми и носи это кольцо. Мне его подарил наш общий друг Нащокин. Это талисман от насильственной смерти.
Из воспоминаний Петра Андреевича Вяземского известно, что Константин Карлович Данзас спросил Пушкина, не поручит ли Пушкин чего-нибудь, в случае смерти, касательно Геккерна.
- Требую, - ответил поэт, - чтобы ты не мстил за мою смерть; прощаю ему и хочу умереть христианином.
Незадолго до полуночи фельдъегерь привез Арендту пакет.
В пакете - письмо, которое велено прочитать Пушкину. Не теряя времени, Николай Федорович поехал к умирающему Пушкину и прочитал письмо императора:
"Я не лягу и буду ждать..." - написано в сопроводительной записке царя.
"Если хочешь моего прощения40 и благословения, прощу тебя исполнить последний долг христианина. Не знаю, увидимся ли на сем свете. Не беспокойся о жене и детях; я беру их на свои руки".
Это был воистину царский подарок. И не только потому, что долги Пушкина были чрезвычайно велики, а состояние расстроено. Монаршей милостью Пушкин освобождался от суетных забот и скорби по поводу будущего своей семьи. Он мог уже, не отвлекаясь на житейские проблемы, предуготовляться душою к встрече с вечностью.
Как вспоминал П. А. Вяземский, Пушкин был чрезвычайно тронут словами государя и просил Н. Ф. Арендта оставить письмо, но тот сказал, что велено его вернуть.
- Передайте государю, - попросил Пушкин, - что жалею о потере жизни, потому что не могу объявить ему мою благодарность...
Как только Арендт ушел, Пушкин приказал достать из ящика стола написанную его рукою бумагу. Она была тут же по его настоянию сожжена. После этого Пушкин начал диктовать Данзасу свои долги, на которые не было ни векселей, ни заемных писем. Твердой рукою подписал реестр.
Между тем ночью боли невероятно усилились.
"Это была настоящая пытка, - вспоминал Иван Тимофеевич Спасский. - Физиономия Пушкина изменилась, взор его сделался дик, казалось, глаза готовы были выскочить из своих орбит, чело покрылось холодным потом, руки похолодели, пульса как не бывало. Больной испытывал ужасную муку".
И возникло искушение прервать адскую боль.
Пушкин велел слуге передать ему ящик письменного стола, где хранились пистолеты.
Искушение было чрезвычайно сильным. Хотя Пушкина и наблюдали лучшие русские врачи того времени - из известных хирургов его не консультировал только Н. И. Пирогов, который был в то время в Дерпте, - но болеутоляющих средств никто не предложил умирающему.
И тем не менее Пушкин сумел преодолеть соблазн. Он както легко и охотно позволил Данзасу отобрать пистолеты. И разве не слова государя: "Прошу тебя исполнить последний долг христианина" - помогли Константину Карловичу разжать пальцы Пушкина на рукояти пистолета? Разве не эти слова помогли великому русскому поэту удержаться от греха самоубийства?
Было это в три часа ночи, а к четырем боли в животе усилились до такой степени, что Пушкин не мог сдерживать стонов.
Крики были столь громкими, что княгиня Вяземская и Александра Николаевна, дремавшие в соседней комнате, вскочили от испуга. Наталья Николаевна, к счастью, криков не слышала, спасительный полуобморочный сон сковал ее, и она проснулась, когда Пушкин вскрикнул в последний раз. Наталье Николаевне объяснили, что это кричали на улице.
Приехал срочно вызванный Николай Федорович Арендт. Обследовав Пушкина, он понял, что начинается перитонит, назначил "промывание" и опий - для утоления боли.
Скоро опий начал действовать, боль стихла.
Пушкин попросил позвать детей, чтобы проститься с ними. Их привели и принесли к нему полусонных. Молча Пушкин клал руку на голову каждого, крестил и так же молча отсылал от себя: Марию - 4 года 8 месяцев... Александра - 3 года 6 месяцев... Григория - 1 год 8 месяцев... Наталью - ей было всего несколько месяцев...
Жуковский сказал, что сейчас уезжает и, может быть, увидит государя. Надо ли что передать?
- Скажи ему, - ответил Пушкин, - что мне жаль умереть... Был бы весь его.
К полудню 28 января Пушкину стало легче. Он даже немного повеселел. Шутил с заступившим на дежурство у его постели доктором Владимиром Ивановичем Далем. Поскольку болезнь перешла в другую фазу, чтобы уменьшить жар и снять опухоль живота, начали ставить пиявки.
"Больной наш, - вспоминал Даль, - твердою рукою сам ловил и припускал себе пиявок и неохотно позволял нам около себя копаться".
- Вот это хорошо, вот это прекрасно, - говорил он, потом вздохнул и сказал, что жаль, нет здесь ни Пущина, ни Малиновского - легче было бы умирать...
Во второй половине дня Пушкин начал слабеть, иногда проваливаясь в забытье.
Говорить ему было трудно, но он попросил подругу жены княгиню Екатерину Алексеевну Долгорукову "на том основании, что женщины лучше умеют исполнить такого рода поручения, ехать к Дантесам и сказать, что он прощает им".
Екатерина Алексеевна поручение исполнила.
- Я тоже ему прощаю! - ответил Дантес и засмеялся.
- Я был в тридцати сражениях, - сказал 29 января Николай Федорович Арендт. - Я видел много умирающих, но мало видел подобного.
Об этом же и свидетельство Владимира Ивановича Даля, не отходившего последние часы от постели Пушкина:
"Пушкин заставил всех присутствовавших сдружиться со смертью, так спокойно он ее ожидал, так твердо был уверен, что роковой час ударил".
Столь много людей находилось в последние дни в квартире Пушкиных, столько литераторов, что не оставалось не зафиксированным для потомков ни одного движения поэта, ни одного его слова и вздоха.
Поэтому - пробелов тут не может быть - и поражает сосредоточенная немногословность последних пушкинских часов. Это воистину запечатленная в десятках воспоминаний картина подлинного исполнения последнего долга христианина.
Никакой патетики, никаких театральных, предназначенных для публичного оглашения откровений, только самые необходимые распоряжения, только самое главное...
- Носи по мне траур два или три года. Постарайся, чтобы забыли про тебя. Потом опять выходи замуж, но не за пустозвона, - говорил он, прощаясь с женой.
Все короче становились фразы...
- Боже мой. Боже мой! Что это?
- Скажи, скоро ли это кончится? Скучно!
- Смерть идет.
- Опустите сторы, я спать хочу.
В 2 часа 40 минут пополудни 29 января Пушкин попросил морошки. Наталья Николаевна опустилась на колени у изголовья и начала кормить мужа с ложечки. Пушкин съел несколько ягод и сказал:
- Довольно!
- Кончена жизнь, - спустя пять минут сказал он. - Теснит дыхание.
Это - последние слова...
"Всеместное спокойствие разлилось по всему телу. Руки остыли по самые плечи, пальцы на ногах, ступни, колена - также. Отрывистое, частое дыхание изменялось более и более в медленное, тихое, протяжное; еще один слабый, едва заметный вздох - и пропасть необъятная, неизмеримая разделила уже живых от мертвого. Он скончался так тихо, что предстоящие не заметили смерти его"... - писал В. И. Даль.
Воистину величественная, достойная любого православного христианина кончина.
Современник А.С. Пушкина святитель Игнатий (Брянчанинов) написал такие строки:
А в вечности вратах - ужасно пробужденье!
В последний жизни час...
Эти стихи - стихи-предостережение.
В. А. Жуковский, разумеется, не мог их знать, но как удивительно перекликается с ними его описание первых посмертных минут Пушкина:
"Когда все ушли, я сел перед ним и долго один смотрел ему в лицо. Никогда на этом лице я не видал ничего подобного тому, что было на нем в эту первую минуту смерти. Голова его несколько наклонилась; руки, в которых было за несколько минут какое-то судорожное движение, были спокойно протянуты, как будто упавшие для отдыха после тяжелого труда. Но что выражалось на его лице, я сказать словами не умею. Оно было для меня так ново и в то же время так знакомо. Это было не сон и не покой. Это не было выражение ума, столь прежде свойственное этому лицу; это не было также и выражение поэтическое! Нет! Какая-то глубокая, удивительная мысль на нем развивалась, что-то похожее на видение, на какое-то полное, глубокое, удовольствованное знание. Всматриваясь в него, мне, если бы мог на минуту воскреснуть? Вот минуты в жизни нашей, которые вполне достойны названия великих. В эту минуту, можно сказать, я видел самое смерть, божественно тайную, смерть без покрывала. Какую печать наложила она на лицо его и как удивительно высказала на нем и свою и его тайну! Я уверяю тебя, что никогда на лице его не видал я выражения такой глубокой, величественной, торжественной мысли. Она, конечно, проскакивала в нем и прежде. Но в этой чистоте обнаружилась только тогда, когда все земное отделилось от него с прикосновением смерти. Таков был конец нашего Пушкина".
Или, добавим от себя, такова была - а это одно и то же - встреча нашего Пушкина "в вечности вратах"...
К первым векам христианства восходят предания о Спасе Нерукотворенного Образа.
Рассказывают, что еще в годы земной жизни Спасителя заболел проказой правивший в сирийском городе Едессе царь Абгар. Услышав о великих чудесах, что творил Иисус Христос, он отправил к Нему своих посланцев...
Римский историк Евсевий Кесарийский, считающийся отцом церковной истории, утверждал, что видел документ, свидетельствующий о переписке царя Абгара с Иисусом Христом.
"Абгар, сын Аршама, правитель страны, Иисусу Спасителю и благодетелю, явившемуся в стране Иерусалимской, [шлет] привет. Прослышал я о Тебе и о врачевании, творимом руками Твоими без зелья и кореньев. Ибо, как говорят, Ты даешь прозреть слепым и ходить хромым, очищаешь прокаженных, изгоняешь нечистых духов и исцеляешь страждущих также застарелыми болезнями. Ты даже воскрешаешь мертвых. Когда я услышал все это о Тебе, я уверился в своих мыслях в одном из двух: либо ты - Бог, сошедший с небес, и совершаешь это, либо же Ты Сын Божий и творишь это. Поэтому я и пишу к Тебе с мольбой потрудиться прибыть ко мне и излечить от болезни, которой я страдаю. Слышал я также, что иудеи ропщут на Тебя и хотят предать Тебя мучениям; мой город невелик и красив, его хватило бы для нас обоих".
Ответ на это послание был якобы написан апостолом Фомой по указанию самого Господа:
"Блажен, кто верует в Меня, не видавши Меня. Ибо написано обо Мне: видящие Меня не уверуют в Меня, не видящие - уверуют и будут жить. А о том, что ты Мне писал - прийти к тебе, то должно Мне свершить здесь все, для чего Я послан. И когда Я свершу это, Я вознесусь к тому, кто Меня послал. Когда же вознесусь - пришлю одного из здешних моих учеников, дабы он вылечил твои болезни и дал жизнь тебе и присным твоим".
Вместе с письмом, как утверждает предание, Господь вручил посланцам Абгара и платок, которым Он вытер лицо и на котором отпечатался Его лик.
Было это незадолго до распятия Спасителя, и апостол Фома уже после вознесения Его послал в Эдессу апостола Фаддея лечить Абгара и благовествовать слово Господне.
Царь Абгар сразу понял, что Фаддей - это тот, о ком писал Иисус.
- Ты ученик благословенного Иисуса, которого он обещал прислать ко мне сюда, - сказал он. - Можешь ли ты излечить мою болезнь?
- Если уверуешь во Христа Иисуса, Сына Божьего, тебе дастся желание сердца твоего! - ответил Фаддей.
- Я уверовал в Него и в Отца Его! - сказал Абгар. - Когда я услышал, что Он распят, я хотел прийти со своим войском и истребить иудеев, распявших Его, но был остановлен римскими властями.
После этих слов Фаддей возложил руки на царя Абгара и исцелил его, а также и всех других больных и недужных в Эдессе. И уверовали в Эдессе все, и крестились сам Абгар и весь город.
А льняной платок с изображением Христа был богато украшен и выставлен в каменной нише над вратами, чтобы всякий входящий в Эдессу мог поклониться святому образу.
Так прошли десятилетия, и вот один из потомков Абгара впал в идолопоклонство, и чтобы уберечь нерукотворный образ Спасителя, его заложили в каменной нише кирпичом.
Там он и находился, пока в 545 году Эдессу не осадило персидское войско Хосрова. Продолжительная осада заставила жителей задуматься о сдаче города, но Евлалию, епископу Эдессы, было тогда видение.
- Над вратами градскими сокрыт образ нерукотворный Спаса Христа! - объявила ему некая светоносная жена. - Взяв же его, быстро от бед избавишь град сей и народ его.
И действительно, когда Нерукотворный образ был обретен, защитникам города удалось сжечь осадные орудия персов, и Эдесса была спасена.
Интересно, что в 787 году Нерукотворный образ выступал на Седьмом Вселенском соборе как важнейшее свидетельство в пользу иконопочитания...
А в 944 году Эдессу осадило войско императора Романа I Лакапина, и жители города отдали в обмен на мир святой убрус. Нерукотворный образ был тогда торжественно перенесен в Константинополь, а день этот стал общецерковным праздником "Перенесения из Эдессы в Константинополь нерукотворного образа Господа нашего Иисуса Христа".
Чтобы изложить все предания и легенды, связанные с Нерукотворным образом, потребовалось бы объемистое сочинение.
В 1204 году святыня эта была похищена из Константинополя во время разграбления города участниками IV Крестового похода и утеряна. Вновь возродилась она уже на иконах.
На Русь первые иконы Спаса Нерукотворного попали в IX веке. Самый древний образ сохранился на фреске церкви Спаса Нередицы близ Великого Новгорода. Появление его (вторая половина XII века) примерно совпадает с исчезновением изначального Спаса Нерукотворного, и получается, что фреска церкви Спаса Нередицы становится как бы прямой преемницей его.
Спас Нерукотворный стал на Руси одним из самых любимых образов. Именно его писали на знаменах русских полков.
Считается, что изображения Спасителя с бородой клинообразной формы, сходящейся к одному или двум узким концам, оформились в русской иконописной традиции в отдельный иконографический тип, получивший название "Спас Мокрая Брада". По традиции, икона Спас Нерукотворный - первый самостоятельный образ, который доверяют писать иконописцу, прошедшему ученичество.
Некоторые русские иконы Спаса Нерукотворного почитаются как чудотворные. Особенную известность приобрела Вятская икона Спаса Нерукотворного, список с которой был установлен над Спасскими воротами Московского Кремля. Образ Спаса Нерукотворного - едва ли не первая икона, появившаяся и в Санкт-Петербурге.
Образ этот принадлежал Петру I и, по преданию, сопровождал его в походах. Считается, что дочь Петра императрица Елизавета Петровна написала молитву "Господи щедрый и многомилостивый", которая читалась во время молебнов перед образом Нерукотворенного Спаса.
Во имя Спаса Нерукотворенного Образа был освящен в 1763 году собор Зимнего дворца. Первою же в Санкт-Петербурге освятили во имя Спаса Нерукотворенного Образа церковь в доме графа Михаила Головкина еще в 1738 году.
Михаила Гавриловича ожидал тогда блистательный взлет в карьере. В 1740 году правительница Анна Леопольдовна назначила его вице-канцлером и кабинет-министром. Правда, взлет этот длился недолго.
События ночи на 25 ноября 1741 года оборвали блистательную карьеру графа Головкина вместе с другими приближенными Анны Леопольдовны. Михаил Гаврилович был вначале приговорен к смертной казни, а затем отправлен в якутскую ссылку.
Имение графа поступило в казну, и 9 марта 1743 года вышел указ из Придворной конюшенной конторы, согласно которому священнику Андрею Михайлову предписывалось принять "церковь, имевшуюся у бывшего графа Михаила Головкина, со всею при ней церковной утварью и книгами для священного служения при конюшенном дворе".
Полученную церковную утварь разместили в просторном помещении над южными въездными воротами Конюшенного двора, там и начали обустраивать храм Спаса Нерукотворного Образа на Конюшенной площади.
Храм этот непосредственным образом получался связанным с совершенным Елизаветой Петровной дворцовым переворотом, "дщерь Петрова" и обустраивала его как памятник этому великому событию. Она пожаловала на создание и украшение церкви при Конюшенном дворе 1500 рублей, из которых священнику было выдано 200 рублей и "обретающимся при оной церкви служителям по рассуждению".
В результате в ноябре 1746 года было завершено строительство трехъярусного иконостаса, в котором помимо икон Спаса Нерукотворного Образа и святой мученицы Елизаветы находились иконы святого мученика Климента, евангелиста Марка и святого Севастиана. Все эти святые днями памяти были связаны с важнейшими событиями в жизни императрицы Елизаветы Петровны.
Образы апостола Петра и мученицы Екатерины - небесных покровителей родителей императрицы - также были помещены в храме.
23 декабря 1746 года состоялось освящение новой церкви. "Ея императорское Величество поутру в 10-м часу изволила поехать на Конюшенный свой императорский двор для освящения церкви, что на вратах, и на Конюшенном дворе в канцелярии изволила кушать обеденное кушанье с придворными статс-дамами и кавалерами".
Известно, что Елизавета Петровна трижды посещала обустроенную ею церковь. Было это в дни престольного праздника (16 августа) в 1750, 1754 и 1755 годах.
В последующие царствования наши государи и государыни уже не уделяли такого большого внимания храму Спаса Нерукотворного Образа. Хотя императрица Екатерина II и утвердила 25 февраля 1782 года представленный архитектором Джакомо Тромбара проект реконструкции Конюшенного двора, а в 1784 году был произведен косметический - оштукатурили и покрасили стены, заменили оконные рамы и двери - ремонт храма, но 17 мая 1804 года настоятель церкви Спаса Нерукотворного Образа Петр Георгиев уведомил Придворную конюшенную контору, что "балки сверх потолка и переводы под полами и лестницею, в самих тех местах, где утверждены они в стены, местами сгнили", и в церкви стало опасно проводить богослужения...
После длительных обследований, проволочек и раздумий 1 декабря 1816 года был утвержден составленный архитектором Стасовым проект перестройки зданий Конюшенного двора, на который было отпущено 1 394 493 рубля. Создавался этот проект после победы в войне 1812 года, и робкие потуги "дщери Петровой" сделать ее памятником дворцового переворота 25 ноября 1741 года растворились в имперской мощи позднего классицизма.
Церковь Спаса Нерукотворного Образа стала доминирующей частью обращенного к площади фасада Конюшенного двора. Устроенную над проездом лоджию украсили четыре ионические колонны, весь объем храма перекрыл увенчанный крестом купол.
Для утверждения имперской мощи отпущенных средств не хватило, и в 1821 году смета была увеличена еще на 550 942 рубля.
Снаружи под большими нишами разместили барельефы "Входа Господня в Иерусалим" и "Несения Креста", выполненные В.И. Демут-Малиновским.
Внутри церковь имела форму креста. Зал был вытянут с запада на восток и по концам перекрыт полукуполами. На фризе в большом куполе, на карнизах и в арках разместились ангельские головки, жертвенники с лентами и другие лепные орнаменты. Десять ионических колонн поддерживали обращенную к площади арку.
Одной из достопримечательностей храмового убранства стала двухметровая люстра, изготовленная из аппликированной серебром меди. Спроектированная Стасовым специально для Конюшенной церкви, она органически вписалась в ее пространство. Люстра имела 114 шандала, расположенных по краям верхнего кольца, большую среднюю чашу и шесть небольших плоских чаш, висящих на кронштейнах. Составные части ее соединялись богато отделанными цепями. Весила люстра около двух тонн и стоила 20 000 рублей.
1 апреля 1823 года состоялось торжественное освящение церкви.
"Храм сей соединяет в себе огромность со строгою правильностью всех частей, - писал тогда журнал "Отечественные записки". - Сия последняя доказывается не только приятностью для глаз, но тем верным повсюду отголоском пения и вообще служения, который дает несомненное оной свидетельство. Внутренность храма освещается 17 большими окнами, сверх того хоры 11 верхними окнами особо, а алтарь одним в средине своего купола, в котором вставлено желтое стекло, изливающее яркий свет наподобие солнечного сияния. Широкая, правильная колоннада составляет вход и как бы преддверие сего великолепного храма. Выйдя из сей первой части его, взор поражается богатством и красотою иконостаса, образующего полукруглую выпуклость. И если изящество его резьбы, отражающейся как жар на пурпуровом поле, привлечет прежде всего внимание зрителя, то сугубое и продолжительнейшее удивление обратит на себя живопись иконостаса".
Разумеется, выполненная в духе позднего имперского классицизма живопись, украсившая храм, не очень-то соответствовала тому Нерукотворному Спасу, который бережно хранили жители древней Эдессы, которой перевезли греки в Константинополь и который пронесли на своих знаменах русские войска, созидая и защищая разросшуюся в империю страну.
Но именно такой храм Спаса Нерукотворного Образа оказался навечно связан с именем Александра Сергеевича Пушкина, поэтому вглядимся еще раз вместе с автором "Отечественных записок" в росписи, пройдем вместе с ним по освященному храму...
"Северные двери и южные, на коих изображены архангелы Михаил и Гавриил, а над ним восстание Христа Спасителя из гроба и Преображение Господне, писаны профессором Ивановым. Сии четыре образа исполнены своих собственных красот, свойственных кисти г. Иванова, отличающейся, лучше сказать, превосходящей все другие со стороны драпировки одежды, легкости и прозрачности облаков.
Весьма сожалительно, что шесть живописных произведений г. Брюллова, украшающих верх иконостаса, по малости их, не довольно заметны. Но зато прочие более видные труды г. Брюллова, коими расписана церковь кругом по фризу, представляются во всем своем блеске и привлекают всеобщую дань похвалы. Барельефы сии писаны в роде бистры и представляют, начиная от алтаря, моление Спасителя в Гефсиманском саду, другие дела и страдания Божественного Подвижника, семь Таинств христианских и прочие священные предметы; под каждым из них означены тексты Евангелистов и Апостолов, из коих заимствованы те предметы.
Наконец, четыре Евангелиста, написанные на парусных сводах под большим куполом, и живопись другого купола, что в алтаре, суть работы академика Безсонова. Последний изображает небеса, населенные Ангелами и Херувимами столь лестными и живыми, что глаза зрителя обманываются. И искусство художника является во всем своем торжестве!
Некоторые из присутствовавших на освящении особ сделали замечание, что сияние над Царскими вратами огромно, тяжело. Мы, напротив, думаем, что и в сем архитектор руководствовался мыслию счастливою, приличною. Кажется, ему хотелось заставить входящего в количественный храм сей обратить главное внимание на многозначительное слово "Иегова" (Бог), от Коего, как от начала всего сущего и от Источника света, распространяется лучезарное, обширнейшее сияние славы...
Как образ храмового праздника, так и многие другие иконы освещаются кристальными лампами в серебряных оправах. Одним словом, богатство и чистый вкус встречаются на каждом шагу в здешнем храме, начиная от драгоценной ризницы, одежд престола, жертвенника и аналоев, от церковных и священных утварей до основных частей престола и жертвенника, кои сделаны из кипарисного дерева, до цвета мраморных колонн, кои поддерживают двои хоры, делающие великое удобство в помещении богомольцев.
Широкая, прекрасная лестница ведет в церковь с главной площади. В нынешний раз, для блеска торжества по обеим сторонам ее расставлены были люди, принадлежащие к Придворной конюшенной команде в полной ливрее; в преддверии же находились они все по частям при своих штаб- и обер-офицерах.
По совершении освящения храма и Божественной литургии присутствовавшие в церкви почетные особы приглашены были шталмейстером князем В. В. Долгоруковым в особую залу к богатому завтраку, после чего поданы были к крыльцу придворные линеи и на них провезены все гости сквозь новые конюшни"...
Пушкин для России не только великий поэт. "Пушкин есть явление чрезвычайное и, может быть, единственное явление русского духа..." - говорил Н. В. Гоголь.
Чудесным образом Пушкину удалось соединить в своем творчестве высочайшую европейскую культуру с ее культом самоценности человеческой личности, и русскую, возведенную на фундаменте православия духовность, казалось бы, безвозвратно утраченную Россией после петровских реформ. Исторически в поэзии Пушкина соединяются культура дворянская и культура народная, Святая Русь и Россия, выстроенная Петром и его преемниками.
"Пушкин первый своим глубоко прозорливым и гениальным умом и чисто русским сердцем своим отыскал и отметил главнейшее и болезненное явление нашего интеллигентного, исторически оторванного от почвы общества, возвысившегося над народом, - говорил Ф. М. Достоевский. - Он отметил и выпукло поставил перед нами отрицательный тип наш, человека, беспокоящегося и не примиряющегося, в родную почву и в родные силы ее не верующего... Он первый (именно первый, а до него никто) дал нам художественные типы красоты русской, вышедшей прямо из духа русского, обретавшийся в народной правде, в почве нашей, и им в ней отысканные".
К перечню созданных Пушкиным художественных типов красоты русской, которые приводит Достоевский, в первую очередь необходимо добавить и образ героя лирических стихов поэта, который как "тип красоты русской" до сих пор, невзирая на обилие исследований, не изучен.
Стараниями либеральной и революционно-демократической критики Пушкин объявлен законченным атеистом, декабристом и вольнодумцем. В подтверждение приводятся пушкинские тексты, но при этом упускается тот существенный момент, что атеизм и даже декабризм, с которым Пушкина связывали личные, дружеские отношения, всегда оставались для Пушкина лишь материалом, из которого воздвигались совершенно не отвечающие задачам этой идеологии произведения. Гоголь говорил, что Пушкин "видел всякий высокий предмет в его законном соприкосновении с верховным источником лиризма - Богом".
Достоевский, завершая знаменитую речь, сказал удивительные слова: "Жил бы Пушкин долее, так и между нами было бы, может быть, меньше недоразумений и споров, чем видим теперь". Мысль очень глубокая и точная. Она справедлива не только для лета 1880 года, когда была высказана, но и для наших дней начала третьего тысячелетия.
Вот только в отличие от Достоевского мы уже не можем сказать, что Пушкин "бесспорно унес с собою в гроб некоторую великую тайну". Сейчас, когда опубликован весь Пушкин, мы видим то тут, то там заботливо и мудро расставленные вешки, ориентируясь по которым если и не постигаем саму тайну Пушкина, то видим, на отвержении каких усердно вдалбливаемых в наши головы лжеистин строится наполненный горним светом мир пушкинской поэзии.
Такие вешки находим мы и в беглом упоминании в письме к Чаадаеву - дескать, "русское духовенство до Феофана было достойно уважения: оно никогда не осквернило себя мерзостями папства и, конечно, не вызвало бы реформации в минуту, когда человечество нуждалось в единстве", - и в записи остроумного, на французском языке разговора с великим князем.
"Вы истинный член вашей семьи... - сказал Пушкин, - tоus les Romanof sond revolutionnaires et niveleurs41".
Подобных знаков, расставленных на пушкинских страницах, достаточно много, и мы останавливаемся на этих потому только, что именно они важны для дальнейшего повествования.
Феофан Прокопович из письма к Чаадаеву - видный деятель Петровской эпохи. Мы уже рассказывали о его Духовном регламенте, легшем в основание учиненной Петром реформы вусской православной церкви. Отменой патриаршества - а заодно, по сути дела, и тайны исповеди - была сделана попытка подорвать саму основу, на которой стояла православная Русь.
Столь же существенно и замечание Пушкина по поводу революционности первых Романовых. Оно подчеркивает особую роль Николая I в прекращении этой самой революционности...
Отношения Николая I и Пушкина в нашем рассказе обойти невозможно.
Как государственный деятель Николай I пытался исполнить в управлении страной ту же роль, что удалось исполнить Пушкину в литературе. Не всегда осознанно, но достаточно последовательно Николай I пытался соединить империю с допетровской Россией, выправить разлом, образовавшийся в общественном устройстве в результате петровских реформ.
Первым из Романовых Николай предпринял действенные шаги к возрождению православия в его прежнем для России значении, первым начал ограничивать своеволие и себя как монарха, и своих подданных. Пушкин был посвящен в эти замыслы монарха и, как это видно из многочисленных воспоминаний, вполне сочувствовал им.
Вообще, сама первая встреча царя с поэтом, та долгая беседа в Чудовом монастыре, что состоялась после возвращения Пушкина из ссылки, произвела глубокое впечатление ("...Нынче говорил с умнейшим человеком в России...") на императора. Еще более сильное впечатление произвела она на Пушкина. Встреча эта ознаменовала начало нового этапа его жизни, на котором мы видим зрелого, полностью освободившегося от юношеских мечтаний и заблуждений поэта.
Естественно, что приобретенное расположение государя породило немало завистников и врагов, число их увеличилось, когда стало понятно, что Пушкин окончательно порвал с вольтерьянскими и масонскими идеями. Клевета, сплетни, доносы обрушивались на Пушкина. И это не странно, а закономерно, что люди, преследовавшие Пушкина, пытавшиемя очернить его в глазах государя, противились изо всех сил и осуществлению замыслов самого Николая I.
Разумеется, неправильно говорить об идеальном совпадении позиций царя и поэта, об отсутствии разногласий.
"Строй политических идей даже зрелого Пушкина, - отметил Петр Струве, - был во многом непохож на политическое мировоззрение Николая, но тем значительнее выступает непререкаемая взаимная личная связь между ними, основанная одинаково и на их человеческих чувствах и на их государственном смысле. Они оба любили Россию и ценили ее исторический образ".
Возникновению недомолвок, недоумений немало способствовали преследователи Пушкина, "жадною толпой стоящие у трона" и одинаково враждебные - подчеркнем это еще раз! - и самому Николаю I.
И все же духовная связь остается.
"Я перестал сердиться (на государя - Н. К.), - писал 16 июня 1834 года жене Пушкин, - потому что он не виноват в свинстве его окружающих"...
"Знаю лично Пушкина, - говорил Николай I, - я его слову верю".
Такими же - пролетающими высоко над объятой бесовским возбуждением толпой - оказались и слова последнего, заочного диалога царя и поэта:
"Прошу тебя исполнить последний долг христианина"...
"Мне жаль умереть... Был бы весь его"...
В 1830 году А.С. Пушкин написал стихотворение "Бесы".
Хоть убей, следа не видно;
Сбились мы. Что делать нам!
В поле бес вас водит, видно,
Да кружит по сторонам...
Это слова ямщика. Ямщик первым обращает внимание героя стихотворения на неладность происходящего. Первым истолковывает он и смысл происходящего, и только тогда спадает пелена с глаз героя и уже сам он видит причину невольного страха, охватившего его:
Вижу: духи собралися
Средь белеющих равнин.
Бесконечны, безобразны,
В мутной месяца игре
Закружились бесы разны,
Будто листья в ноябре...
Хотя по пушкинскому календарю - "Октябрь уж наступил - уж роща отряхает // Последние листы с нагих своих ветвей..." - время кружения листьев наступает ранее ноября, у нас не было бы никаких оснований выискивать дополнительный смысл в сравнении, если бы речь в стихотворении шла о явлении видимого, дневного мира. Но поскольку бесы и есть бесы, и материализация их происходит лишь в человеческих поступках и отношениях, духовное зрение человека, осязающего бесовщину, расширяется и захватывает в себя образы как нынешней, так и будущей жизни. При этом - естественно! - сам человек этого не осознает, настолько смутны эти образы...
Однако, если мы рискнем и все же соотнесем образы "Бесов", написанных в 1830 году, с событиями ноября 1836 года, то помимо разосланных в ноябре анонимных листов с гнусным пасквилем на Наталью Николаевну Пушкину и самого Александра Сергеевича Пушкина, мы обнаружим и другие странные совпадения.
Сколько их! куда их гонят?
Что так жалобно поют?
Домового ли хоронят,
Ведьму ль замуж выдают?
Екатерина Николаевна Гончарова, вышедшая замуж за Дантеса, разумеется, не была ведьмой, как не был домовым и сам Александр Сергеевич Пушкин, но ведь не о домовом или ведьме открывшееся видение, а о мельтешении свивающейся в метельные столпы бесовщины...
Опять же, если и рискованно наше сопоставление прозрения героя стихотворения "Бесы" с событиями последней пушкинской зимы, то еще рискованнее рассматривать его просто как путевую заметку, как описание некоего случая, приключившегося в дороге.
Мчатся тучи, вьются тучи;
Невидимкою луна
Освещает снег летучий;
Мутно небо, ночь мутна.
Мчатся бесы рой за роем
В беспредельной вышине,
Визгом жалобным и воем
Надрывая сердце мне...
Все смутно и неявно в открывшемся сбившемуся с дороги герою стихотворения видении, кроме того, что предстоит испытать ему самому...
Как писал Николай Скатов в статье "Пал, оклеветанный молвой", события последних месяцев жизни Пушкина уже мало зависели и от его воли, и от воли участвовавших в них лиц, мутным сделалось вдруг небо.
Притязания Дантеса на новом витке возобновились через много месяцев, а именно, уже осенью 1836 года. За это время Наталья Николаевна совершенно удалилась от света и благополучно - в мае - родила дочь, Пушкин благополучно и, как никогда, успешно работал, а Дантес благополучно преуспел в "ловле счастья и чинов", очень упрочив свое положение, так как стал "законным" сыном "так называемого" отца. Это тоже подогревало уверенность и во всех отношениях прибавляло гонора и амбиций.
К тому же притязания эти становились все более наглыми, так как все более вписывались в общую кампанию лжи и травли, которая, нарастая, велась против Пушкина - поэта, историка, журналиста, государственного деятеля, центрального явления русской национальной жизни.
П. А. Вяземский недаром, хотя и запоздало, говорил о жутком заговоре, об адских сетях и кознях. Над изготовлением густого, все время помешиваемого варева, где были и сплетни, и анонимки, и спровоцированные свидания, трудились опытные повара высшей квалификации. Собственно, Дантес там был всего лишь способным поваренком. Острых приправ и специй, конечно, не жалели. Да и кухня была обширной. Уж где Геккерны нашли поддержку, сочувствие и содействие - так это у Нессельроде. Сама Мария Дмитриевна был агентом, и ходатаем, и доверенным, и поверенным. Если можно говорить, а это показали все дальнейшие события, об антирусской политике "австрийского министра русских иностранных дел", то ее объектом так или иначе, рано или поздно, но неизбежно должна была стать главная опора русской национальной жизни - Пушкин.
Именно в семье увидели возможность ударить безошибочно, точно и больно.
"Супружеское счастье и согласие, - сказал сразу после гибели Пушкина Вяземский, - было целью развратнейших и коварнейших покушений... чтобы опозорить Пушкиных".
Что касается Натальи Николаевны, то, видимо, полагали, что здесь следовало, прежде всего, во что бы то ни стало в ответ на притязания "любовника" добиться "взаимности". Началось подлинное преследование жены Пушкина с уговорами, угрозами и, наконец, прямым шантажом. Унизить и растоптать ее, чтобы превратить в посмешище самого Пушкина: сделать рогоносцем и ославить.
В ход пошло все.
Описывая кончину Пушкина, мы рассказали о том, что происходило в кабинете, где лежал умирающий. Между тем эти главные и прикровенные события как раз и оставались невидимыми. На глазах происходило нечто невообразимое.
"С утра 28-го числа, - писал Жуковский, - в которое разнеслась по городу весть, что Пушкин умирает, передняя была полна приходящих... Число их сделалось наконец так велико, что двери прихожей (которая была подле кабинета, где лежал умирающий) беспрестанно отворялась и затворялась; это беспокоило страждущего; мы придумали запереть дверь из прихожей в сени, задвинули ее залавком и отворили другую, узенькую, прямо с лестницы в буфет, а гостиную от столовой отгородили ширмами... С этой минуты буфет был забит народом".
На следующее утро напор публики возрос до такой степени, что Данзас вынужден был обратиться в Преображенский полк с просьбою выставить у крыльца часовых. Толпа народа забила всю набережную Мойки перед входом, и трудно было пробиться в квартиру.
В учебниках литературы стечение петербуржцев к дому умирающего поэта принято трактовать как изъявление народной любви. Нет сомнения, что большинство петербуржцев привели на Мойку любовь к Пушкину, беспокойство и тревога за любимого поэта, но все эти весьма похвальные чувства при смешении с толпой превращались в противоположное любви и состраданию любопытство, жажду каких-либо событий, смутное стремление протестовать.
П. И. Бартенев писал, что граф Строганов, приехав к Пушкиным, увидел там "такие разбойнические лица и такую сволочь, что предупредил отца своего не ездить туда". Впечатление Строганова, разумеется, излишне категорично, но, с другой стороны, ни в чьих записках не найдем мы указания, что Пушкин испытывал хоть какое-то утешение от столь массового праздного и назойливого любопытства толпы.
Да и странно, противоестественно, если бы было иначе.
Границу между собой и толпою, жаждущей от поэта, чтобы он говорил на ее языке, на уровне ее понимания, Пушкин всегда проводил четко и решительно:
Подите прочь - какое дело
Поэту мирному до вас!
В разврате каменейте смело,
Не оживит вас лиры глас!..
Не для житейского волненья.
Не для корысти, не для битв,
Мы рождены для вдохновенья,
Для звуков сладких и молитв.
Тем более, никакого дела до толпы не могло быть у Пушкина сейчас, когда душа его готовилась предстать у вечности в вратах. Все тайное и сокровенное, что происходило в эти минуты с Пушкиным, было бесконечно далеко от теснящихся на Мойке людей.
Мы уже говорили об искушениях, которым подвергался в последние часы жизни - после исповеди и после причастия! - Пушкин.
Преданный Данзас предложил Пушкину себя в качестве мстителя Геккернам.
- Требую, - отвечал Пушкин, - чтобы ты не мстил за мою смерть; прощаю ему и хочу умереть христианином.
Было искушение избавиться от нестерпимой боли выстрелом из пистолета. Но и этого несчастья, теперь уже с помощью Данзаса, удалось избежать...
Мы говорим только о явных, документально зафиксированных искушениях, которым подвергался Пушкин в последние часы жизни. И вот - странное дело! - по мере того как отвергал Пушкин все предлагаемые ему образы искушений, необыкновенно возрастало волнение окружающих.
Забаррикадированная дверь из прихожей в сени - символ.
Все труднее становится сдерживать нашествие... Странные, непривычные черты начинают проступать и в близких людях.
"Все население Петербурга, и в особенности чернь и мужичье, волнуясь, как в конвульсиях, страстно жаждало отомстить Дантесу. Никто - от мала до велика - не желал согласиться, что Дантес не был убийцей. Хотели расправиться даже с хирургами, которые лечили Пушкина, доказывая, что тут заговор и измена, что один иностранец ранил Пушкина, а другим иностранцам поручили его лечить", - свидетельствовал доктор С. Моравский.
В этом свидетельстве тоже присутствует излишняя категоричность, но настроение толпы передано верно.
Общее волнение нарастало конвульсивно и непредсказуемо, грозя вот-вот перевалить через критическую точку. Волнение, путаница, растерянность и бестолковщина нахлестывали друг на друга, бесконечно усиливаясь порою и приобретая самые жуткие очертания.
Тело Пушкина решено было перенести в храм Спаса Нерукотворного Образа не днем, а в полночь...
"После смерти Пушкина, - писал Вяземский, - я находился при гробе его почти постоянно до выноса тела в церковь, что в здании Конюшенного ведомства. Вынос тела был совершен ночью, в присутствии родных Н. Н. Пушкиной, графа Строганова и его жены, Жуковского, Тургенева, графа Вельегорского, Аркадия Россети, офицера Генерального штаба Скалона и семейств Карамзиной и князя Вяземского. Вне этого списка пробрался по льду в квартиру Пушкина отставной офицер путей сообщения Веревкин, имевший по объяснению А. О. Россети, какие-то отношения к покойному. Никто из посторонних не допускался. На просьбы А. Н. Муравьева и старой приятельницы покойника графини Бобринской (жены графа Павла Бобринского), переданные мною графу Строганову, мне поручено было сообщить им, что никаких исключений не допускается. Начальник штаба корпуса жандармов Дубельт в сопровождении около двадцати штаб- и обер-офицеров присутствовал при выносе. По соседним дворам были расставлены пикеты. Развернутые вооруженные силы вовсе не соответствовали малочисленным и крайне смирным друзьям Пушкина, собравшимся на вынос тела".
В храм на отпевание пускали только по билетам. Присутствовал весь дипломатический корпус, многие сановники. Служили архимандрит и шесть священников. Однако и тут не обошлось без конфузов - у князя Мещерского в давке разорвали фрак.
Кстати сказать, Александр Иванович Тургенев, сообщивший эту подробность в день отпевания в письме А. И. Нефедьевой, за несколько дней пути - он сопровождал тело Пушкина в Святогорский монастырь - успел переосмыслить ее и в Тригорском рассказывал Осиповым, что все полы сюртука Пушкина были разорваны в лоскутки, и покойник оказался "лежащим чуть не в куртке".
После отпевания Крылов, Вяземский, Жуковский и другие литераторы подняли гроб и понесли его в склеп, расположенный внутри двора.
Со стороны это выглядело так:
"Долго ждали мы окончания церковной службы; наконец на паперти стали появляться лица в полной мундирной форме; военных было немного, но большое число придворных... В черных фраках были только лакеи, следовавшие перед гробом... Гроб вынесен был на улицу посреди пестрой толпы мундиров и салопов... Притом все это мелькнуло перед нами только на один миг. С улицы гроб тотчас же вынесен был в расположенные рядом с церковью ворота в Конюшенный двор, где находился заупокойный подвал".
Пушкин уже скрылся в вратах вечности, а возле тела его все еще продолжалось какое-то беснование. Резали у покойного волосы, вкладывали перчатки в гроб...
"А дамы, - писала в своих воспоминаниях М.Ф. Каменская, - так даже ночевали в склепе, и самой ярой из них оказалась тетушка моя, Аграфена Федоровна Закревская42. Сидя около гроба в мягком кресле и обливаясь горючими слезами, она знакомила ночевавших с нею в склепе барынь с особенными интимными чертами характера дорогого ей человека. Поведала, что Пушкин был в нее влюблен без памяти, что он, ревнуя ее за то, что она занималась с кем-то больше, чем с ним, разозлился на нее и впустил ей в руку свои длинные ногти так глубоко, что показалась кровь. И тетка с гордостью показывала любопытным барыням повыше кисти видные еще следы глубоких царапин"...
И тут, как и в воспоминаниях А. И. Тургенева о разорванном фраке, не так уж и важна точность деталей. Неважно, рассказывала ли Закревская над гробом именно эту историю или какую-то другую. Важно, что склеп храма Спаса Нерукотворного Образа превратился в эти дни в некий клуб, где бурлили над гробом Пушкина в отчаянном возбуждении неутоленные страсти и воспаленные самолюбия... И тем сильнее клубились они, что человек, на которого должны были обрушиться они, уже недоступен был им.
Среди многочисленных документов, связанных с похоронами Пушкина, кажется, только один стоит как бы в стороне от неприлично оживленной скорбной толкотни:
"1. Заплатить долги.
2. Заложенное имение отца очистить от долга.
3. Вдове пенсион и дочери по замужество.
4. Сыновей в пажи и по 1500 р. на воспитание каждого по вступление на службу.
5. Сочинение издать на казенный счет в пользу вдовы и детей.
6. Единовременно 10 т.
Император Николай".
Вроде и намека нет на живое чувство в намеренно суховатом перечне, но почему-то боли от невосполнимой потери, живого сострадания семье Пушкина здесь больше, чем в самых прочувствованных соболезнованиях. Создается ощущение, словно в недоступной высоте звучит голос императора, но уже некому откликнуться на него...
Пушкин завещал похоронить себя в Святогорском монастыре, где было приобретено им место. И вот, наконец, готово было все, чтобы отправиться в неблизкий путь.
"3 февраля в 10 часов вечера, - писал Жуковский, - собрались мы в последний раз к тому, что еще для нас оставалось от Пушкина; отпели последнюю панихиду; ящик с гробом поставили на сани, сани тронулись; при свете месяца несколько времени я следовал за ними; скоро они поворотили за угол дома; и все, что было земной Пушкин, навсегда пропало из глаз моих"...
В последний год жизни Пушкин написал знаменитое стихотворение, в котором, давая оценку своего творчества, подытоживая пройденный путь, окончательно определил и отношение к атеизму:
"Веленью Божию, о Муза, будь послушна,
Обиды не страшась, не требуя венца,
Хвалу и клевету приемли равнодушно,
И не оспаривай глупца".
А начинается это стихотворение 1836 года строкою: "Я памятник себе воздвиг нерукотворный". Совпадение с названием храма, в котором вскоре будут его отпевать, - Спаса Нерукотворенного Образа, случайное, но, как и все случайные совпадения у Пушкина, наполнено весьма глубоким и отнюдь не случайным смыслом.
Если же соотнести содержание третьей и четвертой строф с тем, что происходило на Конюшенной площади 1 февраля 1837 года, то обнаружатся и другие разительные совпадения, переходящие в некоторых воспоминаниях почти в цитаты из стихотворения.
Опять же, и Александрийский столп, выше которого возносится своей главою нерукотворный памятник, оказывается - он рядом с Конюшенной площадью! - еще и довольно точной географической координатой события.
Все эти случайные совпадения обретают свою пророческую неслучайность, совмещаясь со "случайным" выбором священника для исповеди и последнего причастия, "случайным", продиктованным волею обстоятельств назначением храма для отпевания... И понятно, что происходить подобные "случайности" могут только в мире, где само вдохновение поэта подчинено Божией воле.
Рассказывая о духовных прозрениях Пушкина и о его прощании с земной жизнью, надо сказать, что и дальнейшая судьба храма во имя Спаса Нерукотворного Образа на Конюшенной площади чудесным образом связана с поэтом гораздо глубже, чем представляется рационалистическому сознанию.
23 января 1918 года вышел печально-знаменитый декрет "Об отделении церкви от государства и школы от церкви". Положения этого декрета относительно храма Спаса Нерукотворного Образа на Конюшенной площади были конкретизированы в циркулярах городских властей. В постановлении Совета комиссаров союза коммун Северной области, принятом 7 августа 1918 года, было указано, что все домовые церкви, "существующие при учено-учебных и воспитательных заведениях всех степеней, а также при всех правительственных учреждениях подлежат ликвидации в срочном порядке к 10 августа его года". В течение трех дней должно было прекратиться существование и храма Спаса Нерукотворного Образа.
Пытаясь спасти его, протоиерей Федор Знаменский раздобыл 16 августа 1918 года охранную грамоту: "Настоящее удостоверение выдано в том, что церковь Спаса Нерукотворного Образа на Конюшенной площади, как представляющая художественноисторическую ценность, находится под охраною Коллегии по делам музеев и по охране памятников искусства и старины, и без ведома действующей по поручению Коллегии художественной комиссии по охране и регистрации памятников искусства и старины в отношении означенной церкви не могут быть приняты никакие действия по осуществлению декрета о ликвидации домовых церквей".
2 ноября 1918 года Федору Знаменскому было выдано свидетельство, в котором подчеркивалось, что церковь Спаса Нерукотворного Образа "как имеющая в целом выдающееся художественноисторическое значение, находится под особой охраной правительства, состоит в ведении Отдела по делам музеев и охране памятников искусства и старины Комиссариата народного просвещения, не может быть видоизменяема и перестраиваема и подлежит хранению в полной неприкосновенности".
Удалось отстоять тогда не только церковь, но и те две комнаты, в которых жил сам Федор Знаменский. Они были оставлены ему как человеку, несущему службу по охране, уборке и содержании в чистоте церкви.
Так в изначальной чистоте и духовной полноте и содержал храм Спаса Нерукотворного Образа отец Федор в первые годы советской власти. Священнического стажа было у него тогда четверть века. Если приплюсовать к этим годам деятельность отца и деда, получалось 130 лет семейного священства...
Начинал отец Федор свое пастырское служение в Морском госпитале, вблизи святого праведного Иоанна Кронштадтского, потом он служил корабельным священником на крейсерах "Светлана" и "Князь Пожарский", а 13 ноября 1906 года его назначили на Императорскую Яхту "Штандарт".
Сохранилось довольно много фотографий, запечатлевших отца Федора с императором Николаем I и членами его семьи. Вот он смотрит на играющего в песке царевича Алексея.
А вот фотография, сделанная среди валунов на берегу финского залива. Впереди храбро идет царевич Алексей, следом за ним матрос Деревянко и государь-император Николай II. Тут же и священник, отец Федор.
Но еще интереснее фотография, которую показал мне нынешний настоятель храма протоиерей Константин Смирнов: судовой священник Федор Иванович Знаменский запечатлен на ней в строю морских офицеров. Он склонился в поклоне и целует руку императрицы.
Почему фотограф запечатлел именно этот момент встречи ее величества на борту императорской яхты "Штандарт"? Право же, склонившийся перед дамой морской офицер выглядел бы гораздо уместнее и красивее, а священник выглядит в этом положении несколько карикатурно. Или, может быть, именно этой полуфельетонной "живинки" и добивался неведомый нам фотограф?
Может быть...
Только мы, смотрящие на эту фотографию из другого тысячелетия, видим, что не просто перед дамой склонился в поклоне священник Федор Знаменский, не просто у императрицы целует он руку, а у святой, прославленной всей русской православной церковью.
И сразу, прямо на глазах, рассеивается фельетонный налет, и в жанровой фотографии, выполненной в лучших традициях передвижнического обличения, проступают очертания иконы.
9 декабря 1909 года Федор Иванович Знаменский был назначен священником к церкви Спаса Нерукотворного Образа, что при придворной Конюшенной части. Авторитет отца Федора у прихожан был чрезвычайно высок.
Любопытное свидетельство этому нашел ведущий архивист ГКУ Дмитрий Малануха, рассказавший, что, уезжая за границу, княгиня Мария Павловна Абамелек-Лазарева, урожденная Демидова княжна Сан-Донато, передала на хранение своему духовному отцу Феодору Знаменскому завещание покойного мужа - шталмейстера императорского двора князя Семена Семеновича.
"По завещанию Абамелек-Лазарев передавал виллу в Риме и доходы от заграничных ценных бумаг в пожизненное пользование своей жене, после же смерти ее вилла должна была быть передана Академии художеств, а доходы от капиталов - на устройство медико-санитарных пунктов.
Протоиерей Феодор сохранил нотариально заверенное завещание и, благодаря этому, советское правительство в 1947 году (еще при жизни княгини Марии Павловны) смогло вернуть заграничный объект недвижимости в российскую собственность. Правда, не в распоряжение Академии художеств или Академии наук, как предусматривало завещание, а для собственного посольства. В настоящее время вилла "Абамелек" - красивейшее здание в Риме - является резиденцией российского посла в Италии"43.
Перелистываешь сейчас собранные прихожанами документы, что связаны с отцом Федором, и все время мелькают имена святителя патриарха Тихона, священномученика митрополита Вениамина, священников и прихожан, чьи фамилии знакомы по громким процессам двадцатых годов...
"Вечером пошел в церковь на Конюшенную, куда привезли чудотворную икону святителя Николая из Колпина. Была всенощная, акафист святителю и общая исповедь. Помолился и я: да защитит мой патрон моих тюремных сидельцев", - записал в своем дневнике 7 августа 1921 года удрученный горем профессор уголовного права, бывший сенатор и член Государственной думы Таганцев, сына которого расстреляли вместе с поэтом Николаем Степановичем Гумилевым.
Через потопные волны человеческого горя надобно было вести корабль своей приходской общины бывшему корабельному священнику Федору Знаменскому. И он и вел его...
"Протоиерей Ф. Знаменский - достойный носитель пастырского долга, - писал в 1921 году, адресуясь к святителю, патриарху Московскому и Всея России Тихону, непосредственный начальник о. Федора протопресвитер Александр Дернов. - Он сплотил прихожан вверенного ему храма в тесную приходскую семью; он охранил самый храм и прилегающие помещения, он сумел сберечь весь прежний истовый порядок и благолепие богослужений, он сумел спасти и сберечь церковное имущество закрытых соседних церквей... Но не в этой только стороне видит о. Знаменский главную свою задачу, а и в наставлении, укреплении прихожан в доброй христианской жизни, он учит и наставляет их в деле спасения своею проповедью и подвигом личного примера... От его личных трудов, по собственному признанию прихожан, они учились жить и работать не на показ, а для Бога".
От личных трудов отца Федора Знаменского учились его прихожане жить и работать не на показ, а для Бога. Происходило это в 1921 году, как раз накануне страшных испытаний, которые большевистская власть обрушила на Русскую Православную Церковь.
В страшные мартовские дни 1922 года, когда из-за устроенного большевиками голода умирали сотни тысяч русских крестьян, написал Ленин свое печально знаменитое письмо:
"Товарищу Молотову для членов Политбюро. Строго секретно.
Происшествие в Шуе должно быть поставлено в связь с тем сообщением... о подготавливающемся черносотенцами в Питере сопротивлении Декрету об изъятии церковных ценностей...
Именно теперь и только теперь, когда в голодных местах едят людей и на дорогах валяются сотни, если не тысячи, трупов, мы можем (и поэтому должны) провести изъятие церковных ценностей с самой бешеной и беспощадной энергией, не останавливаясь перед подавлением какого угодно сопротивления. Именно теперь и только теперь громадное большинство крестьянской массы будет либо за нас, либо, во всяком случае, будет не в состоянии поддержать сколько-нибудь решительно ту горстку черносотенного духовенства и реакционного городского мещанства, которые могут и хотят испытать политику насильственного сопротивления советскому декрету...
Поэтому я прихожу к безусловному выводу, что мы должны именно теперь дать самое решительное и беспощадное сражение черносотенному духовенству и подавить его сопротивление с такой жестокостью, чтобы они не забыли этого в течение нескольких десятилетий.
Изъятие ценностей, в особенности самых богатых лавр, монастырей и церквей, должно быть произведено с беспощадной решительностью, безусловно ни перед чем не останавливаясь и в самый кратчайший срок. Чем большее число представителей реакционной буржуазии и реакционного духовенства удастся нам по этому поводу расстрелять, тем лучше"...
И вот, 20 марта на заседании Политбюро в Москве, был принят пакет директив, подготовленных Троцким: "В Москве к изъятию приступить не позже 31 марта. Полагаю, что в Петрограде можно было бы установить тот же приблизительно срок по согласованию с т. Зиновьевым, ни в коем случае не форсируя слишком кампанию и не прибегая к применению силы, пока политически и организационно не вся операция обеспечена целиком".
И в тот же самый день в Петрограде под председательством Зиновьева Петросовет принял резолюцию: "Приверженцы митрополита Вениамина пытались мобилизовать против голодающих часть купцов и спекулянтов Сенного рынка".
Такого не может быть!
Это же чудо управленческой оперативности. Еще вчера только набросил Ленин свой дьявольский план наступления на Церковь, а уже сегодня Троцкий утвердил на Политбюро пакет директив по этому плану. И уже сегодня Зиновьев в Петрограде конкретизирует эти директивы для города.
Никакого рационального объяснения этому чуду не найти, и приходится думать о некоей мистической связи, существовавшей в сообществе Ленин - Троцкий - Зиновьев. Это и не сообщество отдельных лиц, а как бы единый организм. Все части этой чудовищной "лентрозины", даже и разобщенные в пространстве, живут и действуют в едином, точно скоординированном ритме.
Храм Спаса Нерукотворного Образ, как и другие православные храмы нашего города, оказался в безжалостных когтях этого чудовища. Хотя православная и научная общественность проявила героические усилия, чтобы спасти храм от разграбления, председатель Комиссии по изъятию церковных ценностей И. П. Бакаев "предписал произвести изъятие из церкви не только всех материально ценных предметов", но и двух образов.
Вместо музейной описи изъятых ценностей сотрудники товарища Бакаева указали, что изъяли из Спасо-Конюшенной церкви 3 пуда 26 фунтов 14 золотников серебра и 8 фунтов 6 золотников другого металла.
В этот трудный момент борьбы за храм Спаса Нерукотворного Образа на помощь отцу Федору Знаменскому и его прихожанам пришел сам... Александр Сергеевич Пушкин.
Стремясь спасти от разорения Спасо-Конюшенную церковь, Академия наук 11 мая направила во ВЦИК ходатайство о передаче храма в его "полном первоначальном виде" (как памятного места отпевания А. С. Пушкина) в ведение Пушкинского дома.
В ответ из Кремля 21 мая 1922 года пришла правительственная телеграмма, которую подписал М. И. Калинин: "Предметы музейного значения из Конюшенной церкви передать на хранение в Пушкинский дом при Академии наук, а церковь в ведение Пушкинского дома".
В результате петроградским властям пришлось отказаться от планов немедленной ликвидации храма Спаса Нерукотворного Образа, и более того, вернуть предметы музейного значения, вывезенные из Конюшенной церкви44.
В конце 1922 года богослужения в храме возобновились.
Как можно судить по свидетельствам современников, отец Федор Знаменский не ограничивал свою деятельность исключительно стенами церкви.
"... Из Колпина привозилась раз пять чудотворная икона, с которой гражданин Знаменский обходил по квартирам... Гражданин Знаменский у себя на квартире часто служил для посторонних молебны, крестил, обручал новобрачных, исповедовал", - показывала потом на процессе Анна Строд.
В 1923 году храм мог отметить столетие своего освящения, но 18 мая все здание бывших конюшен было передано особому отряду конной милиции, и милиционерам потребовалось помещение для клуба...
Придравшись к тому, что в храме надо было ремонтировать крышу, а не у общины, ни у Пушкинского дома средств на это не нашлось, власти на основании циркуляра Петрогубисполкома от 12 октября 1922 года45приняли решение закрыть храм и передать его конной милиции для устройства в нем клуба.
И тут уже - шел 1923 год! - даже имя Пушкина не способно было защитить храм Спаса Нерукотворенного Образа.
25 мая 1923 года в Петрогубисполком пришло письмо из Пушкинского дома, подписанное Борисом Львовичем Модзалевским46.
"В Петрограде, на Конюшенной площади, находится приходская церковь Спаса Нерукотворенного. Построенная в начале прошлого века архитектором Стасовым и заключающая в себе имущество исключительно художественно-исторической ценности, она во время революции была взята под охрану Комиссариата народного просвещения, а затем зарегистрирована, взята на учет и под охрану Отдела охраны памятников старины и искусства. В 1922 году эта церковь, как исторический памятник, связанный с именем великого поэта Пушкина и композитора Глинки, была передана ВЦИКом со всем ее имуществом, в ведение Пушкинского дома при Российской Академии наук. Пушкинский дом, приняв церковь, немедленно назначил для охраны ее и всего заключающегося в ней имущества гражданина Федора Ивановича Знаменского. В виду же выраженной прихожанами и общиной церкви готовности взять на себя все расходы по содержанию церкви в чистоте и исправности...
Ныне хранитель означенной церкви гражданин Федор Иванович Знаменский сообщил Пушкинскому дому о том, что 19-го сего мая состоялось постановление Петрогубисполкома о закрытии и ликвидации этой церкви.
В виду вышеизложенного положения Пушкинский дом просит отменить состоявшееся постановление Петрогубисполкома и во всяком случае приостановить введение его в действие, впредь до получения Пушкинским домом указаний по сему предмету от ВЦИКа, от которого Пушкинский дом эту церковь получил в ведение".
Однако это письмо не помешало уже 1 июня 1923 года закрыть и опечатать храм Спаса Нерукотворного образа.
Когда закрывали храм, арестовали и его настоятеля и хранителя, протоиерея Федора Знаменского.
"Я, Уполномоченный 1 отдела СОЧ ПГ ОГПУ И. Коршунов, усматривая из обстоятельств дела, что гр. Знаменский Ф. И. по своему поведению при проверке имущества вверенной ему бывшей Придворной Конюшенной церкви является подозрительным, чем и дает повод думать, что у него в квартире также имеются похищенные ранее церковные Ценности.
ПОСТАНОВИЛ:
Произвести обыск на квартире его, Знаменского, и арест последнего по положительным результатам обыска в кв. No 12 д. No 1 по Конюшенной пл.
Уполномоченный И. Коршунов"
Подозрения уполномоченного И. Коршунова полностью подтвердилось.
В прилегающей к алтарю пономарке были обнаружены "колоссальные количества церковных ценностей и разного рода вещей церковного обихода", а в квартире самого настоятеля один орден Владимирский и один Анны47золотые, не считая других ценных вещей.
Отец Федор Знаменский был арестован, и на следующий день товарищ Коршунов провел в Петроградском Губернском Отделе ГПУ его допрос.
И хотя объяснения Федора Ивановича Знаменского: "...в квартире было обнаружено несколько церковных облачений и предметов церковного обихода и ценности, которые принадлежали мне лично, а также и деньги, которые принадлежат лично мне и моим родственникам, но к церковным ценностям они не принадлежали и вообще кроме купели и всего необходимого для совершения данного обряда, все является моей собственностью. Хранившееся без описей имущество как находящееся в кладовой, так и у меня на квартире, мною не расхищалось, а наоборот сохранялось, но описей на это имущество не было составлено, так как оно принадлежало прихожанам-жертвователям и в большинстве находилось на хранении" - были достаточно исчерпывающими, но велика, велика была радость в Петрогубисполкоме. Наконец-то удалось не только закрыть церковь, но еще и поймать священника, расхищающего церковные ценности, которые принадлежат государству!
Радость эта выплеснулась в Служебную записку, посланную уполномоченному ОГПУ И. Коршунову секретарем Президиума Петрогубисполкома: "18 июня 1923 года. СЕКРЕТНО. Тов. Коршунов. В связи с обнаружением скрытых церковных ценностей у попа Знаменского, укрывшего и наверное частью распродавшего их из Церкви при Авто-Конюшенной Базе, посылаю тебе любопытное письмо Пушкинского дома. Как видно из письма, Знаменский имел по делу охраны Церкви полномочия Пушкинского дома и не мешало бы пощупать кой кого из этого Дома, доверивших церковь попу, раскравшему ее ценности".
Чтобы поосновательнее "пощупать" пушкинистов, сотрудники ГПУ начали крутить Федора Ивановича Знаменского по статьям, связанным с контрреволюционной деятельностью.
В его письменном столе было найдено воззвание сербского патриарха Лазаря "Ко всем верным сынам православной церкви": "...Не признаем нынешнего устройства Российской Кафолической церкви, возникшего после насильственного свержения и заточения законной главы ее Патриарха Российского и Московского Тихона. Его, Патриарха Российского и Московского Тихона считаем старшим братом своим о Господе. Ни мы, ни наши братья во Христе, святейшие Патриархи Царьградский, Иерусалимский и Антиохийский ни в какие общения с представителями Русской церкви, восставшей против брата нашего Патриарха Тихона, не входили и не войдем и на ослушников воли нашей призываем гнев и проклятие Господне; да будут всем нашим верным сынам слова наши яки кимвал бренчащий", а также стихотворения явно антисоветского содержания:
"Выборы в Совет Рабочих
Крестьянских Депутатов. Избраны:
Товарищ Шлема из Губпродкома,
Товарищ Борух из Центропорох,
Товарищ Ицка из Центроспичка,
Товарищ Роза из Совнархоза.
Две грязных рожи из Центрокожи,
И к ним две хайки из чрезвычайки;
Не очень честны, не очень чисты,
За то, наверно, все коммунисты!"
Еще более политически-острой оказалась поэма о восставшем из гроба Карле Марксе, который, приехав в Советскую Россию, попал на допрос в ЧК и, наконец, оказавшись рядом со своим монументом, плюет "скульптуре прямо в лик":
"... Другой рабочий произнес:
Я б прежде этого не снес,
Я пролетарий, не буржуй,
Но ничего, товарищ, плюй.
Мы все несем тяжелый крест,
И мне понятен твой протест.
Последней бывшая курсистка,
К нему поспешно подбежав,
И руку Марксу крепко сжав,
С дрожащей в голосе слезой
Сказала с чувством: "Вы - герой!", -
И тут же быстро отошла,
И в дверь Совдепскую вошла"...
Однако Федор Знаменский держался на допросах твердо.
"Стихотворение, воззвание Патриарха Лазаря сербского, лично мне не принадлежат, а получены мною, от кого не помню, и хранились у меня как ненужные писания, которые и были бы мною уничтожены.
Стихотворение я сам не писал, а также и не мною было составлено воззвание, подписанное Патриархом Лазарем сербским", - показывал он на допросах в ГПУ и на суде.
По сути, инкриминировать Федору Знаменскому можно было только сокрытие серебряного оклада с иконы Александра Невского. Тем не менее соседство квартиры Знаменского и помещения церкви позволяло переосмыслять в желательном для обвинения направлении самые невинные моменты, связанные с режимом хранения и использования церковных предметов и облачений, и под давлением этих обвинений отец Федор Знаменский вынужден был признать себя виновным, что совершил преступление против существующих законоположений Советской власти. В контрреволюции виновным себя не признал.
10 декабря 1923 года был оглашен приговор. Суд признал Знаменского Федора Ивановича виновным по статье 90 и лишил его свободы сроком на один год. Обвинения по статьям 72, 92 и 180 суд счел не доказанными - пока не доказанными.
В 1924 году арестовали Бориса Львовича Модзалевского. Правда, его из-за поднявшегося скандала освободили, и Модзалевский умер через четыре года на свободе.
Ну, а Федору Знаменскому пришлось пройти через заседание "тройки" ПП ОГПУ, постановившей 10 февраля 1931 года расстрелять его, а имущество конфисковать.
10 мая 1931 года приговор был смягчен: "Знаменского Ф. И. заключить в концлагерь сроком на 10 лет, с заменой высылкой через ПП ОГПУ в Севкрай на тот же срок".
15 мая приговор был приведен в исполнение: протоиерея Феодора Знаменского отправили первым этапом в город Котлас, в распоряжение Котласского оперсектора ОГПУ...
Как рассказывает нынешний настоятель храма, протоиерей Константин Смирнов, лихие кавалеристы шашками изрубили иконостас, сожгли архив церкви, а в самом храме устроили клуб для танцев. И в этом рассказе нет никакого преувеличения.
Как видно из документов, 18 сентября 1923 года представители Пушкинского дома побывали в храме Спаса Нерукотворного Образа и увидели там лежащие на полу иконы, куски парчи, книги, металлические канделябры, часть из которых была увязана в большой кусок парчи, лежащий тут же на полу.
Еще более поразительно свидетельство эксперта Государственного музейного фонда Ф. А. Каликина, увидевшего 15 октября 1923 года во дворе Придворных конюшен огромный костер, в котором догорал церковный архив.
Когда читаешь о кавалеристах, выламывавших образа из иконостаса и сжигавших документы в костре, понимаешь, что бесовщина, что смутно и невнятно бродила по толпам людей, собравшихся к квартире Пушкина в январские дни 1837 года, и побуждала к какому-то иррациональному протесту, обрела теперь материальную плоть.
Следы действия этой бесовщины нетрудно было обнаружить на страницах многочисленных исследований и школьных учебников, посвященных Пушкину. Отменить Пушкина восторжествовавшая бесовщина не могла, но сделать его как бы похожим на самое себя - пыталась, и пыталась небезуспешно...
Новая Россия знала Пушкина - друга декабристов, Пушкина - автора "Гаврилиады" (всего лишь приписываемой ему), но Пушкина - друга царя, Пушкина - автора глубочайших по религиозному чувству стихотворений - мы забывали...
И вместе с этим Пушкиным Россия и ее интеллигенция забывала о православном миропонимании, утрачивала нерукотворный образ православной русской культуры.
Символично, что храм Спаса Нерукотворного Образа, заключающий в себе образ Бога, созданный Самим Богом, встал на разломе культур, из которой отныне изымалась душа...
Переплавили на мелкую разменную монету, согласно директиве об изъятии колоколов и их использовании, изданной 23 октября 1930 года, колокола Храма Нерукотворного Образа.
Уникальная икона Спаса Нерукотворного Образа, находившаяся в Отделении древнерусского искусства Эрмитажа, "в порядке социалистического соревнования" была передана одноименному отделению Государственного Русского музея. Имеется акт сдачи-приемки, но в книге поступлений соответствующая запись отсутствует.
Икона Знамения по акту от 31 декабря 1930 года тоже поступила в Русский музей и исчезла неведомо куда.
Ну, а в самом храме в эти годы, в связи с перегруженностью ленинградских тюрем, устроили областное бюро принудительных работ, через которое прошел тогда и дед нынешнего настоятеля храма, Константина Смирнова.
В 1937 году, когда уже сто лет жила Россия без Пушкина, был составлен акт технического состояния здания бывшего храма Спаса Нерукотворного Образа. В этом акте отмечалось, что фасады как лицевые, так и дворовые находятся в совершенно запущенном состоянии; штукатурка стен карнизов и цоколей во многих местах отвалилась и в некоторых грозит обвалом. Лепные детали, скульптура и барельефы на фасадах местами испорчены и утрачены... Бесконечно долог этот список потерь и разрушений.
Однако только в 1946 году в связи с приспособлением здания бывшего конюшенного ведомства под гараж Ленинградского управления министерства внутренних дел были составлены обмерные чертежи, и в 1952 году был отреставрирован лицевой фасад храма.
В самом храме разместился институт "Гидропроект", а прицерковные помещения заняло проектное бюро тюрем Управления внутренних дел. В алтаре и ризнице были размещены тогда туалеты...
Менялись владельцы храмового помещения.
Спортсмены устраивали здесь душевые помещения, чекисты оформляли в тюремную неволю ленинградцев, инженеры создавали проекты различных сооружений, но, как отмечалось 4 февраля 1977 года: "в настоящее время штукатурка стен и потолков имеет трещины, повреждена протечками. В некоторых местах имеет место разрушение кирпичной кладки. Художественная лепка церковного зала и окраска потолков и стен загрязнены. Сосновые дверные и оконные заполнения, подоконные доски покрыты наслоениями старой краски. Бронзовые дверные и оконные приборы частично утрачены. Дубовые дверные заполнения загрязнены. Металлическая лестница, ведущая на хоры, покрыта наслоениями старых красок. Стекла с рисунками в окнах церкви местами утрачены, искусственный мрамор колонн имеет трещины", - мерзость запустения только увеличивалась с каждым годом.
К 12 июля 1991 года, когда храм Спаса Нерукотворного Образа был возвращен Русской Православной Церкви, здесь уже почти ничего не напоминало о храме... Тем не менее 19 декабря, на день памяти Николая Чудотворца - как тут не вспомнить о чудотворном образе святителя, с которым ходил по квартирам своих последних прихожан протоиерей Федор Знаменский! - занавесили алтарь и отслужили первую литургию.
Когда смотришь сейчас на восстановленный алтарь храма, трудно и представить, что было иначе.
- Но все-таки главное не резьба алтаря, не сверкающая позолота... - говорит настоятель храма протоиерей Константин Смирнов. - Главное, что трудно было начинать молитву. Слова как в глину уходили...
Вспоминая об этом, протоиерей Константин Смирнов рассказал, что когда еще только начинали ремонт, посетил храм ныне покойный митрополит Санкт-Петербургский и Ладожский Иоанн. Походил по храму, где еще и алтаря не было, посмотрел на разруху здешнюю, потом сидел в каморке внизу и, улыбаясь, пил чай, которым его потчевали, и все приговаривал:
- Как, однако, красиво у вас... Как хорошо!
- Да чего же хорошего-то в разрухе этой, владыка?! - не выдержал, наконец, отец Константин.
- А вот погоди, - ответил ему владыка. - Лет через десять оглянись кругом и вспомни слова мои...
И действительно, прошло десять лет - и так красиво, так благолепно стало в возрожденном храме Спаса Нерукотворенного Образа, что, кажется, никогда и не было здесь запустения. И даже дух захватывает, когда думаешь, что эту сегодняшнюю красоту храма и прозирал митрополит Иоанн еще из своей земной жизни, - строгую красоту петербургского храма, в котором отпевали Александра Сергеевича Пушкина.
Это касалось не только реставрационных работ.
В 1995 году, когда по благословению покойного владыки Иоанна, митрополита Санкт-Петербургского и Ладожского, было создано Православное общество писателей Санкт-Петербурга, в Уставе которого сказано, что "Общество ставит своей целью возвращение русской интеллигенции в ее родной дом - русскую православную церковь, воцерковление культуры, создание новых произведений художественной литературы, достойно продолжающих православные традиции мастеров русской классической литературы. Основой объединения - является исповедание православной веры и основанное на ней мировоззрение, профессионализм...", митрополит Иоанн назначил духовником Общества настоятеля храма Спаса Нерукотворного Образа протоиерея Константина Смирнова.
Прошло два десятилетия, и сейчас, когда поднимаешься по лестнице мимо картин, на которых изображена последняя исповедь А. С. Пушкина и отпевание его, когда входишь в храм, видишь, что все здесь так, как было 1 февраля 1837 года, когда Пушкин предстал у вечности в вратах...
"Сорок шесть часов он мучился, чтобы исповедаться, причаститься и сказать, что хочет умереть христианином и прощает всех. Лермонтову не дано было, а Пушкину - дано. Я, как христианин, рад, что ему была дана эта возможность, которая является свидетельством особой любви Господа", - говорит в проповеди нынешний настоятель храма Спаса Нерукотворного Образа протоиерей Константин Смирнов.
И каждый год, 6 июня и 10 февраля совершаются здесь торжественные панихиды по А. С. Пушкину.
ПРОГУЛКА ПЯТАЯ
АНГЕЛ НАД ОСТРОВОМ
Не многие петербуржцы, не говоря уже о гостях города, бывали в церкви на Съездовской48линии. Однако еще меньше найдем мы людей, которые не любовались бы этим храмом, прогуливаясь по невским набережным или разглядывая открытки с видами Петербурга.
Купол Екатерининской церкви виден издалека, без него сложно сейчас представить силуэт восточной части Васильевского острова.
Наверху купола-неба, на медном позолоченном шаре и установили фигуру ангела, сжимавшего в руках горящий золотом крест.
Нынешний настоятель храма святой великомученицы Екатерины протоиерей Иоанн Пашкевич говорит, что три петербургских ангела - один на соборе в Петропавловской крепости, другой на Александрийской колонне, третий на Екатерининской церкви - образуют треугольник, соединяющий Васильевский остров, Петроградскую сторону и центральную часть города в единое духовное целое49.
В каком-то смысле эти ангелы являются городской иконой Святой Троицы, и не так уж и безосновательна легенда, утверждающая, что пока эти три ангела охраняют город, он будет спасен от любой беды и напасти...
Петр I, Екатерина II, Александр I. В правление этих русских императоров в основе своей и сформировался облик Петербурга. И все-таки Петр, Екатерина и Александр для нашего города - это не только императоры, прежде всего это небесные покровители города.
Известно, что храм святой великомученицы Екатерины50 в Петербурге построен на месте деревянной "оспенной" церкви, сгоравшей в 1809 году. Однако более ранняя история церкви теряется в сырых гниловатых туманах, затягивающих Васильевский остров в серой пелене здешних наводнений.
Но уже в начале семидесятых годов XVIII века на месте Троицкой церкви появилась церковь святой великомученицы Екатерины, которую перенесли на Кадетскую линию из Гавани.
В городских документах церковь святой великомученицы Екатерины впервые промелькнула в архивных свидетельствах 1781 года.
Разумеется, упоминание дьячка Фомина из Екатерининской церкви в ревизских сказках 1781 года достаточно случайно, но если мы вспомним о событиях начала восьмидесятых лет XVIII века, то обнаружится вполне определенная закономерность появления в городском пейзаже самой церкви святой великомученицы Екатерины. Хронология событий того времени свидетельствует о необыкновенной мощи, достигнутой Российской империей в правление императрицы Екатерины II.
Как признание этого факта Церковью и стало усиление почитания небесной покровительницы императрицы - "невесты Христовой" великомученицы Екатерины. Повсюду тогда открывались церкви, освященные во имя святой.
Сама великомученица Екатерина жила в начале IV века нашей эры в Александрии, во времена жестоких гонений на христиан, воздвигнутых царем Максимином. Происходила она из царского рода, отличалась дивной красотой и необыкновенным умом.
Восемнадцати лет от роду, Екатерина в совершенстве знала многие языки и наречия, изучила творения Аристотеля и Платона, сочинения Асклипия, Гиппократа и Галена, постигла тайны ораторского искусства. Не было у Екатерины недостатка в женихах, но девушка твердо решила в своем сердце сохранить чистоту девства и отвергала самые заманчивые предложения.
- Я знаю одного чудного юношу, который несравненно превосходит тебя во всех твоих дарованиях, - сказал Екатерине премудрый старец. - Красота Его светлее солнечного света; премудрость Его управляет всеми чувственными и духовными созданиями; богатство Его распространено по всему миру и никогда не уменьшается, но все более и более увеличивается, а высота Его рода неизреченна и непостижима. Во всем мире нет подобного Ему.
- Отче! - спросила Екатерина. - Как я могу увидеть этого юношу?
- Вот изображение Матери Того, о котором я говорил тебе! - сказал старец, протягивая девушке икону Пресвятой Богородицы, держащей на руках Божественного Младенца. - Возьми эту икону домой и вознеси молитву, умоли Деву, имя которой Мария, чтобы Она показала тебе Своего Сына.
Ночью, уединившись в своей комнате, Екатерина начала молиться перед святой иконой, как научил ее старец. Продолжительная молитва утомила ее, девушка уснула и во сне узрела Царицу Небесную.
Царица держала на руках святого Младенца, окруженного лучезарным сиянием, но лика Екатерина не могла рассмотреть, ибо Христос отвернулся от нее. Екатерина зашла с другой стороны, но Христос снова отвернулся.
- Воззри, Чадо мое, на рабу Твою Екатерину! - сказала тогда Богородица. - Посмотри, как она прекрасна и добра.
- Нет! - ответил Христос. - Сия отроковица так безобразна, что Я не могу смотреть на нее.
- Разве сия девица не мудрее всех философов? - спросила Богородица. - Разве она не превосходит своим богатством и знатностью всех девиц?
- Сия девица безумна, бедна и худородна, - сказал Христос. - До тех пор не буду взирать на нее, пока она не оставит своего нечестия. Пусть идет к тому старцу, который дал ей икону, и сделает то, что повелит ей. Тогда она узрит Меня и обретет благодать предо Мною.
И едва прозвучали эти слова, Екатерина пробудилась от сна и немедленно отправилась к старцу. Она поведала ему о своем видении и попросила научить ее, дабы она могла узреть Жениха-Христа.
Преподобный старец научил Екатерину всем тайнам христианской веры, и девушка, жаждавшая истины и спасения, уверовала от всего сердца в Иисуса Христа и приняла святое крещение.
Прерывая здесь изложение жития великомученицы Екатерины, попытаемся представить, что думала о своей будущей небесной покровительнице принцесса Ангальт-Цербстская София-Августа-Фредерика в июле 1744 года, накануне принятия ею православия.
Как известно, мать принцессы, княгиня Цербстская, пытаясь повысить свои ставки, вскоре по приезде в Россию в беседе с императрицею сослалась на пример супруги царевича Алексея Петровича и предложила, чтобы и ее дочь сделалась супругою наследника всероссийского престола, не принимая православия. Предложение это вызвало недовольство императрицы Елизаветы Петровны51 и было решительно отвергнуто.
Мардефельд отмечал при этом, что молодая принцесса часто находится в страшном волнении, плачет и тогда нужно тайком приглашать к ней лютеранского пастора, дабы хотя несколько успокоить ее.
Надо сказать, что эти донесения не вполне сходятся с русскими источниками, утверждающими, что скромная "Fiekchen"52, (сокращение имени Sophie), чтобы угодить императрице Елизавете Петровне и сделаться невестой наследника русского престола была готова не только превратиться в Екатерину, но и самой сделаться более русской, чем ее жених - великий князь Петр Федорович, будущий император Петр III.
Наблюдательная принцесса София, утверждают эти источники, еще в дороге, свыкнувшись с мыслью, что "она едет в страну, которая должна стать ее вторым отечеством", сообразила, что ей, прежде всего, необходимо изучить язык этой страны, ознакомиться с религией народа, над которым ей со временем предстоит царствовать.
К ней приставили тех же учителей, которые занимались и с великим князем Петром Федоровичем. Ададуров преподавал принцессе русский язык, Симон Тодорский - православный Закон Божий.
Соискательница руки великого князя принялась за изучение русского языка и православия с такой энергией, к которой бывают способны только люди, одаренные сильной волей. Через два месяца она уже понимала обращенную к ней русскую речь.
В результате неумеренное усердие в занятиях привело ее к жесточайшей простуде, однако и это обстоятельство Ангальт-Цербстская принцесса сумела использовать, чтобы угодить императрице Елизавете Петровне. Когда в день кризиса принцессе предложили побеседовать с немецким пастором, она отказалась и потребовала, чтобы к ней пригласили о. Тодорского. Этот поступок окончательно упрочил положение принцессы Ангальт-Цербстской Софии-Августы-Фредерики при дворе.
"Молодая принцесса показывает великую охоту к знанию русского языка и на изучение оного ежедневно по нескольку часов употреблять изволит", - сообщила тогда газета "С. - Петербургские Ведомости".
28 июня 1744 года, в последний день Петрова поста, София-Августа приняла православие в присутствии всего Синода и первых чинов двора.
К этому времени княжна уже настолько успела освоиться с русским языком, что, получая благословение от Новгородского архиепископа Амвросия, ясным и твердым голосом произнесла по-русски Символ веры, не запнувшись ни на едином слове. С такой же твердостью и правильностью отвечала она и на вопросы архиепископа. Словом, как доносил королю Фридриху все тот же Мардефельд, она "держала себя как настоящая героиня".
29 июня в Успенском соборе Кремля было совершено обручение великого князя Петра Федоровича "со светлейшей принцессой Ангальт-Цербстской, принявшей православие и нареченной Екатериной Алексеевной". Принцессу велено было почитать "великой княжной с титулом ее императорского высочества".
И все же, рассказывая о перемене вероисповедования Ангальт-Цербстской принцессы, нельзя не согласиться с ее биографом Александром Брикнером, который констатировал, что "трудно сказать, как Екатерина внутренне относилась к вопросу о перемене религии"...
Отметим однако, что в обилии подробностей превращения принцессы Софии-Августы в великую княжну Екатерину ни в немецких, ни в русских источниках не находим мы объяснения, почему при переходе ее в православие было выбрано именно это имя.
И церковный календарь, на первый взгляд, тоже никак не помогает нам ответить на этот вопрос. Ведь торжество миропомазания Ангальт-Цербстской принцессы проходило 28 июня, а память святой великомученицы Екатерины православная церковь отмечает 24 ноября53.
Г. Х. Гроот. Великая княгиня Екатерина
Можно предположить, что новое имя немецкой принцессе выбиралось по подобию. У императора Петра I супругой была императрица Екатерина I, у императора Петра II невестой была княжна Екатерина Долгорукая, значит, и у будущего императора Петра III супругой должна стать Екатерина II.
Возможно, и так. Но есть и другая, более глубокая в мистическом отношении связь. И обнаруживаем ее мы именно в церковном календаре. День памяти святой великомученицы Екатерины - 24 ноября (7 декабря), а накануне 23 ноября (6 декабря) мы празднуем память святого благоверного князя Александра Невского - святого покровителя нашего города.
С веками эта мистическая связь обозначилась еще сильнее, когда Русская Православная Церковь 23 ноября (6 декабря) начала праздновать еще и память святителя Митрофана, епископа Воронежского, по благословению которого и началось строительство Санкт-Петербурга, когда приобрела реальные очертания вся созидательная государственная деятельность самой Екатерины II.
Нелепо было бы утверждать, что пятнадцатилетняя Ангальт-Цербстская принцесса прозревала это мистическое значение своего будущего имени, но еще нелепее было думать, что она никак не примеряла на себя житие своей новой небесной покровительницы. Тем более, что очень многое в положении и достоинствах великомученицы Екатерины казалось принцессе Софии-Августе сходным с ее положением и ее достоинствами.
Обе они принадлежали к царскому роду. Обе - Екатерина наверняка так считала! - обладали необыкновенным умом и красотой. Существеннее, однако, другое.
Явно подражая своей небесной покровительнице, великая княжна Екатерина Алексеевна, которая до этого читала исключительно беллетристические произведения французской словесности, вроде "Писем г-жи Савинье", постепенно перешла к более серьезным авторам и даже прочитала такие обширные исторические труды, как "История Генриха Великого" Перификса, "История Германии" о. Барра и записки Брантома.
Более того, перечитывая "Собственноручные записки императрицы Екатерины II", мы обнаруживаем в нарисованном Екатериной портрете ее супруга императора Петра III некое сходство с жестоким императором Максимином из жития великомученицы Екатерины.
Спокойная и счастливая жизнь святой Екатерины продолжалась до того дня, пока не прибыл в Александрию император Максимин, и по его указу не было организованно грандиозное жертвоприношение языческим богам. На языческих алтарях сжигали тогда не только животных, но и христиан.
Горя Божественною ревностью, прекрасная Екатерина отправилась в храм, где сам Максимин приносил в жертву сто тридцать тельцов.
- Царь, познай соблазн, в который ты вовлечен бесами, - сказала Екатерина, встав перед царем. - Ты почитаешь богами идолов тленных и бесчувственных и служишь им. Стыдно, царь, быть настолько слепым и безумным, чтобы поклоняться таким мерзостям.
Чтобы "заградить уста премудрой девицы", царь Максимин приказал собрать по всей стране философов и витий, отличавшихся остротою ума и красноречием. Но своими речами премудрая Екатерина привела философов в такое удивление, что они отказались вступать в спор.
- Мы не можем противостоять истине, - сказали они.
Разгневанный Максимин приказал развести на городской площади костер и сжечь на нем всех философов. И, не сумев победить Екатерину в открытом споре, решил одолеть ее, прибегнув к соблазну. Он предложил ей разделить царство его, и власть, и жить с ним в непрестанном веселье.
- Оставь, царь, свою хитрость, и не уподобляйся лисице, - ответила ему премудрая Екатерина. - Я решительно, раз навсегда, сказала тебе, что я христианка, и уневестилась Христу.
Царь Максимин пригрозил ей мучениями.
- Делай, что хочешь, - отвечала святая.
В Александрийской православной обители святого Саввы до настоящего времени хранится мраморная колонна, на которую, когда воин отсек мечом честную главу Екатерины, истекло из раны вместо крови молоко. Честные мощи святой Екатерины, как это видели многие верующие, тотчас же были взяты святыми ангелами и перенесены на гору Синайскую, и долгое время они пребывали в неизвестности, пока их нетленными и благоуханными не обрела, спустя два столетия, братия Синайской обители54.
Святую главу невесты Христовой покрывает ныне золотой венец, а на палец надето драгоценное кольцо в память таинственного обручения Екатерины с Небесным Женихом - Христом.
Первоначальная Екатерининская церковь, что стояла на Васильевском острове, была деревянной и не отличалась большими размерами, но 25 сентября 1811 года начали строить каменное здание. Строительство было приостановлено в связи с Отечественной войной 1812 года, но вскоре возобновилось, вбирая в себя славу и этой новой великой победы России.
Фасад церкви, выходящий на Кадетскую линию, украсил восьмиколонный портик в "греческом вкусе"55. Купол храма обили белым листовым железом, а остальную кровлю покрыли черным железом и покрасили зеленою масляною краскою.
Как бы символизируя связь побед екатерининского правления с победою в войне 1812 года, наверху купола храма поместили вырезанного из дерева охтянином Гусевым обитого свинцом ангела, перекликающегося с изображением ангела на Александрийском столпе.
В руках "екатерининского" ангела находился медный, вызолоченный через огонь, крест. Шар, на котором утверждался крест, тоже был медным, вызолоченным56.
Вглядываешься в эту затягиваемую то болотными туманами и пеленой дождей и наводнений, то пронзаемую ярким горним светом историю уголка Васильевского острова, и снова вспоминаешь слова святителя Григория Богослова об ангелах, которые приняли каждый какую-либо одну часть вселенной или приставлены к чему-нибудь одному в мире.
Воистину так. У каждой части вселенной свой ангел.
Васильевский остров, с произволения Божьего, выбрал своего.
Интересно, что возле Екатерининской церкви в доме No 17 по Тучкову переулку, как раз напротив алтарной стены, развертывались перипетии одного из самых романтичных русских романов.
Здесь, в дешевой комнате вблизи университета, проживали с 1912 по 1914 год Николай Гумилев и Анна Ахматова.
Покинув рощи родины священной
И дом, где Муза Плача изнывала,
Я, тихая, веселая, жила
На низком острове, который, словно плот,
Остановился в пышной невской дельте.
О, зимние таинственные дни,
И милый труд, и легкая усталость,
И розы в умывальном кувшине!
Был переулок снежным и недлинным.
И против двери к нам стеной алтарной
Воздвигнут храм святой Екатерины 57.
Супруги занимали в квартире No 29 небольшую комнату окнами на переулок. Переулок выходил к Малой Неве, еще не одетой тогда в гранит.
Как рано я из дома выходила,
И часто по нетронутому снегу,
Свои следы вчерашние напрасно
На бледной, чистой пелене ища,
И вдоль реки, где шхуны, как голубки,
Друг к другу нежно, нежно прижимаясь,
О сером взморье до весны тоскуют, -
Я подходила к старому мосту.
Брак великих русских поэтов трудно назвать счастливым, но это в нем родился 3 октября 1912 года будущий знаменитый историк Лев Николаевич Гумилев, это в нем родились и первые книги Анны Ахматовой.
Конечно, в памяти поколений сохранились и более сильные, и более яркие примеры любви, но едва ли во всей мировой литературе отыщется другой роман, в котором как ее, так и его чувства были бы выражены с такой проникновенной лирической силой...
Он любил три вещи на свете:
За вечерней пенье, белых павлинов
И стертые карты Америки.
Не любил, когда плачут дети,
Не любил чая с малиной
И женской истерики.
...А я была его женой.
- писала о своей жизни с Николаем Гумилевым Анна Ахматова.
Я знаю женщину: молчанье,
Усталость горькая от слов,
Живет в таинственном мерцанье
Ее расширенных зрачков.
Ее душа открыта жадно
Лишь мерной музыке стиха,
Пред жизнью дольней и отрадной
Высокомерна и глуха.
Неслышный и неторопливый,
Так странно плавен шаг ее,
Назвать нельзя ее красивой,
Но в ней все счастие мое.
- писал, словно бы отвечая ей, Николай Гумилев.
Хотя и Гумилев, и Ахматова принадлежали к кругу поэтов, ведших достаточно далекий от церкви образ жизни, но присутствие ангела с купола Екатерининской церкви в романе поэтов очевидно.
Не случайно ведь, что и само жилище свое супруги именовали "тучкой", соединяя в этом имени и название своего переулка, и ангела, парящего над ними в затянутом тучами петербургском небе.
Отсюда, с "тучки" и уезжал Николай Гумилев в свою африканскую экспедицию. Одним из последних тогда его видел Георгий Иванов.
"Когда я прощался, - вспоминал он, - он не подал мне руки: "Еще заразишься" - и прибавил: "Ну, прощай, будь здоров, я ведь сегодня непременно уеду". - На другой день я вновь пришел его навестить, так как не сомневался, что фраза об отъезде была тем же, что читающие кролики, т. е. бредом. Меня встретила заплаканная Ахматова: "Коля уехал".
За два часа до отхода поезда Гумилев потребовал воды для бритья и платье. Его пытались успокоить, но не удалось. Он сам побрился, сам уложил то, что осталось неуложеным, выпил стакан чаю с коньяком и уехал".
Я молод был, был жаден и уверен,
Но Дух Земли молчал, высокомерен,
И умерли слепящие мечты,
Как умирают птицы и цветы.
Теперь мой голос медлен и размерен,
Я знаю, жизнь не удалась... И ты
<...>
Сказала ты задумчиво и строго:
"Я верила, любила слишком много,
Я ухожу, не веря, не любя?
И пред лицом Всевидящего Бога,
Быть может, самое себя губя,
Навек я отрекаюсь от тебя".
- писал потом Николай Гумилев, вольно или невольно перефразируя рассуждение святителя Димитрия Ростовского о том, что у ангелов нет ни веры, ни надежды, потому что они всегда видят лицо Отца Небесного, и в них уже нет места ни для веры, ни для надежды, ибо вера и надежда имеют своим предметом невидимое. У ангелов есть одна лишь бессмертная любовь...
Во всяком случае, так звучат в "Пятистопных ямбах" романтические рыдания Николая Гумилева:
Твоих волос не смел поцеловать я,
Ни даже сжать холодных тонких рук,
Я сам себе был гадок, как паук,
Меня пугал и мучил каждый звук,
И ты ушла, в простом и темном платье,
Похожая на древнее Распятье.
Ахматова переживала разрыв более сдержанно, более прозаично и более глубоко...
Столько просьб у любимой всегда!
У разлюбленной просьб не бывает.
Как я рада, что нынче вода
Под бесцветным ледком замирает.
И я стану - Христос помоги! -
На покров этот, светлый и ломкий,
А ты письма мои береги,
Чтобы нас рассудили потомки,
Чтоб отчетливей и ясней
Ты был виден им, мудрый и смелый,
В биографии славной твоей
Разве можно оставить пробелы?
В этих стихах нет мистических прозрений, как у Гумилева, но есть - Христос помоги! - чистая молитва.
Поэтому-то духи земли и наполняют романтические стихи Николая Гумилева, действие их совершается то "перед лицом Всевидящего Бога", то (стихотворение того же времени) в компании "брата моего Люцифера"...
Ну, а, читая стихи самой Анны Ахматовой тех лет, почему-то вспоминаются слова святителя Феодора Едесского, который говорил, что "Ангелы, будучи служителями любви и мира, радуются о нашем покаянии и преуспеянии в добродетели, стараются наполнять нас духовными созерцаниями (по мере нашей восприимчивости) и содействуют нам во всяком добре".
Слетевший в стихи Анны Ахматовой ангел так и остался в них, то наполняя строки серебряным звучанием и отблесками горнего света, то являясь воочию...
Божий ангел, зимним утром
Тайно обручивший нас,
С нашей жизни беспечальной
Глаз не сводит потемневших.
Оттого мы любим небо,
Тонкий воздух, свежий ветер
И чернеющие ветки
За оградою чугунной.
Оттого мы любим строгий,
Многоводный, темный город,
И разлуки наши любим,
И часы недолгих встреч.
В своей брошюре "Церковь Святой Великомученицы Екатерины на Васильевском острове", изданной в 1911 году, протоиерей Леонид Тихомиров писал: "В 1923 году исполнится сто лет со дня освящения нашего храма. К этому торжеству необходимо будет составить исторический очерк приходской жизни за сто лет".
Увы... В 1923 году, когда исполнилось сто лет со дня освящения храма святой великомученицы Екатерины, пришлось думать не о праздновании столетия, не о подробном изображении внутренней и внешней жизни прихода за истекшее со дня освящения храма столетие, а совсем о другом...
О метаморфозах, происходящих в православном сознании, лучше других написала тогда Анна Ахматова:
И выходят из обители
Ризы древние отдав,
Чудотворцы и святители,
Опираясь на клюки.
Серафим - в леса Саровские
Стадо сельское пасти.
Анна - в Кашин, уж не княжити,
Лен колючий теребить.
Провожает Богородица,
Сына кутает в платок
Старой нищенкой оброненный
У Господнего крыльца.
Настоящая поэзия всегда сродни пророчеству. Вот и сейчас, читая эти стихи, остается удивляться, как точно угадан тридцатитрехлетней Анной Ахматовой путь русского православия.
В сокровенную глубину народной души прячутся наши святыни, чтобы в дивном сиянии и славе вернуться к нам, когда мы будем готовы к этому. Вернуться вместе с собором новомучеников российских, обретенных нашей церковью в эти годы... Золото, которое так жадно искали в наших православных храмах ленины, троцкие и зиновьевы, никуда не ушло от нас. Переплавленное страданиями, оно сохранилось в подвигах новомучеников - истинном сокровище православной церкви.
В ходе кампании по изъятию церковных ценностей храм был ограблен, а настоятель его, протоиерей Михаил Яворский58, арестован. Он закончил свой земной путь в лагерях.
Ну, а в январе 1933 года президиум Василеостровского райсовета удовлетворил ходатайство Гидрологического института и передал здание храма для организации лаборатории. В декабре 1935 года накануне престольного праздника храм был закрыт.
Глумясь над ангелом, василеостровские атеисты вырвали из его рук крест. Тогда и была придумана острота о церкви с пионером на куполе. Хохма прижилась, поскольку лишенный креста ангел действительно сделался беспомощно схожим с пионером, поднявшим руку в салюте. И улыбались остряки своей кощунственной шутке, не понимая, что глумление над ангелом - это, прежде всего, глумление над самим собою, над тем светлым и чистым, что еще осталось в душе.
А ангел что ж?
"Как в ясный полдень небо бывает чистым, не затеняясь никаким облаком, так и природа Ангелов пребывает светлой и блистательной, не омрачаясь никакой похотью", - говорил святитель Иоанн Златоуст.
И свершалось на глазах у всех чудо...
Во время Великой Отечественной войны, в июне 1942 года, немцы били из орудий по церкви святой великомученицы Екатерины. Снаряды разбили тогда часовенку, но ангел остался невредим. Но и чудеса военного лихолетья не потушили атеистического пыла ненавистников православия.
Сразу после смерти Сталина здание церкви святой великомученицы Екатерины передали Всероссийскому научно-исследовательскому геологоразведочному институту (ВНИГРИ) под лабораторный корпус. В капитальные стены храма врезали бетонные перекрытия и сделали церковь четырехэтажной. Центральную же часть, под куполом, огородили стеклянным "аквариумом", который служил коллектором для вентиляционных выбросов химических лабораторий.
Когда в 1996 году года здание церкви было передано санкт-петербургской епархии, от прежнего богатства в храме остались только голые стены да еще замечательная акустика, которая позволяет различать голос чтеца в самых дальних уголках храма.
Бывший регент церковного хора Лидия Гринкевич говорила, что ,когда что-то не ладится, она уводит своих певчих в этот храм распеваться. И там, среди церковных руин, сразу налаживается пение, словно ангелы подпевают. А свечница Светлана рассказывала, что часто теперь приходят в Екатерининскую церковь пожилые бомжи с какими-то сердечными, проникновенными, совсем не бомжовскими разговорами, и вид у них, как у умудренных старцев... Еще она говорила, что шла одна прихожанка через Тучков мост, остановилась, засмотревшись на облака над колокольней и куполом Екатерининской церкви, и вдруг облака пронзил солнечный луч, и ясно стало видно летящий над куполом и колокольней крест, и показалось прихожанке, что ангел на куполе как будто наклонился, чтобы поднять этот крест...
У города нашлись средства на реставрацию ангелов на Петропавловском соборе и на Александрийском столпе, но для восстановления ангела на Екатерининской церкви пришлось искать самому настоятелю отцу Иоанну.
Когда в 2003 году проводили первое обследование состояния ангела на куполе, стало ясно, что оно близко к катастрофе. Окутанный гнилыми туманами нашего безверия, овеваемый порывистыми вихрями и бурями революционных беззаконий, обливаемый кислотными дождями нашего равнодушия, этот ангел, лишенный креста, начал разваливаться и, чтобы предотвратить окончательное разрушение его, пришлось делать скрепы, обвить тросами тело ангела, скрепить растяжками крылья.
15 декабря 2004 году с утра укрепляли бетонными плитами брусчатку под опорами крана, и только потом подняли стрелу и завели тросы над ангелом. Альпинист Юрий Борзенец со своими помощниками, поднявшись на кровлю, закрепил тросы, потом начали снимать растяжки и скрепы.
Коротки декабрьские дни в Петербурге: начало темнеть, когда все было готово.
Тяжелое низкое небо висело над куполом церкви, еще ниже плыли темные снеговые клочья туч, но снег не шел, ангел словно бы отодвигал тучи своей искалеченной рукою...
Вот он оттолкнул в сторону университета еще одну мутноватую тучу, белесовато посветлело небо, и ангел, медленно поднявшись ввысь, завис над куполом, словно оглядываясь в последний раз на дивную панораму города, изрезанного Большой и Малой Невой... Потом ангел начал медленно спускаться, и через насколько минут стоял на помосте, приготовленном в церковном дворике. И сразу густо-густо повалил мокрый снег...
Словно бы еще темнее стал лик ангела, кажется, для того и спустившегося на землю, чтобы мы могли понять, что же происходило и случилось с нами. Чтобы постичь это, надо прийти в этот дворик и посмотреть вблизи на нашего ангела: темен лик его, а на плечах - истлевшие свинцовые лохмотья.
Здесь, на помосте, во дворе Екатерининской церкви и останется стоять ангел. Здесь его измерят и по этой мере создадут новую скульптуру.
И тогда, вооруженный крестом, этот ангел снова поднимется ввысь, чтобы встать на куполе Екатерининской церкви, охраняя наш город, ибо ангелы, по свидетельству преподобного Иоанна Дамаскина, охраняют части земли, правят народами и местами, как поставлены на то Творцом.
ПРОГУЛКА ШЕСТАЯ
ВСЕРОССИЙСКИЙ БАТЮШКА
"Я умираю, когда не служу литургии. В нас нет истинной жизни без Источника Жизни - Иисуса Христа. Литургия есть источник истинной жизни, потому что в ней Сам Господь, Владыка жизни, преподает Самого Себя в пищу и питие верующим в Него и в избытке дает жизнь причастникам Своим, как говорит: "Ядущий Мое Тело и пиющий Мою Кровь имеет жизнь вечную".
Ярким солнечным утром 14 июня 1990 года набережная реки Карповки была заполнена народом.
Людей было так много, что некоторые залезли на ограду Иоанновского монастыря, многие стояли на крышах домов на другом берегу Карповки. Все они не сводили глаз с патриарха Алексия II, который поднялся не небольшой помост, чтобы огласить Деяние освященного Собора о прославлении Иоанна Кронштадтского в лике святых.
Протоиерей Валерий Швецов в те дни был еще только недавним выпускником физического факультета Ленинградского университета, и смутное желание посвятить себя служению Богу, уже давно бродившее в нем, окончательно "ударило в сердце" именно в дни прославления всероссийского батюшки.
Времени до начала вступительных экзаменов в Духовную семинарию почти не оставалось, но чудесным образом удалось собрать необходимые справки, и документы в семинарию Валерий успел представить в срок. Правда, радость, что его допустили к экзаменам, омрачалась мыслью о конкурсе: на двадцать пять семинарских мест подано было почти сто заявлений.
Валерий опасался не только самого конкурса - в те годы еще действовало негласное правило, по которому уполномоченный по делам религии, проверяя списки будущих семинаристов, в первую очередь вычеркивал из них выпускников советских вузов.
Тем не менее экзамены Валерий сдавал, и здесь его тоже сопровождали маленькие чудеса. Например, перед экзаменом целый вечер читал он о призвании апостолов, а на экзамене для сочинения эту - "Призвание двенадцати апостолов" - тему и задали. Но самое большое чудо ждало впереди.
Сразу после завершения экзаменов объявили, что набирают на учебу еще один курс, а главное - такое тоже произошло впервые! - уполномоченные не будут проверять списки абитуриентов, зачисленных в семинаристы.
- И я поступил, - рассказывал отец Валерий. - И многие другие абитуриенты, которые и не надеялись, тоже стали семинаристами. Поступив в семинарию, мы так себя и называли: призывом Иоанна Кронштадтского! И все мы стали священниками...
Сейчас отец Валерий - благочинный Красносельского округа, в пределы которого входит и Кронштадт, где просиял полтора столетия назад святой праведный Иоанн Кронштадтский.
Я слушал рассказ отца Валерия и думал, сколь многое преобразилось в нашей стране после прославления Кронштадтского чудотворца. Всего год после этого Ленинград носил свое советское имя, и уже 12 июня 1991 года превратился в Санкт-Петербург.
А в благочинии самого отца Валерия Швецова? Станция Володарская, где находится храм преподобномученика Андрея Критского, созданный при участии и по благословению Иоанна Кронштадтского, и где служит сейчас отец Валерий, стала платформой Сергиево.
Так она называлась и до революции, отсюда ехали паломники в находящуюся неподалеку Троице-Сергиеву пустынь, но - так получается! - что легла на это переименование чудотворная тень святого праведного Иоанна Кронштадского - Ивана Ильича Сергиева...
И тут, конечно, устроившись, в каком-нибудь тенистом скверике Кронштадта, самое время вспомнить, откуда произошел и как произрастал такой великий святой, праведность которого заполняла не только его самого, но легко сообщалась окружающим.
Он родился на далеком севере, там, где меж крутых берегов, превращающихся то в красные горы, то в ослепительно белый алебастр, течет река Пинега.
"Боже мой, - восклицал здесь в восторге путешественник. - Что это за горы! То они идут на целую версту неприступными крепостями и вдруг обрываются глубокими ущельями, покрытыми густой зеленью, то громадными утесами, которые, того и гляди, кажется, готовы рухнуть над головою зрителя; у подошвы их понаделаны природой причудливые пещеры; то высятся прямо в небо колоссальные замки самых фантастических форм и очертаний, и надо всем этим волшебным миром высоко наверху стоит дремучий лес, а еще выше - светлое, синее северное небо".
Здесь, среди темных ельников, среди светлых, выстланных беломошником сосновых боров, где нет ни змей, ни клещей, просияло столько русских святых, что путешественники издавна называют этот северный край Русской Фиваидой...
Многие из здешних святых были учениками преподобного Сергия Радонежского или учениками его учеников, и - случайно ли? - имя великого почитателя Святой Троицы прилипло и к роду священнослужителей Сурского прихода.
В этом роду, в семье бедного сельского дьяка Ильи Сергиева и родился первенец, которому суждено было просиять для всей России еще при своей земной жизни. Произошло это в глухую осеннюю ночь на 19 октября 1829 года у Летовских холмов, которые пять тысячелетий назад были берегами великой реки...
Будучи уже известным по всей России молитвенником и чудотворцем, Иоанн Кронштадтский построил в родной Суре каменный храм.
- Кому суждено Богом создать этот величественный храм?! - произнес он на его освящении. - Не человеку, отличающемуся знатным родом, или званием, или богатством, но человеку неродовитому, сыну бывшего сельского причетника, служившего в этом же селе, в котором, по крайней мере, три с половиною столетия преемственно в разное время священствовали иереи из рода Сергиевых!
Новорожденный младенец был совсем слабеньким, отец его Илья Михайлович Сергиев - ему шел тогда двадцать первый год! - боялся, что сын умрет некрещеным, и отнес его в церковь. С выбором имени не мудрствовали: был праздник в честь перенесения мощей подвизавшегося на Балканах преподобного Иоанна Рыльского - Иоанном и назвали ребенка.
По сути, Святое крещение и стало его рождением, ведь только когда наполнился младенец полнотою Духа Святого, и начал он крепнуть телесно...
1829 год памятен в истории нашей страны большими военными победами.
Это год замечательных успехов русской армии И. Ф. Паскевича на Кавказе и героических забалканских походов И. И. Дибича, в результате которых был заключен Андрианопольский мир с Турцией. Россия обрела тогда часть Черноморского побережья, Греция - независимость, Забалканские княжества - автономию. Образовано было и Сербское княжество. Босфор и Дарданеллы открылись для торговли...
Еще в 1829 году была создана поэма "Полтава" Пушкина и напечатана переведенная Гнедичем "Илиада" Гомера.
Так начиналось правление Николая I, которого в школьных учебниках до сих пор презрительно именуют "жандармом Европы" и "Николаем Палкиным" - оценки несправедливые хотя бы уже потому, что была в деятельности Николая Павловича помимо жесткого контроля европейских дел и другая сторона. Многое делалось этим императором для укрепления правопорядка в стране, для развития просвещения.
Так получилось, что именно на годы правления Николая I пришелся расцвет творчества классиков русской литературы и строительства железных дорог. При Николае I российская наука и техника достигла таких высот, когда открытия, сделанные русскими учеными, начали определять развитие мировой цивилизации...
Появление будущего светильника русской церкви, защитника православия и монархии, великого чудотворца Иоанна Кронштадтского тоже относится к первым годам правления Николая I.
Что это? Случайное совпадение или великий знак, явленный нам в селе Сура, вставшем высоко над окрестностью, в живописной излучине Пинеги? Отвечая на этот вопрос, можно определенно сказать только то, что ничего случайного нет в Божием мире...
За триста лет до рождения Иоанна Сергиева просиял на Пинеге - это случилось в селе Веркола! - святой праведный отрок Артемий.
Он родился в крестьянской семье, родители его занимались землепашеством. Как и принято на Руси, сына они воспитывали в страхе Божием и христианском благочестии. И Артемий вырос кротким и послушным мальчиком.
Холодны и долги зимы на Пинеге. Коротко и жарко здешнее лето - коротко и детство здешних ребят. Как и другие веркольские дети, Артемий рано начал помогать отцу в нелегкой крестьянской работе.
Смолянисто-душно пахнут густые ельники, на лесных пожнях тучами налетает на косцов мошкара, жалят слепни. И манят, манят в такую жару берега Пинеги, где раскалены солнцем прибрежные камни, где обжигает ноги чистый песок, где, прохладная и светлая, струится речная вода. Но некогда отлучиться с пожни, коротко - всего три месяца! - здешнее лето. Много трудов надобно приложить, чтобы вырастить на этой земле хлеб.
Артемий был на пашне, когда 23 июня59 1545 года встала из-за черного ельника огромная, во все небо, туча. Тугой порыв ветра налетел из-за кустов, вихрем взметнуло пыль и сухую траву, раздался оглушительный треск, и молния ударила в дерево, под которым, укрываясь от дождя, молился двенадцатилетний отрок Артемий.
В Евангелии от Матфея сказано: "Тогда приведены были к Нему дети, чтобы Он возложил на них руки и помолился, ученики же возбранили им. Но Иисус Христос сказал: пустите детей и не препятствуйте им приходить ко Мне, ибо таковых есть Царство Небесное".
Подобно этим детям пришел ко Господу праведный отрок Артемий. Пришел с чистой молитвою и светлой душою, с сердцем, наполненным кротостью и послушанием.
И Господь взял его к Себе, в Свои небесные обители, чтобы был он молитвенником и ходатаем перед Престолом Божиим за всех страждущих и угнетенных, за своих земляков-веркольцев и за всех православных христиан.
Когда подбежали к мальчику взрослые, тело его было уже бездыханным, а в изумленно распахнутые глаза заливалась дождевая вода.
Неисповедимы пути Господни. Непостижим для ума человеческого Божий промысел.
Неведомо было веркольцам, что милосердный и премудрый Господь восприял в Свои небесные обители душу праведного отрока Артемия, чтобы стал тот перед Его Престолом молитвенником и заступником за грешных людей...
Не поняли этого односельчане.
Так тихо, так молитвенно, в таком послушании жил отрок, что и не разглядели его веркольцы, не успели рассмотреть за своими заботами и трудами. Долго стояли они над бездыханным телом, крестились испуганно. По суеверию своему посчитали они неожиданную кончину блаженного отрока судом Божиим, наказавшим мальчика за какие-то тайные согрешения.
Плакала мать, тяжело вздыхал отец, но неумолимы были односельчане.
- Нельзя хоронить отрока, - говорили они. - Великий грешник, видать, был, коли постигла его небесная кара.
Отнесли тело в глухой лес, положили на землю, покрытую белым мхом. Сверху прикрыли хворостом и берестою и поставили изгородь... И ушли. И скоро забыли про Артемия.
А тридцать два года спустя Агафоник, дьячок церкви Николая Чудотворца, увидел в лесу необыкновенный свет под вековыми соснами. Над кучей лесного мусора стоял этот свет и никуда не уходил. Помолившись, Агафоник разрыл ветки, приподнял потемневшую бересту и увидел, что на земле отрок лежит, будто только что заснул... И еще раз осенил себя Агафоник крестным знамением, узнавая в отроке сверстника своего, убитого грозою тридцать с лишним лет назад. Только состарился за эти годы Агафоник - морщинистым лицо стало, выпали зубы, волосы на висках побелели от седины, а Артемий таким же юным был, как десятки лет назад...
Тогда и перевезли Артемия в веркольскую церковь святителя Николая Чудотворца, положили в гробу на паперти, прикрыв сверху берестою, которая и в лесу покрывала нетленное тело. А на следующий год попущением Божиим распространилась на двинской земле страшная лихорадка - трясовица. Многие умирали. Пришла жестокая болезнь и в семью веркольского крестьянина Каллиника: заболел сынишка. На глазах таял...
Всю ночь молился Каллиник об исцелении сына. И уже под утро вспомнил вдруг об Артемии, которого знал еще по детским годам. Не стал медлить Каллиник, пошел в церковь, припал на паперти к гробу, а потом, отломав кусочек бересты, прикрывавшей нетленные мощи, привязал к нательному кресту больного сынишки. И выздоровел сын.
Обрадованный отец рассказал о чуде односельчанам - и словно спала пелена с глаз. Ясно увидели они то, что не могли разглядеть ни при земной жизни отрока Артемия, ни при обретении нетленных мощей. Толпами собирались теперь веркольцы у гроба отрока Артемия, пели молебны и творили память о праведнике. И умилосердился Господь - отступила от Верколы злая болезнь.
Теперь уже не только односельчане шли к гробу веркольского чудотворца - толпы скорбящих потекли сюда и из соседних сел. Шли за помощью к праведному Артемию поморы с берегов Белого моря, шли рыбаки с Мезени, мчались на оленьих упряжках зыряне и самоеды...
Все новые и новые исцеления совершались у чудотворцева гроба. Начали совершаться исцеления и вдалеке от Верколы, по молитве к праведному отроку Артемию.
По северным понятиям Сура расположена совсем рядом с Верколой.
Об Артемии хорошо были осведомлены по всей Пинеге, и для сурского отрока Ивана Сергиева веркольский чудотворец был, можно сказать, близким знакомым.
Многое роднило их: и чистая пинежская вода, которая вспоила их, и бедность, в которой они выросли. В деревянном храме Николая Угодника, где служил псаломщиком Илья Михайлович Сергиев, даже богослужебные сосуды были оловянные.
Конечно, в Суре не только Иван Сергиев старался подражать святому веркольскому отроку, но, наверное, никому больше не удалось воспринять во всей глубине то молитвенное послушание, которым отличался Артемий. А Иван Сергиев еще в самом раннем детстве всем своим детским сердцем уразумел, что все равны перед Богом, что чистая молитва крестьянского мальчика порою слышнее Господу, чем пышные молебны.
Только сурожане оказались зорче веркольцев - сразу же разглядели они в Иване Сергиеве большого молитвенника и часто просили его помолиться, когда приходила беда. И так чиста была детская душа Ивана Сергиева, что ясно видел он то, чего не видят обыкновенные люди. Когда ему было всего шесть лет, он увидел ангела, блиставшего небесным светом, и даже испугался, но ангел успокоил его, сказав, что он - его ангел-хранитель и всегда будет стоять рядом с ним.
"Святой ангел-хранитель ежедневно и ежечасно наставляет меня на путь спасения, - записал Иоанн Кронштадтский в дневнике многие годы спустя. - Я это вижу сердечными очами, ощущаю и благодарю Бога и приставника Божия".
И всегда помнил святой праведный Иоанн Кронштадтский о своем великом предшественнике - святом праведном отроке Артемии Веркольском. Часто по дороге на родину останавливался он в Артемие-Веркольском монастыре.
Его попечениями здесь был построен в 1897 году собор в честь Успения Богородицы и Рождества Христова, а само здание монастыря и монастырский двор обнесли высокой кирпичной стеной, по которой можно было проехать на тройке.
Ивану Сергиеву было шесть лет, когда отец купил ему букварь и начал учить грамоте. Учеба продвигалась с трудом. Мальчик никак не мог усвоить соответствие между речью и письмом, между звуками и буквами "Аз", "Буки", "Веди". Ему казалось, будто звук "А" существует сам по себе, а буква "Аз" сама по себе...
За несколько лет упорной учебы мальчик только и научился, что с трудом разбирать по складам печатный текст.
Приход храма, где служил псаломщиком Илья Михайлович Сергиев, был бедным. Тем не менее родители верили в своего первенца, и в 1839 году, когда ему пошел десятый год, собрали последние деньги и определили сына в Архангельское приходское училище.
Первые месяцы, проведенные здесь, - едва ли не самые печальные в жизни будущего всероссийского батюшки. Мальчик с трудом читал, да и память у него оказалась неважной. Он не мог выучить уроков, его осыпали насмешками и учителя, и сверстники.
Впрочем, так бывало и с другими светочами православия. Великим русским святым преподобным Сергию Радонежскому и Александру Свирскому тоже поначалу туго давалась грамота, и происходило это не из-за недостатка умственных способностей, а из-за глубинного осознания того, что все знания должны постигаться посредством молитвы, ибо только молитва и очищает их.
Сергий Радонежский был еще отроком Варфоломеем, когда, отправившись искать пропавших коней, увидел в поле под дубом молящегося старца. Отрок попросил старца помолиться о даровании ему разумения грамоты, а потом пригласил посетить родительский дом. Перед трапезой старец дал Варфоломею книгу и велел читать псалмы. Родители пытались объяснить, что мальчик не умеет читать, но старец не стал слушать их.
- Читай! - сказал он, Варфоломей открыл книгу и начал читать, удивляя всех и самого себя прекрасным знанием грамоты...
Схожая история произошла и с преподобным Александром Свирским. В детстве он тоже не отличался способностями и отставал в учении от своих сверстников.
- Просвети, Господи, ум мой и очи сердечные светом Божества! - молился он. - Дабы мог я разумети учение Божественного Писания.
И вот однажды он услышал голос:
- Еже просил еси, имаше восприяти!
И все переменилось с того дня. Скоро Амос - так звали тогда Александр Свирского! - превзошел в учебе всех сверстников.
Эти совпадения, разумеется, не случайны. Знания, которые получали наши великие святые, нужны были им для святого служения, и поэтому необходимо было изначально очистить эти знания от налета гордыни и эгоизма. "Было же это по смотрению Божиему, - говорит Житие преподобного Александра Свирского, - да не от людей получит познание, а от Бога".
Точно так же получилось и у Ивана Сергиева. Испытывая трудности с учебой, он не злился, не предавался праздным мечтаниям, а только скорбел, что отец напрасно отрывает от семьи последние крохи для оплаты его учебы. Когда все засыпали, мальчик вставал на молитву. Чаще всего он молился, чтобы дал ему Бог свет разума на утешение родителям.
Вот и в тот вечер по-прежнему ничего не мог он уразуметь из пройденного, ничего не помнил из сказанного учителем - упав на колени, принялся горячо молиться мальчик.
Он не помнил, долго ли пробыл в таком положении, но вдруг точно потрясло его всего. И хотя не прозвучали слова - "Еже просил еси, имаше восприяти!" - точно завеса упала с глаз, раскрылся ум в голове, и мальчику ясно представился урок, отчетливо вспомнил он все, что говорил учитель. И так легко, так радостно стало!
Едва рассвело, Иван Сергиев вскочил с постели, схватил книгу и в слабом рассветном свете - о счастье! - он действительно легко прочитал заданный текст, и не только все понял, но - будто очистилась от шелухи память! - готов был слово в слово пересказать прочитанное.
Все понимал он теперь и на уроке в классе. И так и пошло дело. К концу учебы Иван Сергиев был уже первым учеником в училище. Но особенно радовало его то, что теперь он свободно мог читать Евангелие. Он всегда находил в чтении Евангелия утешение и уже не расставался с ним.
Надо сказать, что в дальнейшем, занимаясь обучением детей Закону Божьему, Иоанн Кронштадтский никогда не прибегал к чрезмерной строгости и возбуждал усердие учеников не насмешками и наказаниями, а любовью к делу и к детям.
Иоанн Кронштатдский появился в Санкт-Петербурге в 1851 году, когда его звали еще Иваном Сергиевым, и принят он был в Духовную академию на казенный счет за свои блестящие успехи.
В том же году умер в Суре его отец, псаломщик Илья Михайлович Сергиев. На попечении молодого студента остались лишенные каких-либо средств к существованию мать и сестры.
Казалось, не было никакого выхода, и будущий всероссийский пастырь уже решил оставить учебу в Академии и искать себе место дьякона или псаломщика, но тут обнаружилось, что отец, проживший всю жизнь в нищете, все-таки оставил ему весьма ценное наследство: Илья Михайлович Сергиев обладал тонким каллиграфическим почерком, который и передался его сыну.
Почерк уже выручал Ивана Сергиева в Архангельске, где он исполнял должность писца семинарского правления. Небольшое жалованье стало тогда ощутимым подспорьем для семьи, ну а сейчас полученный в наследство от отца почерк и вообще спас студента академии.
Узнав о бедственном положении способного юноши, руководство академии предложило ему работу письмоводителя в канцелярии, назначив девять рублей в месяц жалования. Весь этот заработок Иван Сергиев отсылал домой, матери.
Отшельники в поисках молитвенного уединения уходили в пустыни. Пустынькой Иоанна Сергиева в студенческие годы стала комната письмоводителя. Здесь развивал он три душевные силы - разум, сердце и волю.
Как утверждали его однокурсники, в течение всего академического курса он ни разу не был в театре, почти не посещал студенческих вечеринок и все свободное время проводил в молитве и чтении святых отцов.
Многие вечера в своей келье-канцелярии студент Иоанн Сергиев посвятил изучению трудов одного из трех вселенских святителей, Иоанна Златоуста.
Иногда, отрываясь от книги, он вдруг начинал хлопать в ладоши, восхищаясь красотой и глубиной поучений Златоуста, и тогда проходившему мимо человеку могло показаться, будто кто-то зашел в гости в письмоводительскую келью.
Впрочем, так ведь и было в самом деле: Иоанн Сергиев столь глубоко проникал в книги, что вместе со святыми отцами, написавшими их, дышал он воздухом христианской любви, вместе с ними входил в глубину богословского созерцания и переживал первые восторги общения с надмирными обителями...
Если от отца будущему всероссийскому батюшке достался тонкий каллиграфический почерк, то от матери, как писал митрополит Вениамин (Федченков), "перешли в почерк будущего светильника порывы силы".
Мать, Феодора Власьевна, несомненно, была чрезвычайно энергичной женщиной "со взглядом орлицы", и влияние ее на сына оказалось огромным.
Однажды, в начале Великого поста, то ли от усиленных занятий, то ли от простуды, то ли от плохого и неправильного питания Иван Сергиев сильно заболел. Врач объявил ему, что надо беречь себя и хотя бы пить молоко для поддержания сил, иначе он не гарантирует выздоровления.
- Хорошо, - ответил Иван Сергиев. - Я согласен, но только спрошу позволения у своей матери.
- Где же ваша мать?
- В Архангельской губернии.
- Напишите как можно скорее.
Долго шло письмо из Петербурга до Суры, но вот пришел и ответ. Феодора Власьевна посылала сыну родительское благословение, но вкушать Великим постом скоромную пищу не разрешала ни в каком случае. Прочитав письмо, Иоанн Сергиев, кажется, даже обрадовался.
- Но в таком случае вы умрете! - сказал ему врач.
- Воля Божия, - ответил Иоанн. - Неужели вы думаете, что я променяю жизнь на благословение матери?
- Вы сами убиваете себя! Без усиленного питания вы не сможете встать на ноги!
Однако предсказание это не исполнилось, и скоро Иоанн Сергиев выздоровел.
Еще с времен учебы в Архангельске, когда семинарист Иван Сергеев пешком добирался на летние каникулы в Суру, у него появилось привычка размышлять и молиться под открытым небом.
"Идешь сотни верст пешком, сапоги в руках тащишь: потому вещь дорогая. Приходилось идти горами, лесами; суровые сосны высоко поднимают стройные вершины. Жутко. Бог чувствуется в природе. Сосны кажутся длинной колоннадой огромного храма. Небо чуть синеет, как огромный купол. Теряется сознание действительности. Хочется молиться, и чужды все земные впечатления - и так светло в глубине души"...
Во время учебы в Санкт-Петербурге, где можно было прогуливаться по академическому саду, привычка совершать молитвенное правило под открытым небом только окрепла.
Часто в этом саду задумывался Иоанн Сергиев и о своем будущем служении Богу и людям.
Учеба подходила к концу, и он все более и более склонялся к мысли постричься по окончании курса в монашество и уехать миссионером куда-нибудь в дальние края. Хотелось прийти к язычникам, ничего не знающим о Христе, хотелось просветить их, открыть им дорогу в светлое Христово Царство.
Однажды после такой прогулки, которая была совершена то ли по академическому саду, то ли по дебрям Китая и Юго-Восточной Азии, Иоанну Сергиеву, должно быть, в исполнение забытого петровского указа, приснился удивительно ясный - можно было разглядеть все детали и все подробности! - сон.
Иоанн увидел себя в священнических ризах посреди огромного величественного собора.
Все предметы внутреннего убранства явственно представились Иоанну Сергиеву и, глядя на них, он понимал, что собор этот не мог быть воздвигнут среди языческих поселений Юго-Восточной Азии. Тем не менее получалось, что здесь и следовало Иоанну Сергиеву заняться миссионерской и проповеднической работой.
- Где я? - задался он вопросом.
И ему было открыто, что он находится в соборе во имя святого Андрея Первозванного, в городе Кронштадте. Медленно, все еще во сне, вошел Иоанн Сергиев северными дверьми в алтарь и вышел южными.
Этот сон Иоанн Сергиев увидел накануне завершения своей учебы.
В 1855 году он получил в Санкт-Петербургской Духовной академии степень кандидата богословия и должен был решать: или принимать монашество и идти служить в монастырь; или остаться в миру, но тогда, чтобы получить место священнослужителя, необходимо было вступить в брак.
В канцелярии Академии подсказали, что ключарь кронштадтского собора Святого апостола Андрея Первозванного протоиерей Константин Несвицкий по старости должен был уйти на покой, и - таковы были обычаи того времени! - наиболее желанным заместителем ему мог бы стать человек, согласившийся жениться на его дочери, Елизавете Константиновне.
Удивительно было, что Иоанн Сергиев - он практически не бывал на вечеринках! - с Елизаветой Константиновной Несвитской оказался знаком. Еще более поразило его прозвучавшее прямо из пророческого сна название собора... Иоанн Сергиев отправился в Кронштадт, пришел в Андреевский собор - и последние сомнения рассеялись: этот собор он и видел во сне...
Через несколько недель Иоанн Ильич Сергиев сделал предложение Елизавете Константиновне Несвицкой, и 12 декабря 1855 года был хиротонисан во иерея к Андреевскому собору Кронштадта.
Воистину сокровенною тайной окружено появление Иоанна Кронштадтского на острове Котлине. Более полувека, c 1855 по 1908 год, до самой своей кончины, служил он в Андреевском соборе Кронштадта.
"Всех поражали прежде всего его возгласы, - вспоминал архиепископ Евдоким (Мещерский), посещавший отца Иоанна еще студентом. - Он произносил их отрывисто, резко, громко, подчеркивая известные слова и придавая каждому из них особенный смысл и значение. Это не обыкновенное наше произношение - монотонное, певучее, мертвенное, а живое, глубокое, полное смысла и одушевления. Видно по всему, что слово льется из глубины чистой, глубоко верующей души, полно непоколебимой уверенности, силы и внутренней мощи. Это слово - плоть, слово - жизнь, слово - действие. И молился он также необыкновенно. Однажды во время утрени он подошел к жертвеннику, стал перед ним на колени, руки сложил крестообразно на жертвеннике, голову склонил на них. Под руками у него были, кажется, всевозможные записки с просьбой помянуть больных, умерших. Я смотрел на него из-за колонн. Волосы прядями ниспадали на плечи; весь он был освещен слабым утренним светом, едва-едва пробивающимся сквозь толщу утреннего северного тумана. Он находился в таком положении около десяти минут... Казалось со стороны, что он как бы умер, и перед нами было только его тело, оставленное, сброшенное его душой, как бы некая одежда".
Эти воспоминания о том, кем был тогда для России святой праведный Иоанн Кронштадский, чем был Андреевский собор, в котором служил он...
- Наверное, не было тогда более посещаемого места в России, чем это, - рассказывал директор мемориальной квартиры Иоанна Кронштадтского священник Геннадий Беловолов. - Здесь мистический центр нашего Отечества. Столько было произнесено здесь молитв, столько пролито слез покаяния.
И понятно, что этот собор сатанинские силы постарались уничтожить так, чтобы выкорчевать и саму память о нем. Собор снесли в 1932 году, еще во времена безраздельного господства "ленинской гвардии", а в 1954-м, через год после смерти Сталина, на месте амвона, с которого говорил свои проповеди всероссийский батюшка, поставили памятник вождю мирового пролетариата.
Мы обращаем внимание на даты, потому что это не просто осквернение, здесь зримо видно, как недобро сцеплено в нашей стране прошлое и будущее...
Сейчас, слава Богу, памятник Ленину перенесли на другое место, а в Екатерининском парке на месте разрушенного храма установили памятный знак с надписью: "Пусть камень сей вопиет к сердцам нашим о восстановлении поруганной святыни".
Первую свою проповедь, произнесенную в Андреевском соборе 17 декабря 1855 года, Иоанн Кронштадтский назвал "Паси овцы Моя".
"Сознаю высоту сана и высоту соединенных с ним обязанностей, чувствую свою немощь и не достоинство к прохождению высочайшего на земле служения священнического... - сказал тогда двадцатишестилетний иерей. - Но знаю, что может сделать меня более или менее достойным сана священника - это любовь ко Христу и ко всем. Любовь - великая сила; она и немощного делает сильным, и малого великим. Таково свойство любви чистой, Евангельской. Да даст и мне любвеобильный во всем Господь искру этой любви, да воспламенит ее во мне Духом Своим Святым!"
Наверное, и другие священнослужители произносили схожие слова, но завершив проповедь, они, как правило, облачались в цивильную одежду и возвращались домой, к тем большим и малым семейным радостям, которые и наполняют жизнь большинства людей. У Иоанна Кронштадтского проповедь не завершалась отпустом. После службы он продолжал свою проповедь уже в самой жизни.
Кронштадт был тогда не только крепостью, защищавшей морской вход в столицу Российской империи, но и местом административной ссылки из Петербурга нищих и бродяг. Люди эти ютились в землянках и лачугах на окраинах города. Сюда, в царство беспросветной нужды, грязи, болезней, пьянства и отправился со своей евангельской вестью молодой священник.
Настороженно встретили его обитатели трущоб. Они так глубоко увязли в безысходности своей жизни, что не могли поверить, будто и для них засиял луч Божией любви. А порою - зачастую они сами не осознавали этого! - невыносим для них был и сам воссиявший посреди мрака свет. Они уже свыклись с сумерками, им не хотелось, чтобы свет этот озарял мерзкие и неприглядные закоулки их жизни.
Спускаясь в подвалы и поднимаясь на чердаки, где ютились отверженные люди, отец Иоанн Кронштадтский встречал здесь и подозрительность, и грубость, и откровенную злобу. Ожесточившиеся в глухой нужде люди порою гнали его от себя, сердца их не желали раскрываться для Слова Божия.
Но отца Иоанна не смущала ни настороженность его новой паствы, ни явная враждебность.
В далекие неведомые края мечтал он нести свет Евангелия, но Господь послал его сюда, как же мог он отказаться от возвращения несчастных заблудших людей к свету православия!
- Нужно чтить и любить в каждом человеке образ Божий, не обращая внимания на его грехи, Бог един свят и безгрешен; а, как Он нас любит, что Он для нас сотворил и творит, наказуя милостиво и милуя щедро и благостно! - говорил он. - Не нужно смешивать человека, этот образ Божий, со злом, которое в нем, потому что зло есть только случайное его несчастье, болезнь, мечта бесовская, но существо его - образ Божий, все-таки в нем...
Иоанн Кронштадтский не ограничивался в своей проповеди одними только словами. Он утешал брошенных матерей, нянчил детей и помогал деньгами нищим. И длилось это не неделю, не месяцы, даже не годы, а всю жизнь.
Со временем городская беднота привыкла к своему пастырю, признала за своего и теперь уже наперебой зазывала батюшку к себе, ища не одной только денежной помощи, но желая получить и наставление. Отец Иоанн никогда не отказывался от приглашений.
"Священники Господни! - говорил он. - Сумейте утешением веры обратить ложе печали страдальца-христианина в ложе радости, сумейте сделать его из несчастнейшего, по его мнению, человека человеком счастливейшим в мире, уверьте его, что в мале быв наказан, он будет великими благодетельствован по смерти: и вы будете друзьями человечества, ангелами-утешителями, органами Духа Утешителя".
Он сам и был таким священником Господним, и ничто: ни зависть, ни клевета не могли заставить его свернуть с избранного пути.
- Мне недолго быть с вами, - говорил тридцатилетний священник. - Жизнь скоротечна, а блаженная или мучительная вечность наша - несомненна. Поэтому, пока я с вами и вы - со мною, мне должно сказать вам всю волю Божию о вас, я не буду смотреть, приятно или нет вам слушать меня, а буду делать свое дело.
Иногда к ожесточившимся сердцам жителей трущоб отец Иоанн пробивался через детей. Известен рассказ одного кронштадтского ремесленника:
"Мне было тогда только еще годов двадцать два, двадцать три. У меня была семья, двое детишек, старшему года три. Рано женился. Работал и пьянствовал. Семья голодала. Жена потихоньку по миру сбирала. Жили в дрянной конуре - на конце города... И вот прихожу раз не очень пьяный. Вижу, какой-то молодой батюшка сидит и на руках сынишку держит и что-то ему говорит - ласково. И ребенок серьезно слушает.
Может быть, грех, но мне все кажется, батюшка был как Христос на картинке "Благословение детей". Я было ругаться хотел: вот мол, шляются, да глаза батюшки и ласковые и серьезные в одно время, меня остановили. Стыдно стало. Опустил я глаза, а он смотрит, прямо в душу смотрит"...
Взгляд ласковых и в то же время серьезных глаз отца Иоанна проник в самую душу опустившегося человека.
"Там, где дети, всегда тепло и хорошо, там рай, и не нужно менять этот рай на кабацкий чад", - сказал тогда отец Иоанн.
Он не обвинял, а напротив, словно оправдывал, и слова его творили чудо, спасали павшего человека.
О том великом деле, что изо дня в день совершал Иоанн Кронштадтский, можно прочитать в его дневнике, который он вел до последних дней жизни.
"Не истреблять этой книги и по смерти моей, - записал он 14 декабря 1856 года на внутренней стороне переплета дневниковой тетради. - Может быть, кто-нибудь найдется подобный мне по мыслям и по чувству и покажет свое глубокое сочувствие написанному в этой книге, если не всем, чего я и не смею надеяться... то по крайней мере, некоторым местам ее".
Слова достаточно обычные в послесловии к завершенному труду, но помещать их перед пустой тетрадью, в которой еще только будет описана "борьба с помыслами и страстями, покаянные чувства, тайные молитвы ко Господу и благодарные чувства за избавления от искушений, скорбей и напастей" - странно. Но это для обычного человека странно.
Иоанн Кронштадтский - святой. Он брался за написание своего дневника и твердо знал наперед, о чем будет он, потому что точно знал и предстоящую ему жизнь, поскольку намерен совершить ее целиком по Воле Господней, а Воля эта уже открыта ему.
"Все хорошее и справедливое в этой книге почитаю не своим, а Божиим... - продолжил Иоанн Кронштадтский свою первую дневниковую запись. - Мои только ошибки и недостатки..."
Сейчас мы знаем, что этот необыкновенный дневник был еще при жизни Иоанна Кронштадтского издан под заглавием "Моя жизнь во Христе" и стал истинной школой духовной жизни для многих русских людей.
"Когда смущает тебя и повергает в уныние сердце твое злоба людей, вспомни, как беспредельно любит тебя всемогущий и всеправедный Господь Бог, Который до времени терпит злобу и потом во время свое достойным образом наказывает ее. Ты не можешь справиться с собою, с своим языком, с одним членом своего тела. Посуди поэтому, каков Тот, Кто правит целым миром, Кто держит его в таком изумительном порядке, Кто управляет всем родом человеческим, злобным, развращенным, готовым всегда к тому, чтобы истреблять друг друга, и между тем более благоденствующим под Его державою, чем бедствующим. Как Он всесилен и премудр в управлении таким разнородным множеством! Положись же на Него совершенно.
Когда идет дело о Тайнах Божиих, не спрашивай внутренне: как это бывает? Ты не знаешь, как Бог сотворил весь мир из ничего; не можешь, да и не должен знать и здесь, как что-либо Бог делает тайно. Тайна Божия тайною и должна для тебя остаться, потому что ты не Бог, не можешь знать всего, что бесконечно премудрому, всемогущему Богу известно. Ты - дело рук Его, ничтожная тварь Его. Помни, что было время, когда не было ничего, а потом все, что есть теперь, сотворено из ничего Словом Божиим"...
Эту удивительную книгу и читал перед своей мученической кончиной последний русский император Николай II в Екатеринбурге.
Сокровенною тайной окружено появление Иоанна Кронштадтского на острове Котлине...
Нет-нет. Как мы и говорили, все известно тут по часам и минутам.
Благочинный Гдовского уезда Константин Петрович Несвицкий, переведенный ключарем Андреевского собора в Кронштадт, по слабости здоровья не смог занимать это место и передал его молодому голубоглазому священнику Иоанну Ильичу Сергиеву, женившемуся на его дочери Елизавете Константиновне.
Казалось бы, все просто, обыденно и отчасти даже расчетливо. О какой сокровенной тайне может идти тут речь?
Но ведь было и другое. Было мистическое прозрение молодого священника Иоанна Сергиева, узнавшего в Андреевском соборе Храм, который он видел в благодатном сне как храм, в котором назначено служить ему... И не так легко было решиться принять свое предназначение.
Молодой священник колебался, ведь ему предстояло совместить несовместимое - монашество, которое он решил соблюдать, и брак, в который ему необходимо было вступить, чтобы получить указанное в пророческом сне место.
И было - тут уже нет никакой мистики! - пятьдесят три года совместной жизни с матушкой Елизаветой, каждый день из которых они прожили подобно брату с сестрой. Говорят, будто уже в первую ночь после венчания отец Иоанн признался, что дал обет остаться девственником.
- На свете много счастливых семей, Лиза, - сказал он невесте. - Поживем с тобою, матушка, для Господа...
Елизавете Константиновне было тогда двадцать пять лет, и слова отца Иоанна - таинство Венчания становилось для нее монашеским постригом - оказались для молодой, красивой и здоровой девицы полной неожиданностью. Она совсем не готова была отказаться от супружеской жизни с человеком, которого полюбила, не хотела отказаться от счастья материнства.
Известно, что Елизавета Константиновна пожаловалась тогда отцу, и тот донес Исидору, митрополиту Санкт-Петербургскому, о странном поведении молодого священника, который, обвенчавшись с его дочерью, собирается хранить свое девство. Странным показалось это и митрополиту.
- Зачем ты, отче, затеял это? - допытывался он у отца Иоанна. - Не проще ли было бы сразу уйти в монастырь?!
- В этом есть воля Божия, и вы ее узнаете! - отвечал на эти увещевания будущий всероссийский батюшка.
Разгневанный митрополит приказал ему идти и еще раз подумать о своем поведении.
Отец Иоанн поклонился и вышел, а у Исидора вдруг потемнело в глазах, с золотой цепи на груди сорвалась панагия и со стуком упала на пол. Владыка обладал достаточным духовным опытом, чтобы постичь смысл явленного ему Знака, он понял, что каким бы странным в глазах людей ни выглядел избранный молодым священником путь, но это был путь, указанный священнику Богом, и не следовало препятствовать совершению его.
Владыка Исидор приказал немедленно вернуть отца Иоанна и объявил, что он не будет более донимать его требованиями сообразовать семейную жизнь с пожеланиями родни. Более того, митрополит вызвал Елизавету Константиновну и уговорил ее и в замужестве продолжать жить девственно.
Так молодая жена превратилась в сестру своего супруга. Как ни тяжел был для нее этот подвиг монахини в миру, но она - пусть и не сразу! - подчинилась воле супруга и всю дальнейшую жизнь, как свидетельствуют очевидцы, относилась к нему с благоговейной любовью и почтительностью.
"Я лично видел ее еще в доме при жизни отца Иоанна, - свидетельствовал митрополит Вениамин (Федченков). - При одном посещении батюшки на звонок мой вышла встретить нас глубокая седая старушка, вся в старческих морщинах. Я увидел ее впервые.
- Батюшка дома? - спросил я ее.
- Да, брат Иоанн дома, - кротко ответила она и тихо пошла доложить ему.
Тут я понял, что это и есть славная "жена" - матушка знаменитого на весь свет отца Кронштадтского.
Какая она была простая и тихая!"
В 1862 году к многочисленным трудам и заботам отца Иоанна добавились обязанности учителя Закона Божия в кронштадтской гимназии. В темно-лиловой рясе с наперсным крестом, блестевшим на груди, входил отец Иоанн в класс.
"Прошло уже много лет, и теперь как живое стоит перед глазами его доброе, с румянцем оживления, лицо, и так помнится его тонкая благословляющая рука, - вспоминал один из его учеников. - Батюшка каждого из нас благословлял и ласково гладил по голове и щекам. И теперь как бы чувствуется тепло его ласкающей руки и слышится голос и помнятся его синие, проникающие в душу, глаза".
Отец Иоанн не ставил двоек, не заставлял ничего заучивать, он просто вел на уроках беседы, и поучения его дышали такой верой, что каждое слово западало в детскую душу.
Рассказывая о Спасителе, Иоанн Кронштадтский словно разгорался изнутри. Румянец на лице становился ярче. Пламенная вера дышала в каждом его слове. Слова его согревали учеников своей теплотой.
Уроков Иоанна Кронштадтского дети ожидали как праздника. Каждый раз, когда подходил день урока Закона Божия, всеми овладевало тихое, радостное ожидание прихода батюшки.
Желающих отвечать урок было так много, что отец Иоанн сам назначал очередь. Ну, а получить неполный балл считалось большим горем.
Один мальчик даже заплакал, получив у отца Иоанна пять с минусом, и не мог успокоиться, пока отец Иоанн не пообещал вызвать его на следующем уроке.
Читая эти воспоминания, поначалу улыбаешься детскому преувеличению: вот ведь беда - пять с минусом получил, да разве это плохая отметка!
Но задумываешься, у кого получил ребенок пять с минусом, и понимаешь, что никакого преувеличения тут нет, ведь этот минус, полученный от святого, на всю земную, а может, и на будущую, вечную жизнь останется. Как же тут не горевать о минусе?
"Я не помню, чтобы он принуждал нас ходить в церковь, не было даже разговоров на эту тему, - вспоминал полковник артиллерии Михаил Дмитриевич Тимофеев, учившийся у отца Иоанна в реальном училище. - Зато твердо помню, что на последнем уроке текущей недели кто-либо из нас спрашивал у о. Иоанна: будет ли он служить всенощную?
И если ответ был положительный, то можно было наперед сказать, что седьмой класс будет весь (за исключением двух учеников - евреев) на этой всенощной, а значит, и у обедни на другой день...
Очень трудно выразить пером то, что переживалось тогда, во время службы о. Иоанна, всеми нашими чувствами".
Впрочем, об одном, поразившем его случае, который произошел на его глазах, Михаил Дмитриевич Тимофеев все-таки рассказал.
После обедни, когда уже подходили к кресту, случилась заминка. Это отец Иоанн наклонился к девочке лет десяти, что с ребенком на руках, подошла к нему.
- Батюшка! - попросила она. - Отслужите панихиду по моей маме, она умерла сегодня. Нам похоронить ее надо...
- Бедная... - сказал отец Иоанн. - Что же отец ваш не пришел?
- Папочка наш еще раньше умер! - сказала девочка. - Никого у нас не осталось.
И она заплакала.
- Я приду отслужить панихиду и провожу твою мать на кладбище! - сказал отец Иоанн и, вынув из кармана конверт, подал девочке. - Вот тебе на похороны.
- Батюшка! - громко воскликнула стоящая рядом с отцом Иоанном женщина. - Да ведь в конверте-то, знаете, сколько? Там же двести рублей!
Отец Иоанн внимательно посмотрел на женщину, потом тихо сказал:
- Эти деньги даны мне, и я могу ими распоряжаться по своему усмотрению. Сколько там было, я не знаю, значит, такова воля Господня.
Духовный опыт своего детства и отрочества никогда не забывал святой праведный Иоанн Кронштадский, и всегда подчеркивал, что Евангелие должно быть основой воспитания и образования русского человека.
"Знаешь ли, что прежде всего положило начало моему обращению к Богу и еще в детстве согрело мое сердце любовью к Нему? - сказал он однажды игуменье Таисии. - Это - святое Евангелие. У родителя моего было Евангелие на славянско-русском языке; любил я читать эту чудную книгу, когда приезжал домой на вакационное время, и слог ее и простота речи были доступны моему детскому разумению; читал и услаждался ею и находил в этом чтении высокое и незаменимое утешение. Это Евангелие было со мною и в духовном училище. Могу сказать, что Евангелие было спутником моего детства, моим наставником, руководителем и утешителем, с которым я сроднился с ранних лет.
И преподавая в гимназии Закон Божий, отец Иоанн никогда не ставил двоек своим воспитанникам, а вел с ними беседы, которые на всю жизнь запечатлевались в памяти учеников.
Как пишет один из биографов отца Иоанна, не все ученики умели передать содержание его бесед, но не было таких, которые не принимали в свою душу этого содержания. Отец Иоанн наполнял души детей теми святыми образами, какими была полна его душа.
Рассказывают, что много лет спустя один из учеников его попал в трудную ситуацию, когда необходимо было совершить поступок, сделать выбор. Вот тут-то он и вспомнил беседы Иоанна Кронштадтского - и именно так и поступил, и выбор, сделанный им, как показали дальнейшие события, оказался единственно правильным.
Преподавателям гимназии, где он читал Закон Божий, отец Иоанн объяснял, что нужно не только дать воспитаннику образование: важнее всего образовать из него человека и христианина.
Эти слова всероссийского батюшки особенно актуальны сейчас, когда все больше система нашего образования настроена на подготовку молодых людей, которые способны будут работать за границей.
И помнить об этом нужно, исходя не только из интересов государства, а прежде всего из интересов самих молодых людей, хотя они сами, может быть, пока и не осознают этого.
"Молитву старается лукавый рассыпать, как песчаную насыпь, слова хочет сделать, как сухой песок, без связи, без влаги, то есть без теплоты сердечной, - говорил Иоанн Кронштадтский. - Молитва - то бывает храмина на песце, то - храмина на камне. На песке строят те, которые молятся без веры, рассеянно, с холодностью, - такая молитва сама собою рассыпается и не приносит пользы молящемуся; на камне строят те, которые во все продолжение молитвы имеют очи вперенные в Господа и молятся Ему, как живому, лицом к лицу беседующему с ними".
Так учил молиться кронштадтский пастырь, так, имея очи, вперенные в Господа, молился он сам. Очевидцы утверждают, что когда отец Иоанн молился, чувствовалось, что он говорит с Богом. Лицо его в эти минуты сияло...
Каждый день около полуночи выходил Иоанн Кронштадтский на улицу. Он просил не беспокоить его во время этих молитвенных прогулок, но его "очи, вперенные в Господа" видели и замечали то, что не видят другие, и, возвращаясь домой, отец Иоанн заходил порою на чей-нибудь "огонек". Беседовал, утешал, помогал...
Иногда оставлял все свое жалованье в таком доме, а когда не оставалось денег, отдавал и сапоги, и порою босым возвращался домой после своей вечерней молитвы.
Подвиг, принятый на себя отцом Иоанном, был не по силам окружавшим его священнослужителям, и они, как это бывает со слабыми людьми, порою и не стремились преодолеть свою слабость, а старались разглядеть в святом праведнике, оказавшемся рядом с ними, некое повреждение, заставляющее его поступать отлично от них.
- Твой-то, матушка, сегодня опять босой пришел... - бывало, говорили они Елизавете Константиновне. - Юродивый он у тебя!
Сам Иоанн Кронштадтский к подобным разговорам относился спокойно.
- Ну что же, пусть юродивый, - говорил он.
Но Елизавете Константиновне совершенно не нравилось, что ее супруг, который живет с нею как брат, к тому же еще и раздает нищим все жалованье.
Она поддалась лукавому сочувствию сослуживцев мужа, и подано было ходатайство, чтобы жалованье священника выдавали не отцу Иоанну, а Елизавете Константиновне, как будто отец Иоанн был горьким пьяницей.
Увы...
Первые пятнадцать лет служения Иоанна Кронштадтского - это еще и годы горьких унижений. Не раз митрополит Исидор допрашивал его, заставлял служить при себе и доискивался, что есть в нем особенного, даже сектантского, как уверяли и доносили ближайшие священнослужители.
Дело дошло даже до обер-прокурора Святейшего Синода. Константин Петрович Победоносцев вызвал отца Иоанна к себе.
- Ну вот, вы там молитесь, больных принимаете, говорят, чудеса творите, - сказал отцу Иоанну Константин Петрович Победоносцев. - Многие так начинали, как вы, а вот чем-то вы кончите?
- Не извольте беспокоиться, - со свойственной ему простотою безбоязненно ответил отец Иоанн, - потрудитесь дождаться конца!
Сила молитвы батюшки была столь велика, что приходившие к нему, случалось, исцелялись от многолетних болезней.
Лечил Иоанн Кронштадтский молитвой, предавая болящего в руки Божии, прося исполнения над болящим Его святой воли. Рассказывали, что иногда отчаявшейся жертве недуга оказывалось достаточным отправить письмо или телеграмму Иоанну Кронштадтскому - и тяжелая болезнь отступала...
Ну, а первый случай исцеления больного по его молитве произошел 19 февраля 1867 года... В этот день отец Иоанн сделал в дневнике запись: "Господи! Благодарю Тебя, яко по молитве моей, чрез возложение рук моих священнических исцелил еси отрока (Костылева)".
По-разному складываются судьбы людей...
Порою обстоятельства поворачиваются против человека, а порою человек сам смиряется с этими обстоятельствами, и ему кажется, что дальнейшая жизнь уже не имеет никакого смысла, и он готов тогда совершить непоправимое.
Однажды отец Иоанн увидел на скамейке в парке молодую девушку, и такой у нее был печальный вид, что сердце его сжалось. Поклонившись, он сел на другой конец скамьи. Девушка встала и хотела удалиться, но отец Иоанн остановил ее.
- Я обеспокоил вас, кажется... - сказал он. - Извините, но, проходя мимо, я не мог не подметить тяжелого настроенья вашей души, свидетельствующего о глубокой вашей скорби, и, как пастырь, хотя и незнакомый вам, но по сану пастырства не чуждый, решил подойти к вам и с чувством искреннего участья побеседовать с вами. Не стесняйтесь, откройте мне вашу скорбь. Может быть, чрез меня грешного Господь и успокоит вас, и утешит вас.
Тронутая таким участьем совершенно незнакомого человека, девушка горько расплакалась.
- С малого детства я не любима была в родной семье... - сквозь слезы проговорила она. - От природы болезненная, неразвитая, ни к чему не способная, но изнеженная, нервная, я всегда была в тягость и другим, и самой себе. Отдали меня в институт. Но и оттуда через три года исключили по неспособности к ученью. В то время, когда меня исключили из института, отца моего уже не было в живых. Мать моя, болезненная женщина, не имела средств меня содержать так, как мы жили при отце, но когда умерла и мать, я осталась совершенно без всяких средств к жизни. Куда мне теперь преклонить свою голову? Я гощу сейчас то у одних родственников, то у других, то у знакомых. Не имея возможности нигде прочно приютиться, перекочевываю с места на место. Мне тяжело, что я несчастная, лишняя на свете!
- Великий ум Творца не мог сотворить ничего лишнего, - ответил отец Иоанн Кронштадтский. - Посмотри... - он указал на ползущую по песку букашку. - Что беспомощнее, ничтожнее этого насекомого? Но и оно не лишнее, и оно приносит долю пользы, и оно не забыто и не оставлено Творцом! А ты, будучи человеком, этим любимым созданием Божьим, отчаиваешься в Его милосердии!
"Мне казалось, - вспоминала потом девушка, - что еще никто не говорил со мною с таким участьем, никто так не утешал меня. Он казался мне Ангелом, посланным Богом на спасенье мое от гибели, до которой было уже мне так недалеко. С искреннею отеческою любовью он беседовал со мною. Ободрял, утешал, указывал мне путь жизни, которым я и иду до настоящего времени, не переставая благодарить его".
Имени своего отец Иоанн не открыл своей собеседнице, и только дома, когда она рассказала о своей встрече, ей сказали, что это, несомненно, был отец Иоанн.
Иоанн Кронштадтский всегда одаривал нищих мелкими монетами и, выходя из дома, каждый раз разменивал в ближайшей лавке купца Петрова крупную ассигнацию на медь. Так он делал изо дня в день несколько лет подряд. Однако покупателей у Петрова становилось с каждым днем все больше, и ему было досадно отвлекаться от обслуживания их и терять время на счет пятаков и копеек.
"Шел бы ты себе в другое место за мелочью! - однажды подумал Петров в сердцах. - Надоел, право, со своими нищими".
Батюшка только внимательно посмотрел на него и ничего не сказал, но с этого дня разменивать деньги в лавку больше не заходил. И как-то так получилось, что торговля пошла на убыль.
Петров пожаловался приятелю.
- А что, отец Иоанн, все по-прежнему к тебе ходит за мелочью? - спросил тот, подумав.
- Нет, - сказал Петров. - Что-то перестал ходить, давно уже его у меня не видно.
Приятель задумался.
- Не обидел ли ты батюшку чем-нибудь? Почему он перестал ходить к тебе?
Тут лавочник вспомнил последнее посещение отца Иоанна и свою досаду на него. Не откладывая дела, он отправился к батюшке.
- Что случилось? - спросил его отец Иоанн. - Я ведь больше не отвлекаю тебя от торговли.
Тут Петров бросился ему в ноги.
- Батюшка, простите! - воскликнул он.
- Встань! - сказал отец Иоанн. - Не меня ты обидел, а моих бедняков, моих нищих, а с ними Бог. Я не сержусь на тебя, но и ты не отворачивайся от просящего, если можешь помочь ему чем-нибудь! Тогда и Господь от тебя не отвернется.
Отец Иоанн отслужил по просьбе лавочника молебен и снова стал разменивать у него на медь ассигнации, и постепенно торговля у Петрова опять наладилась.
Отец Иоанн Кронштадтский всегда подчеркивал, что это не он исцеляет людей, а Господь по его молитвам к Нему. Господь слышал его молитвы и исполнял их: больные исцелялись. Но иногда бывало, что и самых близких ему людей не мог исцелить отец Иоанн.
В 1871 году приехала в Кронштадт мать Феодора Власьевна и неожиданно заболела холерой.
Отец Иоанн молился, усердно ухаживал за матерью, но болезнь не отступала.
Слезы текли по лицу отца Иоанна, когда мать в последний раз открыла глаза.
- Благослови, дитятко! - попросила она сына и отдала Богу душу.
В тот день о. Иоанн записал в дневнике:
"6-го июля. В 7-м часу утра скончалась от холеры родительница моя Феодора Власьевна, на 63-м году отроду. Упокой, Господи, душу возлюбленной матери моей, рабы Твоей Феодоры, в селениях праведных. Где я встречу после матери такую нежную любовь, такую простоту, бережность, светлость, нелицемерность, такое смирение искреннее?.. Видно, так Господу угодно было, чтобы я походил за ней во время смертельной болезни и похоронил ее, помолившись о упокоении души ее".
Похоронили Феодору Власьевну на городском кронштадтском кладбище, а над могилою ее сооружена была часовня, которую жители города очень любили.
Считалось, что молитва в этой часовне имеет особую силу...
Одна благотворительница хотела передать отцу Иоанну сто рублей. Иоанн Кронштадтский деньги не взял.
- Ты встань завтра рано утром и отдай эти деньги первому, кого встретишь на улице, - сказал он женщине.
Утром женщина встала, как велел батюшка, и вышла из дома. Первым ей встретился молодой офицер.
Женщина не решилась предложить ему деньги и прошла было мимо, но тут же снова вспомнила наказ отца Иоанна и, преодолевая неловкость, вернулась назад.
Она догнала офицера у входа в ломбард. Оказалось, он шел закладывать последнюю дорогую вещь, оставшуюся ему от родителей, чтобы купить лекарство тяжело больной жене.
Через руки святого Иоанна Кронштадтского проходили миллионы рублей пожертвований, и все они до последней копейки расходовались батюшкой на благотворительность, на устроение храмов Божиих, на содержание монастырей.
С годами слава его выросла до такой степени, что не было, кажется, ни одного человека в нашей стране, кто бы ни знал его. Куда бы ни приезжал он, повсюду собирались огромные толпы людей...
И тем не менее популярность никак не сказывалась на образе жизни батюшки. Как начинал отец Иоанн служить в Андреевском соборе, так и продолжал служить. Как поселился, женившись на Елизавете Константиновне Несвицкой, в церковном доме, так и продолжал жить там.
В 1875 году, на двадцатом году служения священником, отца Иоанна сделали протоиереем, и только спустя еще двадцать лет назначили настоятелем Андреевского собора. А митрофорным протоиереем Иоанн Кронштадтский сделался лишь в семидесятилетнем возрасте. И никогда не пытался всероссийский батюшка ни громкую славу свою, ни влияние на государственных сановников использовать для устройства собственных дел. Ни к чему ему было это, потому что главная "карьера" его совершалась в стороне от богатств, званий и почестей.
"Каждый день Господь воссозидает и новотворит меня чрез служение литургии и причащение Святых животворящих Тайн, - говорил он. - Я вижу, чувствую, ощущаю это Божественное чудо и благодарю Творца и Воссоздателя моего, новую тварь меня возсозидающего, исцеляющего, умиротворяющего.
Что воздам Тебе, Господи, яко Ты даровал мне милость родиться и воспитаться в православной вере и Церкви и в дорогом неоцененном отечестве, России, в которой издревле насаждена Православная Церковь. Благодарю и славлю Тебя, как могу, по благодати Твоей!"
Великих, непредставимых высот достиг Иоанн Кронштадтский в своей главной карьере.
- Батюшка, - спросили однажды у него. - Почему вас все так ищут и ждут?
- Это значит, что велика вера у людей, - ответил он. - Не меня они ждут, а благодати Божией, которая им подается через меня.
Тот, кто видел отца Иоанна Кронштадтского на литургии, уже никогда более не мог забыть этого.
"Когда началась литургия, - вспоминал митрополит Вениамин (Федченков), - я взглянул на него, и вдруг меня пронизала мысль, или точнее, видение, созерцание, ощущение, которое мгновенно сформулировалось в уме моем следующими словами: какой ты гигант духовный! Не могу объяснить и сейчас, как и почему это узналось мною. Но только мне было совершенно очевидно, ясно и неотразимо, насколько он несоизмеримо с нами, высок, совершен, свят. Страх смущения проник в меня. И я, как бы защищаясь от силы духа его, невольно прикрыл нижнюю часть своего лица служебником, продолжая созерцать страшную высоту батюшки. И вдруг он протягивает левую руку свою к моей книжке и с силою говорит: "Не думай! Молись!"".
Число жертвователей у отца Иоанна было так велико, что, наверное, он мог бы стать самым богатым человеком в России.
"Личный секретарь отца Иоанна говорил, что за месяц июнь 1895 года им послано по почте разным просителям 25 тысяч рублей, а 28 августа по 192 переводам в один день более 13 тысяч, - свидетельствовал побывавший в Кронштадте епископ Евдоким. - Мы смотрели этот список переводов. Он весь испещрен значительными суммами: сто, двести, триста рублей. Эти цифры представляют собой как бы уже норму, меньше которой почти не принято посылать. А сколько лично сам раздает батюшка, о чем не только никто не знает, но и он сам не знает и не может знать! Из карманов, туго начиненных деньгами, он дает направо и налево. Известны люди, которым он давал сразу свыше тысячи рублей. Однажды я просил батюшку помочь ученикам Н-ской семинарии, и через три дня получил от него триста рублей. Давал он и вполне состоятельным людям по пятьсот рублей. Почта немалые суммы ежедневно приносит отцу Иоанну, круглым счетом двести пакетов. В какие же суммы превратятся эти ежедневные двести пакетов? Люди, весьма сведущие, нам говорили, что, когда отец Иоанн еще мало выезжал из Кронштадта, доставляли ему почти миллион рублей ежегодно"...
Но страсть к наживе и накопительству, к стяжанию денег даже не коснулась отца Иоанна. Все собираемые им деньги всероссийский батюшка направлял на строительство монастырей и храмов, на помощь сиротам и нищим.
Вообще, отношение к деньгам у отца Иоанна Кронштадтского было особое, деньги словно переплавлялись в его молитве, обретая совершенно иную сущность.
- У меня своих денег нет, - говорил он. - Мне жертвуют, и я жертвую. Я даже часто не знаю, кто и откуда прислал мне то или другое пожертвование. Потому и я жертвую туда, где есть нужда и где эти деньги могут принести пользу.
Отдавая беднякам все, что приносилось ему, он сам нередко испытывал нужду и часто ложился спать без копейки в кармане, хотя на следующий день для поддержания только различных благотворительных учреждений ему требовались тысячи рублей.
И происходило то, свидетелем чему было множество людей. Наутро необходимые деньги являлись, и отец Иоанн мог употребить их на свои благие дела.
Совсем иначе видели отца Иоанна Кронштадтского натуры артистические, впечатлительные. Находясь рядом, они начинали испытывать необыкновенное беспокойство.
Поэт Константин Михайлович Фофанов, попавший однажды в алтарь во время службы Иоанна Кронштадтского, вспоминал: "И слова выговаривал он резко, отрывисто, точно убеждал, точно приказывал, или, вернее - настаивал на своей просьбе. "Держава моя! Свет мой!", - восклицал он, поднимая руки со слезами в голосе, и вдруг, мерцая драгоценною митрою, падал ниц".
Знаменитого юриста А. Ф. Кони отнести к ревнителям церковной службы трудно, но тем не менее его почему-то очень смутила свободная манера литургического служения Иоанна Кронштадтского.
"Служение его совершенно необычное, - писал он, - он постоянно искажал ритуал молебна, а когда стал читать Евангелие, то голос его принял резкий и повелительный тон, а священные слова стали повторяться с каким-то истерическим выкриком: "Аще брат твой спросит хлеба... и дашь ему камень, камень дашь ему! Камень! И спросит рыбы, и дашь ему змею, змею дашь ему! Змею! Дашь ему камень и змею!". Такое служение возбуждало не благоговение, но какое-то странное беспокойство".
А для некоторых встреча с Иоанном Кронштадтским становилась настоящим испытанием. Повышенная эмоциональность проповеди всероссийского батюшки - порою он обливался слезами - произвела сильное впечатление на юного витебского гимназиста Александра Введенского. Служба, которую совершал Иоанн Кронштадтский, так поразила его, что ему захотелось стать таким же.
Само по себе пожелание благое, но - увы! - порывистый Введенский озаботился усвоить лишь манеры всероссийского батюшки, а не сущность его святости. Будущему вождю обновленчества хотелось вести себя подобно святому, не будучи святым, не утруждая себя работою над собой...
Из этого и не могло ничего получиться, кроме обновленчества.
В помрачении дерзостной гордыни ставший протоиереем Александр Иванович Введенский решил заменить внутреннее личностное делание борьбой за внешнее переустройство церкви, чтобы удобнее было осуществляться в ней.
Другое дело сам Иоанн Кронштадтский...
Все те необычные жесты и необыкновенные интонации, которые кое-кто принимал за театральность, за актерское самовыражение, были лишь внешним выплеском гигантского напряжения сосредоточенной молитвы кронштадтского пастыря.
"Когда отец Иоанн молился, чувствовалось, что он именно говорит с Богом, как бы воочию Его перед собой видя. Он требовал, умаливал, упрашивал"...
"Надо было видеть отца Иоанна в алтаре за литургиею, чтобы понять, как осязательны были для него те тайны, в которые мы верим так холодно и косно"...
Однажды Иоанна Кронштадтского обвинили в том, что он нарушает церковный Устав, совершая службы в неподобающих местах.
Митрополит Исидор прочитал письменную жалобу, запер ее в свой письменный стол и вызвал отца Иоанна и жалобщиков. Когда все собрались, митрополит вынул жалобу из стола и, к своему великому изумлению, увидел, что на листе бумаги ничего не написано.
Митрополит в недоумении спросил у отца Иоанна, что бы это значило.
Батюшка помолился, и по молитве его текст жалобы снова появился на листке.
Митрополит Исидор разорвал тогда жалобу.
- Служи, батюшка, где хочешь! - сказал он отцу Иоанну.
Однажды отец Иоанн ехал с игуменьей Леушинского женского монастыря Таисией в коляске по набережной Невы. Около Николаевского моста они поравнялись с похоронной процессией.
- Как страшно умирать пьяницам! - перекрестившись, сказал отец Иоанн.
- Вы знали покойного? - спросила игуменья, полагая, что батюшка говорит о пьянстве покойника, узнав кого-то из родственников, шедших за гробом.
- Нет, - ответил отец Иоанн. - Я вижу этих людей в первый раз...
- А почему вы решили, что покойный пил?
- Я вижу, матушка, бесов, радующихся о погибели души пьяницы...
Не только бесов пьянства ясно различал Иоанн Кронштадтский своим просветленным молитвами и самозабвенным служением Богу зрением... Ясно видел он и бесов революции.
Иоанн Кронштадтский и Таисия Леушинская
"Отчего многие русские интеллигенты ненавидят Россию? Отчего желают ей зла и злорадствуют о ее неудачах? - спрашивал он. - Оттого, что они отвергли учение Матери своей Церкви... Дети и юноши вообразили сами себя начальниками и вершителями своей судьбы; браки потеряли для многих всякое значение, и разводы по прихоти умножились до бесконечности; многие дети покинуты на произвол судьбы неверными супругами; царствует какая-то бессмыслица и произвол..."
Однажды, во время литургии в Андреевском соборе, выйдя из царских врат с чашей со Святыми Дарами, отец Иоанн Кронштадтский увидел студента, который закуривал папиросу от лампады перед иконой Спасителя.
Какое-то помрачение напало тут на окружающих. Все видели совершающееся богохульство, но остолбенение сковывало члены, никто не мог сдвинуться с места.
- Что ты делаешь?! - обращаясь к негодяю, сказал Иоанн Кронштадтский.
Студент вместо ответа подскочил к батюшке и так сильно ударил его по уху, что Святые Дары расплескались по каменному помосту.
Отец Иоанн перекрестился.
- Ударь меня еще раз! - сказал он.
Слова батюшки своим евангельским отзвуком прорвали обмороченность, сковавшую народ. Очнувшись, прихожане схватили мерзавца и не позволили ему нанести второй удар святому.
Камни с помоста, на которые попали Святые Дары, были потом вынуты и брошены в море.
Можно было утопить в море камни пола, обагренные Святыми Дарами, но что было делать с брошенными в народ камнями революционного зла?
За свою жизнь Иоанн Кронштадтский участвовал в строительстве и возрождении множества церковных соборов, но об одном из них нужно сказать особо. Ведь благодаря созданию этого Собора и удалось всероссийскому батюшке, несмотря на многочисленные нападения бесовской силы, спасти наше Отечество в смуте первой русской революции.
Доморощенных врагов России и заграничных любителей кровавой революционной жизни смело тогда мощное движение русского народа, которое благословил Иоанн Кронштадтский.
Он превратил русское движение в Собор и сам стал голосом этого Собора. Подобно набатному колоколу звучал его голос...
"Если не будет покаяния у русского народа, конец мира близок! - предостерегал тогда всероссийский пастырь. - Бог отнимет у него благочестивого царя и пошлет бич в лице нечестивых, жестоких, самозваных правителей, которые зальют всю землю кровью и слезами".
Сколь дивным был воздвигнутый Собор, свидетельствовал очевидец, Павел Александрович Крушеван.
"Помню первый митинг Союза русского народа, - вспоминал он. - Он состоялся в Михайловском манеже. На митинге собралось тысяч двадцать народа... Это были величественные и потрясающие минуты народного объединения, которых никогда не забудут те, кому довелось пережить их. Все грани, все сословные и социальные перегородки исчезли; русский князь, носящий историческую старинную фамилию, стоял бок о бок с простолюдином и, беседуя с ним, волновался общими чувствами; тут же в толпе был и известный государственный деятель, были генералы, офицеры, дамы... Но над этой пестрой массой, сливая ее в одно существо, властно царила одна общая душа, душа народа, создавшего одно из величайших государств в мире"...
Это собрание и было Собором Иоанна Кронштатского...
Силой этого Собора, этой силой общей души народа, создавшего одно из величайших государств в мире, и была сметена в декабре 1905 года троцкистская бесовщина.
Темные силы давно уже ополчились на Иоанна Кронштадтского, донимая его клеветою, но когда он благословил деятельность Союза русского народа, начались и пострашнее нападения на батюшку.
Известен рассказ молочницы Надежды с Тимофеевской улицы, у которой Иоанн Кронштадтский исцелил мужа от пьянства. Надежда превратилась в помощницу батюшки и иногда сопровождала его в карете к больным. Однажды богатые люди упросили ее привезти батюшку к ним, поскольку у них якобы был трудный больной. Надежда передала просьбу батюшке.
- На заклание меня повезешь? - спросил тот в ответ.
Надежда испугалась этих слов, но ничего не поняла. В карете сидели еще две женщины, которые оберегали батюшку, они тоже не поняли слов, сказанных отцом Иоанном, и кучеру велено было ехать по адресу, названному Надеждой.
В дороге батюшка еще два раза повторил про заклание, и потом произнес: "Господи, да будет воля Твоя".
Приехали в очень богатый дом. В столовой был сервирован стол, заставленный всевозможными закусками.
- А где больной? - спросил батюшка.
Ему показали на комнату, и отец Иоанн вошел в нее.
Женщины, сопровождавшие отца Иоанна, хотели зайти следом за ним, но перед ними захлопнули дверь, защелкнув ее на замок.
Между тем из-за двери послышалась возня, женщины перепугались. Двое начали стучать в дверь, а третья побежала за кучером. Кучер, вбежав в помещение, со всей силы плечом ударил в дверь и сломал замок. Страшная представилась картина.
Отец Иоанн Кронштадтский лежал поперек кровати, на нем были подушки, а на них сидели три изувера с ножами, а по полу текла кровь.
Отшвырнув злодеев, кучер взял отца Иоанна на руки и отнес в карету. У батюшки были сильные порезы в паху.
Когда Иоанн Кронштадтский пришел в себя, он строго запретил кому-либо говорить об этом, чтобы не было погромов.
В газетах на другой день было объявлено, что батюшка болен...
"Вот все, что мне по секрету передала Надежда. Простите. Инокиния Евфросинья Туликова. Белград"60.
"Господи, спаси народ Русский, Церковь Православную, в России погибающую: всюду разврат, всюду неверие, богохульство, безначалие! Господи, спаси Самодержца и умудри его! Господи, все в Твоих руках, Ты - Вседержитель".
Эту молитву Иоанн Кронштадтский составил вскоре после совершенного на него покушения.
Удивительная молитва.
Еще удивительнее, как перекликается она с записанными сразу после отречения словами самодержца, императора Николая II: "2 марта 1917 года. Четверг... В час ночи уехал из Пскова с тяжелым чувством пережитого. Кругом измена, и трусость, и обман!".
Тут надо вспомнить, как молился святой праведный Иоанн Кронштадтский.
"Внемли, о иерей Божий! - записывал он в "Дневнике". - Тебе приходится часто разговаривать с Богом по готовым молитвенным образцам; да не ульстиши языком твоим, устами говоря одно, а на сердце имея другое, или говоря и не сочувствуя тому, что говоришь или о ком молишься: да не будет в тебе этого диавольского лукавства и двоедушия, но сердцем и устами молись Вседержителю Богу, испытующему сердца и утробы".
Сердцем и устами молился сам Иоанн Кронштадтский, и поэтому-то и достигала его молитва Небесного Престола.
"Отче наш, Иже еси на небесех! Да святится Имя Твое в России! Да будет воля Твоя в России! Ты насади в ней веру истинную, животворную! Да будет она царствующей и господствующей в России..."
Никакого двоедушия не было в молитве Иоанна Кронштадтского, и молитва эта проникала в последнего русского государя и продолжалась уже в самой его мученической жизни...
Дневниковые записи его неопровержимо свидетельствуют об этом.
"2 (15) марта 1918 года. Вспоминаются эти дни в прошлом году в Пскове и в поезде!
Сколько еще времени будет наша несчастная родина терзаема и раздираема внешними и внутренними врагами? Кажется иногда, что дольше терпеть нет сил, даже не знаешь, на что надеяться, чего желать?
А все-таки никто как Бог!
Да будет воля Его святая!"
"Пришел я с отцом к Андреевскому собору еще до звона...
Было темно: только половина пятого утра. Собор был заперт, а народу стояло около него уже порядочно. Нам удалось накануне достать от старосты билеты в алтарь. Алтарь в соборе был большой и туда впускали до 100 человек. Полчаса пришлось простоять на улице, и мы прошли через особый вход прямо в алтарь.
Скоро приехал батюшка и начал служить утреню. К его приезду собор был уже полон. А он вмещал в себя несколько тысяч человек. Около амвона стояла довольно высокая решетка, чтобы сдерживать напор...
После утрени началась общая исповедь. Сначала батюшка прочел молитвы перед исповедью. Затем сказал несколько слов о покаянии и громко на весь собор крикнул: "Кайтесь!".
Тут стало твориться что-то невероятное. Вопли, крики, устное исповедание тайных грехов. Некоторые, особенно женщины, стремились кричать как можно громче, чтобы батюшка услышал и помолился за них.
А батюшка в это время преклонил колени перед престолом, положил голову на престол и молился. Постепенно крики превратились в плач и рыдания. Продолжалось так минут пятнадцать. Потом батюшка поднялся, пот катился по его лицу; он вышел на амвон"...
Так проходила знаменитая общая исповедь, которую ввел Иоанн Кронштадтский. Считается, что причина этому сугубо утилитарная - желающих исповедаться у батюшки было иногда около пяти тысяч человек, и сделать это в индивидуальном порядке было затруднительно.
Однако подобное объяснение не вяжется с отношением самого Иоанна Кронштадтского к литургии. Никакие сопутствующие церковной службе обстоятельства не имели для него значения и нисколько не могли повлиять на изменение хода богослужения.
Поэтому, думается, и общая исповедь проводилась Иоанном Кронштадтским не для ускорения хода службы, а рождалась из самого хода совершаемой им литургии.
"Перед нами было море голов, - вспоминал редактор журнала "Кронштадтский маяк" Н. И. Большаков. - Скоро на амвон вышел отец Иоанн с книгой в руках и, обратясь к тысячной толпе народа, звучным, твердым голосом пригласил предстоящих грешников и грешниц к сердечному, искреннему и нелицемерному покаянию. Толпа сплотилась еще теснее, ближе придвинулась к амвону, точно стадо заблудившихся овец, ища предстательства и защиты у своего пастыря. Началась его речь, отрывочная, звучная, полная изумительной силы, проникающая в глубину души.
"Грешники и грешницы, подобные мне! Вы пришли в храм сей, чтобы принести Спасителю нашему покаяние в грехах и потом приступить к Святым Тайнам... Приготовились ли вы к восприятию столь великого таинства? Знаете ли, что я несу великий ответ пред Престолом Всевышнего, если вы приступите, не подготовившись? Знайте, что вы каетесь не мне, а Самому Господу, Который невидимо присутствует здесь и Сам невидимо присутствует здесь и принимает ваше искреннее покаяние, покаяние с воплем крепким о своих согрешениях от сердца сокрушенного и смиренного...
Братия, ах, как силен грех! Грехи - это воры, разбойники, которые постоянно обкрадывают нас. Они облекаются обыкновенно в благородные, заманчивые одежды, обольщают нас и делают бедняками пред Богом и даже врагами Его. Кто из нас без грехов? Кто не горд? Кто не честолюбив? Кто не обижал друга? Кто не оболгал ближнего своего?.."
Какое-то особенное настроение, незримо откуда-то сходившее в души слушателей, начало овладевать толпой. Сначала слышались то там, то здесь лишь легкие вздохи; то там, то здесь можно было наблюдать медленно катившуюся слезу по лицу умиленного слушателя. Но чем дальше шло время, тем больше можно было слышать глубоких вздохов и видеть слезы...
И я что-то необыкновенное стал ощущать в себе. Откуда-то, из какой-то неведомой глубины души что-то начало подниматься во мне, охватывая все мое существо... А что творилось в это время в народе! Со всех сторон кричали: "Батюшка, прости! Батюшка, помилуй! Все мы грешники, помолись за нас!".
Море голов бушевало. Стало так шумно, что больше ничего не было слышно из речи отца Иоанна. Он властно кричал: "Тише, тише, слушайте!.. Ей, Владыко человеколюбче, Господи, услыши нас, молящихся Тебе... и яко многомилостив, прости им все согрешения и вечные муки избави..."
С глубоким чувством и выразительностью прочитав эту молитву, отец Иоанн снова начал толковать ее: "В жизни нам дано очень много времени одуматься, чтобы мы поскорбели, погоревали, поплакали о душе своей. Но люди ленятся, не хотят заботиться о душе своей, не хотят бороться с грехами, которые, как разбойники, врываются в душу. Господь Бог все делает для любящих Его, а которые дерзко отталкивают десницу Божию - не желают сами себе добра, сами идут на погибель. А без Бога мы и одной секунды существовать не можем: своей жизнью, дыханием, воздухом, которым дышим, солнечным светом, пищей, питием - всем обязаны мы Христу. Мы Его неоплатные должники..."
"Батюшка, батюшка, - снова отовсюду закричали люди, - прости, помолись". - Кое-где уж слышны и рыдания.
Отец Иоанн снова водворил тишину и продолжил:
"Господь Бог страшный и праведный Судия. Он не помиловал падших ангелов, возгордившихся против Самого Бога, но осудил их на вечную муку. Мы, грешники, грешим каждую минуту и своими грехами прогневляем Господа и в то же время несчетно пользуемся всеми Божественными благами. Отчего же нам такое снисхождение? Бог Отец послал в мир Сына Своего возлюбленного, Который принял на Себя грехи всего мира, пострадал за грехи людей, снял с людей проклятие, тяготевшее над ними со времен грехопадения первых людей и Своими крестными страданиями избавил нас от вечной муки. Это мог сделать только Сын Божий - Богочеловек. Бог Отец отдал Ему всю власть суда над людьми, Господь Иисус Христос дал власть апостолам, а те - архиереям и священникам, в том числе и мне, грешному иерею Иоанну, - разрешать кающихся, прощать или не прощать грехи их, судя по тому, как люди каются. Если человек искренне кается, с сокрушением сердечным, то священник разрешает его от грехов. Наоборот, если человек кается неискренне, то священник не отпускает ему грехов, чтобы опомнился. Итак, чтобы получить прощение грехов, необходимо каяться искренне, горячо, сердечно. А у нас что за покаяние? Все мы только верхушечки, стебельки грехов срываем. Нет, корни грехов вырывать надо...
Что же такое покаяние? Покаяние есть дар Божий, данный для самоосуждения, самообличения. Покаяние есть твердое и неуклонное намерение оставить свою прежнюю греховную жизнь, исправиться, обновиться, возлюбить Господа всею душой, примириться с Богом, со своей совестью. Покаяние есть твердое упование, надежда, что милосердный Господь простит все наши прегрешения. Кто не кается, тот делается врагом Церкви. Как гнилые сучки или ветки отпадают от дерева, так и грешники нераскаянные отпадают от Главы Церкви Христа. Сам Христос есть лоза виноградная, а мы веточки, питающиеся жизнью, соками этой лозы. Кто не будет питаться соками этой дивной лозы, тот непременно погибнет...
Братья и сестры, каетесь ли вы? Желаете ли исправить свою жизнь? Сознаете ли грехи свои? Ленились вы Богу молиться? Пьянствовали, прелюбодейничали, клятвопреступничали, богохульствовали, завидовали, хитрили, злобствовали, злословили, воровали, не повиновались старшим и властям, лукавили? Были неблагодарными, корыстолюбивыми, строптивыми? Играли в карты, зря суетились, в праздности губили время, потворствовали чужим грехам? Злорадствовали, сквернословили, были небрежными в молитве и в своих делах, отчаивались, унывали, гневались, вероломничали, может, били кого-нибудь? Не радели к чтению Евангелия и вообще к духовным книгам, вместо этого пристрастились к чтению пустых и соблазнительных книг? Проклинали ближнего, убивали словом или делом, уничтожали зачатый плод, вы, мужчины и женщины? Совращали в секты и расколы, распространяли ложные и хульные учения и мнения, суеверия? Вертели столы, занимались спиритизмом, гипнозом, разговаривали с духами - чем особенно грешна интеллигенция... Да множество грехов у нас, всех и не перечислишь! Кайтесь, кайтесь! Кайтесь, в чем согрешили..."
Напряжение достигло самой высшей степени и одинаково захватило всю массу народа. Это можно было сравнить со стихийным пожаром. Пламя огня, охватившее внутренность здания, дает знать о себе сначала лишь незначительными огненными языками, вырывающимися изнутри то здесь, то там, и густыми облаками дыма. Потом, пробившись наружу, оно со страшной силой поднимается вверх и почти мгновенно распространяется по всему зданию, быстро перелетает на соседние дома. В эти минуты человеку остается только почти безмолвно смотреть на совершающееся пред ним.
Нечто подобное представляла собой и толпа в данный момент. Стоял страшный, невообразимый шум. Кто плакал, кто громко рыдал, кто падал на пол, кто стоял в безмолвном оцепенении. Многие вслух перед всеми исповедовали свои грехи, не стесняясь тем, что их слышали все вокруг.
"Не молимся, ругаемся, злы, воруем", - доносилось из всех частей храма.
Трогательно было смотреть в это время на отца Иоанна. Он стоял, глубоко растроганный и потрясенный. Уста его шептали молитву, взор был обращен к небу. Он стоял, скрестив руки на груди, как посредник между небесным Судией и кающимися грешниками, как земной судия совестей человеческих. По лицу его катились крупные слезы, они капали на холодный церковный пол.
Кто может изобразить его душевное состояние в эти минуты!..
Отец Иоанн плакал, соединяя свои слезы со слезами народа, как истинный пастырь стада Христова, скорбел и радовался душой за своих пасомых. А эти овцы заблудшие, увидев слезы на лице своего любимого пастыря, стыдились себя еще больше, и рыдания становились сильней: вопли, стоны и чистая река слез покаяния обильней текла к Престолу Божию, омывая в своих струях загрязненные души. Казалось, весь храм дрожал от потрясающих воплей людей.
"Кайтесь, кайтесь", - время от времени повторял отец Иоанн, обращаясь взорами к какой-нибудь определенной части храма, где начинали особенно чувствовать его взгляд. Здесь усиливались стоны и голоса кающихся...
Потом снова везде восстанавливался один ровный тон. Такое продолжалось не менее пяти минут - пастырь могуче владел всей этой массой народа и чувствовал состояние души каждого. Знаком поднятой руки отец Иоанн успокаивал людей:
"Слушайте! За ваше усердие и искреннее, горячее, от сокрушенного сердца покаяние я властью, данной мне Богом, прощаю и разрешаю ваши грехи и накрою вас епитрахилью, и Сам Господь благословит вас. Наклоните ваши головы..."
Тысячи голов смиренно преклонились. Отец Иоанн прочел разрешительные молитвы и благословил епитрахилью крестообразно на все четыре стороны, а на головы близстоящих наложил епитрахиль. Благочестивые люди говорили, что не однажды было видение, что конец небольшой епитрахили простирался на всех и касался голов самых крайних исповедников.
После разрешительной молитвы всем становилось как-то особенно легко, будто тяжелое бремя свалилось с души"...
В этом описании общей исповеди Иоанна Кронштадтского очень точно передан соборный характер ее. Слово "Собор" от частого употребления несколько затерлось.
Порою, повторяя это слово, мы забываем, что им обозначается не просто разношерстная толпа, собравшаяся на то или иное мероприятие, а духовное собрание людей, объединенных или, по крайней мере, стремящихся объединиться в защите православия, в спасении тех национальных ценностей, без которых невозможно и спасение собственной души.
И очень важно понять, что эта соборная общность обладает качествами, значительно превосходящими качества отдельных людей, какими бы замечательными и православными они ни были, этому Собору сообщается молитвенная сила, которая значительно превосходит даже и совокупную силу самых сильных наших молитвенников - сила, способная преображать историю.
Воссозданная часовня Андреевского собора
Тут самое время вспомнить, что в результате церковной реформы Петра I Русская Православная Церковь была превращена в инструмент воспитания верноподданных.
Повторимся: разработанный Феофаном Прокоповичем Духовный регламент даже в самые важные Таинства православной веры привносил полицейский оттенок, и эта идеология была закреплена в указе Синода от 17 мая 1722 года об отмене тайны исповеди.
Открытая регламентация нарушения тайны исповеди привела в послепетровские времена к тому, что в результате оказалось обюрокраченным и само таинство евхаристии.
Иоанн Кронштадтский, напротив, призывал к частому приобщению Святых Тайн, его общая исповедь противостояла полицейской практике Синода. Участники этой исповеди действительно не только верхушечки, стебельки грехов срывали, а стремились вырывать свои грехи с корнем, потому что подхваченные единой силой Собора Иоанна Кронштатского думали они не о земных опасениях, а единственно о спасении души.
И было в общей исповеди Иоанна Кронштатского то общее покаяние, которое очищает не только свою душу, но врачует и душу всего народа...
Еще после того подлого нападения в храме, совершенного, когда отец Иоанн выносил чашу со Святыми Дарами, батюшка стал плохо слышать, но кажется, что духовный его слух только обострился. Еще яснее чем прежде различал он сгущающуюся над Россией опасность. Об этом свидетельствуют его пророчества:
"Господи, благослови!
Я, многогрешный Иоанн Кронштадтский, пишу видение мною виденное, передаю вам сию истину, все, что я видел и слышал в ночном видении января 1908 года.
Я прихожу в тихий трепет, что будет с грешным миром. Гнев Божий постигнет скоро нежданно за наше окаянство. Я пишу, и руки мои дрожат, и слезы покрывают мое лицо. Господи, дай мне крепость и силу, истину и воли Твоея с начала и до конца описать все мною виденное.
Так было это видение. После вечерней молитвы я лег немного отдохнуть от усталости моей, в келье был полумрак. Перед иконой Божией Матери горела лампада. Не прошло получаса, слышу легкий шорох, кто-то коснулся моего левого плеча, тихий голос ласково сказал мне: "Встань, раб Божий Иоанн, пойди волею Божией!"
Я встал и вижу около меня дивного старца, убеленного сединой, в черной мантии, с посохом в руке: ласково посмотрел на меня, и я от великого страха едва не упал; руки и ноги задрожали, и я чтото хотел сказать, но язык мой не повиновался. Старец перекрестил меня, и мне стало легко и радостно. Потом уже я сам перекрестился. Затем он тем же посохом указал на западную сторону стены, чтобы я смотрел на то место. Старец начертал на стене следующие цифры: 1913, 1914, 1917, 1924, 1934. Потом вдруг стены не стало, я пошел за старцем по зеленому полю и вижу массу крестов деревянных, тысячи стоят на могилах: большие деревянные, и глиняные, и золотые. Я спросил старца: "Что это за кресты?" - Он ласково ответил мне: "Это те, которые за веру Христову пострадали, и за слово Божие убитые, оказались мучениками!"
И вот идем дальше. Вдруг я вижу целую реку крови, и спросил я старца: "Что это за кровь? Как много пролито?" - Старец оглянулся и сказал: "Это кровь истинных христиан!". Затем старец указал на облако, и я вижу массу белых светильников горящих, вижу, они стали падать на землю, один за другим, десятками и сотнями. Все они при падении тускли и превращались в прах. Потом старец сказал мне: "Смотри!" - и я увидел на облаках семь горящих светильников. Я спросил: "Что это за светильники падающие?" - "Это падут церкви Божии в ереси, и семь светильников на облаках, эти семь церквей Апостольских, Соборных, останутся до конца мира!". Затем старец показал ввысь, и вот я вижу и слышу пение ангелов, они поют: "Свят, Свят, Свят, Господь Саваоф!" - шла большая толпа народа со свечами в руках, с радостными, сияющими лицами. Здесь были архиереи, монахи, монахини, масса мирян, молодые, даже юноши и дети. Я спросил чудного старца: "Что это за люди?" - "Это все пострадавшие за святую Соборную, Апостольскую Церковь, за святые иконы от губителей!"
Я спросил великого старца, могу ли я присоединиться к ним. Старец сказал: "Рано еще тебе, потерпи, нет благословения Божия!"
И опять я вижу собор младенцев, пострадавших за Христа от царя Ирода, и получили венцы они от Царя Небесного. И вот идем дальше и заходим в большой храм. Я хотел перекреститься, но старец сказал мне: "Не надо! Здесь мерзость запустения!" - церковь была очень мрачна. На престоле - звезда со звездою, свечи горят смоляные и трещат, как дрова; чаша стоит залита сильным зловонием; просфоры со звездой; перед престолом стоит священник, лицо как смола, а под престолом - женщина, вся красная, со звездой во лбу, во весь храм кричала: "Я свободна!" - Господи, страшно! Люди как безумцы стали бегать вокруг престола, кричать, свистеть, в ладоши хлопать и ртом стали петь блудные песни. Вдруг сверкнула молния, загремел ужасный гром, задрожала земля и храм рухнул, провалились женщина, люди и священник и все - в бездну. Господи, как страшно, спаси нас! Я оглянулся. Старец что-то видел, и я вижу: "Отче, скажи мне, что это за страшный храм?" - "Это вселенские люди, еретики, которые оставили святую Соборную Церковь и признали новообновленную, в которой нет благодати Божией: в ней нельзя говеть и приобщаться!" - Я испугался и сказал: "Господи, горе нам окаянным - смерть!" Старец успокаивал меня, сказал: "Не скорби, а только молись!" И вот я вижу массу людей, они идут страшно измученные жаждою, во лбу звезды. Они увидели нас и громко кричали: "Святые отцы, помолитесь за нас. Очень тяжело нам, а мы сами не можем. Отцы и матери не учили нас закону Божию. Даже имени Христова нет у нас, мы не получили мира, Духа Святого и отвергли крестное знамение!" - и заплакали. Я пошел вслед за старцем... Вижу - гора трупов человеческих, замаранных в крови. Я очень испугался, спросил старца: "Что это за трупы?" - "Это монашествующие отвергли и не приняли печати антихристовой, пострадали за веру Христову, Апостольскую Церковь и приняли мученическую кончину и умерли за Христа. Помолись за рабов Божиих!"
Вдруг старец обратился к северной стороне и указал рукой. Смотрю - царский дворец. Вокруг него бегают псы, ярые звери и скорпионы, ревут, лезут, грызут зубами. А на троне, вижу, сидит Царь. Лицо бледное, мужественное, читает Иисусову молитву. Вдруг упал как труп. Корона спала. Помазанника звери потоптали. Я испугался и горько плакал. Старец взял меня за правое плечо: я вижу, в белом саване - Николай Второй. На голове венец из зеленых листьев, лицо бледное, окровавленное, на шее золотой крест. Он тихо шептал молитву, а затем сказал мне со слезами: "Помолись о мне, отец Иоанн. Скажи всем православным христианам, что я умер как царь-мученик мужественно за веру Христову и Православную Церковь. Скажи Апостольским пастырям, чтобы отслужили братскую панихиду за меня грешного. Могилы моей не ищите!"
А затем все скрылось в тумане. Я горько плакал, молился за царя-мученика. От страха у меня дрожали руки и ноги. Старец сказал: "Так угодно Богу! Помолись и скажи, чтобы все молились!.. Смотри!" - и вот я вижу: такая масса умерших от голода валяется, иные едят траву и зелень. А трупы одних пожирают псы, и страшное зловоние. Господи, у людей нет веры! Из уст извергают богохульства и за это - гнев Божий! И вот вижу целую гору книг, и между теми книгами ползают черви, которые распространяют страшное зловоние. Я спросил старца: "Что это за книги?" - "Безбожные, богохульные, которые будут заражать всех христиан богохульным учением!" И вот старец прикоснулся посохом к книгам, они загорелись, и пепел разнес ветер.
Дальше вижу я церковь, вокруг лежит масса поминальников. Я наклонился и хотел прочитать их, но старец сказал: "Это поминовения, которые много лет лежат, и священники их забыли: не читают, некогда, а усопшие просят молиться!" Я спросил: "Когда же их будут поминать?" И старец сказал: "Ангелы за них молятся!"
И вот пошли дальше, а старец так быстро шагал, что я едва поспевал за ним. "Смотри!" - сказал старец. Вижу, идет большая толпа народа, гонимая страшными бесами, которые били их кольями, вилами и крюками. Я спросил старца: "Что это за люди?" Старец ответил: "Это которые отреклись от святой веры и от Соборной, Апостольской Церкви и приняли новообновленческую". Это были священники, монахи и монахини, миряне, которые отвергли и брак, пьяницы, богохульники, клеветники. У всех у них страшные лица, изо рта - зловоние. Бесы били их, гнали в страшную пропасть, оттуда выходил смрадный огонь. Я страшно испугался, перекрестился...
Вот вижу массу людей, старые и молодые, все в страшном одеянии, вывесили пятиконечную звезду огромную; на каждом углу по двенадцати бесов; на середине - сам сатана со страшными рогами, соломенной головой, испускал он зловредную пену на народ, выраженную в словах: "Вставай, проклятьем заклейменный..." Вдруг появилось множество бесов с клеймами и на весь народ прикладывали печати: на лбы и выше локтя, на руках правых. Я спросил старца: "Что это такое?" - "Это - печать Антихриста!" Я перекрестился и последовал за старцем. Он вдруг остановился и показал на восток рукой. Я вижу большой собор людей с радостными лицами, в руках кресты, вокруг свечи; посреди стоял высокий престол белый, как снег, на престоле - Крест с Евангелием, над престолом, на воздухах золотая царская корона: на ней написано золотыми буквами: "На малое время". Вокруг престола стоят патриархи, епископы, священники, монахи, монахини, миряне. Все пели: "Слава в вышних Богу и на земле мир!.." Я от радости перекрестился, поблагодарил Бога. Вдруг старец взмахнул вверх крестам три раза, вижу массу трупов в крови человеческой, и над ними ангелы: берут души убиенных за слово Божие... Я смотрел и громко плакал. Старец взял меня за руку и не велел плакать: "Так угодно Богу. Господь наш Иисус Христос пострадал, пролил пречистую кровь Свою за нас. Так будут мучениками те, которые не примут печать антихристову, все прольют свою кровь, получат венец Небесный!"
Затем старец помолился за рабов Божиих и указал на восток. Сбылись слова пророка Даниила: мерзость запустения.
Вот окончательно вижу Иерусалимскую купальню. Над купальней звезда. Внутри храма толпятся миллионы народа и еще стараются войти внутрь. Я хотел перекреститься, а старец удержал мою руку и сказал: "Здесь мерзость запустения!" Вошли и мы в храм. Там было полно народу: я вижу престол, там горят свечи сальные; на престоле - царь в красной, яркой порфире; на голове золотая корона со звездой... Высокого роста, глаза как огонь, черные брови, борода клином, лицо свирепое, хитрое, лукавое, страшное. Он сам на престоле, а руки протянул к народу. На руках когти, как у тигра, и кричал: "Я - царь, и БОГ, и правитель. Кто не примет моей печати, тому - смерть!" Все люди пали и поклонились ему; он стал накладывать печать на лбы и на руки, чтобы получить хлеб, не умереть с голоду и жажды.
Вдруг слуги Антихриста привели несколько человек со связанными руками, чтобы они поклонились ему. Они сказали: "Мы христиане, мы все веруем в Господа нашего Иисуса Христа!" Антихрист в один миг снял головы с них: полилась христианская кровь. Затем принесли юношу к престолу Антихриста, чтобы он поклонился, но юноша громко сказал: "Я христианин, верую в Господа нашего Иисуса Христа, а ты слуга сатаны!" - "Смерть ему!" - закричал Антихрист. Принявшие печать падали и поклонялись ему.
Вдруг загремел гром, засверкали тысячи молний, стрелы поражали слуг Антихристовых. Вдруг блеснула большая стрела, с пламенным огнем упала на голову Антихриста, он взмахнул рукой, корона упала, разбилась в прах: летали миллионы птиц и клевали слуг Антихриста. Я почувствовал, как старец взял меня за руку. Идем дальше, и я вижу опять много крови христианской...
Старец оглянулся и пошел: "Не скорби, скоро, скоро конец миру! Молись Господу, Бог милостив к рабам Своим!"
Приблизилось время к концу. Он указал рукой на восток, наконец упал на колени и молился, с ним молился и я. Старец стал отделяться быстро от земли на высоту. Тут я вспомнил: как же имя этого старца? Я громко воскликнул: "Отче, как твое имя?" - "Серафим Саровский!" - ответил ласково старец. - Что видел, напиши православным христианам!"
Вдруг как будто бы ударил над моей головой большой колокол, и я услышал звон и проснулся. Господи, благослови, помоги молитвами великого старца! Ты открыл мне, грешному рабу Иоанну, Кронштадтскому иерею".
Будущее так ясно было открыто святому праведному Иоанну Кронштадтскому, что он ясно различал там и свою кончину. За три недели до смерти, беседуя с купцами Круговым и Забелиным, задумавшись, он сказал:
- В Иоанновском монастыре меня ждут, и сестры хотят причаститься, ну да к Рождеству я соберусь, только причастить, пожалуй, не придется...
Это было первое точное указание им даты своей кончины.
Еще отец Иоанн сказал, что надо бы побывать в Святейшем Синоде. Хоть и избрали его членом, а так и не был он ни на одном заседании...
Помолчав, отец Иоанн добавил:
- Побываю и там, хотя на полчаса или на несколько минут. Только ведь я там никогда не бывал, не знаю, как войти, впрочем, покажут.
Так и случилось...
22 декабря дубовый гроб с телом Иоанна Кронштатского подвезли на траурной - с серебряным верхом, увенчанным митрой, - колеснице к зданию Синода, а уже отсюда повезли мимо Зимнего дворца, в котором открывались окна, в Иоанновский монастырь.
И пути, предстоящие другим людям, тоже ясно различал Иоанн Кронштадтский.
5 декабря 1908 года его навестили митрополит Московский Владимир, епископ Саратовский Гермоген и епископ Орловский Серафим.
Сопровождал их московский протоиерей Иоанн Восторгов.
Святой праведный Иоанн Кронштадтский рассказал гостям, что мучительная болезнь донимает его нестихающей болью, и только во время служения литургии дает ослабу часа на два.
- Благодарю Господа моего за ниспосланные мне страдания, для предочищения моей грешной души, - сказал он. - Оживляет Святое Причащение.
После этого Иоанн Кронштадтский около двух часов беседовал наедине с гостями. Подробности этой беседы неизвестны, но известны судьбы последних собеседников всероссийского батюшки: всем им суждено было принять мученический венец.
Первым в этом скорбном списке оказался митрополит Киевский и Галицкий Владимир.
"Я никого и ничего не боюсь, - сказал он незадолго до своей мученической кончины. - Я во всякое время готов отдать жизнь свою за Церковь Христову и веру православную, чтобы только не дать врагам ее посмеяться над нею. Я до конца буду страдать, чтобы сохранилось Православие в России".
Рассказывают, что 25 января 1918 года, когда его уводили на расстрел, митрополит был спокоен, словно шел служить литургию...
"Народ наш совершил грех, - сказал тогда протоиерей Иоанн Восторгов, - а грех требует искупления и покаяния. Для искупления прегрешений народа и побуждения его к покаянию всегда требуется жертва. И в жертву всегда избирается лучшее, а не худшее. Вот где тайна мученичества старца-митрополита"...
Слова эти были сказаны на Поместном Соборе, и их можно отнести и к самому Иоанну Восторгову, которого чекисты расстреляли 23 августа 1918 года недалеко от Московского городского Братского кладбища.
А за два месяца до этого, 29 июня 1918 года, большевики утопили в Туре епископа Тобольского и Сибирского Гермогена...
Почти на два десятилетия пережил их митрополит Серафим, употребивший эти годы для трудов во имя спасения разрушаемой большевиками Русской православной церкви, но 11 декабря 1937 года и он нашел мученический венец на Бутовском полигоне под Москвой.
Вот так сложились судьбы новомучеников российских, приехавших в Кронштадт проститься со святым праведным Иоанном Кронштадтским.
После той уединенной беседы на глазах у всех были слезы.
- Я могу покойно умереть, зная, что вы будете продолжать мое дело, будете бороться за православие, на что я вас и благословляю... - сказал, расставаясь с ними, святой праведный Иоанн Кронштадтский.
10 декабря 1908 года Иоанн Кронштадтский отслужил в Андреевском соборе свою последнюю Божественную литургию.
"Нельзя забыть того впечатления, которое батюшка произвел своим видом и едва слышным голосом, - вспоминала монахиня Анастасия. - Паства почувствовала, что батюшка уходит навсегда. Стоны, крик, плач поднялись. Картина эта так потрясла батюшку, что он плакал, как ребенок; он велел после литургии вынести кресло из алтаря на амвон и долго поучал народ, советовал помнить его заветы: молиться, любить Бога".
После этого отец Иоанн покинул храм, в котором отслужил более полувека. Больше он уже не выходил из дому.
Он сделал все приготовления и подписал духовное завещание, оставив на содержание престарелой супруги десять тысяч рублей. Остальные средства и ценности завещаны были Иоанновскому монастырю на Карповке.
Несколько дней Иоанн Кронштадтский лежал в своей квартире, время от времени проваливаясь в забытье.
Его ежедневно причащали на дому, вместо лекарств он пил воду из источника преподобного Серафима.
- Которое сегодня число? - очнувшись, спросил отец Иоанн Кронштадтский у настоятельницы Иоанновского женского монастыря.
- Восемнадцатое декабря... - ответила игумения Ангелина.
- Значит, еще два дня, - сказал в раздумье отец Иоанн.
В ночь на 20 декабря 1908 года раннюю литургию начали служить в три часа, чтобы успеть последний раз причастить настоятеля. После причастия, в 7 часов 40 минут, Иоанн Кронштадтский отошел ко Господу.
В тот же день начались панихиды. Отпевание совершалось в Андреевском соборе, а 22 декабря тело всероссийского батюшки было доставлено на санях по льду Финского залива в Ораниенбаум, а оттуда на Балтийский вокзал. Траурный поезд прибыл в Петербург к пяти вечера.
Несмотря на дождь, процессия двинулась по набережной Невы, мимо Синода, и в половине девятого вечера, как раз к Рождеству, как и обещал Иоанн Кронштадтский, пришли в Иоанновский монастырь на Карповке.
23 декабря Иоанна Кронштадского погребли в нижнем храме. Исцеления у гробницы начались сразу же, как только усыпальница стала доступна для поклонения.
После кончины святого праведного Иоанна Кронштадтского Николай II издал рескрипт о ежегодном молитвенном поминовении отца Иоанна Кронштадтского.
"Неисповедимому Промыслу Божию было угодно, чтоб угас великий светильник церкви Христовой и молитвенник земли русской, всенародно чтимый пастырь и праведник отец Иоанн Кронштадтский.
Всем сердцем разделяя великую скорбь народную о кончине любвеобильного пастыря и благотворителя, Мы с особенным чувством обновляем в памяти Нашей скорбные дни предсмертного недуга в Бозе почивающего Родителя Нашего Императора Александра III, когда угасающий Царь, любимый народом, пожелал молитв и близости любимого народом молитвенника за Царя и отечество. Ныне, вместе с возлюбленным народом Нашим, утратив возлюбленного молитвенника Нашего, Мы проникаемся непременным желанием дать достойное выражение сей совместной скорби Нашей с народом молитвенным поминовением почившего, ежегодно ознаменовывая им день кончины отца Иоанна, а в нынешнем году приурочив оное к сороковому дню оплакиваемого события. Будучи и по собственному душевному влечению Нашему, и по силе Основных Законов первым блюстителем в отечестве Нашем интересов и нужд церкви Христовой, Мы со всеми верными и любящими сынами ее ожидаем, что Святейший Синод, став во главе сего начинания, внесет свет утешения в горе народное и зародит на вечные времена живой источник вдохновения будущих служителей и предстоятелей алтаря Христова на святые подвиги многотрудного пастырского делания".
Указ был рассмотрен 15 января 1909 года на заседании Священного Синода и - ни один архиерей еще не удостаивался такого всероссийского поминовения! - сороковой день памяти Иоанна Кронштадтского стал началом его общецерковного прославления.
За несколько дней до своей кончины, 17 декабря 1908 года, отец Иоанн Кронштадтский попросил передать матушке Елизавете: "Скажите жене, что она всегда со мной, и я всегда с нею".
Менее полугода жила Елизавета Константиновна вдовою. 21 мая 1909 года причастилась последний раз, а на следующий день, утром, тихо отошла ко Господу...
Мне довелось побывать на первой, после долгих советских десятилетий, торжественной панихиде по матушке Елизавете Константиновне.
По-домашнему тихо прошло тогда в Кронштадте это событие, хотя и собрало оно несколько сотен человек. Литургию служили в соборе Владимирской иконы Божией Матери, построенном в 1882 году.
Семь лет строился этот храм, семьдесят лет его пытались и не могли разрушить... Говорят, что тогда истратили тонны взрывчатки, но обрушить удалось только центральную маковку.
Изуродованный, словно искусанный зубами злобствовавших здесь сил преисподней, храм продолжал стоять, вознося ввысь скелеты боковых восстанавливаемых маковок, и похож он был на израненного, искалеченного в сражениях воина, и два креста, белеющие на кирпичной кладке фронтона, хотелось уподобить боевым наградам на груди ветерана.
Обустроенной - если можно назвать это обустройством! - была лишь часть нижнего храма "Утоли моя печали"...
В этом вытянутом в длину, низком - кажется, рукой можно дотянуться до ламп дневного света на потолке! - похожем на полуподвал помещении с затянутыми мешковиной стенами и должна была состояться литургия.
- Здесь и служим пока, - сказал настоятель, отец Святослав. - А там Бог поможет! Будем надеяться на Божию помощь и на заступничество святого праведного отца нашего Иоанна Кронштадтского. Это он ведь и освящал в свое время наш храм!
И действительно...
Только первые мгновения ощущалась некая подавленность от вида окружающей нищеты и разора. Но началась служба, зазвучали слова молитв - и словно бы начал расти храм, вздымая вверх купола, в немыслимую вышину, туда, где предстоит Престолу Божию молящийся за нас святой праведный отец Иоанн Кронштадтский...
И думалось, что чем-то схожими с этим храмом были отношения отца Иоанна Кронштадтского и его супруги Елизаветы Константиновны - не земное, а небесное притяжение определяло их архитектуру.
Рассказывают, что все недолгие месяцы своего вдовства Елизавета Константиновна продолжала думать о почившем супруге как о живом.
- Мне все кажется, - говорила она, - будто Иван Ильич куда-то уехал, как бывало в Москву, и опять приедет.
При жизни пастыря Елизавета Константиновна никогда не ложилась спать, не дождавшись его возвращения после своих трудов, и по вечерам в квартире на углу Посадской и Андреевской долго горел свет.
Погас он, когда Елизавета Константиновна ушла следом за своим супругом.
Похоронили матушку в Кронштадте, возле Андреевского собора, где служил всю свою жизнь праведный отец Иоанн Кронштадтский, в левой стороне соборного садика 24 мая 1909 года.
Те люди, с которыми боролся Иоанн Кронштадтский, пришли после революции к власти и, не имея возможности отомстить самому всероссийскому батюшке, всю свою лютую ненависть обрушили на память о великом чудотворце. Уничтожались книги Иоанна Кронштадтского, за хранение его портретов легко было угодить в ГПУ. Не выпала из поля зрения новых властей и гробница батюшки.
"Рабочие завода "Электрик" в прошлом году взяли для себя дом общежития Иоанновского монастыря, - писала 24 мая 1924 года "Красная газета". - Дом черной своры тунеядцев превратился в красную казарму тружеников. Все бы хорошо, да не совсем. Черные тени иоаннитов и белые платочки иоанниток все еще витают около бывшего монастыря. Там в подвале лежит их батя - Иоанн Кронштадтский. Там, по-ихнему, его мощи, а потому они и ходят туда плакаться и лизать пыльные стены подвала. Не пора ли разрушить старое гнездо черных ворон?".
Родственники Иоанна Кронштадтского обратились в Губисполком с ходатайством о разрешении перезахоронить тело на Смоленском кладбище. Начали даже собирать деньги на перезахоронение, но ни в 1924-м, ни в 1925 году, хотя к делу подключилось ГПУ, никаких действий, связанных с перезахоронением гражданина РСФСР Иоанна Кронштадтского, предпринято не было.
Церковное и монастырское здания были отданы в аренду Государственному Научно-Мелиоративному Институту, началось капитальное - снимались кресты и колокола - переустройство, но вопрос с могилой Иоанна Кронштадтского так и оставался нерешенным.
Предлагали замуровать могилу Иоанна Кронштадтского, заложив проходы кирпичами, но жалко было хорошего подвального помещения с бетонированным полом, а кроме того получалось, что тогда придется замуровать и часть труб парового отопления.
В результате на заседании президиума Губисполкома 26 февраля 1926 года было "без занесения в протокол" принято компромиссное решение: "помещение гробницы Иоанна Кронштадтского замуровать и спустя два-три месяца гроб опустить ниже на два-три аршина, а пол над могилой забетонировать".
Нерешительность властей - со святыми мощами в те годы не церемонились! - объяснялась тем, что Иоанн Кронштатский не был тогда канонизирован и, как считает священник Александр Берташ, никакого мнимого разоблачения "обмана церковников" ожидать здесь не приходилось. "Уничтожение же захоронения создало бы юридические проблемы и для беззаконной власти".
Как свидетельствует "Акт ликвидации прохода к усыпальнице Иоанна Кронштадтского" от 1 марта 1926 года, первая часть решения президиума Губисполкома была выполнена буквально через три дня.
"Сего числа была проведена окончательная замуровка арки прохода в усыпальницу с левой стороны при спуске с лестницы... толщиной в два кирпича (12 вершков). Перед окончательной заделкой в помещение усыпальницы были допущены родственники священника Иоанна Сергиева - священник Орнатский, Орнатская, Макеева. При осмотре гробницы таковая оказалась в неприкосновенности".
Никаких документов об осуществлении второй части распоряжения не найдено, но когда во время блокады храм-усыпальницу размуровали, чтобы устроить там бомбоубежище, гробницы в подвале уже не было...
Но и во времена самых лютых гонений на церковь верующие помнили о гробнице отца Иоанна и приходили к стенам бывшей Иоанновской обители. Над окном усыпальницы был начертан православный крест; крест этот много раз смывали, пока - неведомо как! - крест не оказался высеченным на граните цоколя над окном.
Возле этого погрузившегося в гранит креста возжигали свечи и возлагали цветы.
Существует множество различных преданий о судьбе мощей святого праведного Иоанна Кронштадтского. Одну такую историю еще в конце пятидесятых годов прошлого века услышал на Пинеге писатель Федор Абрамов.
- Матросы-то ненавидели Иоанна Кронштадского, - рассказывали ему. - Когда совершилась революция, матросы ворвались в склеп на Карповке, но в склепе было пусто. Мощи отца Иоанна сюда увезли.
Видели тогда на Пинеге тройку. Колокольчик слышали, а потом вьюга налетела, и пропала тройка в снегу...
Это, конечно, легенда, но закрываешь глаза - и видишь летящую по льду Пинеги тройку, видишь летящую навстречу русской тройке революционную метель, в страшной замяти которой исчезнут и святые мощи праведного Иоанна Кронштадского, и сама тройка, и сама русская жизнь...
И перекликается исчезающая в революционной метели тройка с тройкой, которая, по преданию, могла проехать по стене, выстроенной Иоанном Кронштадтским вокруг Артемие-Веркольского монастыря, как перекликаются в своем значении и посмертные судьбы Артемия Веркольского и Иоанна Кронштадтского.
Две династии, которые столетиями правили на Руси - Рюриков и Романовых - обе завершились убиением отроков-царевичей.
Много общего и в последних правлениях этих династий - царствовании Федора Иоанновича и императора Николая II. Оба эти государя стремились возродить православную Русь - и тут даже и заботы о патриаршестве роднят их. При Федоре Иоанновиче было учреждено патриаршество, а Николай II многое делал, чтобы возродить его, упраздненное Петром I. Ну, а главное, их роднит стремление следовать православному образу жизни и в своей личной жизни. Словно для того и были эти смиренные и молитвенные правления, чтобы отмолить грехи, совершенные другими правителями, но недостаточно оказалось молитв.
Требовалось нечто большее.
И вот, точно так же, как убиенного 15 мая 1591 года в Угличе страстотерпца благоверного царевича Дмитрия встречает на небесах святой праведный Артемий, так и появление на небесах убиенного царевича Алексея Николаевича предваряет появление там святого праведного Иоанна Кронштадтского, совершившего обряд крещения царевича-мученика...
Ну, а мощи что ж? Существует пророчество самого святого, что его мощи будут утрачены и затем обретены в трудное для русского народа время...
Кто знает. Может, и не наступило еще для нас самое трудное время?
В Кронштадте, хотя здесь особенно жестоко искоренялась память о всероссийском батюшке, тоже существовало немало легенд.
Одна из них связана с фонтаном, который был устроен на месте Андреевского собора.
В 1931 году собор был закрыт, а его последнего настоятеля, протоиерея Николая Симо, духовного сына отца Иоанна, расстреляли. Целый год храм, где святой праведный Иоанн Кронштадтский отслужил пятьдесят две Пасхальные литургии, стоял пустой, и весной 1932 года его вначале подожгли, а потом и совсем снесли.
На месте собора разбили сквер и устроили фонтан. Но вскоре на удивление властей к фонтану началось настоящее паломничество людей с бидончиками. Фонтан стал почитаться как "живоносный источник Иоанна Кронштадтского".
Напуганные тем, что они сами создали новый "рассадник мракобесия", власти поспешили снести и "святой фонтан".
Удивительно теплые отношения связывали Иоанна Кронштадтского с Леушинской обителью, находящейся в Череповецком уезде Новгородской губернии.
Когда игуменья Таисия надумала строить в Петербурге подворье, то обратилась к отцу Иоанну за благословением, рассчитывая получить от него и материальную помощь.
Всероссийский батюшка благословил начинание и дал игуменье два гривенника. С этими гривенниками Иоанна Кронштадтского вскоре было приобретено подходящее для подворья место на Бассейной улице, и скоро здесь выросло трехэтажное здание с церковью во имя Святого Апостола, Евангелиста Иоанна Богослова.
Отец Иоанн очень любил служить здесь.
Интересно, что второй престол, в левом приделе храма, так и не был освещен. Говорят, что матушка Таисия устроила этот придел в ожидании прославления отца Иоанна Кронштадтского...
Тогда до этого события оставалось еще восемь десятилетий, но матушка Таисия надеялась, что это произойдет быстрее.
Впрочем, планы игуменьи Таисии Леушинской не оставлены. Директор мемориальной квартиры Иоанна Кронштадтского в Кронштадте и настоятель восстановленного храма Леушинского подворья отец Геннадий Белеволов считает, что придел обязательно будет освящен во имя Иоанна Кронштадтского.
- Когда?
- Когда наступит время...
Казалось бы, какие чудеса может сохранить память живых людей спустя столетие после завершения земного пути святого, семьдесят из которых к тому же окутаны злою тьмой атеистического равнодушия?
Оказывается, может. Свидетельство этому - рассказ Валентины Васильевны Кудрявцевой, прихожанки храма Андрея Критского, о чуде исцеления ее крестной по молитве праведного Иоанна Кронштадтского, который мне довелось услышать самому...
Отец Валентины Васильевны, Василий Михайлович Востренков, до революции работал машинистом на железной дороге. Водил поезда, следовавшие из Петербурга в Ораниенбаум. Нередко пассажиром его поезда оказывался и праведный отец Иоанн Кронштадтский... Василий Михайлович хорошо знал, как пройти к служебному помещению на Балтийском вокзале, где, ожидая поезда, отдыхал отец Иоанн.
Поэтому, когда произошло несчастье в семье - ослепла свояченица - решено было показать ее кронштадтскому чудотворцу. Отец Иоанн был последней надеждой семнадцатилетней девушки.
Узнав утром, что отец Иоанн проехал в Петербург и, значит, вечером (отец Иоанн Кронштадтский всегда возвращался ночевать на остров) поедет обратно, Василий Михайлович отвез свояченицу на Балтийский вокзал, провел ее к комнате, где находился Иоанн Кронштадтский.
Далее Валентина Васильевна рассказывала эту историю уже со слов самой Марфы Ивановны.
Выслушав просьбу девушки, тяжело вздохнул Иоанн Кронштадтский:
- Я - не Господь, чтобы исцелять, - сказал он. - Я только помолиться, бедная, могу за тебя. Иди с Богом. Я помолюсь...
Вот так. Как зашла крестная слепою, так и вышла, ничего не видит. А помещение, где она у отца Иоанна была, в самом конце вокзала под арочным навесом находилось.
Взял ее отец за руку и ведет к поезду, чтобы назад домой везти. А крестная уже и не плакала.
"Что ж, - думала, - если суждено слепой жить, не одна я такая... Другие слепые тоже живут"...
И тут - еще до выхода из-под арки не прошли! - вдруг свет увидела.
- Господи! - говорит. - Красиво-то как!
Так и прозрела она. До семидесяти годов дожила, а очков не носила. И в последние годы нитку в иголку сама вдевала...
Историй, подобных рассказанной Валентиной Васильевной Кудрявцевой, в чудотворном наследии святого праведного Иоанна Кронштадтского - великое множество.
Чудеса, совершенные всероссийским батюшкой, начали записывать еще при его жизни.
А. А. Зыбин, создавший одну из первых биографий Иоанна Кронштадтского, после публикации ее взялся вести в "Петербургском листке" специальную рубрику "По молитве отца Иоанна Кронштадтского", материалы которой появлялись в газете дважды в месяц на протяжении многих лет.
"Имея счастье состоять в близких отношениях к почтенному пастырю, я имел возможность точно проверить все сообщаемые мною факты, а некоторые из них, т. е. факты исцелений по его молитве, наблюдать лично", - сообщал Зыбин.
Достоверно известно, что в пору всероссийской известности к отцу Иоанну ежедневно приходили сотни телеграмм и писем, которые батюшка физически не мог прочесть. Каждый день перед литургией батюшка заносил эти охапки писем и телеграмм в алтарь и, положив их на Престол, дерзновенно просил:
- Господи, помяни всех, заповедавших меня о них молиться!
И происходило чудо: прозревали слепые, недужные получали исцеление.
С годами число чудес, совершенных по молитвам Иоанна Кронштатского и по молитвам к нему, еще более увеличилось, и свидетельства о них можно найти не только в церковной литературе, но и в книгах по истории, в воспоминаниях известных исторических деятелей.
Продолжают совершаться чудеса по молитвам к святому праведному Иоанну Кронштадтскому и в наше время...
Этот ничем внешне не примечательный двухэтажный каменный дом на углу Посадской и Андреевской улиц, что принадлежал Андреевскому собору, знали по всей России.
Перед домом был разбит небольшой садик, в котором росли кусты жасмина и несколько фруктовых деревьев. Вход, которым пользовался сам Иоанн Кронштадтский, находился во дворе дома.
Лестница вела на второй этаж. На двери там была укреплена медная табличка с надписью: "Протоиерей Иоанн Ильич Сергиев".
Сразу за дверью с лестницы была небольшая площадка, где было еще две двери, одна из которых вела в переднюю, а другая - в кухню.
Первая дверь - в переднюю - считалась парадной. Она открывалась, когда отец Иоанн встречал гостей: архиереев и других высокопоставленных лиц, а сам батюшка ходил к себе через кухню.
Квартира состояла из шести комнат и делилась на две половины: батюшки - из трех комнат, и матушки Елизаветы Константиновны - из двух. Соединяла их большая зала в угловой комнате с балконом.
Вся квартира была заполнена иконами и голосами птиц. Во всех комнатах были устроены киоты с иконами, поднесенными отцу Иоанну со всей России, а на шкафах и подоконниках стояли клетки с воркующими голубями и канарейками, без устали выводящими свои трели. Среди этих птичьих голосов, будто на небе, и молился отец Иоанн Кронштадтский.
И каждый день, как утверждают очевидцы, с раннего утра, когда Кронштадт еще погружен в глубокий сон и улицы его пусты, перед этим домом уже толпился народ, ожидающий выхода отца Иоанна...
Сто лет минуло с тех пор, но проходишь от Дома трудолюбия к дому, где жил святой праведный Иоанн Кронштадтский, и происходит чудо, кажется, что ничего не изменилось с тех пор.
Дом, правда, надстроен, но поднимаешься на второй этаж и попадаешь в квартиру батюшки. И принадлежит эта квартира по-прежнему Андреевскому собору, ибо как же можно иначе назвать сообщество морских офицеров, священнослужителей и мирян, которые для того и объединились между собою, чтобы воссоздать великую святыню - квартиру всероссийского батюшки.
Священник Геннадий Беловолов, душа этого сообщества, рассказывал, как удалось выкупить часть принадлежавшей отцу Иоанну Кронштадтскому квартиры, сделать ремонт в комнатах и устроить здесь мемориальный музей святого.
- Эта скромная по представлениям того времени квартира, - говорил отец Геннадий, - освящена более чем полувеком жизни великого праведника, она облагоуханна святыми молитвами и сокровенными духовными подвигами угодника Божия, осиянна его тайнозрениями, запечатленными в дневнике и духовных писаниях. Эта квартира эта уже при жизни батюшки почиталась как место святое, сюда стремились многие паломники, приезжавшие в Кронштадт со всей России!
Здесь, в большой зале - это было сделано по распоряжению патриарха Тихона! - устроили храм, освященный в честь Святой Живоначальной Троицы. Поразительно, но храм на квартире Иоанна Кронштадтского устроили, когда храмы повсюду закрывались.
- Можно сказать, что литургия сама тогда пришла в дом Иоанна Кронштадтского, - рассказывал Геннадий Беловолов. - Квартира в таком виде сохранялась до 1931 года. В годы гонений, в годы расстрелов она оставалась нетронутой. В ней даже была устроена звонница, состоявшая из семи колоколов.
Сейчас угловая комната почти пуста.
Из мебели только диван, подаренный родственниками матушки Елизаветы Константиновны, да еще канунный столик со свечами, горящими на нем. Самый главный и самый подлинный экспонат - балкончик, расположенный как раз на углу улиц Андреевской и Посадской.
На этот балкончик и выходил батюшка Иоанн, благословляя после своей молитвы православный народ...
Вот две даты.
10 июня 1990 года, в Неделю Всех святых в Богоявленском соборе Москвы состоялась интронизация новоизбранного Патриарха Московского и всея Руси Алексия II, а через два дня на Поместном Соборе Русской Православной Церкви произошло столько лет ожидавшееся нашей церковью событие - прославление святого праведного Иоанна Кронштадтского...
Через девятнадцать лет, 22 сентября 2008 года, Алексий II побывал в Кронштадте и отслужил молебен на строительстве часовни Андреевского собора во имя Тихвинской иконы Божией Матери, восстанавливаемой к столетию со дня памяти святого праведного Иоанна Кронштадтского.
Безусловно, это событие стало важнейшей датой года Иоанна Кронштадского, однако подлинный духовный смысл его открылся не сразу.
Только три месяца спустя, когда завершился земной путь патриарха Алексия II, стало ясно, что молебен на строительстве часовни Андреевского собора, по сути, и завершил его святительский путь, начавшийся прославлением Иоанна Кронштадтского. И, наверное, мы не ошибемся, если скажем, что в каком-то смысле все патриаршее служение Алексия II можно назвать годами восстановления памяти святого праведного Иоанна Кронштадтского. Ведь все эти годы изо дня в день воплощал патриарх в практическую жизнь заветы всероссийского батюшки.
Кажется, нет свидетельств о чудесах, которые бы совершал Алексий II, но вместе с тем каждый из нас является свидетелем грандиозного, небывалого чуда, когда прямо на наших глазах из небытия поднялась Святая Русь. И совершено это чудо было за 19 лет патриаршего служения Алексия II, которые - так получилось! - замкнулись в год столетия памяти святого праведного Иоанна Кронштадтского...
Возле дома, где находится мемориальная квартира Иоанна Кронштадтского, прямо под ее окнами, установлен памятник, созданный московским скульптором Андреем Соколовым.
Святой праведный Иоанн Кронштадский изображен в обычный человеческий рост, словно он и в самом деле вышел из дому и присел отдохнуть.
Можно раскрыть книгу сочинения святого Иоанна Кронштадского - и зазвучит его живой голос, и тогда, подобно ученику, про которого мы рассказывали, легко различить нужный совет, найти необходимый ответ...
Впрочем, что же искать, если весь этот бронзовый монумент и воплощает в себе необходимый ответ, заключенный в молитвенном воззвании: "Отче наш. Иже еси на небесех! Да святится Имя Твое в России! Да приидет Царствие Твое в России! Да будет воля Твоя в России! Ты насади в ней веру истинную, животворную!.."
Воистину!
Да будет воля Твоя в России...
ПРОГУЛКА СЕДЬМАЯ
ЦЕРКОВЬ В УСТЬ-ИЖОРЕ
Эта судьбоносная победа была одержана Александром Невским едва ли не в самые страшные для Руси года.
Тогда, осенью 1237 года, выполняя решение курултая о расширении улуса Джучи "до последнего моря", Батый перешел Волгу в среднем течении. На Русь обрушилось 140-тысячное войско завоевателей. Но не только татары двинулись тогда на Русь...
Нашим согражданам, высмеивающим подозрительное отношение к Западу, неплохо вспоминать время от времени, что именно в страшную годину татаро-монгольского нашествия, 9 декабря 1237 года, римский папа Григорий IХ издал буллу, возвещающую крестовый поход на Русь.
Добивая православную страну, крестоносцы должны были нанести удар в спину израненной Руси, по нетронутым татарами новгородским землям... Разгром и покорение северной Руси готовились Западом планомерно и целеустремленно.
Орден меченосцев, как мы уже говорили, усилили слившимся с ним тевтонским орденом. Рыцарям пришлось пожертвовать частью владений в Ливонии, но взамен Римский понтифик разрешил им вознаградить себя покоренными псковскими землями.
А на соединение с меченосцами, с севера-запада, двинулись на Русь шведы. Шведских героев Папа римский сулил вознаградить новгородской землей.
Ярл Биргер, бывший по преданию зятем короля Эрика, возглавил крестовый поход.
- Туда спешите, братья! - показывая комету, вставшую на востоке, торопили римские эмиссары. - Вот вам - небесная путеводительница!
Война, даже если готовиться к ней, никогда не приходит вовремя. Но крестоносцы Биргера сумели выбрать особенно неудачный для новгородцев момент - великий князь Ярослав Всеволодович находился в Киеве... Владимирское и Муромское княжества были опустошены, и рассчитывать на их помощь не приходилось. И времени, чтобы собрать ополчение, тоже не оставалось. Слишком быстро, "пыхая духом ратным", действовал Ярл Биргер.
В начале июля 1240 года шведские корабли вошли в Неву, встали в устье Ижоры и начали сооружать, как сказано в Лаврентьевской летописи, "обрытья".
Шведские "обрытья" на берегах Невы в устье Ижоры могли подорвать всю новгородскую экономику, но новая крепость сооружалась не только для того, чтобы преградить исконные новгородские торговые пути.
Она становилась плацдармом для последующей экспансии. Здесь шведские крестоносцы могли спокойно дождаться приближения немецких рыцарей, чтобы совместно с ними приступить к покорению новгородской земли. Нельзя было допустить этого соединения сил неприятеля. Противостоять объединенному войску крестоносцев новгородским ратникам было бы уже не по силам.
Но юный князь Александр Ярославич не растерялся в минуту грозной опасности. Когда пришло известие о высадке шведов, он первым делом отправился в храм Святой Софии. Мерцали перед образами свечи...
В гулкой тишине звучали слова молитвы вставшего перед алтарем князя:
- Владыка прещедрый! Стань в помощь мне! Ты бо еси Бог наш и на Тя уповаем!
Новгородский архиепископ Спиридон благословил князя.
Момент благословения запечатлен на рисунке летописи61.
Поднятая в благословении рука владыки Спиридона словно бы очерчивает нимб над головой склонившегося князя.
И воистину, разительная перемена произошла в то мгновение в нем. Когда Александр Ярославич вышел из Корсунских ворот, перед которыми выстроилась его небольшая дружина, он уже знал, на какую войну предстоит идти. Не только себя, не только Великий Новгород предстояло защитить ему. Предстояло отстоять от злого врага западные рубежи русского православия.
- Не в силе Бог, но в правде! - прозвучали над притихшей площадью великие слова62.
Грозная упругость лука, в который уже вложили стрелу, была в этих словах двадцатилетнего князя. Как стрела, пущенная рукою Господней, устремилась навстречу врагу дружина Александра...
Ярл Биргер, отправляя надменное послание Александру Ярославовичу, откровенно глумился над ним, потому что знал: силы, которыми располагает князь, не смогут противостоять его войску. Знал Биргер, что и помощи из разоренной татарами Руси Новгороду не будет. Биргеру оставалось только дождаться немецких рыцарей, и тогда уже никому не удалось бы разжать клещи, сдавившие северо-восток Руси.
Гордо белели на берегу шатры крестоносцев. Привязанные бичевами к берегу, лениво покачивались шведские шнеки.
Даже и представить себе не мог ярл Биргер, что несколько часов спустя это выбранное для отдыха место превратится в поле кровавой битвы... Неведомо было надменному крестоносцу, что Александр Ярославович уже "разгорелся сердцем... и восприим Псаломную песнь рече: суди, Господи, обидящим мя, возбрани борющимся со мною, приими оружие и щит, стань в помощь мне".
И представить не мог Биргер, что Александр двинулся в поход "в мале дружине, не сождався со многою силою своею, но уповая на Святую Троицу".
Когда Александр приблизился к устью Ижоры, его встретил ижорский старейшина Пелгусий, крещеный в православие и нареченный Филиппом...
Пелгусию поручено было наблюдать стражу, он всю ночь провел без сна, и на восходе солнца услышал грозный шум. Прямо по небу плыла ладья, на которой в багряных одеждах стояли святые мученики Борис и Глеб. Руки святых лежали на плечах друг у друга, а гребцы были как бы одеты мглою.
И стояли в ладье двое юношей в ризах червленых...
На челе их, что солнце, сияли венцы,
И окутаны мглою сидели гребцы...
Словно два серафима спустилися с ясного неба...
И признал в них Пелгусий святого Бориса и Глеба.
- описывал это чудо поэт А. Н. Майков.
С "радосными очима" рассказывал Пелгусий о своем видении. Князь Александр слушал его и смотрел на солнце, встающее над лесом. Первые лучи уже упали на землю, согревая ее, и над землею клубился легкий дымок...
- И я слышал, - держась за княжеское стремя, рассказывал Пелгусий. - Слышал, как Борис сказал: "Брат Глеб! Вели грести, да поможем сроднику своему князю Александру Ярославичу"63.
Поверх головы Пелгусия смотрел князь на лес, за которым находился лагерь ярла Биргера, на встающее над лесом солнце, и ему открывалось то, что не мог постигнуть ижорский староста: это предок Александра Ярославича, равноапостольный князь Владимир послал на помощь ему, своему праправнуку, своих сыновей.
Все выше поднималось из-за леса солнце.
Разгорался день - день, когда празднует Русская Православная Церковь память святого равноапостольного князя Владимира, прапрадеда Александра.
Князь тронул застоявшегося коня.
- С Богом! - сказал он и взмахнул рукой.
Как стрела, пущенная рукою Господней, летел впереди дружины юный князь. Подобно удару небесной молнии был его натиск. Не успели шведы опомниться, как новгородские дружинники уже прорвались в центр лагеря.
"Бысть бой силен зело, ужасен и страшен"...
Князь Александр "собственным копьем возложил печать" на лицо Биргера, а отрок Савва в это же мгновение подрубил топором столб, поддерживающий златоверхий шатер надменного ярла.
Преследуя бегущих шведов, дружинник Гаврила Алексич верхом на коне взлетел по трапу на корабль за врагами. Его сбросили с конем в воду, но Гаврила остался невредим и, выбравшись на сушу, продолжал рубиться мечом со шведским воеводой.
Отважно крушили шведов дружинник Сбыслав Якунович и ловчий князя Яков Полочанин. А новгородец Миша прорвался со своей пешей дружиной на шведские корабли и начал топить их64...
Разгром был полный и сокрушительный.
И валилися шведы валежником хрупким, со смертной тревогой,
Убегая от божией страшной грозы ни путем, ни дорогой:
По лесам и оврагам костями они полегли,
Там, где даже дружинники князя за ними погоней не шли...
- писал Лев Мей.
Так бесславно и завершился крестовый поход на Русь.
Каково же было удивление дружинников, когда на следующий день они обнаружили на другом берегу Ижоры еще одну поляну, усеянную трупами врагов.
В. Э. Горевой.
Памятник Александру Невскому в Усть-Ижоре
Кем были сражены они? Не ангелом ли Господним?
И отвечая сами себе, уже как пророческие, повторяли дружинники слова князя, сказанные на Соборной площади в Новгороде...
- Нас мало, а враг силен. Но не в силе Бог, а в правде!
Хваля и славя Бога, возвращалась дружина в Новгород, от которого удалось им отвести страшную беду.
Впереди дружины на коне ехал князь Александр Ярославич. Он был уже Александром Невским.
Вопрос о том, когда начали называть князя Александра Ярославовича Невским, приобрел в последнее время особую актуальность. Основываясь на том, что с этим прозвищем имя князя встречается только в летописях конца XV века, некоторые исследователи делают вывод, что "Невским" назвали Александра Ярославовича летописцы спустя два века после его кончины. Мысль о том, что составители летописей конца XV века могли пользоваться (и наверняка пользовались!) первоисточниками, которые просто не дошли до нас, этим исследователям почему-то в голову не приходит. Более того, поскольку в летописях упоминаются сыновья и внуки Александра Ярославича с приставкой "Невские", делается вывод, что прозвище святого благоверного князя скорее всего вообще связано не с Невской битвой, а произведено от земельных владений, которые, возможно, имелись у Александра Ярославовича на берегах Невы!
Желание во что бы то ни стало развенчать национального героя мешается в подобных умозаключениях с откровенной пародией на историческую науку. Выстраивая подобным образом "научную" аргументацию, не трудно объявить далее, что совсем не за Русь и не за веру православную бился святой благоверный князь на берегах Невы, а за свои собственные земельные угодья...
Однако и более серьезные исследователи, чуждающиеся псеводонаучной исторической фантастики, скептически оценивают значение Невской битвы на таком основании: дескать, слишком уж мало народа погибло в той сече.
В самом деле, и до Александра Невского, и после него столько было великих полководцев, добросовестно заваливавших поля сражений трупами своих и чужих воинов, что битва на Неве, конечно, теряется среди этих кровавых пиршеств.
Но ведь святой князь Александр Невский и не ставил перед собою задачи пролить побольше вражеской крови!
Защищая новгородские пределы, ему надобно было лишь отразить нашествие, и он, не позволив шведским крестоносцам соединиться с немецкими рыцарями, с ювелирной точностью нанес разящий удар.
Разумеется, можно согласиться, что Александр Ярославич мог бы носить прозвище Псковского или Чудского, ибо эти будущие победы в стратегическом плане не менее значимы, нежели Невская битва, а по масштабам намного превосходят ее, но все же народная молва не ошиблась, выбрав Александру имя. Невская битва - это нечто большее, чем просто выигранное сражение.
Тогда шел 1240 год. Уже пал Киев - "матерь городов русских". Лучшие монгольские полководцы Субэдэй, Бурундай, Менгухан предавали огню и мечу юго-западные пределы Руси... Немецкие крестоносцы тоже не теряли времени. В 1240 году они взяли Изборск и Псков.
Поражения, поражения, поражения... Казалось, что раздробленная, истекающая кровью междоусобиц, сожженная татарами Русь гибнет сейчас навсегда и безвозвратно.
И тут - Невская битва!
Она произошла как явленное Господом Чудо, свидетельствующее, что страна сохранится, что Русь нужна Богу и Он возродит ее в новой силе и славе.
Не столь уж и значительное в военном смысле сражение на Неве становилось обетованием Московской Руси, идущей на смену Руси Киевской.
И потому так стремительно перешагнула новгородские рубежи слава молодого князя, ибо все увидели, что это он и избран к спасению Русской земли...
Согласно преданию, вскоре после Невской битвы на месте сражения была поставлена деревянная церковь.
Видимо, ее неоднократно перестраивали, но потом она сгорела, и в конце XVIII века на средства жителей Усть-Ижоры и казенных кирпичных заводов здесь возвели каменный храм Святого Благоверного князя Александра Невского...
В 1934 году его закрыли, здание использовалось как клуб и склад. В начале блокады саперы взорвали колокольню, служившую ориентиром для артиллерии немцев.
Так, обращенный в развалины временем и советским атеизмом и стоял этот храм, пока в 1990 году его не возвратили верующим. Сейчас храм восстановлен и отреставрирован.
И стоишь на пешеходном мостике через Ижору, смотришь на эту, похожую на русского богатыря церковь, вставшую на берегу величественной Невы, и так далеко видно отсюда в самую сокровенную глубину нашей истории!
И нет в эти мгновения никакого сомнения, что одержанная здесь в 1240 году святым князем победа определила геройскую судьбу нашего города.
Санкт-Петербург, возможно, единственный русский город, на улицы которого никогда не ступала нога чужеземного завоевателя...
И разве это не Божие чудо?

domain: geography