text:
От редакции
С появлением Крашенинникова и Ломоносова подготовительный период в истории научного творчества русского народа кончился. Россия окончательно как равная культурная сила вошла в среду образованного человечества.
Труд виднейшего после М. Ломоносова русского академика Семена Петровича Крашенинникова "Описание земли Камчатки" (1755) стал первой в России книгой в жанре "научных путешествий" - прежде никто не решался писать научную монографию русским разговорным языком. С самого начала эта книга пользовалась огромной популярностью у широкой публики: легкость изложения и новизна научного материала сделали свое дело.
Научный мир тоже оценил ее по достоинству: книга стала одним из главных источников при составлении "Словаря Академии Российской" наряду с сочинениями Державина, Ломоносова и Сумарокова, в следующие 25 лет была переведена на 4 иностранных языка и 6 раз издана.
И по прошествии четверти века "Описание земли Камчатки" - это бесценное достояние географической и исторической науки - все еще вызывает интерес у любознательного читателя, поскольку в ней собраны уникальные этнографические, исторические и биологические материалы, добытые первопроходцами Камчатки: Крашенинниковым и Стеллером (собранные последним сведения, следуя предписанию Академии наук, Степан Петрович включил в свой труд с указанием авторства).
"Описание земли Камчатки" издавалось несколько раз. Первый печатный текст книги представлял собою последнюю авторскую редакцию, которых С. П. Крашенинников сделал четыре. В 1818-1819 гг. по распоряжению тогдашнего президента Академии наук С. С. Уварова в рамках издания "Полного собрания ученых путешествий по России" было осуществлено новое издание, существенно отличавшееся от первого. Труд С. П. Крашенинникова составил первые два тома "Полного собрания".
Подготовка книги велась под руководством минеролога академика В. М. Севергина; другими участниками этого проекта стали анатом и физиолог академик П. А. Загорский, натуралист академик А. Ф. Севастьянов и астроном академик В. К. Вишневский. Их трудами были подготовлены комментарии и дополнения, излагавшие новые данные, накопленные наукой за время, прошедшее с середины XVIII в.
В 1949 г. издательством Главсевморпути, под общим руководством президента Географического общества Союза ССР при Академии наук СССР академика Л. С. Берга, директора Института географии Академии наук СССР академика А. А. Григорьева и профессора Института этнографии Академии наук СССР Н. Н. Степанова, было подготовлено новое издание "Описания земли Камчатки".
К тому времени были обнаружены рукописи (вторая и третья редакции) Крашенинникова, позволившие дополнить по ней те места, которые были изъяты самим автором, вероятнее всего, не по собственной инициативе (в настоящем издании они приведены в квадратных скобках), чтобы как-то смягчить слишком уж откровенно изображенный цинизм и зверства камчатских правителей.
В качестве приложения к изданию 1949 г. во втором томе были помещены и несколько других работ Крашенинникова, тематически объединенные с основным его произведением: "Описание пути от Большерецкого острогу вверх по Большой реке до теплых вод и оттуда до имеющейся на Аваче реке близ ее устья горелой сопки", "Описание пути от Верхнего до Нижнего Камчатского острога", "Описание камчатского народа", "Описание камчатского народа, сочиненное по сказыванию камчадалов", "Об укинских иноземцах", "О коряках оленных", "Описание корякского народа", "О курилах, живущих на Поромусир и Оннекута островах, которые от русских другим и третьим Курильским островом называются", "Описание Курильских островов по сказыванию курильских иноземцев и бывалых на оных островах служивых людей", "О заготовлении сладкой травы и о сидении из нее вина", "О касатках", "О завоевании Камчатской землицы, о бывших в разные времена от иноземцев изменах и о бунтах служивых людей".
Вошли в это издание также донесения и рапорты, отправленные им руководству Камчатской экспедиции и донесения, не публиковавшиеся прежде, а также не законченное Крашенинниковым предисловие к первому изданию и его автобиография.
Были изучены также дневники Крашенинникова, в которые он заносил подробные сведения об "иноземческих" острожках. Этими сведениями были в сносках дополнены те, что вошли в первую часть "Описания земли Камчатки". В общем, издание 1949 г. было осуществлено на высоком научном уровне.
Настоящее издание в первую очередь ставит перед собой цели познавательно-развлекательные. И потому нам казалось важным облегчить любознательному читателю знакомство с этим выдающимся произведением русской научной мысли. С этой целью, без вмешательства в стилистику автора, текст дан не просто в новой орфографии по правилам 1918 г.
Приведены в соответствие с нормами современного русского языка устаревшие грамматические формы, затрудняющие чтение, по тому же принципу выправлена пунктуация. Все примечания к тексту даны в виде постраничных сносок и касаются: современных естественно-научных, лингвистических, а также исторических и этнографических сведений, подтверждающих или опровергающих выводы С. П. Крашенинникова; новых номенклатурных названий животных и растений; соответствия топонимов XVIII в. и современных географических названий; объяснений устаревших слов.
Сохранены также все авторские примечания. Проделанная работа позволяет нам надеяться, что чтение этого замечательного образчика русской научной мысли доставит читателям удовольствие.
Предисловие
Коль ни полезно и приятно историческое и физическое знание обитаемого нами земного круга вообще, однако более пользы и приятности получаем от описаний стран, с коими мы имеем вящее, нежели с другими, сообщение, или коих подлинные обстоятельства с довольною достоверностию нам еще неизвестны. Пусть всякий приметит сам себе, какое ему бывает от того удовольствие, когда он читает или слышит о своем отечестве известия, подающие ему истинное того изображение.
О том ни мало сомневаться не должно, что определенным к правлению государственных дел особам весьма нужно иметь точную ведомость о землях, им в ведомство порученных; надобно знать обстоятельно о натуральном всякой земли состоянии, о плодородии и о прочих ее качествах, преимуществах и недостатках; надлежит ведать, где земля гориста и где ровна; где какие реки, озера, леса, где прибыльные металлы находятся, где места к земледельству и к скотоводству удобные, где степи бесплодные; по которым рекам ходить на судах или кои к судовому ходу способными учинить можно; как оные или от натуры или сделанными каналами соединены; какие где водятся звери, рыбы, птицы и какие обретаются травы, кусты, деревья, и что из них к лекарству, или к краске, или к другому какому экономическому обиходу пригодно; где земля обитаемая и где необитаемая; какие в ней знатнейшие города, крепости, церкви и монастыри, морские пристани, торговые места, рудокопные и плавильные заводы, соляные варницы и всякие мануфактуры; в чем состоят родящиеся в каком месте плоды и товары и чем внутренние и отъездные торги отправляются; в каких товарах есть недостаток, а особливо кои из других стран привозятся, и не можно ли оные в той земле делать самим; какое каждого места положение, натуральное или художеством и трудами человеческими устроенное; какое от одного места до другого расстояние; каким образом учреждены большие дороги и почтовые, для удобной езды, станы; какие в каком месте или уезде жители, и в каком многолюдстве, и как разнствуют между собою языком, состоянием тела, склонностями, нравами, промыслами, законом и прочим сюда принадлежащим; какие где древних лет остатки; каким образом завоевание или население какой земли учинилось; где ее пределы, кто ее соседи, и в каком оная состоит с ними обязательстве.
Когда же все сии обстоятельства нужны и полезны, то и должно оные наблюдать при сочинении достаточного земли описания, чтоб оное с предпринятым намерением было согласно. Подобное сему знание небесполезно будет иметь и о наших соседях, также о всех народах и землях, с коими у нас по торгам, или по каким договорам, некое сообщение.
Врожденное человеку любопытство еще и тем не довольно. Часто имеем мы попечение о знании таких вещей, которые ни мало до нас не касаются. Чем далее от нас отстоит какая страна, чем более она нами незнаема, тем приятнее нам об оной известия.
Кольми паче почитать нам надлежит описания, издаваемые о тех землях, о коих мы до сего или ничего не знали, или хотя и звали, но не обстоятельно; а нам бы ведать об них весьма нужно было, и хотя они находятся в дальном от нас расстоянии, однако составляют некоторую часть великого общества, к которому принадлежим мы сами.
Таким образом уповательно, что благосклонный читатель примет охотно описание земли Камчатки, предложенное здесь его любопытству. Сочинитель оного показал бы сам в предисловии случаи и способы, какими получил он сообщенные им известия, ежели бы смерть ему в том не воспрепятствовала. Но понеже о сем для вящей достоверности ведать будет не бесполезно, то предъявляем здесь краткое известие.
При отправлении в 1733 году по именному императорскому указу Второй Камчатской экспедиции для учинения разных изобретений по берегам Ледовитого моря, а паче по Восточному около Камчатки, Америки и Японии океану, воспринято было намерение, чтоб всеми мерами стараться о возможном описании Сибири, а особливо Камчатки, по точному их положению, по натуральному земли состоянию и по обитающим в них народам; словом, чтоб собрать известия по всем вышепоказанным нами обстоятельствам к совершенному земли описанию принадлежащим.
Для исполнения сего императорская Академия наук отправила вместе с морскою экспедициею трех профессоров, которые порученные им дела разделили между собою таким образом, чтоб одному исправлять астрономические и физические наблюдения; другому чинить то, что принадлежит к натуральной истории; а третьему сочинять историю политическую и описание состояния земли, нравов народных и древностей.
Сим Академии членам придано, кроме других чинов разного звания и способности людей, шесть человек студентов российской нации, дабы под предводительством их упражнялись в науках и тем бы приобрели себе способность к чинению в предбудущее время самими собою таковых же наблюдений.
Степан Крашенинников, уроженец города Москвы, положив там в Заиконоспасском училищном монастыре в латинском языке, в красноречии и в философии доброе основание, превосходил товарищей своих понятием, ревностию и прилежанием в науках, впрочем, и в поступках был человек честного обхождения.
Хотя он определен был наипаче к истории натуральной, то есть к науке о произращениях, животных и минералах, однако являлося в нем также к гражданской истории и географии столько склонности, что он еще с 1735 года употреблен бывал с пользою в особенные отправления для описания по географии и истории натуральной некоторых мест, в которые сами профессоры не заезжали.
Между тем, прибывшие в Якутск в 1736 году академические члены уведомились, что учреждения ко вступлению в морской путь далеко не доведены еще до такого состояния, чтоб можно было продолжать им путь до Камчатки без замедления. Нельзя им было препроводить на Камчатке несколько лет, когда, кроме описаний оных, находилось для них множество дел других в Сибири, которых упустить им не хотелось.
Потому рассудили они за благо послать на Камчатку наперед себя надежного человека для учинения некоторых приуготовлений, дабы им там по приезде своем меньше времени медлить. И в сию посылку выбрали господина Крашенинникова тем наипаче, что можно было ему поручить на время отправление всяких наблюдений, и к сему делу снабдили его инструкцией, предписав ему довольное наставление во всем том, что на Камчатке примечать и исправлять надлежало.
По случаю сделалось, что из профессоров до Камчатки доехал токмо упражнявшийся в чинении астрономических обсерваций; прочие же оба указом правительствующего сената уволены были от камчатской поездки, а вместо того велено было им на возвратном пути обстоятельнее описать все те в Сибири страны, в коих они до того не были или хотя и были, но токмо на малое время.
И тако едва не все на Камчатке испытания досталися к отправлению одному только господину Крашенинникову, которые он, уповательно, и мог бы исправить без знатного недостатка, ибо упражнением привел он себя от времени до времени в большее искусство; профессоры снабдили его теми же способами, какие дозволено было им самим употреблять правительствующего сената указом; он объездил всю Камчатку из конца в конец и имел при себе толмачей, стрелков и других людей потребных; ему позволено было пересматривать и списывать приказные дела в острогах; а когда случалася ему в делах, до наук касающихся, какая трудность, что профессоры могли усматривать по часто присылаемым от него рапортам, то отправляли они к нему при всяком случае вновь наставления.
Но между тем, Академия, усмотрев множество дел в Сибири, рассудила за благо в 1738 году послать туда еще, для вспоможения в делах по натуральной истории, адъюнкта Георга Вильгельма Стеллера[1], который следующего года приехал к профессорам, находившимся уже на возвратном пути в Енисейске.
Сей искусный и трудолюбивый человек имел превеликую охоту ехать на Камчатку, а оттуда желал также отправиться в морской путь; того ради и отправлен он был туда по его желанию. Для сего дали ему профессоры инструкцию, равно как и господину Крашенинникову, с предписанием довольного наставления во всем, что о Камчатке ведать ни надлежало, и послали с ним живописца к исправлению рисунков к натуральной истории и к описанию народов надлежащих.
Как по прибытии его на Камчатку господин Крашенинников мог полученным уже своим искусством чинить ему вспоможение, так, напротив того, господин Стеллер был ему полезен в некоторых случаях своим руководством. Они вместе были на Камчатке по 1741 год, в котором учинилось отправление в морской путь для изобретения находящихся близ Камчатки земель американских.
В сей путь поехал и господин Стеллер, а господин Крашенинников отправлен был от него в Иркутск, о чем как уведали находившиеся тогда еще в Сибири профессоры, то приказали они ему ехать к себе с возможным поспешением, что и учинилось; и в 1743 году возвратился он купно с ними назад в Санкт-Петербург. А господин Стеллер умер ноября 12 дня 1745 года[2] в городе Тюмени горячкою, на возвратном пути из Сибири в Россию.
По подании от господина Крашенинникова Академии наук об учиненных им в бытность его на Камчатке делах обстоятельного рапорта и по получении оставшихся после господина Стеллера писем рассуждено было запотребно обоих оных труды совокупить воедино и совершение всего дела поручить тому, который имел уже в том наибольшее участие. Из того произошло сие "Описание земли Камчатки".
Оно приятно будет читателям по причине пополнения особенных тамошних земель обыкновений разными и еще не слыханными достоверными известиями, каких в других географических описаниях не много находится. Кто желает оное читать для увеселения, тому большая часть содержания оного имеет служить к забаве; кто же смотрит на пользу, тот без труда найдет оную, хотя бы похотел он пользоваться чем-нибудь, до наук или до употребления в общем житии касающемся.
Надобно желать, чтоб предприемлющие впредь намерение упражняться в описании не знаемых или не с довольными обстоятельствами описанных земель труды свои располагали по примеру сего сочинения.
Сочинитель произведен в 1745 году при Академии наук в адъюнкты, а в 1750 году пожалован профессором ботаники и прочих частей натуральной истории. Конец житию его последовал в 1755 году февраля 12 дня, как последний лист сего описания был отпечатан.
Он был из числа тех, кои ни знатною природою, ни фортуны благодеянием не предпочтены, но сами собою, своими качествами и службою, произошли в люди, кои ничего не заимствуют от своих предков и сами достойны называться начальниками своего благополучия. Жития его, как объявляют, было 42 года, 3 месяца и 25 дней.
Для лучшего разумения находящихся в сем описании географических известий усмотрено запотребно приобщить к оному две ландкарты земли Камчатки с окрестными ее странами, на которых любопытный читатель приметить может много разности против того, как Камчатка и соседственная часть Сибири представлены на ландкартах в прежде печатанном при Академии атласе; но сочинитель оных уверяет, что изменения учинены были не без довольного основания, о чем он намерен объявить впредь с такими доказательствами, которые, чаятельно, и другим довольно важными к такому предприятию покажутся.
Часть первая. О КАМЧАТКЕ И О СТРАНАХ, КОТОРЫЕ В СОСЕДСТВЕ С НЕЮ НАХОДЯТСЯ
Введение
О Камчатской земле издавна были известия, однако по большей части такие, по которым одно то знать можно было, что сия земля есть в свете; а какое ее положение, какое состояние, какие жители и пр., о том ничего подлинного нигде не находилось. Сперва мнение было, что и земля Иессо[3] соединение имеет с Камчаткою, и почиталось небезосновательным чрез долгое время, потом явилось, что между помянутою землею и Камчаткою не токмо морской пролив есть, но и островов много.
Однако в определении ее положения и от того не воспоследовало никакой исправности, так что даже до наших времен по одним токмо догадкам представлялась она на картах с превеликою ошибкою, о чем свидетельствуют самые карты не токмо прежних веков, но и недавно сочиненные. В самой России начали знать о Камчатке[4] с тех пор, как она приведена в подданство.
Но как всякого дела начало несовершенно, так и первые об ней известия недостаточны и неисправны были, что однако ж некоторым образом награждено от двух бывших в те места экспедиций, а наипаче от последней, ибо при том случае морскою командою не токмо описаны берега вкруг Камчатки с восточной стороны до Чукотского носа, а с западной до Пенжинской губы и от Охотского до реки Амура, но исследовано и положение островов между Япониею и Камчаткою, и между Камчаткою ж и Америкою.
А академическою командою определено точное положение Камчатки чрез астрономические обсервации, описаны тамошние места по всем обстоятельствам, как до натуральной, так и до политической истории принадлежащим, из которых сообщаются здесь токмо те известия, которые касаются до географии и до политической истории, а прочие их наблюдения со временем изданы будут в особливых книгах.
Глава 1. О положении Камчатки, о пределах ее и о состоянии вообще
Камчатскою землицею и Камчаткою просто называется ныне великий мыс, который составляет последний предел Азии с восточной стороны и от матерой земли в море около семи градусов с половиною с севера на юг простирается.
Начало сего мыса полагаю я у Пустой реки и Анапкоя[5], текущих в широте 59 1⁄2°, из которых первая в Пенжинское, а другая в Восточное море устьем впадает.
Для того: 1) что в тех местах земля так узка, что, по достоверным известиям, с высоких гор в ясную погоду на обе стороны море видно, а далее к северу земля становится шире, чего ради узкое сие место, по моему мнению, можно почесть за начало перешейка, соединяющего Камчатку с матерою землею, 2) что присуд[6] камчатских острогов токмо до объявленных мест простирается, 3) что северные места за тем пределом Камчаткой не называются, но более принадлежат к заносью[7], которое Анадырский присуд обозначает. Впрочем, не совсем опровергаю и то, что подлинное начало сего великого мыса между Пенжиною-рекою и Анадырем почитать должно.
Южный конец Камчатского мыса называется Лопаткою[8], по некоторому сходству с человеческою лопаткою, и лежит в широте 51°3'[9]. Что же касается до разности долготы между Санкт-Петербургом и Камчаткою, то по астрономическим обсервациям усмотрено, что Охотск от Санкт-Петербурга отстоит на 112°53' к востоку, а Большерецк от Охотска на 14°6' к востоку ж.
Фигура Камчатского мыса, заключаемого в объявленных мною пределах, несколько подобна эллиптической, ибо оный мыс на средине шире, а по концам гораздо уже. Самая большая ширина его между устьем Тигиля-реки и Камчатки, которые вершинами вместе сошлися посредством реки Еловки и текут в одной широте, почитается 415 верст.
Море, окружающее Камчатку с восточной стороны, называется Восточным океаном и отделяет Камчатку от Америки, а с западной - Пенжинским[10] морем, которое от южного конца Камчатского носа и от Курильских островов имеет свое начало и между западным берегом Камчатки и берегом Охотским более тысячи верст к северу простирается.
Северный его конец, или култук, свойственно называется Пенжинскою губою - по впадающей в оную реке Пенжине. И так сия земля в соседстве имеет с одной стороны Америку, с другой - Курильские острова, которые к юго-западной стороне грядою лежат до самой Японии, а с третию сторону Китайское царство.
Камчатский мыс по большей части горист. Горы от южного конца к северу непрерывным хребтом простираются и почти на две равные части разделяют землю; а от них другие горы к обоим морям лежат хребтами ж, между которыми реки имеют течение. Низменные места находятся токмо около моря, где горы от оного в отдалении, и по широким долинам, где между хребтами знатное расстояние.
Хребты, простирающиеся к востоку и западу, во многих местах выдались в море на немалое расстояние, чего ради и называются носами; но больше таких носов на восточном берегу, нежели на западном. Включенным между носами морским заливам, которые просто морями называются, всем имена даны особливые, как например: Олюторское море, Камчатское, Бобровое и пр., о чем ниже сего при описании берегов обстоятельнее будет объявлено.
Почему сей мыс Камчатским прослыл, тому причина показана будет при описании камчатского народа, а здесь объявлю я токмо то, что ни на каком тамошнем языке никакого нет ему общего названия, но где какой народ живет или где какое знатнейшее урочище, по тому та часть земли и называется. Самые камчатские казаки под именем Камчатки разумеют токмо реку Камчатку с окрестными местами.
Впрочем, поступая по примеру тамошних народов, южную часть[11] Камчатского мыса называют Курильскою землицею по живущему там курильскому народу[12]. Западный берег от Большой реки до Тигиля - просто Берегом. Восточный берег, состоящий под ведением Большерецкого острога, - Авачею, по реке Аваче. Тот же берег, присуду Верхнего Камчатского острога, - Бобровым морем, по морским бобрам, которых там больше других мест промышляют, а прочие места от устья Камчатки и Тигиля к северу - Коряками, по живущим там корякам, или восточный берег - Укою, по реке Уке, а западный - Тигилем, по реке Тигилю.
Чего ради, когда говорят на Камчатке "ехать в Берег, на Тигиль" и прочее, то все места, которые под теми именами содержатся, разуметь должно.
Что касается до рек, то Камчатская земля ими весьма изобильна, однако таких нет, по которым бы можно было ходить хотя мелкими судами, каковы, например, большие лодки, или заисанки[13], которые в верхне-иртышских крепостях употреб-ляются.
Одна Камчатка-река судовою почесться может: ибо она от устья вверх на двести верст или более столь глубока, что морское судно, называемое кочь, на котором по объявлению тамошних жителей занесены были в те места погодою российские люди еще прежде камчатского покорения, проведено было для зимованья до устья реки Никула, которая ныне по имени бывшего на объявленном коче начальника Федота[14] Федотовщиною называется.
Впрочем, знатнейшими из всех тамошних рек, кроме Камчатки, почитаются Большая река, Авача и Тигиль, на которых по способности заведено и российское поселение.
Изобильна же Камчатка и озерами, особливо по реке Камчатке, где такое их множество, что в летнее время нет там проходу сухим путем; в том числе есть и великие, из которых знатнейшие: Нерпичье озеро[15], что близ устья реки Камчатки, Кроноцкое, из которого течет река Кродакыг; Курильское, из которого течет река Озерная, и Апальское[16].
Что касается до огнедышащих гор и ключей, то едва может сыскаться место, где бы на столь малом расстоянии, каково в Камчатке, такое их было довольство; но о сем в своих местах объявлено будет пространнее.
Глава 2. О реке Камчатке
Камчатка-река, которая по-камчатски Уйкоал[17], то есть "большая река", называется, вышла из ровного болотного места и имеет течение сперва в северо-восточную сторону, потом час от часу ближе к востоку склоняется, а напоследок, изворотясь вкруте на юго-западную сторону, в Восточный океан устьем впадает в 56°30', как на новых наших картах полагается, северной широты.
От устья ее до вершины прямо через мысы считается 496[18] верст верных, на котором расстоянии принимает она в себя множество рек и речек с обеих сторон, в том числе несколько и таких, которые со знатнейшими той стороны сравниться могут.
Верстах в двух от ее устья с правой стороны по течению есть от ней три глубоких залива, которые к зимованию морским судам весьма способны и безопасны, как то неоднократно самим опытом изведано - ибо морское судно "Гавриил", бот называемое, несколько зим там содержано было. Оные заливы лежат вдоль по морскому берегу к Курильской стороне, и первый, или ближайший к Камчатскому устью, - версты на три длиною, другой - верст на шесть, а третий - верст на 15 или более.
Расстояния между Камчаткою и первым заливом только сажен с 20, между первым и вторым, сажен с семьдесят, а между вторым и третьим - около полуверсты. Всеми объявленными местами, что ныне заливы, прежде сего имела течение река Камчатка, но по заметании устьев, что почти ежегодно случается, сыскала себе другую дорогу в море.
На устье ее по правую сторону есть ныне маяк, который построен последней Камчатской экспедицией, а верстах в 3 от оного по левую сторону срублены казармы в одной связи[19] для морских служителей, близ которых находятся и несколько изб, балаганов и шалашей тамошних обывателей, где живут они в летнее время для промысла рыбы. Неподалеку оттуда на острове реки Камчатки построена заимка Якутского Спасского монастыря, да там же казармы казенные и варница, в которой соль варится из морской воды.
В шести верстах от устья Камчатки на левой стороне есть великое озеро, которое от россиян Нерпичьим, а от камчадалов Колко-кро называется. В сем озере живет множество тюленей, или по-тамошнему нерпы, которые из моря заходят истоком озера, впадающим в Камчатку, от чего оно получило и название.
Ширина его с юга к северу почитается 20 верст, а в длину разливается оно почти чрез весь Камчатский нос, который между устьем Камчатки и Столбовскою рекою столь далеко вытянулся в море, что, по сказкам камчадалов, вешним временем на хороших собаках меньше двух дней вкруг его объехать нельзя. Чего ради вкруг его верст с полтораста без сомнения положить можно: ибо в помянутое время семьдесят пять верст на ден переехать нетрудно.
Помянутый исток почти столь же широк, как самая река Камчатка, и для того сомневаться можно, исток ли пал в Камчатку или в исток Камчатка. Последнее кажется вероятнее, потому что Камчатка от устья сего истока переменила течение в ту сторону, в которую истоку надлежащий путь.
Подобное сему примечено в Охотске, где Кухтуй-река, которая величиною равна реке Охоте, впадая в оную с левой стороны близ самого моря, сбивает ее со своей дороги в сторону: чего ради устье ее никогда не бывает прямо, но всегда лежит накосо, то есть в юго-восточную сторону.
Что касается до рек, которые текут в Камчатку, то объявлю я здесь токмо о таких, кои или по своей величине, или по иной какой причине достойны примечания, а прочие купно с протоками, островами, камчатскими незнатными жилищами и другими урочищами на приложенной карте означены, где течение Камчатки-реки, описанное по компасу от Верхнего Камчатского острога до самого устья, представлено.
От вершин Камчатки до помянутого острога описать ее по компасу невозможно было, потому что там лодками плыть весьма трудно, и для того означено на карте токмо главное ее течение, в которую сторону оно наипаче склоняется, а излучины ее сделаны по произволению.
Первою рекою, следуя от устья вверх по Камчатке-реке, может почесться Ратуга, по-камчатски Орат, не столько для своей величины, но наипаче потому, что при ней после бывшей в 1731 году измены и после разорения прежнего российского Нижнего Камчатского острога построен новый острог[20], Нижне-Шантальским называемый[21].
Она течет с северной стороны, но версты за две до своего устья, поворотясь к юго-западу, устремляется совсем в противную сторону течения реки Камчатки, ибо в том месте бежит она с северо-восточной стороны; расстояния там между Камчаткою и Ратугою не больше семидесяти сажен, а инде и гораздо меньше.
В полверсте ниже устья Ратуги начинается жилье Нижне-Шантальского острога, а по конце жилья построен самый острог с церковью внутри и с довольным казенным строением. От устья Камчатки до острога намеряно тридцать верст.
От Ратуги в 35 верстах течет в Камчатку с правой стороны речка Хапича, а по-камчатски Гычен, которая начало свое имеет неподалеку от камчатской огнедышащей горы, или по-тамошнему горелой сопки. Между Ратугою и Хапичею есть на реке Камчатке щеки[22], которые на 19 верст простираются.
Сие достойно примечания, что во всех таких местах, которых по всем рекам, текущим между каменными горами, довольно, хотя и оба берега бывают круты, однако ж один примечается всегда отложе, и всегда в таком расположении, что где у одного берега излучина, там у другого мыс, а где у того мыс, там у другого излучина, к явному свидетельству бывшего некогда между обоими берегами соединения.
То ж усмотрено мною и Стеллером во всех между горами простирающихся долинах, особливо же узких, где оное весьма ясно видимо. И сие может несколько служить к подтверждению мнения господина Бургета[23], который, подобное сему приметя на горах Альпийских, не усомнился заключить, что такому расположению гор, долинами разделенных, во всем свете быть должно.
При объявленной речке есть камчатский острожек, Капичурер[24] называемый, который в прежние времена весьма славен был и многолюден, но ныне в нем ясачных людей только 15 человек считается.
В полутрети версты от Хапичи следует Еймолонореч-ручей, по одному тому достойный примечания, что течет из-под высокой горы Шевелича[25], которая стоит верстах в 20 от берегу Камчатки по левую ее сторону.
Камчадалы, которые на басни такие ж художники, как старинные греки, всем знатнейшим горам и ужасным по их мнению местам, каковы, например, кипящие воды, горелые сопки и прочее, приписывают что-нибудь чудесное, а именно: горячие ключи населяют вредительными духами, огнедышащие горы душами умерших, и сей горы втуне не оставили: ибо сказывают они, будто Шевеличь стоял при Восточном море на самом том месте, где ныне Кроноцкое озеро, но не стерпя беспокойства от еврашек, точивших его, принужден был переселиться на сие место.
При том описывают и путешествие его оттуда, о чем ниже объявлено будет. Впрочем, сие утверждается за истину, что из верха горы временами дым идет, однако ж мне самому не случилось видеть.
Кенмен-кыг (речка), которая от Еймолонореча верстах в 6, знатна по двум причинам: 1) что она есть часть Хапичи-речки, о которой выше объявлено, и отделилась от ней верстах в 30 выше своего устья; 2) что пала в протоку Шваннолом, от которой славный и многолюдный камчатский острожек, построенный при устье протоки, имеет название.
Казаки называют сие урочище испорченным именем Шепанаки. Под таким же испорченым камчатским именем Кованаки разумеют они Куан-острожек, который построен при реке Куане от Кенмен-кыга в 6 верстах и состоит под ведением прежнего.
От Кенмен-кыга в 13 верстах против устья небольшой речки Хотабены, которая течет в Камчатку с левой стороны, есть великий бугор и славный, потому что там бывал весьма многолюдный камчатский острожек, который при взятье Камчатки разорен казаками до основания.
В 10 верстах от объявленной речки по левую сторону Камчатки есть камчатский острожек Пингаушч, а по-русски Каменный, который, бывши прежде сего весьма многолюдным, пришел ныне в столь бедное состояние, что жителей в нем не больше[26] 15 человек осталось. Причина тому собственное их неспокойство: ибо не было ни одного бунта, в котором бы жители сего острога ни имели участия.
Еловка-река, по-камчатски Коочь, может почесться главнейшею из всех рек, сколько их в Камчатку ни впадает. Она течет с левой стороны и вершинами сошлась с рекою Тигилем, чего ради по ней и обыкновенно на Тигиль ездят. Можно ж по ней ходить лодками и до Озерной реки, которая впала в Восточное море верстах в 90 от устья камчатского к северу, а бывает оный путь следующим образом.
Еловкою идут до реки Уйкоала, которая пала в Еловку с левой стороны верстах в 40 от ее устья. Уйкоалом вверх полтора дни до речки Банужулана, которая течет в Уйкоал с левой же стороны. Банужуланом до болота, из которого она вышла, с версту. Болотом с версту ж перетаскивают лодки в речку Кыгычулж, которою выплывают в речку Биегулж, а ею в реку Озерную. Расстояния от переволоки до устья Кыгычулжа верст с 30, а оттуда до устья Биегулжа верст с 6.
От Каменного острога до устья реки Еловки прямою дорогою считается 26 верст. От устья ее начинается каменная гора, называемая Тыим, которая, верст на 11 вниз по Камчатке продолжаясь, составляет берег ее; а позади горы находятся два великих озера - Кайнач и Кульхколянгын, которые, по камчатскому суеверию, сделались от стопы вышеописанной горы Шевелича, как источник на горе Геликоне от ископыти Пегаса: ибо сказывают они, что сей их "Пегас", поднявшись с прежнего своего места, в третий ускок очутился на нынешнем.
Басни камчадальские сколь ни глупы, однако их, по моему мнению, вовсе презирать нельзя: потому что в них, без сомнения, заключается некоторое известие о древней перемене сих мест, которая по причине многих огнедышащих гор и частых преужасных трясений земли и наводнений и поныне нередко примечается.
Известное дело, что горы от таких трясений иногда проваливаются, иногда вновь появляются, и для того не невероятно, что прежде сего бывала там гора, где ныне Кроноцкое озеро, а Шевеличь-гора хотя была и исстари, однако, по потоплении окольных гор оставшись одна, могла почесться вновь оказавшуюся и подать причину к басням. Что ж в тех местах была великая перемена, оное можно рассудить по странному виду той земли и по горам, аки бы клочьями разметанным и никакого между собою соединения не имеющим.
Между озером Кайначом и рекою Еловкою есть камчатский острожек, Коанным называемый[27], в котором до измены бывал тойоном Федор Харчин[28], главный начальник бунта, по казни которого поручен оный острожек в правление брату его, Степану Харчину.
До реки Еловки есть три знатные речки, а именно: Уачхач, Ключовка и Биокось, которые пали в Камчатку с правой стороны по течению; первая - верстах в 8 ниже Еловки, другая - верстах в 4 ниже первой, а третья - от другой в версте.
Первая достойна примечания потому, что близ устья ее был российский острог, который в 1731 году разорен камчадалами; другая - что около тех мест бывала пустынь Якутского Спасского монастыря, в котором, кроме другого строения, была и часовня, но все оное разорено в одно время с острогом, а ныне там одно только зимовье с кладовым амбаром.
Монастырские служки приезжают туда на время для пашни земли под ячмень и под другие овощи огородные. Ибо в том месте преизрядный ячмень родится и репа превеликая. Третья речка тем знатна, что течет из-под самой горы огнедышащей, которой подножье в том месте до самой реки Камчатки простирается.
Вода в ней бывает токмо летом от тающего на горе снегу, которая и густа, и беловата цветом. Дно ее черноватым песком покрыто, отчего она получила и название: ибо Биокось на камчатском языке значит "черный песок". Находятся ж по ней и ноздреватые легкие каменья разных цветов, и слитки некоторых перегорелых материй.
На Уачехаче-речке, которая от русских Ключами называется, потому что и зимою никогда не мерзнет, есть камчатский острожек Кыллуша, который до измены был весьма знатен и многолюден; но от тойона с подчиненными, которые в 1731 году были в числе главных бунтовщиков, пришел оный в столь жалостное состояние, что от великого множества жителей ныне только человек[29] с 12 в нем считается.
От устья реки Еловки, следуя вверх по реке Камчатке, можно почесть за первое знатное урочище Тоткапенем-протоку, для того что над нею построен был самый первый Нижний Камчатский острог, а расстоянием сие урочище от Еловки-реки в трех верстах. Близ того урочища пала в помянутую протоку и небольшая речка, которая Резен называется.
В верстах 24 1⁄2 от объявленного урочища течет в Камчатку с левой стороны речка Кануч, которая от российских жителей называется Крестовою, потому что близ устья ее находится крест, который при первом российском походе на Камчатку поставлен со следующей надписью: СЕ. году, июля ГI. дня, поставил сей крест пятидесятник Володимер Атласов с товарыщи НЕ. человек[30].
Выше Крестовой речки текут в Камчатку Гренич, Кру-кыг, Ус-кыг и Идягун, из которых Ус-кыг пала с правой, а прочие с левой стороны, и Кру-кыг называется от казаков Крюками, а Ус-кыг - Ушками. Идягун особливо достойна примечания потому, что около ее устья бывают осенние рыбные промыслы, куда не токмо казаки, но и камчадалы съезжаются для ловли белой рыбы, которая там застаивается, чего ради оное место и Застоем называют жители.
Такие застои есть и выше Идягуна-реки, а именно не доезжая верст 5 до речки Пименовой, что по-камчатски Сеухли, которая без малого в 12 верстах выше Идягуна течет в Камчатку с левой стороны.
От речки Крестовой до Гренича почитается 12 1⁄2 верст, от Гренича до Кру-кыга столько же, от Кру-кыга до Ус-кыга 25 верст, а от Ус-кыга до Идягуна 12 1⁄2 верст прямою дорогою.
Колю-река от Идягуна в 42, а от Пименовой в 29 1⁄2 верстах, течение имеет с левой стороны и считается между знатными реками, которые в Камчатку устьем впадают, однако не столько по величине своей, сколько по изрядным местам и угодным к пашне.
Тамошние казаки прозвали оную Козыревскою в память бывшего при покорении Камчатки казака Ивана Козыревского, а для какой причины, того я не мог проведать. Верстах в 30 от ее устья есть при ней камчатский острожек, Колю ж называемый[31].
От Колю-реки верстах в 18 следует немалая речка Толбачик, а по-камчатски Тулуач, которая течет в Камчатку с правой стороны. При сей реке в немалом от устья расстоянии есть огнедышащая гора[32] и камчатский острожек одного с нею имени[33].
Никул-речка хотя с помянутыми знатными реками величиною и не может сравниться, однако не меньше их достойна примечания: потому что несколько лет до покорения Камчатки зимовали там российские люди, по которых начальнику Федоту называется она Федотовщиною от тамошних жителей.
Течение имеет она с той же стороны, с которой и Толбачик, а расстояния между устьем ее и толбачинским с пятьдесят восемь верст.
Шапина, а по камчатскому произношению Шепен[34], - река, которая течет в Камчатку с правой же стороны в расстоянии 14 верст от Никула, почти всех помянутых рек больше, выключая Еловку. Она имеет пять устьев, из которых три выше и одно ниже прямого устья. Самое верхнее называется Евулкуда, второе Шепен-Анкачуч, третье - Корерю, а самое нижнее - Гышепен. И над сею рекою есть острожек камчатский одного с нею звания.
В 33 1⁄2 верстах выше сей реки есть знатное урочище, называемое Горелый острог[35], потому что там бывало прежде сего многолюдное камчатское поселение, которое еще до покорения Камчатки было сожжено камчадалами по причине случившегося мору.
От Горелого острогу в 48 верстах с половиною находится знатный камчатский острожек Кунупочич, а по-русски Машурин, называемый, многолюдству которого нет ныне подобного по всей Камчатке. Он стоит на левой стороне Камчатки-реки при устье озерного истока Пхлаухчича. Строений в нем - девять земляных юрт, 83 балагана, и хоромы изрядные, в которых живет тойон со своим родом.
Кырганик-река, которая вершиною сошлась с впадающей в Пенжинское море рекою Оглукоминою, величиною подобна Шепену и пала в Камчатку пятью же устьями, из которых верхнее называется Корхаус, или Курухахчич, другое - Гыкырген, третье - Катхыя-Кырганаш (старое Кырганицкое устье), четвертое - настоящее устье Кырген, а пятое - Килюли, или Кидлюли, над которым построен и камчатский острожек одного имени с рекою[36]. Расстояние от Машурина до сего острожка прямою дорогою 32, а рекою - более 38 верст почитается.
Не доезжая до него 24 версты, есть над Камчаткою-рекою высокий яр, Лотынум называемый, на котором камчадалы стреляют из луков, угадывая время жизни своей таким образом: тот, по их мнению, долго проживет, кто на яр встрелит, а чья стрела не долетит до верху, тому умереть скоро.
Повыча принадлежит к знатным же рекам, которые в Камчатку устьем впадают. Вершинами сошлась она с текущею в Восточное море рекою Жупановой, а устьев имеет четыре, которым, однако ж, нет названия. Особливого примечания достойна она наипаче потому, что против самого почти устья ее стоит Верхний Камчатский острог и что по ней на Восточное море обыкновенно ездят.
Под означенным острогом течет небольшая речка Кали-кыг, над которою преизрядного топольнику такое изобилие, что жители Верхнего Камчатского острога на всякое строение оттуда довольствуются лесом. От Кырганика до Верхнего Камчатского острога мерных 24 версты, а примерных не вступно 30.
От устья Повычи до вершины реки Камчатки хотя и много рек, однако ж все малые. Знатнейшею из них почесться может Пущина, а по-камчатски - Кашхоин, которая течет в Камчатку с правой стороны, потому что она первая от вершины камчатской и устье ее токмо верстах в 5 от помянутой вершины, до которой от Верхнего Камчатского острога 69 верст.
А всего расстояния по новой мере[37] от устья Камчатки до ее вершины 496 верст, как уже выше объявлено; а по моему счислению, от устья Камчатки до ее вершины около 525 верст. Разность же сия происходит от того, что я, плывучи рекою, должен был в тех местах верст прибавливать, где мера чрез мысы ведена была для близости.
Глава 3. О реке Тигиле
Понеже река Тигиль течет в одной почти широте с рекою Камчаткою, а прямая дорога с Камчатки на Тигиль лежит по реке Еловке, как уже выше объявлено, то рассудилось мне запотребно прежде объявить о знатнейших урочищах реки Еловки до ее вершины, а потом уже от Тигиля, следуя от вершины к устью, для того что таким образом может быть обстоятельное известие о проезжей дороге с Восточного океана до Пенжинского моря по прямой линии.
Какие знатные урочища от устья Камчатки до устья Еловки находятся, оное при описании реки Камчатки объявлено, а от устья Еловки до Тигильской вершины следующие места достойны примечания.
Коанным острожек, о котором выше объявлено, недалеко от устья реки Еловки, между озером Коанныч и Еловкою. Верстах в 20 от помянутого острожка на западном берегу реки Еловки есть урочище, называемое Горелым острогом, для того что на том месте бывал знатный камчатский острожек Дачхон, который погромлен от казаков в начале завоевания той страны.
В полутрети версты от Горелого острожка над устьем Кыгыча-ручья, текущего в Еловку, с западной стороны есть камчатский острожек, Горбуновым именуемый, потому что лучший камчадал того острожка горбат. От Харчина, или Коанным острожка, до Горбунова прямою дорогою считается только 11 верст мерных.
Верстах в 6 1⁄2 от Горбунова острожка следует речка Уйкоаль, по которой ходят батами до Озерной реки и до Восточного океана, как уже выше объявлено. Над сею речкою от устья ее в версте есть камчатский острожек, Колилюнуч называемый[38]. Верстах в 3 от сего острожка, на западном берегу реки Еловки, на высоком утесе бывал прежде сего камчатский острожек, Ухарин именуемый, а под ним течет в Еловку Кейлюмче-речка.
В 13 верстах от речки Кейлюмче течет в Еловку с восточной стороны Конменткчуч, а по-русски Орлова речка, которая получила имя себе от того, что на устье ее на тополевом дереве из давних лет орлово гнездо находится. Верстах в 9 от сей речки есть на Еловке щеки, которые сажен на 40 в длину продолжаются, а ширина реки Еловки в том месте не больше семи сажен.
Верстах в 11 от щек течет в Еловку с западной стороны речка Леме, вершина которой от устья токмо в 5 верстах. По сей речке поднимаются на Тигильский хребет и, следуя мимо Красной сопки, которая оставляется справа, спускаются на вершину Ешхлина-речки, текущей в Тигиль-реку. Красная сопка от вершин обеих речек почти в равном расстоянии, а с вершины одной до вершины другой речки не меньше десяти верст.
В переезде сего расстояния путешествующие весьма часто заблуждаются, особливо во время непогоды, когда Красной сопки усмотреть нельзя, которая им вместо маяка служит, ибо хребет в том месте не гребнем, как в других местах, но плосок и пространен: чего ради, не видя признака оного, и узнать не можно, в которую сторону ехать.
От вершины Ешхлина-речки верстах в 12 пала в оную с восточной стороны Ипх-речка, которая от казаков по быстрому течению прозвана Быстрою. Она вышла из-под гривы Байдары, до которой с устья ее почитают десять верст.
Верстах в 1 1⁄2 ниже Быстрой течет в Ешхлин с той же стороны речка Училягена, по которой Тигильский хребет - обыкновенная летняя дорога. Ниже сей речки до самого устья Ешхлина нет никаких знатных урочищ, выключая Кейтель яр, который, не доезжая версты три до ее устья, на восточном берегу находится.
Оный яр вышиною от 10 до 20 сажен, а длиною около версты. Верх его состоит из камени беловатого, а подошва из каменного уголья. В летнее время идет из него пар беспрестанно и заражает воздух тяжелым запахом, который издали чувствовать можно; а в зимнее время ни пару, ни противного запаху от него не бывает.
От устья реки Быстрой до помянутого яру верст с 18 положить можно; а всего расстояния от устья реки Еловки до устья Ешхлина по мере геодезистов 114 1⁄2 верст, которое, однако ж, весьма сумнительно, хотя я оной мере за неимением другого верстового реестра и последовал.
Я с устья Ешхлина до устья Еловки ехал на собаках посредственною ездою три дня с половиною, а по счислению часами - не меньше сорока пяти часов, чего ради не будет излишества, ежели на каждый час положить по четыре версты: ибо такою ж почти ездою переезжал я обыкновенно в день от Нижне-Шантальского до Каменного острожка, между которыми более 60 мерных верст; и так вместо 114 1⁄2 верст будет 180 верст расстояния.
Ежели приложить ко 180 верстам 123 1⁄2 версты от устья Камчатки до устья Еловки и столько ж от устья Тигиля до устья Ешхлина, то ширина Камчатской земли в сем месте двумя только верстами от объявленной выше ширины разнствовать будет, которая разность на таком расстоянии за ничто почесться может.
От устья Ешхлина до самого устья Тигиля-реки, которой прямое корякское имя Мырымрат, нет никаких знатных рек, выключая Кыгын, которая пала в Тигиль с северной стороны, не доезжая верст 5 до ее устья, и от казаков, по имеющемуся в верху ее острожку Напана, Напаною называется. Впрочем, не токмо корякских острожков по ней довольно, но по отъезде моем с Камчатки заведено было и российское поселение, токмо в котором месте, заподлинно мне не известно.
Главный корякский острожек по реке Тигилю называется Кульвауч, стоит на южном берегу ее, в 6 верстах выше устья Ешхлина-речки. Тойон того острожка, Нутевей, повелевал в бытность мою всеми жителями тагильскими.
От устья Ешхлина, следуя вниз по Тигилю, первый корякский пустой острожек, Айпра, стоит на северном берегу реки Тигиля недалеко от устья Ешхлинум-речки, которая от Ешхлина в 7 верстах.
Мыжолг острожек от острожка Айпры в 22 верстах, построен на правом берегу речки того ж имени, которая течет в Тигиль с севера. Жилья в нем - 3 небольшие юрты, да два зимовья, из которых в одном живет новокрещенный коряк, а в другом - служивые, определенные для караулу табуна казенных оленей.
И понеже сие место в сравнении с другими несколько выгоднее, то думать можно, что и острог российский или там, или в близости оттуда заводится.
В 18 верстах от помянутого острожка есть урочище, называемое Кохча, где бывал прежде сего знатный корякский острожек того имени, который погромлен и разорен до основания камчатским приказчиком Кобелевым, за то, что жители оного убили казака Луку Морозку во время первого Атласова похода на Камчатку.
В 3 верстах от реченного урочища есть на Камчатке щеки, которые версты на две продолжаются. При начале их текут в Тигиль речки Алихон и Бужугутуган, первая с северной, а другая с южной стороны.
От щек, следуя к устью Тигиля-реки, есть еще четыре корякских острожка. 1) Шипин, старый острожек[39], до которого от щек верст с 10; 2) Мыллаган, от первого в 3 верстах; 3) Кенгела-Утинкем, от Мыллагана в 40 верстах; а 4) Калауч, от Кенгела-Утинкем в 3 верстах.
Первые два острожка стоят на южном берегу реки Тигиль, третий - над речкою Кунгуваем, которая течет в Тигиль с севера, а четвертый - на устье впадающей в Тигиль с северной же стороны Калауча-речки. Мыллаган между ними есть главный острожек, ибо жители других острожков ему подвластны, а он подчинен острожку Калаучу.
От острожка Калауча до устья Напаны-реки 15 верст, а до устья Тигиля, где пала в Пенжинское море, 20 верст.
Глава 4. О Кыкше, или большой реке
Большая река, которая от природных тамошних жителей называется Кыкша, пала устьем в Пенжинское море на широте 52°45'. Устье ее от устья Тигиля к югу почитается в 555 верстах, по большей части мерных. Она течет из озера, которое от устья ее к востоку в 185 верстах.
Большою для того называется, что из всех рек, впадающих в Пенжинское море, по ней одной от устья до самой вершины можно ходить батами, хотя и не без трудности: ибо она имеет течение быстрое, не токмо от знатного наклонения места, по которому бежит, но и от островов, которых по ней такое множество, что с одного берега на другой переехать трудно, особливо там, где она течет ровными местами.
На устье она во время морского прилива весьма глубока, так что можно свободно входить в оную и большим судам: ибо морской прилив около полнолуния и новолуния без малого на 9 парижских футов, или на 4 аршина русских, примечен.
На помянутом расстоянии принимает она в себя множество речек с обеих сторон, из которых, однако ж, большая часть ручьев. Примечания достойными следующие почесться могут.
Первая - Озерная, а по-камчатски Куакуач, которая вышла верстах в 25 из озера и, продолжая свое течение с юга на север подле моря, соединяется с нею у самого моря. Озеро, из которого она выпала в длину верст на 15, а в ширину верст на 7 простирается, так близко подле моря находится, что во время бывшего в 1737 году великого земли трясения и из него в море, и из моря в него вода переливалась.
На сем озере есть два островка, в том числе один длиною на две, а шириною на полторы версты, на которых морские птицы, а именно утки и чайки разных родов, весною несутся в таком множестве, что жители Большерецкого острога сбираемыми там яйцами в год запасаются.
Между Озерною и Большою реками есть губа в длину и в ширину версты по две, которая во время морского прилива водою понимается, а во время отлива обсыхает. Над устьем Озерной реки с западной стороны есть несколько балаганов и барабар, где казаки летом живут для промысла рыбы. Такие ж балаганы, но гораздо в большем числе, построены и на северной стороне Большой реки, верстах в полутора от устья, а на южной стороне устья поставлен маяк для морских судов.
Чекавина, по-камчатски Шхачу, - речка от устья Большой реки верстах в двух, бежит с южной стороны из болот, в недальнем расстоянии находящихся. Примечания достойна она потому, что в ней морские суда зимуют, чего ради там и казарма для караульных, и кладовые амбары от Камчатской экспедиции построены.
Суда заводятся в оную во время прибылой воды, а в убылую воду так она узка, что через перескочить можно, и так мелка, что суда на бока валятся; однако от того не бывает им повреждения, для того что дно ее мягко.
Амшигачева, по-камчатски Уаушиммель, речка от Чекавины верстах в 9 течет в Большую реку с северо-восточной стороны. Обе объявленные речки прозваны от казаков именами камчадалов, Чекавы и Амшигача, которые на них жилища свои имели.
От речки Аушиммеля в 5 верстах, на северном берегу Большой реки, есть камчатский острожек, Коажчхожу называемый, под которым пал в помянутую реку небольшой ручей одного имени с острожком.
В 8 верстах от объявленного острожка пала в Большую реку Начилова речка, а по-камчатски Чакажу, которая потому наипаче знатна, что в ней множество жемчужных раковин находится, но жемчуг оный не чист и не окатист. На устье ее есть камчатский острожек, Чакажуж называемый, который слывет и Елесиной заимкой от того, что там поселился казачий сын по прозванию Елесин.
Быстрая река, по-камчатски Конад, впала в Большую реку тремя устьями, из которых нижнее от речки Начиловой в 6 верстах, среднее от нижнего в 2 верстах, а верхнее от среднего в полуверсте. Нижняя протока называется Ланхалан, а средняя - Каткыжун.
Быстрою прослыла она по быстрому своему течению и многим шиверам и порогам: впрочем, где она течет по местам низменным, там весьма широка от разделения на многие протоки, а где между горами, там столь узка, что камчадалы местами с берега на берег перетягивают сети для ловления уток.
Посредством Быстрой реки можно бы было ходить на малых лодках от Пенжинского моря до самого океана, а именно от устья Большой реки вверх до устья Быстрой и вверх по Быстрой до ее вершины, а от вершины Камчаткою-рекою, которая течет из одного с нею болота, до самого Восточного моря, ежели бы она вверху лесом не была засорена, отчего верст 40 до вершины лодок провесть не можно.
Путь сей хотя бы был и труден и несколько продолжителен, ибо ради быстрого реки течения и многих находящихся но ней шивер и порогов, где кладь берегом обносить должно, более десяти верст на день перейти нельзя, как оное в 1739 году в проезде на Камчатку самому мне изведать случилось; сверх того, с вершины Быстрой до Камчатки должно бы было лодки версты с 2 болотом перетаскивать; однако из-за того что летом из острога в острог всякую кладь на людях носят, было бы от водяного оного ходу немалое облегчение камчатскому народу, который под казенные тяжести берется в подводы; потому что двадцать пудов, например, клади, под которую 10 или 15 человек потребно, могли бы с гораздо меньшим трудом перевезть в лодке два человека, а притом бы и купечеству была такая способность, чтобы оному всегда был путь без препятствия, который ныне токмо зимою отправляется.
Впрочем, надеяться можно, что помянутая народная тяжесть и без того отвратится, когда тамошние переведенцы лошадьми разведутся, которые для перевозки клади будут там употребляемы с великою пользою, ибо из Большерецка до Верхнего Камчатского острога способно ездить и телегами, а инде почти нигде во всей Камчатке для частых речек, болот, озер и высоких гор летом на лошадях никак проехать нельзя.
Летняя дорога, которою из Большерецка в Верхний острог пешком обыкновенно ходят, проложена из Большерецка вверх по Большой реке до Каликина или Опачина острожка, от острожка переходят они чистым местом на реку Быструю прямо и следуют вверх по ней до камчатской вершины, а оттуда по восточной стороне реки Камчатки до Верхнего острога, где в оный лодками чрез Камчатку перевозятся.
Расстояния от Большерецка до Опачина острожка 44 версты, от Опачина острожка до Быстрой, где к ней приходят, 33 версты, оттуда до Ганалина жилища, дале которого лодками по Быстрой реке не ходят, 55 верст, от Ганалина жилища до камчатской вершины 41, а от вершины до Верхнего Камчатского острога 69 верст.
Ездят же помянутым путем и в вешнее время на собаках, токмо весьма редко: ибо хотя оный путь близок, однако ж потому неспособной почитается, что на всем переезде нет никакого камчатского жилища.
Жилья по реке Быстрой: 1) заимка Трапезникова, которая стоит над устьем протоки Ланхалан, а в ней два двора, 2) Остафьева заимка от устья в 6 верстах, а в ней 4 балагана да 2 шалаша, в которых живут двое служивых и 5 человек камчадалов, из холопства освобожденных, 3) Запороцкова заимка, 4) Карымова, а в них по одному двору, 5) камчатский острожек, Карымаев называемый. От Остафьевой до Запороцковой заимки считается 10 верст, от Запороцковой до Карымовой 3 версты, а от Карымовой до Карымаева острожка 4 версты. Было ж по ней камчатское жилище и еще в двух местах - а где именно, о том ниже объявлено будет, но оное ныне опустело.
Знатнейшие речки, которые пали в Быструю, - Оачу, Кыгыйжычу, Янгачан, Калмандору, Уйкуй, Людагу, Кыдыгу, Пичу, Идугычу и Мышшель.
Оачу, от Карымаева острожка верстах в 17, течет с западной стороны, а до вершины ее верст с 50 почитается. От устья Быстрой до устья сей реки места низменные, а далее к вершинам пошли горы. Камчадалы сие место называют Сусангуч и ловят там уток, перетягивая сети через всю реку.
Кыгыйжычу от Оачу в 3 верстах, а Янгачан от Кыгыйжычу не более версты расстоянием. Первая течет с восточной стороны, а другая с запада. Против устья последней речки есть порог длиною сажен в 20, который по-камчатски Ктугын называется.
Калмандору от Янгачана верстах в 4, течет с запада. Немного пониже устья ее есть другой порог - по-камчатски Ичьехунаихом.
От Калмандору до Уйкуя, которая течет с западу ж, верст с 6, а между ними почти на половине расстояния есть порог Тоушиж. Есть же порог и немного повыше Уйкуя, который Аудангана называется.
Людагу, а по-русски Степанова речка, пала в Быструю с западу ж, а от Уйкуя до нее считается 15 верст. На сей речке растет много топольника, годного к строению.
Кыдыгу от Людагу верстах в 5, а Пичу, она же и Поперешная, от Кыйдыгу в 10 верстах, обе текут с востока. На устье сей речки бывало прежде сего жилье камчадала Каунича.
Идугычу, она же и Половинная, до которой считается от Пичу 17 верст, течет с восточной же стороны из озера, до которого пешие переходят в четыре дни. Половинною она прозвана для того, будто там от Большерецка до Верхнего острога половина дороги.
Мышшель от Идугычу в 24 верстах, течет с западной стороны, а вершинами, до которых верст с 70, сошлась она с впадающею в Пенжинское море рекой Немтиком. Немного повыше устья ее бывало жилье камчадала Ганалы, откуда до вершины Быстрой реки верст с сорок, как выше объявлено.
От устья реки Быстрой, следуя вверх по Большой реке, первая знатная речка - Гольцовка, которая пала в Большую реку с северной стороны верстах в полутора от Быстрой. Между сими реками стоит российский острог, Большерецким называемый. Верстах в 3 от Гольцовки на южном берегу Большой реки есть Герасимова заимка, а в ней один двор да одна юрта, а в версте от оной на острове Большой реки камчатский острожек, называемый Сикушкин, при котором есть и изба казачья.
Бааню-речка[40], которая почитается за рассошину[41] Большой реки, особливо достойна примечания, потому что вверху ее кипящие ключи находятся.
Она пала в Большую реку с юго-восточной стороны в 44 верстах от Большерецка. На устье ее стоит Каликин, или Опачин, острожек[42], от которого до горячих ключей, по моему счислению, верст с 70. Оных ключей по обеим сторонам речки Бааню довольно, однако больше на южном берегу, нежели на северном, для того что там ровное место.
С речки Бааню на Большую реку переезду через хребет не боле 15 верст. А дорога оная лежит с Бааню по речке Ачкаж, которая в 25 верстах ниже горячих ключей имеет течение, до ее вершины, а оттуда вниз по речке Кадыдаку, которая пала в Большую реку верстах в 7 ниже озера, откуда Большая река вышла, до ее устья.
От устья речки Бааню хотя есть и много рек, текущих в Большую реку с обеих сторон, однако примечания достойны токмо две, а именно: Сутунгучу и Сугач.
Первая течет [с северной стороны] в 22 верстах от устья Бааню и знатна потому, что по ней есть на Камчатку летняя дорога, ибо вершины ее прилегли к рассошинам Быстрой реки, а Сугач-речка[43] от Сутунгучу верстах в 60 находится, и потому известна каждому из тамошних жителей, что по ней выезжают на реку Авачу, о которой ниже будет объявлено.
Не доезжая 7 1⁄2 верст до речки Сугача, есть камчатский острожек Мышху, он же и Начикин[44], который стоит на южном берегу Большой реки над устьем ручья Идшакыгыжика, а в 5 верстах выше острожка - горячая речка, которая, так же как и вышеобъявленные Сутунгучу- и Сугач-речки, течение имеет с севера, а до вершины ее от устья не более полуверсты.
Глава 5. О реке Аваче
Авача, по-камчатски Суаачу, течение имеет с запада к востоку; устьем впадает в губу Восточного океана, почти на одной широте с Большою рекою, а вершиною вышла она из подставного хребта из-под горы, Баканг ("некрытый балаган") называемой, до которой с устья верст с полтораста почитается. Сия река величиною почти не уступает Большой реке, однако не принимает в себя столько знатных речек, как оная, но вместо того славна помянутою губою, в которую течет и которая по ней Авачинскою называется.
Оная губа видом кругловата, длиною от ширины верст на 14 и со всех почти сторон окружена высокими каменными горами. Устье ее, которым с океаном соединяется, весьма узко, но так глубоко, что всяким кораблям, каковы б велики они ни были, можно входить без опасности.
Знатнейших гаваней, в которых морским судам удобен отстой, находится там три, а именно одна в Ниакиной губе, другая в Раковой, а третья в Тареиной[45]. Ниакина губа, которая от зимовавших в ней двух пакетботов Петра и Павла называется ныне Петропавловскою гаванью, лежит к северу и так узка, что суда на берегах прикреплять можно, но так глубока, что в ней способно стоять и таким судам, которые пакетботов больше: ибо глубиною она от 14 до 18 футов.
При сей губе построены офицерские светлицы, казармы, магазины и другое строение от морской команды. Там же по отбытии моем заведен новый российский острог, в который жители переведены из других острогов[46]. Ракова губа, которая так называется от множества живущих в ней раков, лежит к востоку и величиною больше Ниакиной, а Тареина находится в юго-западной стороне почти против Ниакиной и пространством превосходит обе прежние.
Камчатского жилья около губы два острожка - Аушин[47] и Тареин[48]: первый на северной стороне ее близ российского поселения, а другой на юго-западной стороне, по которому и помянутая губа Тареиною называется; оба в версте с небольшим от устья.
В Авачинскую губу, кроме реки Авачи, текут и многие другие реки, из которых знатнейшая есть Купка, которой устье от Авачи к югу в 5 верстах. В речку Купку верстах в 4 от устья пала с южной стороны Паратун-речка, над которою стоит знатный камчатский острожек[49] того ж имени. Немного повыше означенного острожка есть на реке Купке остров, на котором со времени случившегося в 1731 году великого бунта тамошние жители имели укрепление и сидели в нем с полтораста человек, но оное в 1732 году разорено казаками до основания, а жители по большей части побиты.
В северной стороне от Авачинской губы почти против Карымчина острога есть две горы высокие, из которых одна временно огнем горит, а [другая] дымится почти непрестанно.
Что касается до речек, текущих в реку Авачу, то за знатнейшие можно почесть Коонам, Имашху, Кокуиву, Уаву, Кашхачу и Кааннажик-шхачу.
Коонам-речка течет в Авачу с юго-западной стороны, а до вершины ее от устья верст с 50 полагается. По сей речке обыкновенно ездят с Большой реки к Петропавловской гавани, а дорога проложена от острожка Мышху вверх по речке Сугачу до ее вершины, и оттуда вниз по другой речке, Сугачу ж, которая пала в Коонам, до ее устья, а от устья вниз по речке Коонам до реки Авачи. Переезду с Большой реки на Коонам не боле 12 верст будет, а устье Сугачу-речки от вершины Коонам верстах в 15.
За верст 8 до устья Коонам-речки есть над нею острожек Шиякокуль, в котором камчадалы живут время от времени для промыслу рыбы.
Верстах в 8 же ниже устья Коонам пала в Авачу с севера Имашху-речка, над которою живут коряки. Они были прежде оленные, но, по отогнании оленей, их неприятелями учинились сидячими и поселились на объявленном месте; впрочем, не потеряли они ни обрядов своих, ни чистоты языка по сие время, что, может быть, наипаче от того происходит, что они в родство не вступают с соседями, но женятся и замуж выдают все в своем роду.
Ниже речки Имашху верстах в 6 течет в Авачу с той же стороны Кокуива-речка, от которой неподалеку стоит Намакшин острожек[50].
От Кокуивы, следуя вниз по Аваче, до Уаавы-речки версты с три, от Уаавы до Кашхачи с версту, от Кашхачи до Кааннажик-шхачи версты с 3, а оттуда до устья Авачи верст с десять. Уава течет с южной стороны, а прочие - с северу.
Ширина Камчатского мыса между устьем Большой реки и Авачинской гавани гораздо меньше, нежели между Тигилем и Камчаткою: ибо здесь с моря на море по прямой линии только 235 верст намеряно.
Глава 6. О реках, впадающих в восточный океан от устья Авачи на север до реки Камчатки и от Камчатки до Караги и до Анадыря
Камчатские берега хотя были и прежде описаны, однако оные описания из-за несправедливого названия некоторых рек, так и из-за того, что в них много опущено достойного примечания, требуют немалого поправления и дополнения, к чему следующее известие, особливо о тех местах, коими мне самому случилось ездить, несколько может способствовать; ибо я всеми мерами старался ничего не опустить, что казалось потребным к обстоятельному их описанию.
Что касается до их расстояния между собою, в том погрешности исправить нельзя было, для того что в бытность мою на Камчатке по берегу Восточного моря ни меры верстам не было и никаких не учинено обсерваций; чего ради в тех местах, где я сам был, положено оное по моему рассуждению, а в прочих - по сказкам бывалых казаков и коряков. А объезжен мною берег Восточного моря от устья Авачи-реки до Караги, а берег Пенжинского моря от устья Лесной до Озерной реки, которая течет из Курильского озера.
От реки Авачи на север первая речка называется Кылыты, а от казаков Ка-лахтырка, которая течет из-под Авачинской горелой сопки, а устье ее от Авачинской губы в 6 верстах. При ней есть острожек, Макошху именуемый[51].
Верстах в 16 от Кылыты следует небольшая речка Шияхтау, а по-русски Половинная, оттуда в 12 верстах Ужинкуж, а потом исток из озерка, называемый Шотохчу, который под именем Налачевой речки больше известен: от Ужинкужа до Налачевой шесть верст, а озеро, из которого она течет, в длину верст на 7, а в ширину версты на 4 простирается и лежит недалеко от моря.
На устье Налачевой есть острожек Шотохчу[52]. Сия речка потому особливо достойна примечания, что ею кончится присуд Большерецкого острога: ибо прочие к северу лежащие места до самой Чажмы состоят под ведением Верхнего Камчатского острога.
Коакач-река от Налачевой верстах в 26, казаки называют оную Островною, для того что против устья ее на море близ берега есть небольшой каменный островок, где летом живут камчадалы для промысла рыбы и морских зверей. Между Налачевою и Островною речками вытянулся в море небольшой каменный мыс, на которого изголови стоит острожек Итытхоч, в котором живут камчадалы с Островной речки в зимнее время.
Верстах в 6 от Островной пала в Восточное море Ашумтан-речка, в которую близ устья течет с севера Какчу, или Сердитая речка, где построен Ашумтан острожек[53]. Неподалеку от сего острожка начинается Шипунский нос, который вытянулся верст на 100 в море, а в ширину верст на 20 распространяется.
Верстах в 25 от Ашумтана есть в море исток из озера Калиг, а по казачьи Калигары, над которым стоит Кынгат острожек[54]. Помянутое озеро лежит близ моря к северу и в длину верст на 20, а в ширину верст на 6 простирается. От устья Калига залегла версты на 4 к югу внутренняя губа, в которую течет речка Мупуа, где кончится ширина помянутого Шипунского носа.
Шопхад, по казачьи Жупанова, - река которая больше всех вышеописанных речек, течет из Станового хребта и вершинами сошлась с впадающею в Камчатку рекою Повычею: чего ради по ней и обыкновенно в Верхний Камчатский острог переезжают.
Шопхад прослыла она у камчадалов по острожку того имени, который прежде сего бывал на ее устье, а острожек так назван по великому изобилию в тюленях, которых жители на привальном льду промышляли и как кряжи поленницами клали: ибо "шопхад" значит кряж, или толстый отрубок. Впрочем, прямое звание сей реке Катангыч.
Жилье по ней в трех местах, а именно на устье ее Оретынган острожек, в 34 верстах от оного Кошхподам, а в 28 верстах - Олокино жилище. Из речек, которые в Шопхад впадают, знатны особливо Кымынта и Верблюжье горло.
Первая течет с южной стороны верстах в двух ниже Кошхподама острожка и потому достойна примечания, что пала из-под сопки Жупановской[55], которая наверху в разных местах курится с давных лет и временами гремит, токмо огнем не горит; а расстояния от устья сей речки до подножья горы не больше пяти верст.
Верблюжье горло знатна опасной падью[56], ибо оная падь весьма узка и простирается между высокими и столь крутыми каменными горами, что на них снег едва держится, так что от самого малого ударения, каково бывает от громкого голоса, скатывается снег слоями и подавляет проезжих, чего ради камчадалы, которые все опасное за грех почитают, в великое вменяют преступление, едучи сею падью, говорить громко.
Впрочем, дорога оная весьма способна, а расстояния от устья Шопхада до устья Повычи, по моему счислению, верст с полтараста.
От устья Шопхада-реки залегла в южную сторону[57] внутренняя губа, окруженная каменными горами, которая, как длиною, так и шириною, версты в 4. Оная губа имеет три устья: одно в реку Шопхад да два в море. Между первым и вторым устьем расстояния версты с две, между вторым и третьим только с версту; а ширина каменного берега, которым губа от моря отделяется, сажен на полтораста.
С южной стороны реки Шопхада, близ морского берега, есть множество каменных столбов и кекуров, от которых вход в нее весьма опасен. От южного култука сей губы до северного култука озера, из которого течет Кылыты, не больше шести верст езды через горы, а всего расстояния между устьем Шопхада и Кылыты верст с тридцать.
Тунгапаул, по-русски Березова, - речка от Шопхада в 35 верстах, течет верстах в 30 из хребта и на устье имеет внутреннюю ж губу, которая подле кошки на север около версты простирается. На северном берегу помянутой речки построен Алаун острожек[58].
Между Шопхадом и Березовою реками пали в море две маленькие речки - Карау и Катаныч: первая от Шопхада верстах в 20, а другая от первой в пяти верстах.
От Шопхада до Березовой морской берег ровен и мягок, а оттуда до нижеописанной речки Кемшча горист, каменист и крут.
От Березовой, следуя к северу, первая течет речка Калю, которая впала устьем в вышеописанную внутреннюю губу. От Калю в 2 верстах Ла-кыг, от Ла-кыга верстах в 5 Кеде-шауль, от ней в версте Кенмен-кыг, от Кенмен-кыга верстах в 4 Упкале, от Упкале в версте Ижу-кыг, оттуда в равном расстоянии Келькодемеч, от нее в 2 верстах Ипх, а от Ипха в версте знатная речка Шемеч[59], у которой на устье есть внутренняя губа, которая в длину и в ширину верст на 7 простирается.
При сей речке две вещи достойны примечания: 1) что около вершин ее находятся кипящие воды великими колодцами, 2) что на южном берегу объявленной губы по низменным холмикам растет малое число пихтовника, которого дерева нигде по Камчатке более не примечено.
Оный лес у камчадалов как заповедный хранится, так что никто из них не токмо рубить его, но и прикоснуться не смеет: ибо верят они преданиям стариков своих, которое от них многими примерами утверждается, что всяк, кто б ни дерзнул к нему прикоснуться, бедственною смертию скончается.
Впрочем, сказывают они, что сей лес вырос над телами камчадалов, которые, некогда будучи в походе против неприятелей, так оголодали, что несколько времени принуждены были питаться одною лиственичною коркою, а напоследок померли на реченном месте.
От Шемеча верстах в 4 течет в море маленькая речка Какан, а от нее верстах в 2 горячая речка, вершина которой от устья в 3 верстах и во ста саженях. От вершины ее можно переехать через горы прямо на вышеописанные горячие ключи. Из горы, которая их разделяет, во многих местах пар идет и клокотанье кипящей воды слышится, однако ж ключи еще не пробили наружу, хотя уже местами есть и нарочитые[60] скважины; ибо из них один пар идет с подобным стремлением? как из Еолипили, и так горяч, что руки наднести нельзя.
От горячей речки начинается высокий и крутой песчаный берег, который, по цвету желтоватому, Толоконными горами[61] называется и продолжается на 3 версты на 40 сажен, а за ними следует каменный берег.
Верстах в 5 от Толоконных гор течет Уачкагач, от нее в 4 верстах Акрау, от Акрау в версте Кохч, неподалеку от Кохча Кенмен-кыг, от Кенмен-кыга верстах в 6 Шакаг, от Шакага в 4 верстах Патекран, от Патекрана в равном почти расстоянии Ешколь-кыг, оттуда в 2 верстах Вачаул, от Вачаула версте в полуторе Ихвай, от Ихвая в таком же расстоянии Кушхай, а напоследок знатная речка Кемшч, или Камашки, которою каменный берег кончится, а расстояния от Кушхая до Кемшча верст с восемь.
Гора, из-под которой она течет, от устья ее верстах в 15 и называется Чачамокож. Недалеко от устья на южном ее берегу есть острожек одного с нею имени.
По всему восточному берегу нет труднейшей дороги, как от вышеописанной Шемеча-речки до Кемшча. Места там гористые и лесистые. Взъемов и спусков столько, сколько между ними речек объявлено, причем, кроме крутины, надлежит опасаться и того, чтоб с раскату о дерево не удариться, что часто с крайнею опасностью жизни приключается.
От Кемшча в 29 верстах течет знатная речка Кродакыг (Лиственничная), которая выпала из великого озера с такой кручины, что под нею ходить свободно. Помянутое озеро просто называется Кроноцким и в длину верст на 50, в ширину на 40 верст почитается, а от моря на 50 верст расстоянием.
Вкруг его стоят высокие горы, из которых, однако ж, две находящиеся по сторонам верхнего устья Кродакыга знатнее прочих; первая, которая по северной стороне, называется Кроноцкою сопкою, а другая без имени.
И понеже сия последняя на верху плоска, а близ ее есть небольшая острая горка, то камчадалы почитают оную за верх плоской горы и сказывают, будто гора Шевелич, которая на том месте стояла, где ныне Кроноцкое озеро, как о том при описании реки Камчатки объявлено, поднимаясь с места, оперлась о помянутую гору и сломила с нее верхушку.
В сем озере множество рыбы, гольцов, или мальмы, как оную в Охотске называют, которая, однако ж, от морской весьма разнствует, ибо и величиною больше, и вкусом приятнее. Вкусом она на ветчину весьма много походит и для того за приятный гостинец по всей Камчатке развозится.
В Кроноцкое озеро течет множество речек, которые вершинами сошлися с реками, в Камчатку бегущими.
На северном берегу Кродакыга есть камчатский острожек, называемый Ешкун[62], а от него в 7 верстах к северу над речкою Еелль Крот-каначево жилище. [От Кемшча до помянутой реки морской берег пещан и низок.]
В версте от речки Еелля следует речка Кромаун, от Кромауна в 6 верстах Геккааль, от Геккааля верстах в 4 Чиде-кыг, от Чиде-кыга в версте другая Чиде-кыг, от ней в 2 верстах Кахун-камак, от Кахун-камака в версте Рану-кухольч, оттуда верстах в 8 Кейлюгыч, а напоследок другой Кейлюгыч, который от первого в 2 верстах.
Сия речка хотя и не больше прочих, однако ж достойнее примечания: 1) потому что над нею стоит последний острожек присуду Верхнего Камчатского острога; 2) потому что в 5 верстах от ее устья к северу начинается Кроноцкий нос, по-камчатски Кураякун, который, по объявлению камчадалов, выдался в море столь же далеко, как и Шипунский, а шириною оный около пятидесяти верст.
От сего носа начало имеет Бобровое море и простирается до Шипунского. Берег от Кемшча до Кроноцкого носа везде песчаный и ровный.
Верстах в 2 от култука к юго-восточной стороне, в которую Кроноцкий нос простирается, течет речка Ешкагын, а от ней верстах в 15, следуя вдоль по носу, Ежка-кыг, которая вершинами сошлась с Кооболотом-речкою.
От южного култука Бобрового моря, следуя поперек Кроноцкого носу, с 50 верст от переезда чрез горы до речки Шоау, которая по другую сторону помянутого носа в море впадает.
В 5 верстах от речки Шоау течет немалая речка Аан, вершина которой из дальних мест. От сей речки берег начинается низкий и песчаный.
За нею в 12 верстах пала в море Коебильч, за Коебильчом в 10 верстах Кужумт-кыг, за нею в 7 верстах Крокыг, потом Аннангоч и Коабалатом, или Чажма. От Крокыга до Аннангоча версты с 4, а оттуда до Чажмы почти столько же расстояния.
Чажма-речка вершинами прилегла к впадающей в Бобровое море Шамеу-речке, а близ устья принимает в себя с севера небольшой ручей, над которым стоит Кашхау острожек, состоящий под ведением Нижнего Камчатского острога.
В 16 верстах от Чажмы течет речка Чинешишелю, которая выпала из-под высокой горы, Шиш ("игла") называемой. И над сею речкою есть камчатское жилище.
От Чинешишелю до самой реки Камчатки, которая от устья ее верстах в 100, нет никаких речек; впрочем, берег горист почти до самой Камчатки и несколько в море выдался.
За Камчаткою первая впадает в море река Унагкыг, которая течет из озера длиною в 10, а шириною в 5 верст. Казаки называют оную реку Столбовскою, для того что с южной ее стороны есть в море неподалеку от берега три каменных столба, из которых один вышиною до 14 сажен, а прочие пониже.
Оные столбы оторваны некогда силою трясения или наводнения от берега, что там нередко случается: ибо не в давние времена оторвало часть оного берега вместе с камчатским острожком, который стоял на мысу по краю оного. Камчадалы тотчас сложили о том баснь, будто оный острожек разорен от морских касаток по причине произошедшей между ними и камчадалами ссоры за ножик, которого требовали касатки.
Между Камчаткою и сею рекою вытянулся в море Камчатский нос, о котором при описании реки Камчатки объявлено. Море между оным и Кроноцким носом свойственно называется Камчатским.
С устья Столбовской реки на Камчатку есть и водный путь, а именно по Столбовской реке до Столбовского озера, из которого она выпала, верст с 15. Столбовским озером до устья впадающей в оное Точкальнум-речки верст с 10. Точкальнум-речкою до переволоки столько ж; оттуда, перетянув баты, версты с две болотными местами до речки Пежаныч, или Переволочной, которая течет в озеро Колко-кро, переволочкою выплывают на объявленное озеро, а озером через исток в Камчатку.
Зимнею прямою дорогою от Столбовской реки до Камчатки переезду не больше сорока верст. Места, которыми ездят, все ровные, так что ежели случится когда великое наводнение, то легко сделается пролив из реки Столбовской в Камчатку и нынешний Камчатский нос будет островом, как Карагинский.
От Столбовской реки верстах в 12 течет в море речка Алтен-кыг, которая от камчадалов за приятную касаткам почитается: ибо сказывают они, что касатки по ней ходят обыкновенно на промыслы.
За Алтен-кыгом в 3 верстах Уавадач, оттуда в 5 верстах Урилечин; от Урилечина в 8 верстах Еженглюдема, близко ее Хоель-еженгли ("Большие звезды"), от Больших звезд верстах в 2 Кумпанулаун, потом Колотежан, Кошходан, Карагач, Токолед (большая), Колемкыг (малая), а напоследок Озерная.
От Кумпанулауна до Колотежана расстояния с версту, от Колотежана до Кожходана версты с 2, от ней до Карагача версты с три, от Карагача до Токоледи с четверть версты, от Токоледи до Колемкоча версты с 4, а от Колемкоча до Озерной верст с 8.
Озерная река, по-камчатски Кооч-агжа, течет из-под горы Шишила, а Озерною называется для того, что течет сквозь озеро, которое от устья ее верстах в 80. Камчадалы называют оную Кооч-ажга, то есть Еловское устье, потому что по ней можно проходить в батах на Еловку, как о том выше при описании Еловки объявлено. Близ устья сошлася с нею речка Уку, которая вышла из одного озера с вышеописанною Алтен-кыгом.
От устья сей речки начинается Укинский нос, а по-камчатски Тельпень, который верст на 70 выдался в море.
Речка Келюгыч (горбушья) от устья Озерной в 2 верстах, а от ней верстах в 3 речка Какеич, над которою стоит камчатский острожек одного с нею имени. В сем острожке случилось мне видеть обряды, как камчадалы, после знатного тюленьего промысла, кости их, будто бы гостей, провожают, о чем в своем месте объявлено будет обстоятельно.
От Какеича в 20 верстах течет Кугуйгучун-речка, которая впала во внутреннюю губу длиною верст на 10. Между устьем Озерной и сей речки с 37 верст расстояния, а вверху так они близко сошлися, что с реки на реку переходу не более 20 верст.
В 7 верстах от Кугуйгучуна находится славная Укинская губа[63], которая вокруг верст около 20 имеет, и которою кончится Укинский нос с северной стороны. В помянутую губу пали три реки, а именно: Енгякынгыту, Укуваем и Налачева, или Улкаденгыту, которая вершинами сошлась с рассошиною, впадающей в Пенжинское море реки Ваемпалки.
Над Укою и Налачевою есть по острожку, из которых первый Балаганум[64], а другой Пилгенгыльш называется. Отсюда начинается жилище сидячих коряков[65], а до сего места живут камчадалы.
От Укинской губы верстах в 20 пала в море Тымылген, или Кангалатта-речка, которая вершинами сошлась с Хактаною-рекою. Она верст с 10 течет подле самого морского берега, и на том расстоянии принимает в себя две знатные речки, Иишты и Нону, первую с южной, а другую с северной стороны. Устье Иишты от устья Тымылгена токмо в полуверсте, а устье Ноны - верстах в двух.
Верстах в 12 от устья Ноны есть урочище Кыйган-Атынум ("Высокий острог"), которое прозвано так от бывшего в том месте корякского земляного острожка, который построен был на высоком холма.
От Высокого острога следует Уакамелян острожек, который верстах в 2 от оного стоит над Уакамеляном-речкою, впадающею в Тымылген с северной стороны.
Чанук-кыг, которая вершинами[66] сошлась с Палланом-рекою и от Уакамеляна острожка верстах в 18 расстоянием, почитается в числе знатнейших рек, как по своей величине, которою она Уке почти не уступает, так и тем особливо, что тойоны, которые владеют тамошним острожком, происходят от российского поколения, чего ради и река по них называется Русаковою; а кто таков был, от кого род сей имеет начало, про то заподлинно неизвестно токмо сказывают, что россияне, которые в тех местах жили, спустя несколько лет после Федота-кочевщика туда прибыли.
Между Русаковою рекою и помянутым острожком на половине есть речка Енишкегеч (Кипрейная), которая пала в одну внутреннюю губу с Русаковою; ибо оная губа от устья Русаковой верст на 10 к югу простирается. По Русаковой реке коряки живут в трех местах, а именно: 1) от устья верстах в 6 на урочище Аунуп-Чанук, 2) верстах в 16 от устья на северном ее берегу, 3) на южном берегу неподалеку от того места.
От урочища Аунуп-Чанука верстах в 5 есть знатное урочище Ункаляк ("Каменный враг"), о котором коряки объявляют, что живет в том месте враг Ункаляк, которому должно приносить в жертву камень, кто впервые мимо того места ни пойдет, ежели благополучно пройти пожелает; в противном же случае делается от того врага бедствие. И понеже все приносящие жертву мечут каменье в одну кучу, то их поныне превеликая груда набросана.
Неподалеку от объявленного урочища впала в море речка Тенге, а за нею верстах в 3 начинается внутренняя губа, которая к северу верст на 7, а внутрь земли верст на 5 простирается. В помянутую губу впала река Нумгын, вершины которой сошлись с рассошинами реки Паллан.
Казаки прозвали оную Панкарою по бывшему на южной стороне губы корякскому острожку того имени, из которого жители переселились на северную сторону губы, построили себе острожек на высоком холму и назвали оный Хангота. Сей их острожек окружен земляным валом вышиною с сажень, а шириною в аршин. Внутри вала укреплен двойным частоколом, к которому приставлены прямые жерди.
В каждой стене сделаны по две бойницы. Вход в острожек с трех сторон: с восточной, западной и северной. И сей острожек коряки оставить намерены, а перейдут они в новый острожек, который построили над внутренним култуком объявленной губы и прозвали Уаканг-Атынум.
До сего места не видал я укрепленных острожков у тамошних жителей; ибо в других местах острожки не что иное суть, как земляная юрта, многими балаганами, как башнями, окруженная без всякого наружного укрепления; напротив того, далее к северу нет ни одного корякского поселения, которое бы сверх натурального безопасного местоположения не было прикрыто какой-нибудь стеною.
Коряки тех мест сказывают, что они делают то для безопасности от набегов чукотского народа: однако понеже чукчи в сих местах никогда не бывали, то надлежит быть иной причине их осторожности, которую можно из того понять, что где больше у них осторожности, там и больше проезжим казакам опасности.
За рекою Нынгыном следует река Уалкал-ваем, до которой от прежней верст с 40 расстояния. Уалкал-ваем называется она коряками для того, будто Кутх[67], которого они и богом, и первым той страны жителем почитают, живучи при сей реке, ставил перед своею юртою завсегда китову челюсть, и для того тамошние коряки и поныне ставят на том месте дерево вместо челюсти. Казаки называют помянутую реку Кутовой.
Верстах в 4 от устья ее течет в Уалкал-ваем с северу небольшая речка Пиитагыч, которая выпала из озерка верстах в 2 от своего устья. Оное озерко не имеет имени, однако потому достойно примечания, что коряки в доказательство Кутова там пребывания приводят имеющийся на нем островок, который логом разделяется почти на две равные части, и сказывают, что Кут на том островке обыкновенно сбирал птичьи яйца, что лог на нем учинился по причине драки, которая у него некогда с женою происходила: ибо Кутх-де по тому месту таскал за волосы жену свою; а драка по их объявлению сделалась между ними за яйца, которые они вместе сбирали таким образом: Кутхова жена тогда была столь счастлива, что ей попадали яйца больших птиц, а, напротив того, Кутх находил токмо мелкие, что его так огорчило, что он, почитая счастие жены своей причиною своего несчастия, хотел лишить ее полученной корысти, но как она в том ему попротивилась, то он отмстил ей за непокорство вышеописанным образом. Такое изрядное понятие имеет сей народ о свойствах почитаемого бога!
От Уалкл-ваема верстах в 10 следует Киткитанну-речка[68], которая течет в небольшую внутреннюю губу. Между устьем помянутых рек почти на половине есть две небольшие ж внутренние губы, которые чрез пролив имеют между собою сообщение.
Над губою, которая ближе к реке Уалкалу, на высоком яру есть Енталан острожек[69], укрепленный круглым земляным валом, в который один только вход с морской стороны. Сей острожек состоит под ведением тойона Умьеучки, который живет в вышеописанном Мекенема острожке. Против острожка Енталана есть на море близ берега островок, где жители его летуют.
Над северным култуком губы, в которую течет речка Киткитанну, есть Ижымгыт острожек, который построен на высоком яру и укреплен земляным валом вышиною саженей около полутора, а вход в него с восточной стороны и с полуденной. Жители оного подсудны тойону Кымгу, которого казаки по породе русаком называют, как выше объявлено. От сего острожка вытянулся в море низменный мыс верст на 5, а ширина его от острожка к северу верст на 8.
После помянутого мыса следует внутренняя губа, которая шириною верст на 8, а в землю вдалась верст на 10. Сия губа имеет равную ширину как на устье, так и посредине, а прочие внутренние губы, сколько мне ни случалось видеть, на устьях узки.
В объявленную губу пала река Карага двумя устьями, а вершинами сошлась она с Лесною рекою, на которую с Караги обыкновенно переезжают. На северном берегу губы, на высоком холме, стоит Кыталгын острожек[70], в котором каждый балаган огорожен особливым тыном.
Сверх сего острожка есть корякское жилище в двух местах по реке Караге: 1) от устья верстах в 8 над речкою Гауле, которая течет в Карагу с северу, 2) верстах в 10 над озерком, от которого верстах в 8 есть другое озерко, потому достойна примечания, что из него выметываются на берег светло-зеленые круглые пузырьки, подобные нашим стеклянным галочкам, от которых, приложенных ко лбу, по объявлению тамошних жителей, все лицо опухает. Они ж сказывают, что в нем ведется белая рыбка длиною вершка в три, которую ловить, по их суеверию, великий грех.
В Стеллеровом описании упоминается около Караги очень великое озеро, которое, как ему сказано, по трем вещам достопамятно: 1) что оно с морем убывает и прибывает, хотя поныне и никакого сообщения между ними не найдено[71]; 2) что в нем есть некоторый род морских рыб, ники от камчадалов называемых, которые никогда не заходят в реки, но в июле месяце выбрасываются из моря на берег в таком множестве, что весь оный берег покрывается ими в вышину на несколько футов; 3) что в нем жемчужные раковины с изрядным жемчугом в великом множестве находятся, который коряки прежде сего сбирали и называли белым бисером.
Но как у некоторых собирателей появилась вдруг ногтоеда, или змеевик, то причину болезни приписали они бисеру, будто за оный морские духи мстят им объявленною скорбью, чего ради и промысел оный оставили. Но такого озера в проезде чрез сии места не токмо самому мне видеть, но и ни от кого о нем слышать не случилось, хотя я о всяких вещах у тамошних жителей спрашивал с возможным старанием; чего ради сомнительно, не вышеписанное ли озерко, в котором вредительные пузырьки и заповедная рыбка находятся, объявлено ему превеликим озером, ибо в суеверной опасности коряков, которую они от обоих озер имеют, так же и в рыбе есть некоторое сходство.
И ежели то правда, то прибыли и убыли озера в месте с морем подземному их сообщению приписывать нет нужды, для того что из озера есть исток в реку Карагу - от устья Караги токмо верстах в 4, посредством которого может оно и наполняться во время морского прилива, и убывать во время отлива; что ж казаками, которые Стеллеру о сем объявили, не усмотрено поныне объявленного сообщения, в том нет никакого затруднения, ибо они не столь любопытны, чтоб следовать о вещах, которые до них не касаются.
Жемчуг хотя есть в нем или нет, то потому ж не противно мнению моему и не удивительно: ибо на Камчатке во многих озерках и речках оный находится. Но ежели рассудить о сходстве в опасности, которую коряки по моему объявлению от пузырьков, а по Стеллерову - от жемчугу имеют, то кажется, что либо мне толмач перевел жемчуг пузырьками, либо ему пузырьки жемчугом описаны, однако последнее кажется вероятнее, для того что у меня был толмач искусный, который мог знать разность между жемчугом и пузырьками.
Хотя зеленый цвет пузырьков и что он не в раковинах находится несколько тому и препятствуют, однако кто пузырьки жемчугом ставил, нетрудно было и раковины к нему прибавить.
Против устья Караги-реки, верстах в 40 от берегу, находится Карагинский остров, которого нижняя изголовь против Нынгына, а верхняя против нижеописанного Коуту носа. На помянутом острове живут коряки ж[72], которых, однако, прочие за свой род не признают, но называют их хамшарен, то есть "собачьим отродьем", для того что, по мнению их, Кут не сотворил там людей, но одних собак, которые потом в людей переродились...
Что касается до их многолюдства, то считается их человек до ста и больше, но ясак платят токмо человек с тридцать, а прочие во время сбора по горам укрываются. С матерой земли переезжают к ним летом в лахтачных байдарах, а зимою не ездят.
От реки Караги верстах в 80 течет река Тумлатты, вершины которой прилегли к рассошинам Лесной реки; от Тумлатты верстах в 20 Гагенгу-ваем, а оттуда верстах в 8 Кычигин, которая от казаков Воровскою называется.
Верстах в 10 от Кычигина вытянулся в море верст на 15 нос, Коуту называемый, которого самая большая ширина в полтараста сажен. Против сего носа лежит верхняя изголовь Карагинского острова.
Верстах в 85 от Коуту следует Анапкой-река, которая вершинами сошлась с впадающею в Пенжинское море рекою Икыннаком (Пустою), а устьем течет во внутреннюю губу, называемую Ильпинскою, которая в длину верст на 5, а в ширину версты на 3 простирается.
Хребет, из которого текут помянутые реки, по сравнению с другими местами весьма низок и ровен и от обоих морей не более 50 верст расстоянием. Коряки почитают сие место за самое узкое из всего перешейка, соединяющего Камчатку с матерою землею, перешеек которой до Тумлатты и далее простирается.
От Анапкоя верстах в 15 течет Ильпинская речка, а верстах в 4 далее ее устья находится Ильпинский нос, который верст на 10 вытянулся в море. Сей нос у матерой земли весьма узок, песчан и так низок, что вода чрез него переливается, а на изголови широк, каменист и высок посредственно. Против него есть на море небольшой островок[73], Верхотуровым называемый.
Верстах в 30 от Ильпинской речки течет с севера Алкаингын-речка, которая впала в губу, простирающуюся вдоль по берегу верст на 20, а внутрь земли верст на 10. Отсюда начинается Говенский мыс, который шириною верст на 30, а в море вытянулся на 60 верст. На самой изголови есть олюторский острожек, Говынк называемый.
От Алкаингына-речки верстах в 40 следует речка Калалгу-ваем (Говенка), которая пала во внутреннюю губу, длиною и шириною верст в 6.
Верстах в 30 от Калалгу-ваем течет знатная река Уйулен (Олютора)[74], вершины которой подошли к покачинским вершинам. На сей реке дважды строен был российскими людьми Олюторский острог: впервые якутским сыном боярским, Афанасьем Петровым, на южном ее берегу, немного повыше устья впадающей в Олютору с полуденной стороны речки Калкиной; а в другой раз гораздо ниже того места командою майора Павлуцкого[75], которая против немирных чукчей была употреблена, токмо оные вскоре оставлены и сожжены от олюторов[76]. До последнего острога доходили с устья Олюторы в два дня лодками.
За Калалгу-ваем следует Теличинская речка, а потом речка Илир, которая от казаков называется Култушною, для того что она впала в култук Олюторского моря. От Калалгуваем до Теличинской считается 20 верст, а от Тельчинской до Илира столько же расстояния. Между Калалгуваем и Теличинскою на половине дороги есть олюторский острожек, Теличак именуемый.
От реки Илира начинается Атвалык нос (Олюторский), который вытянулся в море верст на 80, а изголовью лежит оный к Говенскому носу. Море между оными носами называется Олюторским.
За Илиром, следуя к реке Анадырю, находятся три речки, а именно Покача, Опука и Катырка, а сколько между устьями их расстояния, о том заподлинно объявить нельзя, потому что бывалых в тех местах людей на Камчатке не находилось, токмо по сообщенному мне от господина Миллера описанию известно, что Покача течет из одного места с рекою Глотовою, которая с северо-восточной стороны в Олютору впала; что от устья реки Калкиной, где был построен первый Олюторский острог, до реки Покачи пять дней ходу вьючными оленями, считая на каждый день по 30 и по 40 верст, и что между Катыркою и Анадырем вытянулся далеко в море каменный нос, называемый Катырским, которого изголовь в том месте, где так именуемая Анадырская корга против Анадырского устья кончится, которое на 64°45' находится.
А всего расстояния от Петропавловской гавани до устья Анадыря считается по долготе к востоку 19°20', как морскою экспедициею примечено. [Берег морской от устья реки Камчатки до Уки по большей части горист и каменный, а оттуда почти до Олюторы пещаный и низменный, выключая некоторые холмы и носы, где места обыкновенно гористы.]
Что касается до морского берега, то оный от самого Чукотского носа, которого конец по примечанию морской экспедиции от Курильской лопатки в северо-восточной стороне на 67° широты, по большей части горист, особливо же в тех местах, где носы вытянулись в море.
Глава 7. О реках, впадающих в восточное море от устья Авачи на юг до Курильской Лопатки, а от Курильской Лопатки в Пенжинское море до Тигиля и до Пустой реки
От устья реки Авачи до самой Лопатки нет никаких знатных речек, потому что хребет, которым Камчатка разделяется, прилег там к самому Восточному морю, чего ради и берега на помянутом расстоянии крутые, каменные, и одними токмо мысами и заливами изобильные, где судам можно иметь отстой токмо по нужде. Близ Авачинской губы есть небольшой каменный островок, Вилючинским называемый.
Что касается до заливов, то из них две губы[77] больше других и надежнее, а именно Ашачинская и Жировая; Ашачинская находится в одной широте с рекою Опалою, о которой ниже сего будет упомянуто, а Жировая между Ашачинскою и Курильскою лопаткою почти на половине расстояния.
В Ашачинскую течет Ашача речка из-под горы того ж имени. Сверх того, есть еще две речки, которые в Восточное море впадают: первая называется Пакиусы, а другая Гаврилова. От Курильской лопатки до Гавриловой речки 28 верст, а от Гавриловой до Пакиусы только две версты.
Курильская лопатка, а по-курильски Капуры, есть самый южный конец Камчатского мыса, разделяющего Восточной океан от Пенжинского моря, звание получила от того, что видом походит на человечью лопатку.
Стеллер, который сам был на Лопатке, пишет, что оное место от поверхности моря не выше десяти сажен, что оттого подвержено оно великим наводнениям и что на 20 верст оттуда нет никакого жилища, кроме того, что иногда по нескольку человек зимуют для ловли лисиц и песцов, но когда понесет туда лед с бобрами, то курильцы, которые привальным льдом всегда берегом ходят, в великом множестве туда собираются.
На три версты от самой Лопатки нет там никакого произрастающего[78], кроме моху, нет ни рек, ни ручьев, но токмо несколько озер и луж. Она состоит из двух слоев, из которых нижний - каменный, верхний - тундристый. От многократных наводнений поверхность ее холмистою сделалась.
От Лопатки, следуя по западному берегу к северу, первая речка, по описанию Стеллерову, что течет в Пенжинское море, - Утатумпит - выпала из-под одной горы с текущею в Восточное море Гавриловою речкою, а по собранным мною известиям, между Курильскою лопаткою и Утатумпитом есть еще семь маленьких речек, которые от Лопатки в следующем порядке находятся: 1) Тупитпит, 2) Пукаян, 3) Мойпу, 4) Чипутпит, 5) Урипушпу, 6) Кожоуч, 7) Мойпит.
Верстах в 2 от Утатумпита течет в море Тапкупшун-речка, над которою стоит Кочейский острожек, а оттуда в 3 верстах Питпуй, которая течет из немалого озера, разделенного от моря одною высокою горою. Россияне называют объявленную реку Камбалиною, потому что в устье ее много рыбы камбалы, тем же именем и озеро, из которого она выпала, и гору, которая стоит между ними и морем, но по-курильски зовется она Мутепкуп.
Над Камбалинским озером построен курильский острожек, Камбалинским же называемый. Ширина Камчатского мыса в сем месте не больше тридцати верст, и до гор, к востоку оттуда лежащих, которые составляют берег Восточного моря, с устья реки весьма близко кажется.
От Курильской лопатки до Камбалиной намерено 27, а Стеллер почитает около 35 верст.
От Камбалиной в версте течет речка Чиуспит, от ней верстах в 3 Изиаумпит, а оттуда в трех же верстах Чуйчумпит, над которою стоит острог Темты курильца.
В 36 1⁄2 верстах от Камбалиной, а в 29 1⁄2 от Темтина острожка впала в море знатная река Игдыг, которая по-российски Озерною называется, для того что течет из славного Курильского озера[79], которое от устья ее в 35 верстах[80].
Помянутое озеро, по-курильски Ксуай именуемое, находится между горами, из трех хребтов состоящих, из которых первый от Камбалиной горы к востоку простирается и называется Чумит; другой составляет западный морской берег и называется Парамитут; а третий, который лежит в юго-восточной стороне и составляет берег Восточного моря и через который переходят на океан, называется Гиапаач. [В Курильское озеро, которое в длину верст на 12, а в ширину верст на 6 простирается, текут следующие речки, а именно: Кирюжик, Акачик, Петпомой, Кутадама, Вачхом, Катком, Тадму, Гычий-кыг и Поломой - токмо все малые.]
От Курильского озера на океан к Аваче прямо не больше 19 миль перехода, токмо дорога оная трудна безмерно, ибо надобно перейти чрез одиннадцать высоких гор, в том числе есть и такие крутые, что с них не иначе как на ремнях спуститься можно.
В озеро Ксуай, или Курильское, впадают следующие речки: 1) Ячкуумпит, которой устье от вершины Озерной реки в южной стороне, а начало из гор в близости. 2) Гилигисгуа, которая южнее объявленной течет в озеро. У сей речки стаивал некогда острожек одного с нею имени. Между объявленными речками есть белый камень, Итерпине называемый. 3) Питпу, которая по северную сторону верхнего устья Озерной реки первая течет в озеро.
Маленькие истоки, которые кругом в озеро впадают, суть нижеследующие, а именно: Анимин, Мипуспин, Сиауш, от которого нос выдался в озеро, а на нем курильский острог построен. Ломда, Гагича, Гутамачикаш губа позади Ломды, Крувипит, речка в которой водится белая рыба, Кир и Пит-река. Позади Канака, тойонова острога, протягается в озеро последний нос Туюмен; оттуда, следуя к югу, находятся речки Кутатумуй. Уачумкумпит, Каткумуй, Татейюми, Гичиргига, Урумуй; но Озерную реку, которая между столь многими впадающими в озеро реками одна выходит из него в море, курильцы других островов называют Питзам.
Около озера стоят следующие знатные горы: самая высокая, как хлебный скирд, напротив Камака, называется Уйнигуя-казач. Гора в юго-восточной стороне, чрез которую к океану ходят, Гииапоакч, то есть "ушастый камень", понеже по обеим ее сторонам камни торчат, как уши; Тайчурум называется гора, чрез которую от Темты ходят к озеру; Чааухчь, то есть "красный камень", - гора при устье к югу.
Сверх того, пишет господин Стеллер, что в проезде от Явиной к Озерной реке видел он пред собою две горы, из которых одна стоит по сю, а другая по ту сторону оные, и обе курятся из давних лет, а в другом место объявляет, что горы стоят по левую сторону реки, но как оные называются и в числе ли объявленных находятся или вне числа, про то неизвестно. Я до Озерной реки в 1738 году хотя и доезжал, однако мне оных гор не случилось видеть, одне только примечены мною горячие ключи, которые по ней в двух местах.
Помянутые горячие ключи текут верстах в 20 от ее устья, одни в реку Паужу, а другие в самую Озерную реку, обе с южной ее стороны.
Он же пишет, что в 9 верстах от вершины Озерной реки, а по которую ее сторону - неизвестно, стоит беловатая утесная гора, которая не иначе кажется как челноки, поставленные перпендикулярно, чего ради казаки называют оный батовым камнем[81], а тамошние язычники рассказывают, что бог и творец Камчатки Кутх пред своим отъездом жил там несколько времени, в сих каменных челноках, или батах, по морю и озеру ездил для промысла рыбы, а по выходу оттуда поставил челноки на объявленном камне, и для того оные в таком почтении от них содержатся, что и близко подходить к ним опасаются.
В 15 верстах от Озерной следует Ишхачан-речка, а над нею жилье курильца Аручки, под которым впала в Ишхачан с южной стороны Аанган-речка, которая течение имеет неподалеку от моря.
В 10 верстах от аручкина жилья над малою речкою Канхангач, которая пала в помянутую Аанган-речку с восточной стороны, есть жилье курильца Кожогчи.
Ишхачан-речка называется просто Явиною, которое имя происходит от непорченого Аанган.
В 17 верстах от Ишхачана течет речка Кылхта, а по-казачьи Кошогочик, над которою верстах в 10 от устья живет курилец Конпак.
От Кылхту в 16 верстах следует знатная река Апанач, которая пределом Курильской землицы почитается. Она течет из-по горы, Опальскою сопкою называемой, которая как вышиною, та и славою превосходит все горы, находящиеся при Пенжинском море, особливо же, что мореплавателям будучи видна с обоих морей, служит вместо маяком, а расстояния до ней от моря с 85 верст.
Стеллер пишет, что камчадалы содержат помянутую гору в великом почтении и рассказывают об ней ужасные вещи, чего ради не токмо наверх ее, но и к подножию ходить опасаются: для того-де, что там много живет духов-гамулов. Сие самое причиною есть, что там великое множество изрядных соболей и лисиц водится. Камчадалы ж сказывали ему, что на самом верху горы есть пространное озеро, а около него много китовых костей примечено, которых мясом питаются по их мнению, объявленные гамулы.
По Опале-реке живут камчадалы в двух местах, а именно недалеко от ее вершин и на половине между устьем и вершиною.
Посторонних речек течет в оную реку немало, из которых, однако ж, нет знатных, кроме Нынгучу, которая впала в оную с юго-восточной стороны близ ее устья. Нынгучу-река величиною не меньше Опалы и вершинами вышла из дальних мест.
Казаки прозвали ее Голыгиной, потому что во время первого в те места российского похода пропал там безвестно казак Голыгин. У вершин вышеописанной реки, по объявлению Стеллерову, стоят две знатные горы, одна Отгазан, что значит на их языке "лес валить": ибо предки их много лесу на ней рубили; а другая Саану, "питательная", понеже предки их много лавливали там дичи.
Вверх по реке Нынгучу от устья верстах в 14 есть отрожек, называемый Ку-уюхчен.
От устья реки Опалы до Большой реки нет ни одной речки, текущей в море, а расстояния от Опалы до помянутой реки 85 верст.
Что касается до состояния берега, то оный от Лопатки почти до Камбалиной ровен, от Камбалиной до Озерной весьма горист и крут, так что в тех местах подле моря не можно ездить. От Озерной до Опалы горист же, но гораздо отложе, ибо горы оные к морю холмами простираются, от Опалы до Большой реки столь ровен, что нигде подле моря ни малого холмика не видно.
От устья Большой реки, следуя к северу, первою почесть можно Уут-речку, которая от россиян называется Уткою. Она течет из Станового хребта, а до устья ее от Большой реки 23 версты с половиною. Между объявленными реками на половине почти расстояния впала в море маленькая речка, которая от некоторых Иитту, или Витугою, именуется. При речке Уут от устья ее верстах в 14 есть камчатский острожек Усаул.
В 42 1⁄2 верстах от Уут течет в море Хчу-кыг, а по-российски Кыкчик, которая и больше прежней, и изобильнее рыбою, чего ради и построены при ней три камчатских острожка. 1) Чаапынган - верстах в 14 от моря[82], 2) Кыгынумт - верстах в 3 выше прежнего, 3) Чачамжу - верстах в 8 от Кыгынумта.
Главный из объявленных острожков - Чаапынган, а прочие под ведением его состоят. Хчу-кыг, дошед до моря верст с 10, течет подле оного в северную сторону, что почти всем рекам сего берега, где он не каменный, но песчаный, свойственно.
Между речкою Уут и сею рекою находятся две малые речки, Кунган и Муухин, которые бегут из болот, а не из Станового хребта, как все знатные реки и речки. От Уута до Кунгана верст с 11, а от Кунгана до Муухина около 17 верст.
От устья Хчу-кыга в 6 верстах течет в море небольшая речка Учхыл, а от нее в равном расстоянии Окшуш, потом знатная речка Нымта (Немтик), которая выпала из Станового хребта. Верстах в 15 от моря есть над нею камчатский острожек, Сушажучь называемый[83].
В 22 верстах от Нымты следует знатная ж речка Игдых, то есть "княженишная", которая от казаков неведомо для какой причины Колом именуется, и над нею в равном от устья расстоянии есть камчатский острожек Маякына[84].
От Игдыха верстах в 16 течет небольшая речка Кайкат, а оттуда в 5 верстах Шаикту, от Шаикту в 3 верстах Тыжмауч, а от нее верстах в 10 Енуж, которая не в море устьем пала, как прочие, но в губу внутреннюю Чканыгыч, которая залегла от устья Гыга-реки, где впала в оную с юго-восточной стороны знатная речка Уду, или Куменжина. Гыг-река прозвана от казаков Воровскою, для того что камчадалы, которые при той реке имеют жилища, весьма часто бунтовали и лестью побивали ясачных сборщиков.
От Енужа до устья Гыга около 16 верст. Губа Чканыгыч, о которой выше упомянуто, в северную сторону простирается от устья Гыга верст на 20. Ширина ее от ста сажен до полуверсты, а расстояние от моря от 50 до 100 сажен.
При реке Гыг от устья верстах в 20 есть камчатский острожек одного имени с рекою[85].
От устья Гыга верстах в 8 течет Кожаглю-речка, от ней в 3 верстах Ентога, а от Ентоги верстах в 4 Кыстоинач - все маленькие речки, которые вершинами неподалеку из болот вышли, а устьем пали в помянутую внутреннюю губу Чканыгыч.
В 9 верстах от Костоинача следует знатная речка Кыгажчу, которая от казаков называется Брюмкиной - по камчадалу того имени, который над нею имел жительство. Сия река потому особливо достойна примечания, что от ней начинается присуд Верхнего Камчатского острога на Пенжинском море, а вышеупомянутые места все принадлежат к Большерецкому.
От Кыгажчу в 13 верстах пала в море немалая речка Нуккую (Компакова), над которою есть камчатский острожек, Шкуажч называемый[86]. По сей реке есть зимняя дорога на реку Камчатку, токмо оною не многие ездят.
В 36 верстах от Нуккую течет речка Тылуса (Крутогорова), над которою стоит камчатский острожек Тахлаатынум[87]; а не доезжая до ней верст за 11, пала в море небольшая речка Кшуа, которая вершинами из болот вышла.
В 24 верстах от Тылусы следует Шеагач - знатная речка, которая просто Оглукоминою именуется и течет из Станового хребта, из-под горы Схануган, то есть "поршень". Сия речка пала устьем в одну внутренную губу с помянутою Тылусу.
Вверху от ее устья верстах в 30 находится камчатский острожек Такаут[88], в котором проезжающие на Камчатку к переезду за хребет обыкновенно приготовляются, ибо по сей речке обыкновенная туда дорога, а ездят вверх по ней до вершины, от вершины, переехав Становой хребет, опускаются на вершины впадающей в Камчатку реки Кыргена, от Кыргена вверх по Камчатке до Верхнего Камчатского острога, а расстояния от острожка Такаута до Станового хребта пустым местом 110 верст, а от хребта до Верхнего Камчатского острога 65 верст.
Вышеописанная дорога весьма трудна и опасна: ибо она лежит большей частью по реке, которая ради ключей и быстрины во многих местах не мерзнет, и для того инде должно лепиться по малым закраинам с великим опасением, ибо ежели лед подломится, то нет никакого спасенья, на берег негде выбиться, потому что в таких местах обыкновенно бывают над рекою утесы, а где утесы перемежаются, там река вся замерзает, и так быстриною реки подбивает под лед.
С вершин реки хребет переезжать не всегда можно, но надлежит ожидать тихой и ясной погоды, в противном случае не токмо дороги найти нельзя, но почти необходимо должно низвергнуться в такие пропасти, откуда невозможно выбиться, чего ради иногда стоят под хребтом дней по 10 или больше. За способное к переезду время почитается, когда наверху хребта никаких облаков не видно, ибо и самые малые облачка почитаются знаком ужасной вьюги на хребте.
На хребет подняться и с него спуститься требуется целый зимний день. Большая опасность переходить чрез самый верх, который тамошние казаки называют гребнем.
Оный простирается сажен на 30 наподобие судна, обороченного верх дном: и понеже то место на обе стороны покато, то по острию и в тихую погоду с трудом переходят, особливо же что там снег не держится, но всегда бывает гололед, чего ради камчадалы для безопаснейшего переходу чрез оное место имеют под своими лапками[89] по два шипа, что, однако ж, не много пользует, когда ветер нечаянно там застигает: ибо часто их сносит на которую-нибудь сторону, что по малой мере с повреждением членов, а нередко и с потерянием живота случается.
Есть же при подъеме и спуске немало опасности и от того, чтоб снегом не задавило, ибо падь, по которой лежит дорога, весьма узка и простирается между высокими и почти перпендикулярно стоящими горами, с которых снег катится слоями и от самого легкого движения. Но сия опасность везде неизбежна, где путь узкими и глубокими долинами.
При подъеме за хребет должно все пешком идти, ибо собаки едва и с легкою кладью поднимаются. Напротив того, при спуске оставляется в санях токмо одна собака, а прочие отпрягаются, для того что всех их при том случае никак невозможно управить, а чтоб сани не были катки и на собаку не набегали, то подвязываются под полозья ременные кольца.
Но хотя сей переезд за хребет и труден, однако понеже тем местом обыкновенная на Камчатку дорога, то можно думать, что переезды с моря на море по другим рекам еще труднее и опаснее.
От речки Шеагача в 34 верстах следует река Ича, которая вышла из-под Станового хребта и впала во внутрениую губу, называемую Чканич, которая вдоль по берегу верст на 5 к северу простирается. Верстах в 20 от устья есть над нею камчатский острожек Оаут[90].
Петаай, которая от казаков Сопочною называется, течет из-под высокой горы Ахлан, то есть "вытертый", а расстояния от Ичи до ней 32 версты и 300 сажен. Камчатский острожек, который верстах в 40 от устья над нею построен, именуется Сигикан[91].
От Петаая в 50 верстах следуют Морошечная, потом Белоголовая и Тулаган, которая от казаков Хариюзовою называется. От Морошечной до Белоголовой 29, а от Белоголовой до Тулагана 26 верст. По всем объявленным рекам есть дорога на реку Камчатку, однако ж по оным кроме дальней нужды не ездят.
На Морошечной и Белоголовой верстах в 40 от устья есть по камчатскому острожку, на первой Адагут[92], а на другой Мильхия[93]. На реке Тулагане, которая прочих знатнее и больше, в трех местах такие ж острожки находятся: 1) Сасхалык, или Киврин, верстах в 30 от устья, 2) которому имени не показано, в 26 верстах от первого, 3) Гунтын-Макайлон[94], в 26 же верстах от второго. Сей острог по тойону Брюмке называется и Брюмкиным.
От Тулагана верстах в 16 течет Кавран-река, над которою в 7 верстах от устья есть острожек, Кавран же называемый.
От Каврана до Окола-ваема, которая от Каврана в 44 верстах, есть семь малых речек: 1) Лильгульч, от Каврана в 5 верстах, 2) Гаван, от Лильгульча в 2 верстах, 3) Челюмечь, от Гавана в версте, 4) Тыныухлину, от Челюмечя верстах в 5, 5) Галинг, от четвертой верстах в 3, 6) Каюачу-ваем, от Галинга верстах в 6, 7) Атлю-ваем, до которой версты с 3 от Каюачу.
Над рекою Окола-ваем, или просто Угколокою, бывало прежде сего камчатское поселение, токмо оное ныне опустело. Сия река знатна наипаче потому, что недалеко от устья ее вытянулся в море верст на 30 Ксыбилгин, а по-российски Утколоцкий нос, который в ширину верст на 20 простирается. С южной стороны его пала в море Куачмину, а с северной - Нутеельхаи-речка, от которой до Тигиля реки верст с 50 почитается.
Недалеко от устья Окола-ваема есть близ морского берега небольшой, но высокой каменный островок, на котором в 1741 году осажены были тамошние коряки, которые побили российских людей 7 человек, в том числе одного матроса команды капитана-командора господина Беринга, который отправлен был в те места подводами.
От реки Тигиля к северу первая течет в море река Ветлюн, которую казаки Оманиною прозвали по имени знатного некоего коряка Оманины, который живал там в прежние годы, а расстояния до ней от устья Тигиля 19 верст. От устья ее верстах в 4 над ручьем Кытыншона есть корякский острожек Гуйчуген, а не доезжая версты три до Оманины жилье коряка Тынгену.
Верстах в 40 от Ветлюна следует немалая речка Вучког, в которую близ устья пала с юго-восточной стороны Катхана-речка, а оттуда в 36 верстах знатная река Ваем-палка, над которою стоит Минякуна острожек[95], обведенный земляным валом, который, однако ж, весь развалился и почти совсем опустел, ибо коряки сего острожка по разным местам поселились.
В 35 верстах от Ваем-палки течет знатная ж река Кактану-ваем. У устья ее с северной стороны вытянулся в море версты на 2 каменный мыс, а верстах в 3 выше оного на северном ее берегу стоит Гырачан острожек[96].
Между помянутыми реками текут в море две небольшие речки Урги-ваем и Тагытгеген, первая не доезжая до Кактаны верст 15, а другая верстах в 6 от первой.
В 33 верстах от Кактаны течет славная река Качеит-ваем, которая течет из находящегося на Становом хребте озера длиною от S к N 20, а шириною 17 верст. Верстах в 5 ниже озера есть на ней великий порог, называемый Пилялян, по которому казаки и всю реку Палланом вместо Пиляляна прозвали.
Коряки живут по объявленной реке в трех местах: 1) немного повыше порога в Аннаковом острожке, который от казаков Верхним Палланским именуется, 2) в Ангавите, или Среднем, 3) в Онотойнеране, или Нижнем Палланском острожке. От устья Качеит-ваема до Нижнего острожка верст с 5, а от Нижнего до Среднего верст с 15 расстояния. Средний острожек стоит на месте от натуры крепком, ибо оное и высоко, и весьма круто, и всход имеет с одной стороны, по которому не больше как трем человекам в ряд идти можно.
От Нижнего Палланского острожка в полутрети версты к устью Качеит-ваема на южном ее берегу бывал на высоком же и крутом яру корякский острожек Енметаинг ("утесный"), в котором убит служивый Иван Харитонов со знатным числом казаков, бывших в его команде, о чем в последней части будет упомянуто.
Между Качеит-ваем и Кактаною пали в море две небольшие речки - Камму и Чичхату: первая от Кактаны в 2 верстах, а другая от первой верстах в 14. Близ устья Чичхату есть острожек, который коряки Каменгагин, а казаки Пятибратним называют.
От Качеит-ваема и 44 верстах следует река Кинкиля, над которою есть и острожек того ж имени; а от Кинкили в 20 верстах река Уемлян, которая от казаков Лесною называется. Сия река вершинами сошлась с рекою Карагою, как уже выше объявлено, чего ради по ней и дорога есть на Восточное море, а переезду с устья ее до устья Караги верст с полтораста, по моему счислению, ибо я оное расстояние посредственною ездою переехал невступно[97] в три дня.
Не доезжая 32 версты до Уемляна пала в море Тогатуг-речка. По реке Уемляну живет токмо один коряк Неча.
От Уемляна до реки Подкагина, до которой положено от геодезистов 126 верст расстояния, текут, по объявлению коряков, одиннадцать речек: 1) Иовва-ваем (Гагарья), от Уемляна в 7 верстах, 2) Калкат, от Иоввы верстах в 12, 3) Теуг-ваем, от Калката верстах в 10, 4) Хай-кактылян, от Теуга верстах в 12, 5) Маинга-кактылян, от четвертой в 7 верстах, 6) Гылтен, от пятой верстах в 10, 7) Кетенине, от Гылтена верстах в 6, 8) Тинтигин, которая, по объявлению коряков, не меньше Уемляна, от Кетенине верстах в 12, 9) Каменгельчан, от Тинтигина в версте, 10) Палга-ваем, от Каменгельчана в версте ж, 11) Кетаулгин, до которой верст с 15 от Палги считается.
Подкагин-река (Подкагирная) последнею почитается, на которой живут коряки ведения камчатских острогов; ибо на реке Пустой, которая от Подкагина в 77 1⁄2 верстах и которую я пределом полагал западного камчатского берега, коряки живут токмо в такое время, когда учинят какую-нибудь противность или убийство, защищаясь дальностию расстояния вместо крепости от достойной казни или истязания: чему пример был и в начале 1741 года, ибо они побили тогда несколько человек российских купцов, которые ехали из Анадырска на Камчатку с товарами, и, разграбя имение их, сошли на реку Пустую, оставя настоящие свои жилища при Подкагине.
Что касается до состояния берега от устья Большой до Пустой реки, то оный до Шеагача низок и мягок, так что суда часто выбрасываемы были в тех местах на берег без сильного повреждения, от Шеагача берег становится гористее, однако не каменный, а от Тулагана или Хариюзовой реки следует гористый, каменный и из-за находящихся местами кекуров мореходам небезопасный.
Глава 8. Реках, текущих в пенжинское море от пустой до реки пенжины и оттуда до Охотского острога и до реки Амура
Известия, которые ныне о береге Пенжинского моря с Лесной до Пенжины и до Охотска находятся, хотя прежних и обстоятельнее, для того что с 1741 года учреждена там проезжая дорога на Камчатку и почтовые станы в пристойных местах расставлены, но, касательно точности расстояний, немного имеют пред прежними преимущества: для того что нигде по тамошнему берегу ни обсервации, ни меры верстам не было, да и ожидать того нельзя до тех пор, пока живущие по сю сторону Пенжины дикие коряки, которые по многим убийствам и сильному сопротивлению немалым российским партиям весьма опасны, не будут приведены в совершенное покорение: ибо в противном случае, хотя они временами покажутся и мирными, однако из того никогда безопасности заключать не должно, но надлежит в проезде больше об опасности жизни, нежели о мере верст, которая столь варварскому народу может еще быть и причиною какого-нибудь подозрения, прилагать старание.
От Пустой реки первая знатная река Таловка, которой устье полагается на картах невступно на 60 градусах, однако ж оному, если учесть, что геодезистами намерено от Тигиля до объявленной реки более семисот верст, а Тигиль с Камчаткою текут на 56°, гораздо ближе к полюсу быть должно. Между Пустою и Таловкою есть три речки - Некан, Мемеча и Голая: до Некана от Пустой реки два дня, от Некана до Мемечи и от Мемечи до Голой по одному дню ходу.
Верстах в 50 от Таловки следует река Пенжина, которая особливо потому достойна примечания, что Пенжинское море от ней получило название. Некоторые пишут, что она вершинами сошлась с рекою Маином, которая течет в Анадырь с правой стороны, однако другие с большим основанием утверждают, что вершины ее прилегли к покатям Колымы-реки.
Устье ее хотя и далеко от Култука губы в западном берегу оной полагается, однако оно по многим достоверным известиям в самый култук ее вливается. В 30 верстах от моря построен ныне острожек, который по впадающей в Пенжину с правой стороны реке Аклану Акланским называется, где некоторые российские казаки живут, как для отправления почты, так и для приведения в подданство неясачных коряков.
Первое зимовье поставлено там было в 1787 году, в которое чрез несколько времени повсягодно служивые посылались ясачным сбором, но после того доныне оставлено было за отдалением впусте. Сие место исстари знатно, особливо же что там побита немалая партия казаков с двумя комиссарами, которые с ясачною казною, собранною на Камчатке, в Анадырский острог ехали, как о том в своем месте объявлено будет.
От реки Таловки до устья Пенжины морской берег к NW простирается, а оттуда к SW обращается.
В четырех днях ходу от реки Пенжины следует Егача, или Арача, оттуда в двух днях ходу Паре́нь-река, которая вершинами сошлась с Акланом-рекою, от Пареня в 6 днях ходу Чондон, а потом Ижиги-река[98]. Между Чондоном и Паренем есть Тайноский мыс, который столь далеко в море простирается, что с изголови его можно видеть камчатский берег. На сем мысу живет множество сидячих коряков, которые поныне ясака не платят.
В двух днях пешего ходу от речки Ижиги пала в море небольшая речка Тойносова, над которою стоит корякский острожек, Тайноским по ней называемый.
От объявленной речки один день ходу до речки Наеху, от Наеху два дня до Таватамы, от Таватамы один день до Виллиги, а от Виллиги до мыса Каналена день езды. Между Виллигою и помянутым мысом есть прилук, именуемый Келиги, вкруг которого ходу половина дня.
В полуторах днях расстояния следует мыс Левуч, а залив между им и объявленным мысом называется Кананига.
От Левуча полдня ходу до Туманы, а от Туманы день до Мезезепаны, между которыми находятся два мыса - Ябугун и Иопана. От Мезезепаны половина дня ходу до речки Гедивагои, а от ней столько же расстояния до Гугули, близ которой есть мыс, где находится красная краска.
От Гугули день ходу до Гелвигеи, от Гелвигеи половина дня до Тактамы, а от Тактамы день езды на собаках или на байдаре морем до Макачи. Между сею последнею речкою и Тактамою есть мыс Еннеткин и губа Иреть, в которую пала речка того ж имени. Отсюда до нижеписанного Ямского острога прямою дорогою переезжают на собаках в один день.
Потом днях в двух езды следует знатная река Яма, текущая с запада из-под горы Енолкан, то есть "бабушка", которая пала в немалую губу, называемую Кинмаанка.
На сей реке в недальнем от устья ее расстоянии построен в 1739 году российский острог в округ[99] 70 сажен, строений в нем часовня, ясачная изба и четыре казармы, а жителей в нем 6 человек охотских служивых. Немного пониже острога на острове [Улинатки] имеют свои жилища ямские сидячие коряки, которые подсудны объявленному острогу.
В объявленную ж губу пали три маленькие речки - Уктоя, Зозая и Атаузем. Внутри губы есть небольшой островок, которому имени не показано, а устье ее, где с морем соединяется, шириною около 30 сажен и лежит против SO.
От устья Ямской губы начинается кошка Чингичу и продолжается до мыса Кайтевана, а сколько до него расстояния, того не объявлено, однако можно думать, что более 10 верст не будет, потому что как вышеобъявленные, так и следующие мысы гористого сего берега в недальнем между собою расстоянии.
От мыса Кайтевана с небольшим половина дня езды до другого мыса, Япона. Губа между ними включаемая, называется Епичичика, в которую пали две речки - Гиттигилан и Капкичу: первая близ мыса Кайтевана, а другая близ Япона. При устье речки Гиттигилана бывает рыбная ловля.
За мысом Японом в одном дне езды следует мыс Чеяна, а между ним и Японом немалое число уловов и пучин находится, которые по-тамошнему называются Талики. Большие уловы объявляются между Чеяною и следующим великим мысом, Пенеткиным, до которого от Япона езды половина дня.
После объявленного мыса следуют пять небольших речек - Веввоя, Миттевоя, Белеткин, Коете и Тимелик, из которых первая близ мыса пала в море, от нее до другой езды половина дня, от другой до третьей столько же, от третьей до четвертой - день, а от четвертой до пятой - половина дня.
Потом следует речка Ленкиол, которая пала в небольшую губу Кеметанг, а за нею ручей Бабушкин, который течет из-под горы Енолкан. От речки Тимелика до Ленкиола почитают два дня, а оттуда до Бабушкина ручья день езды.
От Бабушкина ручья в полутрети версты течет в море Бутигивай-речка, за нею в близости мыс Опокоч, а за мысом небольшая губа Ленгельваль, где летом живут так называемые средние коряки.
Ленгельваль губа кончится мысом Кугман, до которого от Опокоча не более трех верст. Оттуда до зимнего жилища средних коряков, которое находится при губе Янгвииочун, около трех же верст.
Верстах в 6 от средних коряков есть губа Уйван, в которую пал небольшой ручей, и которая потому достойна примечания, что при устье ручья бывает обыкновенно тюленья ловля.
От устья помянутого ручья верстах в 10 следует речка Биллингенно, верстах в 18 Аукинега, от ней в верстах 15 Евлунган, а потом знатная речка Асиглан, а по-корякски Уегина-ваем, до которой от Евлунгана с 15 верст.
Недалеко от устья Асиглана находится зимнее жилище средних коряков, которые состоят под ведением князца Теллика.
Верстах в 14 от Асиглана пала в море Нукчан-речка, которая течет с северо-западной стороны и по двум причинам достойна примечания: 1) что по ней кроме другого изрядного леса растет весьма толстый топольник, из которого тамошние коряки байдары свои делают, 2) что хребет Нукчанунин, из которого она выпала и который от устья ее верстах в 30, есть границею между коряками и тунгусами, или ламутками.
От Нукчана до реки Олы, которая от ней верстах в 70 полагается, нет никаких знатных рек. Ола-река пала в малую губу, которая Ольским култуком называется. Верстах в 6 от объявленной реки есть мыс Колдерентин, где сбирается каменное масло[100].
Верстах в 5 от реченного мыса пала в море Конгелиен, а от нее в равном расстоянии Даринла-речка, потом верстах в 75 следует речка Отакич, а от нее в 7 верстах Чебу, против устья которой почти прямо недалеко от берега находится Чалун, или Арманский остров. Верстах в 4 далее устья ее есть урочище Ларгабем, где коряки тюленей промышляют.
От урочища Ларгабем верстах в 15 находится первое устье реки Алмана, а оттуда верстах в 10 второе, и последнее. Оная река обоими устьями пала во внутреннюю немалую губу, называемую Алманскою, которой устье, где с морем соединяется, будет на половине между речными устьями: ширина его до 25 сажен, а глубина до 5 футов. Посреди губы есть немалый остров, Телидек именуемый, где ламутки имеют летнее свое жилище, а зимние их юрты построены над губою немного далее первого устья реки Алмана.
В 36 верстах от последнего устья реки Алмана течет река Ена, она ж и Задавлена, а от ней в 4 верстах Тауй-река, которая по-ламутски Кутана-Амар называется и пала в немалую губу Омохтон многими устьями, из которых знатнейшие протоки Амунка, Горбей и Кутана. От Амунки до Горбея 16, а от Горбея до Кутаны, или Обжорной, только две версты.
Между устьями реченных проток находятся в разных местах летние ламутские жилища, а зимнее их жилище верстах в 9 от Кутаны, около горы Азедериттина. По левую сторону Тауя-реки над Амункою протокою стоит Тауйский острог, в котором строений часовня, комиссарский двор, 7 дворов, в которых живут служивые, да изба, в которой аманаты ламутские держатся. Начало сего острога, который прежде зимовьем назывался, от 1717 года. От Амунки до Ены расстояния токмо одна верста.
Морской берег от Пареня почти до самого Алмана каменист и горист, а оттуда до Тауя мягок и низок.
Верстах в 15 от Кутаны протоки вытянулся в море Тонгорский мыс, где верхний култук вышеописанной губы Омохтона.
От Тонгорского мыса в 24 верстах течет небольшая речка Бой-геббу, от нее в 10 верстах Авлемон, от Авлемона в версте Амтулала, от Амтулалы в версте ж Улкан, от Улкана в равном расстоянии Олкотан, которые все пали в Матиклей губу.
За ними следует Бодлие-речка, потом Амдиттал, Амкор, Ачатла и Волемка, между которыми по версте только расстояния. Недалеко от речки Волемки вытянулся в море мыс Урекчан, а от него верстах в полуторах Матил, а напоследок Амтиклей, или Матиклей-речка, имеет течение. От Матила до Матиклея, от которой помянутая губа имеет название, не больше двух верст, а от Матиклея до мыса Ламарау, где Матиклей губа кончится, 18 верст.
Отсюда до самой Ини-реки верст на полчетверти ста нет никаких примечания достойных речек. Иня-река, по-ламутски Инга-Амар, течет во внутреннюю губу, Усть-Инской называемую, над устьем которой построены зимовье и маяк для судов, чтоб оным, следуя с Камчатки в Охотск, узнать охотское устье: ибо суда по большей части около устья ее к земле приближаются. Есть же вверх по ней и ламутских жилищ немало.
От Ини следует река Ульбея, а потом Уйрекан-речка. От Ини до Улбеи верст около 18, а от ней до Уйрекана верст около 50. На устье Уйрекана построено зимовье, которое, однако ж, по большей части бывает пусто.
В версте от Уйрекана течет Мыткас, от Мыткаса верстах в 2 Бракани, а потом Богая, то есть "накипная речка", до которой от Бракани верст с 5 расстояния.
От Богая до реки Кухтуя, которая против Охотского острога в Охоту пала, находятся только две речки - Гербу и Очи: первая от Богая верстах в 9, последняя от первой верстах в четырех, а Кухтуй-река от Очи в 6 верстах. Сия немалая река течет из одного хребта с рекою Оролом, а до вершины ее около 200 верст почитается.
Она пала устьем в реку Охоту близ самого моря, недалеко от устья Бул-гинской протоки. При соединении их есть немалая губа, в которой морские суда становятся. Особливо важна помянутая река для Охотского порта по великому своему в лиственничном лесу и в другом удобном к строению судов изобилию, которого по реке Охоте не столько находится.
Охота-река имеет три устья, из которых одно Новым, другое Старым, а третье Булгинскою протокою называется. От Нового до Старого устья 2 версты 200 сажен, а от Старого до Булгинской протоки 1 верста и 300 сажен. В Новом устье вода бывает токмо в великое наводнение, однако и тогда судами входить в него нельзя.
Нынешний Охотск построен между Новым и Старым устьями, на самом почти морском берегу, а прежний, что ныне старым острогом называется, верстах в 6 от моря населен был. Сие место называется Охотским портом, а в просторечии Ламою, и имеет в своем правлении Камчатку[101] и берега Пенжинского моря по китайскую границу, чего ради и ясачные сборщики во все остроги тех мест оттуда посылаются, и сборная ясачная казна отовсюду прежде в Охотск привозится, а из Охотска по учинении оценки далее в Иркутск отправляется.
Прежде сего Охотск не имел пред другими острогами ни малого преимущества, но был бедным поселением и состоял под ведением Якутска, в знать приходить оный начал с тех пор, как морской ход на Камчатку проведан, а в нынешнее состояние приведен при господах командирах Скорнякове-Писареве и покойном графе Девиере.
Строением сие место превосходит все прочив остроги: ибо дома по большей части изрядны и в линию поставлены, особливо же казенные, в которых жили командиры Камчатской экспедиции. Церкви и крепости в бытность мою не было, однако вскоре хотели строить.
Что касается плодородия, хотя оное место столь же скудно, как и Камчатка, однако тамошние обыватели имеют пред камчадальскими великую выгоду во всем потребном к содержанию, как для того, что все привозные из Якутска товары покупают они половинного ценою, так особливо, что и хлеба с другими съестными припасами привозится к ним довольно, и скота немало повсягодно пригоняется.
Напротив чего на Камчатке нельзя достать свежего мяса, кроме дичины и оленьего, и то весьма редко, а хлеб у заживных людей токмо по праздникам употребляется. В рыбе сие место так же не много уступает Камчатке: ибо все роды рыб, каковы ловятся на Камчатке, и в Охоту заходят, выключая чавычу, которая с Камчатки туда привозится.
Главный почти недостаток сего места состоит в том, что нет в близости хороших скотных выгонов, чего ради тамошние жители скотом и поныне завесться не могут. Многажды отведано было содержать оный около Тауя, однако с превеликим убытком: ибо редкая скотина оставалась вживе.
Время покажет, не счастливее ли в том будут якуты, которые переведены из Якутска и поселены на впадающих в Охоту речках Мундукане, Джолоконе, Мете, Малчикане и на Булгине острове. Но и сей недостаток некоторым образом награждается оленями, которых там свободнее Камчатки от ламуток получить можно, однако их не столько на пищу, сколько для езды употребляют. Ездят же там и на собаках, токмо езда на них не так обыкновенна, как на Камчатке.
Перевозных судов в бытность мою там было четыре, а именно: "Фортуна", на которой я в 1737 году переехал на Большую реку и которую в то же время разбило, бот "Гавриил", который и в дальние морские вояжи несколько времени употреблен был, галиот "Охотск" и небольшое судно, которое на воду еще спущено не было. Обыкновенный перевоз морем бывал прежде по однажды в год, а именно осенью, когда ясачные сборщики из Охотска отправляются.
Перевозное судно зимовало всегда на Большой реке, а на другой год привозило сборщиков с ясачною казною, но ныне оный перевоз гораздо чаще бывает, особливо же когда нужда того требует. Морской путь от Охотска к Большой реке лежит прямо на SO, однако мореходы держатся больше SOZO, чтоб, не доезжая до устья Большой реки, к Камчатской земле приблизиться. А расстояния от устья до устья около 140 верст почитается.
От Охотского острога до реки Амура, которого вершины находятся в российском владении, текут в море следующие реки: первая река Урак, которой устье от устья Охоты в 24 верстах.
Сия река потому знатна, что ею на плоскодонных судах сплавливали до Охотска провиант для Камчатской экспедиции, чего ради от устья ее верстах в полутораста учреждено плодбище, которое по реке Уракским называется, где морские служители и охотские казаки ежегодно строили по несколько судов для объявленной сплавки провианта, а перевозили оный провиант от Юдомского креста до того места сухим путем на лошадях, на оленях и нартах.
Впрочем, сплавка оная бывает с немалым трудом, продолжением времени, убытком, а иногда и с уроном людей: ибо река весьма быстра, камениста и порожиста и не всегда довольно глубины имеет, но токмо в вешнее время или когда много дождей случается. А понеже прибылая вода сбывает скоро, то стараются всеми мерами не упустить ее, но по ней сплавить суда нагруженные, а в противном случае надлежит долго ожидать способного к тому времени.
Не было такого благополучного пути, в который бы несколько судов не осталось на камнях или бы не разбило на порогах при спуске, которые местами столь опасны, что токмо один сибирский солдат отваживался быть там лоцманом, за что дан ему и сержантский чин.
Быстрину реки можно представить по тому, что капитан Валтон от Уракского плодбища до устья Урака приплыл в 17 часов, в том числе имел он немало и остановок при спуске по порогам и помогая судам, которые становились на камни.
Верстах в 30 от Уракского плодбища вверх по реке Ураку на устье впадающей в оную с левой стороны Коршуновки-речки учреждена от Охотского порта застава, где всех проезжих осматривают, нет ли с кем водки, китайского табаку и других заповедных или неявленых товаров.
Урак-река пала в губу, называемую по ней Уракскою, которая вдоль по берега версты на две, а шириною сажен на 200 продолжается. В ту же губу от устья Урака верстах в полуторах течет небольшая речка Улуктур.
Верстах в 4 от Уракской губы следует небольшая речка Чилчикан, а нею верстах в 12 Тонгус, которые пали в Чилчиканскую губу. Оная губа чрез небольшой пролив имеет соединение с Тонором озером, которое длиною верст на 12 почитается.
От Тонора озера верстах в 8 течет в море речка Марикан, а от Марикана верстах в 2 Андис, которые пали в Мариканскую губу, длиною около 8 верст, а шириною токмо 100 сажен. Оттуда день ходу до знатной реки Ульи, которая пала в особливую губу, длиною верст 15, а шириною около полуверсты. На устье оной реки построен маяк, чтоб судам, с Камчатки приходящим, способнее узнавать охотское устье, когда их занесет в амурскую сторону.
Потом следуют Куниркан, Отингри, Горбукан, Турка, Мана, Альонгда, Кулукли и Итымич - небольшие речки, из которых до первой от Ульи два дня ходу, а между прочими по дню расстояния.
Столько же расстояния почитается от Итымича до Унчи, от Унчи до Ченгеиде, от Ченгеиде до Лентекана, оттуда до Кекры, Тальпы, Вангаи и Асанки-речки, от которой день ходу до камня Токтекиша, где весною тунгусы собираются.
От Токтекиша день же ходу до камня Симита, за которым в равном расстоянии следует Одианнама, или Одианская губа.
Верстах в 2 от губы находится Улкат камень, где весною кочую оленные тунгусы, а оттуда день ходу до речки Токти. За Токти пали в море Киккиркан, Нирумуле, Кокальни, Кемкера, Ейкан, Мукдизи и Нельва. От Токти до Киккиркана верст с 5 токмо почитается, между тремя следующими по дню ходу, а от Ейкана до Мукдизи и оттуда до Нельвы версты по две расстояния. Не доезжая версты три до речки Ейкана есть камень Мотокам, где, сказывают, морских котов ловят.
В половине дня ходу от Нельвы течет нарочитая река Улкан, от Улкана день ходу до знатной же реки Алдамы, столько ж до Малимы, от Малимы два дня ходу до Езиога, оттуда день ходу до Уя, от которой немалая Муруканская губа в равном почти расстоянии. В помянутую губу небольшая речка Мурукан пала.
За Муруканом в одном дне ходу течет знатная река Нангтар, где тунгусские рыбные промыслы, а от ней в 5 днях Мутинг, от Мутинга день ходу до Немой, от Немой полтрети дня до Мулгорикана, а от Мулгорикана до Медеи и до двух речек, которые одним именем Джолонг называются, по одному дню ходу, от последней речки Джолонга до немалой реки Кранга полтора дня, от Кранга до Чалгача и от Чалгача до реки Уди по полдня пешего ходу.
Удь-река вершинами сошлась с рассошинами Зейскими, а устье ее положено в Генеральной российской карте на 57 3⁄4 ° широты и более нежели в 162° долготы, однако в том, кажется, не без погрешности: ибо и Удский острог положен в той карте под 58° широты и 160° долготы, а по новым обсервациям усмотрено, что Удский острог находится на 55 1⁄2 ° широты и невступно на 153° долготы, чего ради без великой ошибки устье Уди реки с Удским острогом на одной параллели положить можно, то есть на 55 1⁄2 ° широты: ибо и по объявленной Генеральной карте между Удским острогом и устьем Уди-реки с небольшим четверть градуса показано.
В положении Охотска меньше ошибки: ибо оный в 162 почти градусах долготы означен, а по астрономическим обсервациям господина поручика Красильникова должно быть ему на 160°, что ж до широты касается, в том нет большого несходства.
Из вышеописанного видеть можно, что берег от Охотска до Амура, упоминая о разности долготы, несправедливо на карте положен, ибо по объявленным обсервациям Охотск гораздо далее лежит к востоку, нежели удское устье: чего ради морскому берегу должно не на юг, но в юго-западную почти сторону простираться.
Удский острог стоит на северном берегу Уди-реки от устья ее в семи днях ходу, а на каждый день можно положить по 10 или по 12 верст, что должно разуметь и о вышеобъявленном исчисленном днями расстоянии. Строений в нем церковь во имя Николая-чудотворца, ясачная изба, да 10 дворов обывательских. Сей острог состоит под ведением Якутским, откуда в оный и ясачные сборщики посылаются.
Тунгусов, которые платят ясак в помянутый острог, считается шесть родов: Лалигирский, Гойганский, Оддианский, Огинкагирский, Бутальский и Китигирский, а ясаку сбирается с них по 85 соболей и по 12 лисиц в год.
Прежде сего жили в объявленном остроге токмо служивые люди, но в 1735 году переведено туда на поселение десять семей пашенных крестьян, чтоб там завести пашню; однако слышно, что нет надежды, чтоб хлеб родился в тех местах, потому что земля там неудобна к пашне.
От устья Уди-реки вдоль по морскому берегу в 8 верстах в 200 саженях расстояния следует Уликан-речка, от Уликана в 2 верстах 350 саженях Соника, от Соники в 5 верстах Каламашин, от Каламашина в 2 верстах 150 саженях Авлая ручей, от Авлая в 2 верстах Тилла, от Тиллы в 10 вестах Тиллатикан, оттуда в 6 1⁄2 верстах Елгекан, а от Елгекана в 11 верстах 200 саженях знатная река Тором, по которой бывали славные соболиные промыслы.
В 15 верстах от Торома течет речка Агль, а от ней в 4 днях ходу Мамга, которая пала в немалую губу. В объявленной губе против самого мамгинского устья верстах в 10 от берега есть остров, Медвежьим называемый, который в длину верст на 10, а в ширину верст на 6 простирается. От устья помянутой речки вытянулся в море Мамгинский нос, а за носом течет Юю, или Ою-речка, до которой от Мамги почитается день ходу.
От объявленного мыса в восточной стороне лежит другой остров, Феклистовым именуемый, на котором прежде сего бывало зимовье промышленных людей. Оный остров длиною и шириною около 10 верст, а с мыса приезжают к нему лодками в один день.
С западной его стороны находится великая и глубокая губа, в которой водятся киты, тюлени и белуги. Впрочем, сей остров горист и лесист, и ведутся на нем лисицы и соболи, однако не такой доброты, как на Шантарском.
Шантарский остров гораздо больше Феклистова и лежит далее оного в море. Южный конец Феклистова острова закрывает северный конец у Шантара, так что издали кажутся оба одним островом. С конца на конец Шантара переезжают лодками в три дня с половиною, а поперек его пешие переходят в три же дня.
Посреди его простирается от севера к югу хребет, из которого текут как на восток, так и на запад небольшие речки, из которых знатнее других Анабарина, Якшина, Кабанова, Галба и Барин.
Устье Анабарской речки полагается прямо против устья нижеописанной реки Тугура, а прозвана она сим именем по некоему промышленному, которого зимовье там бывало.
Якшина речка от Анабариной в половине дня расстояния к северу, от которой, объехав изголовь Шантара и поворотя в другую его сторону к югу, следует Ромская губа длиною от 10 до 12 верст, а расстояния от Якшиной речки до помянутой губы верст с 20.
Кабанова речка от помянутой губы верстах в 15, а от ней верстах, например, в 8 к востоку следует губа длиною от 15 до 20 верст, в которую пали две небольшие речки, кои вершинами сошлися с Анабариной и Кабановой.
Против объявленной губы на восточной стороне недалеко от острова есть высокий камень, вкруг которого лодками день езды. А против его прямо и от него в виду лежит большой и низменный остров, называемый Голым, потому что на нем не растет лес.
От помянутой губы в половину дня переезжают до речки Галбы, а оттуда в столько ж времени до Таи, откуда верст с 7 почитается до речки Барина, от которой, объехав Шантарскую изголовь, переезжают до Анабариной речки в один день.
На объявленном острову не токмо лесу, но и разных зверей довольно, а особливо лисиц, соболей, горностаев, волков и медведей. Из птиц водятся там лебеди, утки и гуси, а из рыб ловят по губам малму, ленков, хариусов, камбалу и кунжу. Довольно же на нем и разных ягод.
От Шантарского острова в половине дня судового ходу к южной стороне находится остров, Худым Шантаром[102] называемый, который длиною и шириною верст около 12. Объявленное название дано ему для того, что на нем нет никакого леса; однако он не исстари таков был: ибо прежде сего и лесу на нем было довольно, и соболей лавливали немало; но как оный выгорел небрежением гиляков, которые огонь не потушив оставили, то остались токмо голые горы, а звери все перевелися.
С Худого Шантара в половину дня переезжают лодками на Беличий остров, который величиною ему подобен. Сей остров лесом весьма доволен, в нем немало зверей водится, особливо же белок, от чего получил он и название, а лежит оный относительно Худого Шантара к югу.
От Беличьего острова верстах в 6 на юго-восточной стороне есть небольшой островок, а от него же в южной стороне находится другой каменный островок, который столь высок, что его можно видеть от удского устья. С Беличьего острова переезжают на реченный островок в половину дня.
Между всеми помянутыми островами, начиная от Шантара, находится в проливах множество кекуров и подводных камней, для которых проезд теми местами весьма опасен.
От речки Ою, следуя по морскому берегу к реке Амуру, первая пала в море Манмачин-речка, до которой от Ою два дня ходу почитается; от Манмачина в половине дня Аймакан, а оттуда в двух днях знатная река Тугур[103], или Тухуру-бира, которая находится в китайском владении: ибо устье ее на китайских ландкартах полагается на 54°25' широты, а российское владение до 55° простирается.
Она пала в немалую губу, которая далеко вдалася в землю. Против устья ее недалеко от берега есть каменный островок Кебут-хада, или Каменная гора, называемый. От Тугура до Амура подле моря живут гиляки, подданные китайского хана.
В ту же губу пала речка Уле-бира, до которой от Тугура верст около 18 расстояния, а за нею в самый култук губы течет речка Гуеле-бира, которой устье на китайских картах на 53°51' положено.
От устья сей речки начинается Чейнеканский нос, который верст на 60 и более вытянулся в море, а ширина его от устья Гуеле-биры до устья Амура реки к SZW почти на целый градус; впрочем, помянутый нос почти везде равную ширину имеет, не выключая и самой изголови, кроме носов, которые от него уже выдались в море.
Изголовь его от одного конца до другого лежит с севера к югу. Северному ее краю на китайском языке названия не показано, а южный, который состоит из двух мысов, имеет два имени: крайний называется Лангада-офоро, а следующий Мянгада-офоро.
Верстах в 13 от сего мыса есть на море остров, который в длину верст на 40 простирается, а ширина его на средине верст 12. Сей остров фигуру имеет полумесяца, которого полая средина, против самой средины помянутого мыса, так что сумневаться не можно о бывшем некогда между ими соединении. Недалеко от южного конца объявленного острова есть небольшой отпрядыш, или каменный островок, Гуядзи-хида называемый.
От южного края Чейнеканского мыса, то есть от Лангада-офоро, берег его до самого амурского устья лежит в юго-западную сторону, на котором следующие знатные урочища.
Нингай-бира-речка от Ландаги-офоро верстах в 40, течет из хребта, называемого Цихик-Алан, который посредине Чейнеканского мыса к морю простирается. За устьем ее вытянулся в море немалый мыс, Дуланигада-офоро именуемый, а от него близ изголови выдался в море мыс Тяхун-офоро.
Верстах в 50 от речки Нингай-бира течет речка Кандаган-бира, которая вершинами сошлась с вершинами вышеописанной речки Гуеле-бира, а устьем пала между двумя мысами, из которых северо-западный называется Тянга, а юго-восточныой Фитуга.
Амур-река, или по-тамошнему Сахалин-ула, от Нингай-биры верстах в 15, пала по китайским картам на 52°50' северной широты в култук великого морского залива, который между Лангада-офоро и Рицига-офоро находится, а Рицига-офоро полагается в тех картах на 52°10' широты.
С Рицига-офоро самый ближайший переезд на великий и жилой остров[104], который с северо-восточной в юго-западную сторону около 4 1⁄2 ° простирается. Верхняя его изголовь на одной широте с рекою Уле-бира, а нижняя на 49°50' на помянутых китайских картах объявлена, а ширина пролива между Рицига-офоро и великим оным островом не больше 30 верст показана.
Что касается до положения берега от Уди-реки до Амура, то, выключая мысы и носы, которые вытянулись в море, лежит оный почти прямо от севера к югу.
Глава 9. О Курильских островах
Под именем Курильских островов разумеются все почти острова, которые от Курильской лопатки, или южного конца земли Камчатки, грядою лежат в юго-западную сторону до самой Японии. Звание их произошло от жителей ближайших островов к Камчатке, которые от тамошних народов куши, а от россиян курилами называются[105].
Точное число сих островов определить трудно.
По словесным известиям, которые собраны были от курилов дальних островов и от японцев, которых на судах к камчатским берегам прибивало, считается их двадцать два, может быть, выключая мелкие: ибо по описанию капитана господина Шпанберга, который доходил до Японии, объявляется их гораздо больше, а сие самое причиняет и великое затруднение данные от помянутого капитана российские имена островам соединять с курильскими, которые знаемы по объявленным словесным известиям, выключая два первые и ближайший к Матмаю Кунашир остров, которым и от господина Шпанберга курильские звания оставлены.
Первый и ближайший к Курильской лопатке остров называется Шоумшчу[106]; в длину от северо-восточной к юго-западной стороне простирается версг на 50, а в ширину верст на 30.
Места на оном острове гористые, из которых гор, также и из озерок и болот, которых там довольно, текут в море многие небольшие речки, в том числе есть и такие, в которые заходят из моря разных видов лососи, как, например, красная и белая рыбы, горбуша, гольцы и пр., однако не в таком множестве, чтоб жителям можно было запасаться ею на зиму.
На юго-западной изголови, то есть около пролива между им и вторым Курильским островом, есть курильские жилища в трех местах: 1) над речкою Аши-хурупишпу, 2) над речкою Хорупишпу, в полуверсте от прежней, 3) над речкою Моерпутом, которая в версте ог Хорупишпу, а жителей во всех трех местах только сорок четыре человека, из которых иные соболями и лисицами ясак платят, но большая часть морскими бобрами.
Жители сего острова, так как жители на Курильской лопатке не прямые курилы, но камчатского поколения, которые по причине некоторых бывших между ними несогласий, особливо же по вступлении в сию землю российских людей, отделились от прочих и поселились на острове и на Лопатке.
А курилами прозваны они по жителям второго острова, с которыми они, вступя в сродство чрез взаимное брачное совокупление, не токмо некоторые их обычаи приняли, но и знатно от предков своих видом переменились: ибо дети, рожденные от родителей различных оных наций, и собою виднее, и волосом чернее, и телом мохнаты.
Пролив между Курильскою лопаткою и объявленным островом шириною верст в 15, чрез который в благополучную погоду перегребают на байдарах в три часа. К переезду чрез пролив требуется не токмо тихая погода, но и такое время, когда прилив морской кончится: ибо во время отлива на несколько верст ходит вал с белью и с засыпью столь великой, что в самую тихую погоду вышина его бывает от 20 до 30 сажен.
Казаки называют оные валы сувоем, или сулоем, а курилы по объявлению Стеллера, когач, то есть "хребтом". Сим именем называют они и спинки у рыбы, и чрез то по своему замыслу думают изъяснить покрытое морем его качество.
Называют же их и камуй, то есть "бог", потому что от великого страха почитают их как самого бога и при перегребе чрез сувой бросают им в жертву искусно сделанные стружки, чтоб благополучно переехать и избавиться от потопления, а притом кормщик непрестанно колдует, о чем пространнее объявлено будет при описании курильского народа.
Второй Курильский остров, называемый Поромусир[107], величиною вдвое больше первого. Положение имеет от NO к SW, а пролив, которым от первого отделяется, только версты на две, где во время нужды можно отстой иметь одному судну, однако не безопасный: ибо дно в объявленном проливе состоит из каменных гор, а надежных якорных мест не находится.
Ежели по несчастию судно на якоре не удержится, то бывает подвержено крайней опасности, ибо берега там крутые и каменные, а из-за узкости пролива отбежать от них нельзя. Пример несчастливого приключения в том проливе учинился 1741 году, когда погибло там вышеописанным образом морское судно.
Сей остров так же горист и речками и озерами весьма изобилен, как первый, и на обоих нет лесу, кроме сланца и ерника[108], который от тамошних жителей на дрова употребляется; а на строение юрт собирают они по берегам выбрасывающиеся из моря разных родов деревья, которые приносит из Америки и Японии, в том числе случаются и камфарные, которых немалые штуки и ко мне привезены были оттуда.
Жители сего острова прямые курилы, выехали туда с острова Оннекута, который довольно населен курилами, а для какой причины, не известно заподлинно. Господин Стеллер пишет, что жители с дальних островов, приезжая на помянутый остров, отнимают у тамошних обывателей жен и детей и увозят с собою, что, может быть, побудило их оставить свое природное место и на сем пустом острове поселиться, однако они его не забывают: ибо часто туда ездят и иногда по году и по два живут там безвыездно.
Все утверждают, что между жителями объявленных двух островов и между дальними курилами бывала преж сего коммерция: дальние курилы привозили к ним разную деревянную лаковую посуду, сабли, серебряные кольца, которые они в ушах носят, и бумажные материи, а от них брали по большей части орловые перья, которыми оклеиваются стрелы, что и весьма вероятно кажется: ибо со второго Курильского острова и я получил поднос лаковый, чашу, японскую саблю и серебряное кольцо и послал в императорскую кунсткамеру, которых вещей неоткуда взять было курильцам, кроме Японии.
Курилы второго острова имеют свои жилища на юго-западной изголови над озером, которое вокруг верст на 5 и из которого течет в море небольшая речка, называемая Петпу. Жители обоих помянутых островов подвержены частым и жестоким земли трясениям и ужасным наводнениям, из которых в 10 лет два были достойнейшие примечания: первое в 1737 году около приезда моего на Камчатку, а другое в ноябре месяце 1742 года.
Что касается до первого, о том в своем месте будет объявлено с обстоятельством, а о другом, сколь велико оное было и не причинило ли каких убытков и разорения тамошним обывателям, неизвестно: ибо оное случилось по выезде моем с Камчатки, а у господина Стеллера ничего о том не писано.
В западной стороне от помянутых островов есть пустой остров, который на карте под именем Анфиногена объявлен, но курилы называют его Уякужачь, то есть "высокий камень", а казаки - Алаидом. Сей остров от матерой земли верст в 50 расстоянием, фигуру имеет круглую и состоит из одной превысокой горы, которую в ясную погоду можно видеть от устья Большой реки.
Жители с Лопатки и с двух объявленных островов ездят туда на своих байдарах для промысла сивучей, или морских львов, и тюленей, которых там великое множество. Из самого ее верху примечается в ясную погоду курение дыма.
В Стеллеровом описании находится об Алаиде следующая басня, которую ему рассказывали курильцы, живущие около великого Курильского озера: будто помянутая гора стояла прежде сего посреди объявленного озера; и понеже она вышиною своею у всех прочих гор свет отнимала, то оные непрестанно на Алаид негодовали и с ней ссорились, так что Алаид принуждена была от неспокойства удалиться и стать в уединении на море; однако в память своего на озере пребывания оставила она свое сердце, которое по-курильски Учичи, также и Нухгунк, то есть "пупковый", а по-русски Сердце-камень называется, который стоит посреди Курильского озера и имеет коническую фигуру.
Путь ее был тем местом, где течет река Озерная, которая учинилась при случае оного путешествия: ибо как гора поднялась с места, то вода из озера устремилась за нею и проложила себе к морю дорогу. И хотя, пишет автор, молодые люди тому смеются, однако старики и женщины почитают все вышеописанное за истину, по чему об удивительных их воображениях рассуждать можно.
Он же объявляет, что, кроме морских львов и тюленей, водятся там красные и черные лисицы[109], также мусимоны, или каменные бараны[110], а бобры и коты морские весьма редко там примечаются: ибо оные не ходят в Пенжинское море, разве когда заблудятся.
Третий Курильский остров называется Сиринки (ибо Алаид в числе не полагается), лежит от юго-западной изголови острова Поромусира в западной стороне, а пролив между ними шириною верст в 5. В Генеральной российской карте объявлен он под именем Дьякона. На сей остров временами ездят курильцы двух первых островов для копания сараны и ловли птиц на свое пропитание.
Четвертый Курильский остров называется Оннекутан. Сей остров величиною меньше Поромусира, лежит от NO к SW так, как и Поромусир, с которого на оный байдарами в день перегребают.
Жителей на нем довольное число одного роду с курильцами второго острова, как уже выше показано, из которых время от времени по несколько семей приезжают гостить к жителям Поромусира и платят ясак добровольный бобрами и лисицами; по чему рассуждать можно, что и прочие курилы того острова ясяку платить не отрекутся, ежели для приведения их в подданство способные люди отправлены будут и ласковым представлением уверят их о милости Ее Императорского Величества и о защищении от их неприятелей, которые их наездом разоряют.
Впрочем, удивительно и противно всем известиям, что обретающиеся здесь японцы объявляют, будто они взяты камчатскими казаками на острове Оннекутане и будто на оном никаких жителей не находится.
О прочих Курильских островах ни я, ни Стеллер обстоятельно проведать не имели случая [ибо курильцы, с которыми нам случалось разговаривать, далее четвертого острова не бывали]; чего ради об них сообщим мы известия, собранные господином профессором Миллером, которые мне от него сообщены были, а оные получены чрез японцев, которые взяты с первых бус, разбитых около берегов камчатских.
В счислении островов у господина Миллера против вышеописанного есть некоторое несходство: ибо у него Оннекутан шестым, а не четвертым объявлен, что, однако ж, токмо от того происходит, что он считал и мелкие острова, которые у курильцев вне числа полагаются.
По описанию его, за Поромусиром, или вторым Курильским островом, следуют три острова: Сиринки, по счислению третий, Уяхкупа, четвертый, и Кукумиша, или Кукумива, пятый; из которых первый и последний невелики, а средний побольше и потому знатен, что на нем есть высокая гора, которая в ясную погоду видна от устья Большой реки.
Помянутые острова имеют положение в треугольнике, Уяхкупа[111] всех севернее и далее всех лежит на запад; Сиринки относительно него находится в юго-восточной стороне и с Поромусиром одной вышины, а Кукумиша от Уяхкупы немного далее к югу.
Кажется, что сии острова на часто поминаемой Генеральной российской карте объявлены под именами Дьякона, Святого Илии и Таланта, которые положены в треугольнике, хотя положение их и не весьма сходно с объявленным описанием.
Шестой Курильский остров, по описанию господина Миллера, называется Муша и Онникутан, седьмой - Араумакутан[112], до которого байдарами половина дня ходу. Жителей на нем не находится, а примечания достоин оный потому, что на нем есть такая ж огнедышащая гора, как на Камчатке.
На осьмом вострове, Сияскутане, который от прежнего такой же величины проливом отделяется, живут немногие люди, которые еще не объясачены.
От сего острова на запад лежит девятый остров, Икарма, а оттуда в юго-западной стороне десятый, Машаучу, оба пустые и малые; а в юго-восточной стороне от Сияскутана есть небольшой остров Игату, по числу третийнадесять[113].
Второйнадесять остров, Шококи, лежит в южной стороне от Сияскутана в таком расстоянии, что в самые долгие летние дни в легких байдарах едва можно перегресть к половине дня. Слышно, что японцы возят с него большими судами руду, но неизвестно, какую.
Третийнадесять остров и следующие даже до восьмогонадесять называются Мотого, Шашово, Ушитир, Китуй и Шимушир[114], из которых Ушитир немного в стороне лежит к востоку, а прочие с прежними в одном порядке на юг[115], а через проливы между островами перегребают легкими байдарами скорее половины дня, но токмо ход безмерно труден, понеже в сих проливах и во время прилива, и во время отлива бывает быстрота чрезвычайная, а ежели притом случаются и боковые ветры, то мелкие суда уносит в море, от чего оные и погибают: чего ради жители вышеописанных и нижеупоминаемых островов проходят сии места взад и вперед весною рано в тихую погоду.
Мотого, Шашово и Ушитир не имеют ничего достойного примечания. На Китуе растет камыш, из которого стрелы делают. Шимушир величиною больше прежних и людей на нем много, которые с курилами первых трех жилых островов во всем сходны, токмо не подвластны ни Российской, ни другой какой чужестранной державе.
Навигаторы, которые от государя императора Петра Великого лет за 17 перед сим отправлены были, имели в виду сей остров, а далее того никто из российских людей не бывал до Второй Камчатской экспедиции.
Чирпуй[116] есть звание восьмогонадесять острова, который лежит на западной стороне против морского пролива между прежним и следующим островом. На сем острове есть превысокая гора, а жителей там не находится, токмо с прежнего и следующего острова приезжают туда люди для ловли птиц и копания коренья.
С Китуя слышна на сем острове пушечная пальба, а при каком случае сие примечено, того не известно; также объявляется, что в одно время разбило у сего острова японское судно, с которого людей жители ближнего острова отдали на выкуп в Японию.
Морской пролив, отделяющей остров Шимушир от следующего девятогонадесять острова, Итурпу[117], такой ширины объявляется, что остров от острова не виден, а оттуда до двадесятого[118] острова Урупа и от сего до двадесять первого, Куиашира, морские проливы гораздо уже.
Двадесять второй и последний остров к Японии называли японцы Матмаем[119], а сколь широк морской пролив между оным и прежним островом Кунаширом, того в описании господина Миллера не объявлено, токмо думать можно, что ему весьма широким быть нельзя, особливо же с западной стороны, а для чего, о том ниже сего упомянуто.
Остров Матмай величиною всех больше, а по нем Кунашир превосходит прочие, однако и Итурпу, и Уруп - немалые острова, и прежде объявленные их меньше.
На них на всех множество жителей. Итурпские и урпские обыватели называют себя кыг-курилы и имеют особливый язык и сходство с кунаширскими жителями, а язык один ли или разный имеют, о том не известно; также не ведомо, нет ли в языке сих кыг-курилов какого сходства с языком камчатских курилов и других островов, которые к Камчатке близки.
Сие примечания достойно, что у японцов, по их объявлению, все жители последних четырех островов общим званием езо[120] называются: из чего, во-первых, рассуждать надлежит, что матмайские жители с прежними суть одного рода и что язык на всех четырех островах один, а потом можно исправить находящиеся везде в географиях погрешности, по которым одна великая земля прозванием Езо близ Японии в северо-восточной стороне полагается, которая, однако ж, состоит из островов вышеописанных, что и тем известиям не противно, которые получены о сих странах при случае европейских путешествий чрез голландское мореплавание, которое в 1643 году учреждено было для проведания земли Езо.
Итурпу и Уруп суть те острова, которых жители с жителями близких к Камчатке островов прежде сего торги имели лет за 25 или за 30. Взято на острове Поромусире в полон несколько жителей сих островов и привезено на Камчатку, что может быть подало причину к пресечению мореплавания и коммерции. Впрочем, сии пленники к тому были потребны, что чрез них полученные от японцев известия изъяснены и исправлены, а некоторые могли быть и вновь собраны.
По их сказке, оные кыг-курилы на островах Итурпу и Урупе не признают никакого иного правительства, кроме того, которое сами между собою имеют. А о Матмае как по европейским описаниям путешествий, так и по объявлению японцев известно, что оный остров из давных лет под японским владением. Сказывают, что на всех островах имеется многое число курилов и камчадалов в холопстве, которые прежде сего увожены были.
Между прежними и сими островами примечается великая отмена в том, что на тех, выключая лежащие в западной стороне побочные острова, нет почти никакого лесу; напротив того, на сих островах великое в нем изобилие, чего ради находятся там и всякие дикие звери. А по величине их есть на них и реки, на которых устьях и большим морским судам можно иметь изрядные отстои, в чем особливо Итурпу похваляется.
Японские шелковые и бумажные товары, также и всякие железные домовые потребности приходят на Итурпу и Уруп чрез жителей острова Кунашира, а они выменивают их у матмайских обывателей.
Напротив того, на Итурпу и Урупе ткут крапивные товары, которые у японцев похожи, а притом продают им привозную с ближних к Камчатке островов, и которую у себя имеют, мягкую рухлядь, также сушеную рыбу и китовый жир, который матмайские жители употребляют в пищу, а по европейским известиям и по описаниям путешествий, возят и в Японию.
Остров Матмай простирается длиною с юго-западной в северо-восточную сторону. На юго-западном конце оного поставлен от японцов крепкий караул, может быть, для оберегательства земли от китайцев и корейцев.
Неподалеку оттуда по краю морского пролива, отделяющего Матмай от Японии, стоит японский город одного с островом звания, в котором для оберегательства имеется всякий снаряд, ружье и пушки и в котором не весьма давно сделано новое укрепление. Японские поселяне на Матмае по большей части ссыльные.
О морском проливе между Матмаем и Япониею[121] объявляли занесенные на Камчатку японцы те ж обстоятельства, которые по европейским путешествиям ведомы: что пролив в разных местах весьма узок и, от многих с обеих сторон вытянувшихся в море каменных мысов, зело опасен, что во время прилива и отлива бывает в нем столь быстрое течение, что ежели время хотя мало упустить, то суда или разобьет о помянутые мысы, или далеко отнесет в море.
Когда, впрочем, о голландцах известно, что они от вышеобъявленных островов нашли с восточной стороны небольшой остров, который от них назван Статским островом, а оттуда далее к востоку видели они великую землю, которую они Кампанейскою назвали и надеялись, что она соединяется с матерою землею Северной Америки, то на оное из сообщенных объявлений японцев и жителей земли Езо никакого изъяснения дать невозможно, а Кампанейская земля с усмотренною гишпанским шкипером да Гамой[122] землею одною быть кажется, и больше надлежит рассуждать, что оная остров же, а не матерая земля: понеже Америка, по всем учиненным на море между Япониею и Новою Гишпаниею примечаниям, в той вышине к западу столь далеко распространяться не может.
В сих собранных господином профессором Миллером известиях надлежит исправить токмо общее Курильских островов положение, которое не в южную, как ему объявлено, но в юго-западную сторону грядою простирается, как и от меня выше показано и на Генеральной российской карте представлено: ибо по новым картам и по словесным известиям бывалых японцев ведомо, что пролив Тессой, которым берег китайского владения, простирающийся на SSW, разделяется от мыса Тессоя[123], или западной изголови одного из езовских островов, шириною не больше 15 верст. А по объявленному положению островов к югу был бы оный несравненно шире.
Впрочем, надлежало бы желать, чтоб описанные господином капитаном Шпанбергом Курильские острова до Японии можно было согласить с описанием господина Миллера: ибо таким образом известны б были не токмо величина их или прямое каждого порознь положение, но и взаимное расстояние, о чем ныне токмо например рассуждать должно.
Из вышеописанных четырех островов, составляющих Езо, названы от реченного Шпанберга своими именами токмо Матмай и Кунашир, а Итурпу и Уруп, кажется, под именами Зеленого и Цитронного островов объявлены.
И понеже острова оные, кроме Матмая, так описаны, что и величина их известна и положение, то сомневаться почти не можно, что вышеописанный мыс Тессой есть северо-западная изголовь острова Матмая, который осмотрен россиянами токмо с восточной стороны от Японии; и хотя показанное в вышеописанных известиях господина Миллера положение его с юго-западной в северо-восточную сторону причиняет некоторое в том сомнение, однако оное можно отвратить таким образом, ежели положить, что матмайская ближайшая к Японии изголовь в китайскую сторону с юго-восточной стороны к северо-западу простирается, а в курильскую - с юго-западной в северо-восточную, как то и на китайских картах объявлено, в которых, однако ж, тот недостаток, что между езовскими островами нет разделения.
Пролив между Матмаем островом и Япониею по новым картам инде верст на 20, а инде и гораздо уже, а начало Японского острова, или Нифона, с небольшим на 40 градусах широты полагается.
Что касается до большого довольства в лесу на ближайших островах к Японии, оное подтверждается и Стеллером, который вообще пишет, что острова, чем западнее от Америки, тем больше и плодоноснее, изобильны преизрядными плодами и лесом, в том числе лимонами, бомбое, гишпанским тростником, ядовитым зельем, у которого корень, как шафран желтый и как ревень толстый, которое знакомо и жителям первого Курильского острова, ибо они прежде сего покупали его у тамошних жителей и употребляли для напоения ядом стрел своих.
Растет же там и виноград, из которого вино самому мне случилось отведывать по возвращении поручика господина Валтона из Японии, который несколько его достал у тамошних жителей. Он же привез с собою несколько каракатиц, которых там ловится довольно, а Стеллер пишет, что много там и другой рыбы, а именно ласточек, орлов, кукушек и макрелов[124].
О Кунашире острове объявляет он, что там великое изобилие в преизрядном сосняке, листвяке и ельнике, токмо в хорошей воде оскудение, ибо тамошняя вода иловата и со ржавчиной. Диких зверей, особливо же медведей, водится там довольно, которых кожи употребляются от жителей на праздничное платье.
Жители сего острова, по его ж объявлению, ходят в долгом шелковом и китайчатом[125] платье, имеют великие бороды, не наблюдают никакой чистоты и питаются рыбою и китовым жиром. Постели у них мусимоновы кожи, которых там довольно ж. Государя над собою никакого не знают, хотя живут и близко от Японии.
Японцы приезжают к ним ежегодно, но на мелких судах, и привозят железные всякие вещи, медные котлы, деревянные лаковые подносы и чашки, листовой табак и шелковые и бумажные парчицы, а меняют их на китовый жир и на лисиц, которые там ловятся, токмо оные в сравнении с камчатскими и малы, и худы.
Кунаширцы говорили россиянам, чтоб они береглись матмайских обывателей, для того что у них большие пушки, которые они пиг называли; а при том спрашивали у наших, не из севера ли они приехали и не те ли они люди, которые славны своею силою, что со всяким войну иметь и всякого побеждать в состоянии.
Язык кунаширских жителей не имеет почти никакой отмены от курильского языка, которым говорят на втором Курильском острове Поромусире, что ему заподлинно утверждал курилец Липага, который был толмачом при господине капитане Шпанберге во время его морского путешествия к Японии. Почему сомневаться не можно, что и жители на островах Итурпу и Уруп не много разности имеют в языке от курильского.
Что жители сих островов кыг-курилами себя называют, в том немало сомнения: ибо курилы есть слово, испорченное казаками из слова куши, которое жителям всех Курильских островов общее; чего ради, ежели итурупские и урупские жители отличают себя от прочих прибавлением слова кыг, то вероятнее, что они кыг-куши, а не кыг-курилы именуются.
Каким образом о Кампанейской земле рассуждает покойный господин Стеллер, который был в морском вояже с господином капитаном-командором Берингом, оное в следующей главе сообщиться имеет.
Глава 10. Об Америке [126]
Хотя об Америке, которая лежит от Камчатки к восточной стороне, точных и обстоятельных не имеем известий чего ради оную страну можно было и оставить без описания до тех пор, пока морское Камчатской экспедиции путешествие в Америку на свет издано будет, однако для порядка, чтоб о всех соседственных с Камчаткою местах читателю было хотя некоторое понятие, сообщаем мы здесь, что в записках господина Стеллера по разным местам собрано.
Матерая Америка, которая ныне известна от 52 до 60 градусов северной широты, простирается с юго-западной в северо-восточную сторону везде почти в равном от камчатских берегов расстоянии, а именно около 37 градусов по долготе: ибо и камчатский берег от Курильской лопатки до Чукотского носа по прямой линии, выключая заливы и носы, лежит в ту же сторону, так что не без причины можно заключать бывшее некогда между сими землями соединение, особливо в тех местах, где нос Чукотский: ибо между ним и отпрядышем земли, который в восточной стороне прямо против оного находится, расстояния не более двух градусов с половиною.
Стеллер к доказательству того ж четыре причины приводит: 1) состояние берегов, которые как на Камчатке, так и в Америке изорваны; 2) многие носы, простирающиеся в море от 30 до 60 верст; 3) многие острова на море, разделяющем Камчатку от Америки; 4) положение островов и небольшую ширину оного моря. Впрочем, сие оставляется на рассуждение искуснейшим, а с нас довольно объявить токмо то, что около тех мест примечено.
Море, разделяющее Камчатку от Америки, островами наполнено, которые мимо юго-западного конца Америки до пролива Аниянова[127] таким же непрерывным порядком простираются, как Курильские до Японии. Сей порядок островов между 51 и 54 градусами широты находится и лежит прямо в восточной стороне, а начинается с небольшим в пяти градусах от камчатского берега.
Стеллер думает, что между Курильскими островами и Американскими сыщется Кампанская земля[128], о которой многие сумневаются, ежели от юго-западного краю Америки идти в юго-западную ж сторону: ибо, по его мнению, Кампанейская земля должна быть основанием треугольника Курильских островов и Американских; что кажется не неосновательно, если Кампанейская земля исправно на картах означена.
Американская земля с точки зрения климата имеет гораздо лучшее состояние, нежели крайнейшая северо-восточная часть Азии. Хотя она лежит близ моря и везде высокие горы, в том числе и несходимым снегом покрытые, но оные в сравнении свойств их с азиатскими великое имеют преимущество.
Азиатские горы везде развалились и исщеплялись, и от того, лишась издавна своей плотности, лишились и теплоты внутренней; чего ради и нет в них никаких хороших металлов, не растет на них дерев и трав, выключая долины, в которых мелкий лес и жесткие травы примечаются. Напротив того, американские горы крепки и сверху не мохом покрыты, но плодородною землею и потому с подножия до самого верху одеты густым и преизрядным лесом.
На подножьях их растут травы, свойственные сухим местам, а не болотным, притом как на низменных местах, так и на самых верхах гор одинаковы величиной и видом по большей части: потому что везде равная внутренняя теплота и влажность. А в Азии они такое имеют различие, что из одного рода произрастающего по нескольку б родов сделалось, ежели б не наблюдать общего для тамошних мест правила, что травы на низких местах вдвое выше тех, кои на горах родятся.
В Америке и самые морские берега на широте 60° лесисты, но на Камчатке на 51 градусе широты и мелкий ивняк, и ольховник не ближе 20 верст от моря находятся, березняк по большей части в 30 верстах, а смолистый лес по реке Камчатке в 50 верстах от устья или более. На 62 градусах нет на Камчатке ни дерева.
По мнению Стеллера, от объявленной широты Америки простирается земля до 70 градусов и далее, которая своим защищением и закрытием, какое имеет от запада, помянутому роду лесов главною причиною: напротив того, оскудение в нем на камчатском берегу, особливо же по берегу Пенжинского моря, происходит, без сомнения, от северного жестокого ветра, которому оный весьма подвержен.
Что ж места, лежащие от Лопатки далее к северу, лесистее и плодороднее, тому причиною Чукотский нос и земля, напротив ее примеченная, которыми оные от жестоких ветров прикрываются.
Потому же в американские реки и рыба поднимается раньше, нежели в камчатские. Июля 20 дня примечено в тамошних реках великое рыбы изобилие, а на Камчатке бывает тогда еще начало богатому промыслу.
Из ягод видели там неизвестный род малины, на которой ягоды особливой величины и вкуса. Впрочем, ростут там жимолость, голубика, черника, брусника и шикша в таком же изобилии, как на Камчатке.
Зверей, годных к содержанию тамошних обывателей, довольно ж, а именно тюленей, морских бобров, китов, акул, еврашек, лисиц красных и черных, которые не столь дики, как в других местах, может быть, для того, что немного их ловят.
Из знаемых птиц усмотрены там сороки, вороны, чайки, урилы, лебеди, утки, нырки, кулики, гренландские голуби и мичагатки, или так называемые северные утки, а незнаемых больше десяти родов, которых по высокому цвету их нетрудно различить от европейских.
Что касается до тамошних жителей[129], то они такой же дикий народ, как коряки и чукчи. Собою они плотны, плечисты и коренасты, росту среднего, волосы на головах черные, прямые, которые они распустя носят. Лица у них смугловатые и, как тарелка, плоские, носы покляпые, токмо не весьма широкие, глаза черные как уголь, губы толстые, бороды малые, шеи короткие.
Ходят в рубахах с рукавами длиною ниже колена, которые ремнями подпоясывают под брюхом. Штаны и торбасы их из тюленьих кож, выкрашенных ольхою, много походят на камчатские. На поясах ножи железные с череньями, каковые наши мужики носят. Шляпы у них из травы плетеные, как у камчадалов, без верха, наподобие умбракулов, выкрашены зеленою и красною красками с сокольими (напереди перьями или с чесаною травою, как бы с плюмажем, каковы употребляют американцы около Бразилии.
Питаются рыбою, морскими зверями и сладкою травою, которую заготовляют по-камчатски; сверх того примечены у них тополевая и сосновая кора сушеная, которая не токмо на Камчатке, но и по всей Сибири и в самой России даже до Вятки в нужном случае употребляется в пищу, да морская трава, сложенная кипами, которая и видом, и крепостью, как ремни сыромятные. Вина и табаку они не знают - к истинному доказательству, что у них с европейцами поныне нет обхождения.
За особливое украшение почитают пронимать в разных местах на лице мочки, в которые вставливают разные каменья и кости. Иные носят в ноздрях аспидные перья или грифели длиною около двух вершков; иные кость такой же величины под нижнею губою, а иные во лбу такие ж кости.
Народ, который живет по островам[130] около Чукотского носа и имеет с чукчами обхождение, с сими людьми, конечно, одного рода: ибо и у оного вставливать кости за красу почитается. Покойный майор господин Павлуцкий по бывшем некогда сражении с чукчам нашел между мертвыми чукотскими телами двух человек того народа, у которых по два зуба моржовых под носом были вставлены в нарочно сделанных скважинах: чего ради тамошние жители и называют их зубатыми. А приходили они, по объявлению пленников, не для вспоможения чукчам, но посмотреть, как они с россиянами бьются.
Из сего заключить можно, что чукчи говорят с ними или одним языком, или по крайней мере так сходным, что друг друга могут разуметь без переводчика, следовательно, язык их немалое сходство имеет с корякским: ибо чукотский язык происходит от корякского, а разнствует от него токмо в диалекте; однако корякские толмачи могут с ними говорить без всякой нужды.
Что ж господин Стеллер пишет, что ни один из наших толмачей не мог разуметь языка американского, оное происходит, может быть, от великой разности в диалекте или от особливого произношения, которое не токмо между дикими жителями камчатскими примечается, но и между европейскими народами в различных провинциях.
На Камчатке нет такого почти острожка, в котором бы не было разности в языке от другого, самого ближайшего. А которые острожки в расстоянии между собою нескольких сот верст, те уже разумеют друг друга не без трудности[131].
Между американцами и камчатскими народами сии примечания достойные сходства усмотрены: 1) что американцы лицом походят на камчадалов, 2) что они сладкую траву запасают таким же образом, как камчадалы, чего нигде инде никогда не примечено, 3) что и у них огнива деревянные, 4) что по многим признакам догадываются, что у них топоры каменные ж или костяные в употреблении, и господин Стеллер не без основания думает, что американцы имели некогда с камчатскими народами сообщение, 5) что платье и шляпы их от камчатских не разнствуют, 6) что они кожи ольхою красят по-камчатски же, по которым признакам, может быть, и произошли от одного поколения.
Сие самое по его ж справедливому мнению может служить и к решению известного оного вопроса: откуда жители в Америке? Ибо хотя положить, что между Америкою и Азиею не было никогда соединения, однако по близости обеих частей света на севере никто не скажет, что из Азии нельзя было переселиться жителям в Америку, особливо же что довольно островов и на малом оном расстоянии, которые немало способствовать могли к переселению. [Есть ли у американцев рогатый скот или олени, про то неизвестно.]
Военное их ополчение - лук да стрелы. Каковы луки их, того сказать не можно, ибо не случилось их видеть, но стрелы их гораздо доле камчатских и весьма походят на тунгусские и татарские. Которые нашим попались, те выкрашены были черною краскою и так гладко выстружены, что сомневаться нельзя, чтоб у них и железных инструментов не было.
Американцы по морю плавают в кожаных байдарах, так же как коряки и чукчи. Байдары их длиною сажени по две, а вышиною в два фута, носы у них острые, а днища плоские. Внутреннее сложение их состоит из шестов, которые по обоим концам вместе сплочены и распялены поперешными впорками.
Кожи, которыми они вкруг обтянуты, - кажется, тюленьи, выкрашенные вишневою краскою. Место, где садятся, кругло, аршинах в двух от кормы, обшивается брюшиною, которую с помощью ремней, по краям продернутых, как кошелек, стягивать и растягивать можно. Американец, сев в помянутое место, протягивает ноги и обвязывает вкруг себя брюшину, чтоб воде в байдару попасть не можно было.
Гребут одним веслом, длиною несколька сажен, на обе стороны попеременно, с таким успехом, что им противные ветры немного препятствуют, и с такою безопасностью, что они, несмотря на ужасное морское волнение, плавать не боятся. Напротив того, с некоторым ужасом смотрят на большие наши суда, когда оные шатаются, и советуют сидящим на них, чтоб береглись, дабы суда их не опрокинулись.
Сие случилось с ботом "Гавриилом", который несколько лет ходил к Чукотскому носу. Впрочем, байдары их столь легки, что они их носят одною рукою.
Когда американцы незнаемых людей увидят, то, подгребая к ним, говорят долгую речь, а колдовство ли то или некоторая церемония для принятия чужестранных, о том ничего заподлинно сказать не можно: ибо и то, и другое у курильцев в употреблении. Но прежде своего приближения красят они щеки свои черным карандашом, а ноздри затыкают травою.
В приеме гостей кажутся ласковыми, разговаривают охотно и дружески, не спуская глаз с них, потчуют с великим раболепством, дарят китовым жиром и карандашом, которым щеки себе мажут, как выше показано, без сомнения, в том намерении, что объявленные вещи и другим столько ж, как и им, приятны.
Что касается до плавания около тех стран, то оное вескою и летом безопасно, а осенью столь бедственно, что редкий день проходит, в который бы не должно было опасаться погибели: ибо ветров и бурь такая жестокость примечена, что и такие люди, кои лет по сорока служили на море, с клятвою утверждали, что таких не видали в жизнь свою.
Знаки, по которым примечают там, что земля близко, особливо следующие важны: 1) когда много разных родов морской капусты, плавающей по морю, окажется; 2) когда усмотрена будет трава, из которой на Камчатке плетут епанчи, ковры и мешочки: ибо оная растет токмо при берегах морских; 3) когда на море являться начнут чайки стадами и морские звери, как, например, тюлени и другие им подобные: ибо хотя тюлени и скважину у сердца, которая форамен овале, и канал, который дуктус артериозус Боталли называется, отверстые имеют и для того могут быть под водою долго, следовательно, и от берегов отдаляться безопасно, потому что и на большой глубине могут сыскать себе потребное к пропитанию, однако примечено, что они редко на 10 миль от берега отходят.
Вящей знак близости земли, когда усматриваются бобры камчатские, которые питаются токмо раками и по сложению сердца не могут быть в воде свыше двух минут; следовательно, нельзя им сыскать и пищи на глубине ста сажен или и гораздо меньшей, чего ради и водятся они завсегда близ берегуа
Еще осталось объявить о некоторых островах[132], ближайших к Камчатке, которые не в прямой линии с вышеупомянутыми, но в севере от оных находятся, особливо же о Беринговом, который ныне камчатским жителям столько известен, что многие ездят туда для промысла бобров морских и других зверей.
Помянутый остров между 55 и 60 градусами широты с юго-восточной в северо-западную сторону простирается. Северо-восточный его конец, который лежит почти прямо против устья реки Камчатки, расстоянием около двух градусов от восточного камчатского берега, а юго-восточный - от Кроноцкого носа около трех градусов.
Длиною сей остров 165 верст, а ширину имеет различную. От юго-восточной изголови до утеса необходимого, который от изголови верстах в 14, ширина острова на 3 и на 4 версты: от утеса до сыпучей губы верст на 5, от сыпучей губы до бобрового утеса на 6 верст, при речке Китовой на 5 верст, а оттуда далее становится оный от часу шире. Самая большая его ширина против северного носу, который от помянутой изголови в 115 верстах, на 23 версты.
Вообще сказать можно, что длина сего острова с шириною столь непропорциональная, что автор наш сомневается, могут ли быть острова в других местах света такого ж состояния, по крайней мере, он о том не слыхивал и не читывал: а при том объявляет, что острова, которые они видели около Америки, и вся гряда их, на восток лежащая, такую ж имеют пропорцию.
Сей остров состоит из каменного хребта, который частыми долинами, простирающимися на север и юг, разделяется. Горы на нем столь высоки, что в ясную погоду можно их усмотреть почти с половины расстояния между островов и Камчаткою. Жители камчатские из давних времен думали, что против устья реки Камчатки земле быть должно; для того что завсегда там казалось мрачно, каково б, впрочем, около горизонта ясно ни было.
Самые высокие тамошние горы не выше двух верст в перпендикуле[133]. Сверху на полфута толщины покрыты они простою желтоватою глиною, впрочем, состоят из диких, желтоватых же, камней. Становой хребет тверд и непрерывен, а побочные горы изрыты долинами, по которым речки текут в обе стороны острова; причем усмотрено, что устья всех речек лежат на юг или на север, а с вершин бегут они в юго-восточную или в северо-западную стороны, то есть вдоль по острову.
Ровных мест около Станового хребта не находится, кроме морского берега, где горы от оного в некотором расстоянии, но и те бывают токмо на полверсты и на версту полукружием. Такие места при всякой речке примечены с таким различием, что чем мысы у гор к морю площе, тем и поляны за ними пространнее, а чем круче, тем меньше позади их ровного места.
То ж случается и в самых долинах, ежели они лежат между высокими горами, то они уже и речки в них меньше, а в долинах между отлогими горами бывает противное. Где горы на Становом хребте круты и утесами, там всегда за версту или полверсты до берега озера примечаются, из которых бегут истоки в море.
Горы состоят из одинаково дикого камня. Но где они параллельны морю, там мысы, которые в море простираются, переменяются в чистый, сероватый и крепкий камень, который годен на точение. Сие обстоятельство почитает автор достойным примечания, ибо кажется ему, что дикий камень объявленную перемену получает от морской воды.
Во многих местах острова берег так узок, что в полую воду проходят им с великою нуждою; инде для прохода убылой воды дожидаться надобно, а в двух местах и никогда пройти не можно.
Одно из помянутых мест находится близ юго-восточной, а другое близ северо-западной изголови острова, а сделалось то, конечно, от земли трясения, от морского наводнения и размытия берега волнением, и от разрывания гор замерзлою водою, чему несомненным доказательством каменные груды и стоящие в море столбы и кекуры, которые около таких мест примечаются.
Южная сторона острова по берегам изорвана больше северной, где можно везде ходить без препятствия, кроме утеса непроходимого и изголови северного носа, которая весьма крута и окружена с моря кекурами и каменными столбами.
В некоторых местах попадаются такие удивительные проспекты, которые с первого взгляда на развалины городов или огромного строения походят больше, нежели на случайную земли перемену; особливо в так называемой пещере, где горы представляют стены, а уступы их - бастионы и болверки.
Позади пещеры стоят по разным местам кекуры, из которых иные кажутся столбами, иные стенами древнего строения, иные сводами и воротами, которыми можно проходить так, как прямыми и нарочно сделанными воротами.
Там же и сие примечается, что ежели по одну сторону острова губа, то по другую в прямой линии мыс находится, и ежели берег с одну сторону отлог и песчан, то с другую каменист и изорван. Где земля вкруте изворачивается в которую-нибудь сторону, там перед изгибью берег утесом на версту или на две бывает: горы к Становому хребту круче простираются и на верхах их усматриваются каменные столбы или кекуры.
Ямы и расселины, которые учинились в разные времена от трясения земли, во многих местах находятся. На высочайших горах усмотрено, что изнутри их торчат как ядра, кончающиеся конусом, которые хотя ничем от самой горы не разнствуют, однако мягче и чище и имеют фигуру определенную.
Такие ж ядра есть и на горах байкальских, и на Ольхоне острове. Сим подобные камни, зеленого цвета и прозрачные, получены Стеллером из Анадырска с объявлением, что они на верхах гор находятся и ежели сломлены будут, то другие вырастают на их месте.
По-видимому, сие действие происходит от внутреннего движения, особливо же от давления земли к центру. Чего ради сии ядра могут почесться за некоторый род хрусталей или чистейшую каменных гор материю, которая из центра выжимается и сперва бывает жидка, а после твердеет.
На северо-восточной стороне помянутого острова нет нигде отстоя и для самого малого судна, выключая одно место шириною сажен в 80, где можно стоять судну на якоре, токмо в тихую погоду: ибо от берега инде на две версты, а инде и на пять залегли отмели, как бы нарочно усланные каменьем, по которым в убылую воду можно ходить до глубокого места, не помочив ног.
Когда вода в сих местах убывать начинает, то такие валы и такой шум поднимается, что и смотреть, и слушать ужасно; а море от валов, в каменье ударяющих, вспенившись, как молоко бело бывает.
В вышеописанном отстое на северной стороне есть губа превеликая, по которой так же, как и по находящимся около берега оторванным каменьям, столбам, кекурам и по другим обстоятельствам, видеть можно, что объявленный остров прежде сего был шире и больше.
Оное каменье не что иное, как остатки прежней величины его: 1) что слои каменья в море одного с горами положения; 2) что между каменьем, лежащим в море, виден след речного течения; 3) что жилы, которые на каменьях морских черноваты или зеленоваты, с жилами каменья, составляющего остров, имеют сходство; 4) понеже заподлинно известно, что в тех местах, где горы отлого к морю простираются или берега песчаные, там и морское дно бывает отлогое; следовательно, и море при берегах знатной глубины не имеет: напротив того, где над морем утесы, там и у самых берегов глубина превеликая, и часто от 20 до 80 сажен примечается; а около здешнего острова и под самыми утесами мелко, то не без причины заключить можно, что сих утесов прежде сего не было, а был отлогий берег, который потом размыт морем или от трясения осыпался; 5) что некоторое место того острова в полгода получило совсем другой вид от того, что гора над морем расселась и обвалилась в море.
Юго-западная сторона острова совсем другого состояния: ибо хотя берег и каменистее, и больше изорван, однако там есть два места, которыми в плоскодонных судах, каковы щерботы[134], не токмо к берегу, но и в озера истоками их заходить можно. Первое место верстах в 50, а другое в 115 от юго-восточной изголови острова.
Сие последнее место весьма приметно с моря: ибо земля там от севера изворачивается к западу, а в самом мысу течет речка, которая всех речек того острова больше и в прибылую воду глубиною бывает до семи футов. Она течет из великого озера[135], которое от устья ее верстах в полуторах.
И понеже речка чем дале от моря, тем глубже, то и судами до озера ходить по ней способно, а на озере отстой безопасный: ибо оно окружено каменными горами, как оградою, и прикрыто от всех ветров. Главная примета, по чему сию речку с моря узнавать можно, есть остров[136], который в окружность верст на 7 и лежит в южной стороне от устья речки расстоянием в семь верст. Берег оттуда к западу песчан и низмен на пять верст: около берегов нет под водою каменья, а оное можно по тому знать, что там буруна не бывает.
С высоких гор сего острова видны следующие земли: в южной стороне два острова[137], из которых один в округ верст на семь, как уже выше показано, а другой остров в юго-западной стороне против самой изголови Берингова острова. Оный состоит из двух высоких и расседшихся камней, в окружности около трех верст, а от Берингова острова верстах в 14.
С самой северо-западной изголови Берингова острова видны в ясную погоду на северо-восточной стороне превысокие и снегом покрытые горы, а расстояния до них во сто или во сто с сорок верст положить можно. Сии горы с бо́льшим основанием можно полагать носом матерой Америки, нежели островом, почитал автор: 1) потому что горы выше островных гор были; 2) что на таком же расстоянии на востоке от острова ясно примечены такие же белые горы, по вышине которых и протяжению все рассуждали, что то матерая Америка.
С юго-восточной изголови Берингова острова видали в юго-восточной же стороне еще остров, токмо не весьма ясно, а положение его казалось между Беринговым островом и низкою матерою землею. С западной и юго-западной сторон примечено, что выше устья реки Камчатки в самую ясную погоду непрестанный туман бывает, и потому некоторым образом известно было недальнее земли Камчатки расстояние от Берингова острова.
В севере от часто упоминаемого Берингова острова есть еще остров длиною от 80 до 100 верст[138], который с ним лежит параллельно, то есть с юго-восточной же стороны в северо-западную. Пролив между сими островами в северо-западной стороне верст 20, а в юго-восточной около 40 верст. Горы на нем ниже хребта Берингова острова. У обеих изголовей много кекуров и столбов в море.
Что касается до погод, то оные от камчатских только тем разнствуют, что жесточее и чувствительнее: ибо остров не имеет ниоткуда закрытия, а притом узок и без лесу. Сверх того сила ветров в глубоких и узких долинах так умножается, что на ногах почти стоять не можно. Самые жестокие ветры примечены в феврале и в апреле месяцах, которые дули с юго-восточной стороны и с северо-западной. В первом случае была ясная, но сносная, а во втором ясная ж, но весьма студеная погода.
Прибылая вода самая большая случалась в начале февраля месяца при ветрах северо-западных; другое наводнение было в половине мая месяца от великих дождей и от снегов, вдруг растаявших: однако помянутые наводнения были умеренные, в сравнении с теми, коим есть несомненные признаки; ибо в вышине 30 сажен и более от поверхности моря есть много наносного леса и целых скелетов морских зверей, по которым автор думает, что в 1737 году и здесь такое ж было наводнение, как на Камчатке.
Трясения земли по несколько раз в год случаются. Самое жестокое в начале февраля примечено, которое при западном ветре продолжалось ровно шесть минут, а перед ним слышен был шум и сильный подземный ветер со свистом, который шел от полудня к северу.
Из минеральных вещей, которые на объявленном острове находятся, знатнейшими могут почесться изрядные воды, которые по чистоте своей и легкости весьма здоровы: и сие их действие примечено на больных с пользою и желаемым удовольствием.
Что ж касается до их изобилия, то нет такой долины, по которой бы не текла речка, а всех их числом более шестидесяти, между которыми есть и такие, кои шириною от 8 до 12, а глубиною в прибылую воду до двух, а иные и до 5 сажен, однако таких немного, но большая часть на устье чрезмерно мелки: для того что от крутого наклонения долин имеют они весьма быстрое течение и близ моря разделяются на многие протоки.
Глава 11. О проезжих камчатских дорогах
Хотя и выше сего уже писано, какими местами из одного острога в другой переезжают и сколько между оными расстояния, однако запотребно рассуждено приобщить здесь особливую главу о разных тамошних проезжих дорогах, чтоб читателю, желающему ведать расстояние от места до места, не было нужды трудиться в исчислении верст по объявленной описи и видно бы было, сколько где в дороге ночевать должно.
Из Большерецкого острога в Верхний Камчатский острог три дороги, по которым тамошние жители наибольше ездят: 1) по Пенжинскому морю, 2) по Восточному, 3) по реке Быстрой. По первой дороге ездят до реки Оглукомины, и вверх по оной реке до хребта Оглукоминского, и через хребет на реку Кырганик, Кыргаником почти до реки Камчатки, а оттуда вверх по Камчатке до Верхнего Камчатского острога.
По другой дороге из Большерецка ехать надобно вверх по Большой реке до Начикина острога, от Начикина за небольшой хребет на реку Авачу и в Петропавловскую гавань, от Петропавловской гавани по берегу Восточного моря к северу до реки Жупановы и по реке Жупановой до самой ее вершины, от вершины Жупановской через хребет на реку Повычу, а Повычею вниз до самого ее устья, которое против Верхнего острога находится.
Третья дорога из Большерецка лежит вверх по Большой реке до Опачина острожка, от Опачи лугами к реке Быстрой и вверх по Быстрой до ее вершины, а от вершины вниз по реке Камчатке до Верхнего Камчатского острога.
По двум первым дорогам наибольше ездят зимою, а по третьей летом пешие ходят. Первая и последняя дороги мерные, а по второй мера была токмо до половины, а сколько от места до места расстояния, тому прилагаются сообщенные из тамошних приказных изб верстовые реестры.
От реки Налачевой первую ночь ночуют на Островной реке, другую на Жупановой в острожке Оретынгане, третью вверх по Жупановой у тойона Канача, четвертую у Олоки, пятую на пустом месте, а в шестой день в острог приезжают.
По всем объявленным в реестрах местам проезжающие обыкновенно ночуют, кроме того, где весьма малое расстояние, например 5 или 6 верст: ибо такие места проезжают мимо, и потому можно знать, сколько в дороге ночевать должно. Большее расстояние, каково от Оглукоминского острога до Верхнего Камчатского острога, при благополучной погоде переезжают в третий день, а две ночи ночуют на пустом месте.
Есть же из Большерецка в Верхний острог, как с Пенжинского, так и с Восточного моря, и другие дороги: ибо нет почти такой, впадающей в оба моря, реки, по которой бы не можно было на Камчатку проехать; но понеже по оным дорогам ездят одни токмо камчадалы или и казаки по необходимому случаю, то об них писать нет нужды: для того что их проезжими почесть не можно.
Из Большерецка в Нижний Камчатский острог ездят или через Верхний Камчатский острог, или по берегу Восточного моря. Из Верхнего Камчатского острога дорога лежит вниз по реке Камчатке, выключая излучины, где для избежания околичности через мысы ездят, а сколько расстояния от Верхнего до Нижнего Камчатского острога, оное явствует из нижеследующего верстового реестра.
Другая дорога из Большерецка в Нижний Камчатский острог мерена токмо до Налачева острога, как уже выше показано, и для того нельзя точно сказать, ближе ли она или далее первой: токмо думать можно, что между обеими немного разности в расстоянии.
Знатнейшие по оной дороге места, где так же, как и на описанных в реестрах, почти обыкновенно ночуют, Опачин, Начикин и Тареин острожки, Петропавловская гавань, что прежде Аушин острожек называлась[139], Островная река, Жупанова, Березова, Шемячик, Камашки, Кроноки и Чажма, на которых на всех реках есть камчатские жилища.
От Чажмы дорога лежит через горы нежилыми местами на реку Камчатку, а выезжают на оную у самого Обухова жилища в 7 1⁄2 верстах выше Нижнего Камчатского острога, а на пустом месте ночуют токмо одну ночь.
Из Нижнего Камчатского острога в северные места Камчатки до пределов уезда ее две проезжие дороги, одна через Еловку на Пенжинское море, а другая по берегу Восточного моря. Первая дорога лежит вверх по Камчатке до устья реки Еловки и вверх по Еловке до самой ее вершины, а от вершины чрез хребет на вершины ж реки Тигиля, по которой доезжают до самого моря, а оттуда неподалеку от моря до Лесной и Подкагирной, где кончится уезд Камчатский.
Умеренною ездою, буде нет на дороге препятствия от погоды, переезжают из Нижнего Камчатского острога к Нижнему Тигильскому острожку, что Шипиным называется, в 10 дней.
Первую ночь ночуют у Камака в острожке[140], другую в Каменном, третью у Харчина, четвертую у Нефеда[141], от Нефеда на другой день доезжают до хребта Тигильского, на третий до Нютевина острожка, на четвертый до Мыжоголга, на пятый до старого Шипина жилища, на шестой до жилья коряка Тынгена, которое от Тигильского устья не более как верстах в 13.
От Тигиля, следуя к северу, первую ночь ночуют на Оманине, другую на Ваемпалке, третью на Кактане, четвертую у Пяти братьев, пятую в Среднем Палланском острожке, шестую на Кинкиле, седьмую на Лесной, а от Лесной на другой день доезжают до Подкагирной.
По другой дороге такою же ездою можно переехать до реки Караги, которая вершинами сошлась с Лесною рекою, в 10 дней.
Из Нижнего Камчатского острога верст около 9 надобно ехать вниз по реке Камчатке, а оттуда чистыми местами до острожка Кынпынгана, где обыкновенно первую ночь ночуют; другую в острожке Агуйкунче, или в Столбовском, как просто называется, третью на пустом месте, четвертую на Какеиче-речке в острожке того ж имени, пятую в острожке Шеване, шестую в острожке Бахатанум над Укинским заливом или на Налачевой реке, которая от Бахатанум токмо в 6 верстах, седьмую на речке Уакамеляне у тойона Холюли[142], восьмую на реке Русаковой, девятую на реке Кутовой, десятую в острожке Кыталгыне, от которого река Карага только в трех верстах.
Из Верхнего Камчатского острога на Тигиль по Еловке ж ездят; однако есть оттуда на Тигиль и другие дороги: чрез Оглукоминский хребет до Оглукоминского острожка и оттуда на север по Пенжинскому морю, а другая по реке Крестовой на Хариюзову. Первою дорогою можно доехать на Тигиль в 10 дней.
Первую ночь ночуют под хребтом, другую за хребтом, обе на пустом месте, третью в Оглукоминском острожке, четвертую на Иче-реке, пятую на Сопочной, шестую на Морошечной, седьмую на Белоголовой, восьмую на Хариюзовой, девятую на Кавране или на Утколоке, в десятый день на Тигиль выезжают, но больше на дороге ночуют, не столько за дальностию расстояния, ибо от Утколоки до Тигиля верст с пятьдесят почитается, сколько за неспособностию места, для того что гористыми местами чрез Утколоцкий нос ехать надобно.
Другою дорогою 11 или 12 дней на переезд надобно: ибо следуя вниз по Камчатке первую ночь должно ночевать на Кырганике, другую в Машурином острожке, третью на Шапиной реке, четвертую на Толбачике, пятую у Харкача в острожке[143], шестую в Крестовском, а от Крестов вверх по реке Крестовой и вниз по Хариюзовой до Хариюзовского острожка, так же как из Верхнего Камчатского острога до Оглукоминского в третий день переезжают, а от Хариюзовского острожка до Тигиля на другой или на третий день, как выше показано.
По Еловке на Тигиль дорога для жителей объявленного острога всех далее: ибо на переезд требуется времени более двух недель. Из Верхнего Камчатского острога до Крестов семь дней езды, как выше показано, восьмую ночь ночуют у Налача в острожке[144], на девятый день приезжают к Харчину, а от Харчина вверх по Еловке и вниз по Тигилю до жилья коряка Тынгена езды по вышеописанному 6 дней.
От Большерецкого острога на юг до Курильской лопатки обыкновенной езды 9 дней. Первую ночь ночуют у моря на устье Большой реки, другую на пустом месте, третью на реке Опале, четвертую на Кошегочике в юрте, пятую на Явиной, шестую у Кожокчи, не доезжая до Озерной реки семь верст, седьмую на Курильском озере, восьмую на Камбалиной, в девятый день приезжают на самую Лопатку, а всего расстояния от Большерецкого острога до Курильской лопатки 210 верст 300 сажен, которое расстояние можно легко переехать и в 4 дня, однако у тамошних казаков в обыкновении не проезжать мимо никакого острожка, отчасти чтоб нужды, которыми посылаются, исправить, а отчасти чтоб не изнурить собак своих. Мне самому от Кожокчи до Большерецка случилось переехать в третий день рано посредственною ездою, а от Кожокчи до Большерецка без малого полтораста верст, как явствует в приобщенном верстовом реестре.
Часть вторая. О ВЫГОДЕ И О НЕДОСТАТКАХ КАМЧАТКИ
Введение
О состоянии Камчатки трудно вообще сказать, недостатки ли ее больше или важнее преимущества. Что она бесхлебное место и не скотное, что великим опасностям от частых земли трясений и наводнений подвержено, что большая часть времени проходит там в неспокойных погодах и что, напоследок, одно почти там увеселение смотреть на превысокие и нетающим снегом покрытые горы или, живучи при море, слушать шума морского волнения и, глядя на разных морских животных, примечать нравы их и взаимную вражду и дружбу, то кажется, что оная страна больше к обитанию зверей, нежели людей способна.
Но ежели, напротив того, взять в рассуждение, что там здоровый воздух и во́ды, что нет неспокойства от летнего жара и зимнего холода, нет никаких опасных болезней, как, например, моровой язвы, горячки, лихорадки, оспы и им подобных[145]; нет страха от грома и молнии и нет опасности от ядовитых животных, то должно признаться, что она к житию человеческому не меньше удобна, как и страны, всем изобильные, которые по большей части объявленным болезням или опасностям подвержены, особливо же что некоторые недостатки ее со временем награждены быть могут; а именно, оскудение в хлебе - заведением пашни, чему по премудрому Ее Императорского Величества всемилостивейшей государыни нашей благоизволению давно уже начало положено и отправлено туда несколько семей крестьян с довольным числом лошадей, рогатого скота и всяких принадлежащих к пашне потребностей.
О скором размножении скота по удобности и довольному корму тамошних мест нет никакого сомнения: ибо еще в бытность мою на Камчатке несколько рогатого скота в Большерецком остроге было, который от завезенной туда в 1733 году покойным господином майором Павлуцким одной пары размножился.
Ежели же возобновится там хотя малая коммерция с езовскими жителями или с приморскими странами китайского владения, к чему оная страна по своему положению весьма способна, то и во всем, что принадлежит к довольному человеческому содержанию, не будет иметь оскудения. Леса на строение судов как на Камчатке, так и в Охотске довольно; мягкой рухляди, тюленьих кож, гарна, то есть оленьих кож, деланных и неделанных, рыбы сушеной, китового и нерпичьего жира, похожих у тамошних народов товаров достанет к отправлению купечества.
Пристаней, где стоять судам, немало, в том числе Петропавловская, - такого состояния, что по пространству ее, глубине, натуральному укреплению и прикрытию от всех ветров трудно сыскать подобную ей в свете. Что же касается до опасности от трясения земли или наводнения, то сей недостаток и в других многих землях примечается, которые, однако ж, для того не почитаются неспособными к обитанию. Впрочем, сами читатели о том рассудят, когда прочтут обстоятельное той страны описание, касающееся до недостатков ее и изобилия, которое в сей части сообщается.
Глава 1. О свойстве камчатской землицы, ее недостатках и изобилии
Что Камчатский мыс с трех сторон окружен морем и что там более гористых и мокрых мест, нежели сухих и ровных, о том уже в первой части объявлено; а здесь сообщим мы известие о качестве земли, в которых она местах способна или неспособна к плодородию, где какой недостаток или изобилие, где какая погода наибольше бывает и в которое время: ибо оная страна по разности положения места относительно полюса и близости или отдаления от моря имеет во всем и свойство различное.
Камчатка-река как величиною своей превосходит все прочие реки, так и в изобилии и плодородии около лежащих мест имеет преимущество. Там великое изобилие в кореньях и ягодах, которыми недостаток в хлебе награждается, и растет довольно леса, не токмо на хоромное строение, но и на корабельное годного.
Около вершин объявленной реки, особливо же около Верхнего Камчатского острога и вверх по реке Козыревской, по мнению Стеллера, могут родиться яровые хлеба и озимь столь же хорошо, как и в других местах, под такою широтою лежащих; для того что земля там весьма широка, снега падают хотя глубокие, однако сходят заблаговременно; сверх того, вешняя погода в тех местах гораздо суше против приморских и не бывает там исхождения паров великих.
Что касается до яровых хлебов, оное как в Верхнем, так и в старом Нижнем Камчатском остроге многими опытами изведано, что ячмень и овес родятся там столь изрядные, что лучших желать не можно. Служки Якутского Спасского монастыря, которые живут на Камчатке из давних лет, сеют пудов по 7 и по 8 ячменю и столько от того имеют пользы, что не токмо крупою и мукою сами довольствуются, но и других снабжают в случае нужды; а землю людьми поднимают. Но с таким ли успехом озимь родиться будет, то время покажет.
Что касается до огородных овощей, то родятся оные с таким различием: все сочные злаки, как, например, капуста, горох и салат, идут токмо в лист и ствол. Капуста и салат никогда не вьются в кочни, а горох растет и цветет до самой осени, а не приносит ни лопаточки; напротив того, все злаки, которые многой влажности требуют, весьма бывают родны, как, например, репа, редька и свекла.
Что принадлежит до сочных злаков, что они почти не родятся, оное не о всей Камчатке разуметь должно, но токмо о Большой реке и Аваче, где вышеобъявленным майором Павлуцким, мною и поручиком Красильниковым чинены тому опыты, а при самой Камчатке-реке, сколько мне известно, ни капусты, ни гороху, ни салату не бывало сеяно, а потому ничего о том точно утверждать нельзя.
Ежели Стеллерово мнение справедливо будет в том, что в верхних местах Камчатки может родиться яровой хлеб и озимь не хуже других стран, под такою ж вышиною лежащих, то, кажется, не будет причины сомневаться и в том, что могут там родиться и всякие овощи огородные против тех же стран.
Овощи, требующие великой влажности, хотя и везде родятся, однако ж на Камчатке лучше: ибо я на Большой реке не видывал репы больше трех дюймов в диаметре, а на Камчатке бывает вчетверо больше того или впятеро.
Травы по всей Камчатке без изъятия столь высоки и сочны, что подобных им трудно сыскать во всей Российской империи. При реках, озерах и в перелесках бывают оные гораздо выше человека и так скоро растут, что на одном месте можно сено ставить по последней мере три раза в лето.
Чего ради способнейших мест к содержанию скота желать не можно. Причину того справедливо приписывает Стеллер влажной земле и мокрой вешней погоде. И хотя стебли у злаков бывают до того высоки и толсты, что с первого взгляда доброго сена нельзя надеяться, однако чрезвычайная величина и полное тело скота, а также изобилие молока, которое и летом и зимою доится, показывают противное: стебли из-за многой влажности до глубокой осени бывают сочны; от холода вместе с соком сохнут и не бывают жестки, как дерево, но в средине зимы служат к умножению питательных соков.
Что касается величины трав и густоты их: на малом месте много сена поставить можно. Сверх того, скот во всю зиму имеет на полях довольно корму, ибо травяные места никогда столь плотно не заносит снегом, как кочковатые и болотные: чего ради по таким местам весьма трудно ходить и ездить и в такое время, когда в других наст становится.
В других местах около Восточного моря, как к северу от Камчатки, так и к югу, нет удобной земли к заведению пашни; для того что приморские места или песчаны, или каменисты, или болотны; а пади, по которым реки текут, не столь пространны, чтоб по берегам можно было хлеб сеять, хотя бы и иных препятствий тому не было.
Мало же в том надежды и около Пенжинского моря, особливо что касается до озими, потому что земля там по большей части мокрая и кочковатая.
А хотя в некотором расстоянии от моря находятся местами высокие и лесистые холмики, которые к пашне не неспособными кажутся, однако глубокий и ветрами крепко убитый снег, который с начала осени падает, по большей части на талую землю, и лежит иногда до половины мая месяца и в севе ярового хлеба препятствие и вред озими причинить может, ибо озимь во время таяния снега вымывается и вымерзает.
Сверх того, никаких почти семян нельзя там сеять до половины июня месяца, а с того времени до августа продолжается обыкновенно мокрая и дождливая погода, так что иногда недели по две кряду солнца не бывает видно; отчего семена весьма скоро и высоко растут, но за краткостию летнего времени и за недостатком надлежащей теплоты не созревают.
Яровой хлеб, как, например, ячмень и овес, хотя, по мнению Стеллера, родиться там и может, ежели о приуготовлении земли приложено будет надлежащее старание, однако оное оставляется в сомнении до будущего времени; а ныне токмо то известно, что ячмень, который в Большерецке и я, и другие неоднократно сеяли, вышиною, густотою и величиною колосьев был токмо приятным позорищем[146]: ибо вышина его была больше полутора аршина, колосья больше четверти, а другой пользы ни мне, ни другим не учинилось, потому что ранними заморозками, которые в начале августа почти непременно начинаются, позяб, будучи в цвете и наливании.
Сие не недостойно примечания, что низменные места и совсем бесплодные, которые от Пенжинского моря на знатное расстояние внутрь земли простираются, состоят из наносной земли, по слоям которой можно ясно усмотреть, коим образом вышина ее прибывала в разные годы.
Большая река имеет берега приярые и нарочито[147] высокие, где сие особливо примечено. Кроме различных слоев глины, песка, ила и хлама видел я в сажени глубины от поверхности земли много торчащих из берега таких дерев, каких в той стране не находится.
Почему не без причины заключить можно, что все тундряные и мокрые места, где нет никакого леса, кроме мелкого ивняка и березняка, под именем ерьника в тех странах известного, были прежде сего покрыты морем, которое, может быть, и здесь, также как в северных странах, убыло.
К изъяснению неплодородия земли в приморских местах и отдаленных от гор каменных немало способствовать может и Стеллерово примечание, которым объявляется, что у Пенжинского моря земля мерзнет не глубже фута, потом она тала и мягка на полторы сажени, далее лежит голый лед, который прокопать трудно, под ним ил, как кисель, а под илом - камень, который, без сомнения, от гор к морю продолжается.
Сим доказывает он недостаток лесов и причину мшистой, кочковатой и бесплодной земли, уподобляя оную грецкой губке, напоенной водою: ибо когда воде нельзя пройти внутрь земли, а влажность сверху прибывает от часу больше, то земле иного состояния быть не возможно.
Ежели бы известно было, какая в тех местах земля от поверхности до ледяного слоя, какое земляные слои имеют наклонение и в каком расстоянии от моря учинено им сие примечание, то б оным более подтвердилось мое мнение: ибо из того видно бы было морское от гор удаление.
Но хотя Камчатская земля и не везде удобна к плодородию, однако и одних мест по реке Камчатке, а также около вершин Быстрой, с излишеством будет к удовольствию хлебом не токмо тамошних жителей, но и охотских.
Токмо при том надобно будет беречься, чтоб выжиганием лесов не отогнать соболей прочь, которые дыма и курения терпеть не могут, как то случилось около Лены: ибо вместо того, что прежде лавливали их по лесам близ объявленной реки, ныне принуждено ними ходить в самые вершины рек, текущих в Лену; а сие учинилось наиболее от погорения лесов, которому нерадение о недопущении вдаль огня причиною было.
Что касается до лесов, то в Курильской землице или в южном конце Камчатского мыса великое в оном оскудение. Далее к северу, где берега ровные и места болотные, тот же недостаток примечается.
По самым рекам верст на двадцать и на тридцать от моря не растет никакого леса, кроме ивняка и ольховника, от чего из-за условий здешней стороны происходят великие затруднения в приуготовлении потребного к содержанию: ибо летом как российские жители, так и камчадалы со всем домом приезжают к морю для варения соли, жира и рыбной ловли, а за дровами принуждены посылать верст за 20 или за 30, с превеликою тратою времени и трудностью, потому что люди ходят за дровами дня по два и по три, а приплавливают их весьма мало.
Плотами гонять их нельзя из-за ужасной быстрины рек и отмелей, чего ради столько их с собою привозят, сколько можно привязать с обеих стороны бата или рыбачьей лодки без отнятия в правеже силы, ибо в противном случае наносит их на шиверы, на хлам и на поторчины, где не токмо лодки и дрова, но и люди погибают бедственно.
Временами недостаток в дровах награждается лесом, выбрасывающимся из моря, который жители по берегам собирают, но моклые оные дрова, как бы высушены ни были, не горят, но токмо тают и дымом своим причиняют глазам превеликий вред.
Далее 30 или 40 верст от моря по высоким местам растет только ольховник и березняк, а топольник, из которого везде, кроме самой Камчатки, и хоромы строятся и делаются лодки, растет около вершин рек, откуда с несказанным трудом таким же образом плавят его, как и дрова, привязав к лодке.
Сие есть причиною того, что самый бедный дом становится там во сто рублей и больше, а рыбачья лодка, какова б она мала ни была, ниже пяти рублей не продается. Впрочем, где горы к морю подошли ближе, там с меньшею трудностью лес получается, ежели реки к сплавке способны.
По Быстрой реке, которая впала в Большую реку под Большерецким острогом, самый лучший лес в тамошних местах, особливо же березняк столь толст, что господин капитан Шпанберг построил из оного немалое морское судно, называемое "Березовкою" или "Большерецким", которое неоднократно было с ним в дальнем морском походе.
Здесь не непристойно объявить те обстоятельства, которые при спускании его на воду и при нагружении примечены. Спущенная на воду "Березовка" так глубоко в воде стояла, как бы совсем нагруженная; причиною тому, может быть, была мокрота, от которой она по свойству березового леса, больше смольных дерев воды пожирающего, набухла; чего ради все думали, что оное судно совсем негодно будет и потонет от малого груза, однако последовало тому противное: ибо "Березовка" по положении настоящего груза почти ничего не осела, а в ходу была она легче всех судов, кроме бригантины "Михаила", которая почиталась за лучшее судно.
Подбираться под ветер едва могла и бригантина столь круто, как "Березовка", а другие не имели в том и сравнения, что самим нам неоднократно случалось видеть.
Восточный берег Камчатки лесом изобильнее. Там растут и близ самого моря по горам, и по ровным местам ольховник и березняк изрядный. За Жупановою рекою около вершин рек начинается листвяк[148] и продолжается до камчатских покатей и оттуда вниз по Камчатке-реке до устья Еловки, и вверх по Еловке почти до вершин ее.
Растут же в тех местах и ели[149], только не столь велики и толсты, чтоб могли употреблены быть на какое строение. Около узкого перешейка, которым Камчатский мыс соединяется с матерою землею, весь лес паки пропадает, кроме сланца и ерьника ольхового, березового и талового. Чего ради тамошние места наиболее способны оленным корякам для содержания оленей.
Перемены воздуха и погоды бывают почти обыкновенно следующим образом: зима и осень составляют там большую половину года, так что настоящей весны и лета не более четырех месяцев положить можно: ибо дерева начинают там распускаться в исходе июня, а иней падать - в начале августа месяца, как уже выше показано.
Зима бывает умеренная и постоянная, так что ни сильных морозов, каковы якутские, ни больших оттепелей не случается. Ртуть по делилианскому термометру[150] переменяется между 160 и 180 градусами, от чрезвычайной стужи, которая по два года кряду в генваре[151] месяце только однажды примечена, до 205 градусов ртуть опускалась.
Генварь всегда бывает холоднее других месяцев, ибо тогда вышина ртути между 175 и 200 градусами обыкновенно переменяется; однако камчадалы сказывают, что прежде не бывало такой стужи, как в мою бытность, и думают, что я как студент помянутой стужи причина: ибо они студента называют своим языком шакаинач, то есть "студеный", и по смешному своему разуму так рассуждают, что при студеных не можно быть теплой погоде; но чтоб зимы прежде теплее были, тому трудно поверить: потому что в четыре года моей бытности во всякую зиму вышепоказанная стужа была постоянна.
Одним только неспокойно зимнее время - что часто бывают ужасные вьюги, которыми дворы, а наипаче в Нижнем остроге, совсем заносит.
Вешнее время приятнее летнего: ибо хотя и случается иногда мокрая погода однако и ясные дни бывают часто. Снег лежит по май месяц, который по состоянию наших мест последним вешним месяцем почитается.
Лето весьма[152] неспокойно, мокро и холодно, а причиною тому великое исхождение паров и около лежащие, нетающим снегом покрытые горы. Часто случается, что по неделе, по две и по три солнца не бывает видно: напротив того, не случалось того во всю мою бытность, чтоб неделю кряду простояло вёдро.
Нет такого ясного по тамошнему месту дня, в который бы с утра не видно было тумана, который. как сильный мелкий дождь, до тех пор продолжается, пока солнце близко к полудню приближается, а от того ненастья, также и от помянутых гор, бывает в приморских местах такая стужа, что без теплого платья пробыть отнюдь не возможно.
Сильных дождей и сильного грома и молнии там не примечено, но дожди падают мелкие, гром как бы под землею бывает слышен, а молния пребезмерно слабо блистает.
В Большерецком остроге, где против взморья несколько теплее, вышина ртути в термометре переменяется между 130 и 146 градусами, а от чрезвычайного жара, который в июле месяце на два года однажды случался, поднималась до 118 градусов.
Объявленное летнее неспокойство не только бывает причиною неплодородия земли, но и в приуготовлении рыбы на зиму такое делает помешательство, что от несказанного изобилия рыбы не можно ею запастись с удовольствием, так что редкий год проходит, в который бы весною не случилось голода: ибо жители тысяч из десяти рыб, для сушенья повешенных, иногда ни одной не снимают, для того что от всегдашней влаги нападает на оную червь[153] и поедает. Таким образом, рыба, которую летом собаки и медведи сами промышляют, продается весною весьма дорого.
В местах, отдаленных от моря, а особливо около Верхнего Камчатского острога, летняя погода бывает совсем особливая: ибо с апреля до половины июля продолжается ясная погода, после долгоденствия продолжаются дожди до исхода августа. Зимою выпадают преглубокие снега. Жестоких ветров мало случается, и утихают скоро. И хотя там не больше снегу идет, как и на Большой реке, однако ж оный бывает глубже, для того что гораздо рыхлее.
В осень бывает обыкновенно приятная и вёдреная погода, выключая последнюю половину сентября месяца, в которое время нередко и ненастье случается. Реки становятся по большей части в начале ноября месяца: ибо оные ради быстрого течения от малых морозов не замерзают.
Весною ветры на Пенжинском море бывают наиболее с южной стороны, с юго-восточной и с юго-западной; летом с запада, осенью с северо-востока и с севера, а зимою до равноденствия непостоянны; и для того погода часто пременяется. После равноденствия до исхода месяца марта дышут по большей части северо-восточные и восточные ветры. И по сему ветров состоянию весною и летом до долгоденствия бывает мокрая погода, густой и пасмурной воздух, а вёдра мало.
В сентябре и октябре, также в феврале и марте месяцах, погода бывает приятнее и купечеству для дальних поездок способнее. В ноябре, декабре, генваре мало тихих, ясных и хороших дней, но великий снег с сильными и жестокими ветрами, которые по-сибирски пургами называются.
Восточные и юго-восточные ветры всех жесточее и продолжительнее; ибо иногда по двое и по трое суток кряду дуют столь сильно, что на ногах устоять нельзя. Сими ветрами, которых в помянутых трех месяцах особливое стремление, около Лопатки и Авачинской губы приносит к берегам льда великое множество с морскими бобрами, и тогда бывает самый богатый их промысел.
Северные ветры как летом, так и зимою производят приятнейшие дни и ясную погоду. Во время южных и юго-западных ветров летом идет дождь, а зимою великий снег. И хотя, впрочем, воздух становится легче, однако зимою всегда бывает густ и пасмурен, а летом туманен. То ж случается и на море, как экспедициею в американском путешествии к востоку и к северу, а капитаном Шпанбергом в японском примечено: чего ради плавание по здешним морям в такое время столь же опасно и неспособно, как и житье на земле трудно.
По семуже на столь дальнем расстоянии согласию морской погоды с камчатскою видно, что причину сей погоды вообще должно приписывать не токмо положению земли по сравнению с некоторыми другими странами или широте земли и моря, но Южному океану, великому и отверстому: ибо по сторонам переменяются токмо градусы действия погоды и бывают иногда сильнее, иногда легче, от чего и северные места Камчатки, будучи закрыты южною ее стороною, как в плодородии, так и в умеренности имеют преимущество.
Чем ближе к Лопатке подходить будешь, тем пасмурнее и влажнее приметишь воздух в летнее время, а зимою - сильнее и продолжительнее ветры. Иногда около Большерецка несколько дней стоит тихая и приятная погода, а на Лопатке, между тем, нельзя из юрты выйти: понеже она весьма узка и, кроме губы, всем ветрам открыта. Напротив того места́ по Пенжинскому морю чем далее лежат к северу, те меньше летом дождей, а зимою ветров бывает.
Около устья реки Камчатки и около Верхнего острога ветры и погода весьма переменны. Бури с восточной и юго-восточной стороны таковы ж там сильны и продолжительны, как и около Пенжинского моря. Но хотя летом и западные или северо-западные, а иногда и восточные ветры наиболее там дышут, однако в сравнении с Пенжинским морем там чаще бывает ясная, нежели дождливая погода, и разность между восточною и западною стороною Камчатки ясно видима, когда от вершины реки Быстрой к Камчатке пойдешь.
К Пенжинскому морю воздух всегда густым кажется и пасмурным, а облака густые и синие, одним словом, тамошние места темнее, а на Камчатке будто на другом свете: потому что и земля там выше, и воздух светлее и чище.
Снег на Лопатке всегда бывает глубже, нежели в северных сторонах Камчатки, так что ежели на Лопатке выпадет его сажени на две, то около Авачи и Большой реки третью долею мельче примечается, а притом и гораздо рыхлее, для того что не столь сильными ветрами убивается.
Около Тигиля и Караги не больше полутора фута обыкновенная глубина снега. Из чего причина ясно видима, для чего камчадалы по примеру коряков оленями прежде сего не заводились, и не искали себе от того пропитания, но довольствовались рыбою, которая, однако ж, как по восточному берегу от Камчатки к северу, так и по западному ста на четыре верст от Большой реки столь знатно умаляется, что и не было бы ее довольно к их содержанию, ежели бы сотни оные животные не ели всего того, что только может принять желудок: ибо хотя оленьего корму и везде по Камчатке великое изобилие, однако глубокий снег в содержании стад им препятствует; чего ради не пасут там и казенных оленей для экспедиции: ибо им глубиною снегу трудно дорываться до корму.
Что дикие олени и в сих местах водятся, оное в пример не служит: поскольку они, бегая, везде по своей воле могут кормиться, а притом и натура их с сравнении в домашними крепче.
Солнце в Камчатской земле весною производит такое сильное действие на снег, что люди в то время так загорают, как индейцы, а многие и глаза портят или и совсем теряют. В самые же здоровые глаза такой жар вступает, что свету снести не могут; чего ради жители носят наглазники из бересты, прорезав на ней узенькие скважины, или сетки, из черных лошадиных волосов плетеные, для уменьшения солнечных лучей и их разделения.
Подлинная тому причина, что снег сильными ветрами так крепко убивается, что поверхность его, как лед, тверда и лоснится, и для того солнечные лучи в скважины его проникать не могут, но с великим преломлением в глаза отвращаются, и с белизною снега тем несноснее, что светлые лучи неправильно в глазу преломляются, а от того очные перепонки растягаются и кровь приступает к жилам их.
И понеже она в тугих сосудах застаивается, то и причиною бывает препятствия в надлежащем течении.
Стеллер пишет, что нужда научила его сыскивать от того действительное лекарство, которым в шесть часов вся глазная болезнь и рдение их исцеляются. Он бирал яичный белок и, смешав с камфарою и сахаром, тер на оловянной тарелке, пока вспенится, а потом привязывал ко лбу над самыми глазами; и по его мнению, сие лекарство с пользою употребляться может и во всякой глазной инфламмации, которой ссевшаяся кровь бывает причиною.
Град случается часто как летом, так и осенью от весьма студеного воздуха, однако никогда не бывает больше сочевицы или горошины. Молния редко примечается, и то около долгоденствия. Камчадалы рассуждают, что тогда на небе дышут сильные ветры и что гамулы, или духи, изтопя свои юрты, выбрасывают из юрты оставшие головни, по камчатскому обыкновению.
Гром редко ж случается и бывает слышен как бы в дальности, как уже выше показано. Не бывало еще того никогда, чтоб кто убит был громом. Что ж камчадалы сказывают, будто до приходу россиян громы сильнее были и людей ими бивало, тому не можно верить. Когда гром гремит, то камчадалы между собою говорят: Кутху батты тускерет, то есть Кутху, или Билючей лодки с реки на реку перетаскивает": ибо, по их мнению, стук оный от того происходит.
Притом они рассуждают, что когда и они свои лодки вытаскивают на берег, то такой же гром и Билючею слышится, и он не меньше земных жителей грому их опасается и детей своих в то время содержит в юрте. Но когда они услышат пустой и крепкий громовой удар, то думают, что Билючей весьма сердится и, бубен свой часто бросая оземь, производит стук и звон.
Дождь почитают они мочой Билючеевой и гамулов-духов его; а радугу - новой его рассамачьей куклянкой с подзором и с красками, которую он, вымочась, надевает обыкновенно. В подражание натуре и изрядству сих цветов украшают они свои куклянки такими же разноцветными красками, которых образец от камчатской физики и от радуги имеет свое начало.
Когда их спросишь, отчего ветер рождается, ответствуют: истинну от Балакитга, которого Кутху в человечьем образе на облаках создал и придал ему жену, Завина-кугатг именем. Сей Балакитг, по их мнению, имеет кудрявые предолгие волосы, которыми он производит ветры по произволению.
Когда он пожелает беспокоить ветром какое место, то качает над ним головою столь долго и столь сильно, сколь великий ветер ему понравится, а когда он устанет, то утихнет и ветер, и хорошая погода последует. Жена сего камчатского Эола в отсутствие мужа своего завсегда румянится, чтоб при возвращении показаться ему краснейшею.
Когда муж ее домой приезжает, тогда она находится в радости; а когда ему заночевать случится, то она печалится и плачет о том, что напрасно румянилась: и оттого бывают пасмурные дни до самого Балакитгова возвращения. Сим образом изъясняют они утреннюю зарю и вечернюю и погоду, которая с тем соединяется, философствуя по смешному своему разуму и любопытству и ничего без изъяснения не оставляя.
Что касается до туманов в Камчатке, то не можно думать, чтоб где в свете больше их было и столь продолжительны; также сомнительно, падает ли где глубже снег, как на Камчатке между 52 и 55 градусами. Чего ради и вся земля в вешнее время бывает потоплена водою, и реки так прибывают, что вон из берегов выходят.
Стужи большой зимою не бывает ни около Большерецка, ни на Аваче; а в Нижнем Камчатском остроге гораздо теплее, нежели в других местах Сибири, на одной с нею широте находящихся.
Наибольшее беспокойство причиняют жестокие и по силе своей неописанные ветры и бури, причем следующие обстоятельства достопамятны: пред великою бурею, которая обыкновенно на востоке поднимается, всегда бывает густой и пасмурный воздух, но теплее ли тогда морская вода, как я думаю, того за неимением термометра не изведано.
А понеже восточная буря от Лопатки до Камчатки доходит, где находятся огнедышащие горы и горячих ключей множество, то вероятно, что не столько положение тех мест у моря или узкость земли причиною помянутой жестокости ветров, сколько подземные огни и паров исхождение.
Что касается до прочих достатков или недостатков той страны, то можно вообще сказать, что главное ее богатство состоит в мягкой рухляди, а изобилие в рыбе; напротив того, вящий недостаток - в железе и самосадке-соли, из которых первый привозом железа из дальних мест награждается, а другой - варением соли из морской воды, но по трудности перевоза железа и варения соли обе сии вещи продаются несносною ценою: ибо топора не можно купить ниже двух рублей, а соли пуд по четыре рубля уступается токмо от приятелей.
А какая там мягкая рухлядь и другие звери, также какие рыбы, птицы и минералы находятся, о том в следующих главах порознь объявлено будет.
Глава 2. Об огнедышащих горах и о происходящих от них опасностях
Огнедышащих гор на Камчатке три: Авачинская, Толбачинская и Камчатская. Тамошние казаки называют их горелыми сопками, большерецкие камчадалы - агитескик [154], а прочие - апагачуч.
Авачинская гора стоит на северной стороне Авачинской губы, в немалом от нее расстоянии, но подножье ее до самой почти губы простирается: ибо все высокие горы с подошвы до половины вышины своей или более состоят из гор, рядами расположенных, из которых ряд ряда выше, а верх их шатром бывает. Горы, расположенные рядами, лесисты, а сам шатер - голый и по большей части снегом покрытый камень.
Помянутая гора из давних лет курится бесперестанно, но огнем горит временно. Самое страшное ее возгорение было в 1737 году - по объявлению камчадалов, в летнее время, а в котором месяце и числе, того они сказать не умели; однако ж оное продолжалось не более суток, а окончилось извержением великой тучи пепла, которым около лежащие места на вершок покрыты были.
После того как около Авачи, так на Курильской лопатке и на островах было страшное земли трясение с чрезвычайным наводнением, которое следующим образом происходило: октября 6 числа помянутого 1737 года пополуночи в третьем часу началось трясение и с четверть часа продолжалось волнами так сильно, что многие камчатские юрты обвалились и балаганы попадали.
Между тем учинился на море ужасный шум и волнение, и вдруг взлилось на берега воды в вышину сажени на три, которая, ни мало не стояв, сбежала в море и удалилась от берегов на знатное расстояние. Потом вторично земля всколебалась, воды прибыло против прежнего, но при отлитии столь далеко она сбежала, что моря видеть не возможно было.
В то время усмотрены в проливе на дне морском, между первым и вторым Курильским островом, каменные горы, которые до того никогда не виданы, хотя трясение и наводнение случалось и прежде.
С четверть часа после того спустя последовали валы ужасного и несравненного трясения, а при том взлилось воды на берег в вышину сажен на 30, которая, по-прежнему ни мало не стояв, сбежала в море и вскоре стала в берегах своих, колебаясь чрез долгое время, иногда берега понимая, иногда убегая в море. Пред каждым трясением слышен был под землею страшный шум и стенание.
От сего наводнения тамошние жители совсем разорились, а многие бедственно скончали живот свой. В некоторых местах луга холмами и поля морскими заливами сделались.
По берегу Пенжинского моря было оно не столь чувствительно, как по Восточному, так что большерецкие обыватели ничего чрезвычайного из того не заключали; а было ли при устье Большой реки наводнение, про то неведомо, потому что у моря никому тогда быть не случилось. По крайней мере, весьма малому там быть надлежало, для того что не снесло ни одного балагана из стоящих на кошке.
В то время мы плыли из Охотска к большерецкому устью, а выйдя на берег октября 14 дня, довольно могли чувствовать трясение, которое случалось временами столь велико, что на ногах стоять было не без трудности, а продолжалось оно до самой весны 1738 года, однако больше на островах, на Курильской лопатке и по берегу Восточного моря, нежели в местах, отдаленных от моря.
Большерецкие казаки, которые были в то время на Курильских островах, сказывали мне, что они в первый раз при трясении в горы бежать устремились вместе с курилами, оставив все свои вещи, которые купно с курильскими жилищами погибли.
Толбачинская гора[155] стоит в стрелке между Камчаткою-рекою и Толбачиком, курится из давних же лет, и сперва, как сказывают камчадалы, дым шел из верха ее, но лет за 40 перемежился, а вместо того загорелась она на гребне, которым с другою горою соединяется.
В начале 1739 года в первый раз выкинуло из того места будто шарик огненный, которым, однако, весь лес по окололежащим горам выжгло. За шариком выбросило оттуда ж как бы облачко, которое, час от часу распространяясь, больше на низ опускалось и покрыло пеплом снег верст на 50 во все стороны. В то самое время ехал я из Верхнего Камчатского острога в Нижний, и за оною сажею, которая поверх снега почти на полдюйма лежала, принужден был у Машуры в остроге дожидаться нового снега.
При объявленном возгорании ничего особливого не примечено, выключая легкое земли трясение, которое было и прежде того, и после. Большее трясение земли чувствовали мы в половине декабря месяца 1738, едучи в Верхний Камчатский острог из Большерецка.
Мы были тогда недалеко от хребта Оглукоминского и стояли на стану в полдень. Страшный шум леса, который сперва заслышали, почитали мы за восставшую бурю, но как котлы наши с огня полетели и мы, сидя на санках, зашатались, то узнали подлинную тому причину. Сего трясения было токмо три вала, а вал за валом следовал почти поминутно.
Камчатская гора не токмо вышеописанных, но и всех, сколько там ни есть, гор выше. Она до двух частей вышины своей состоит из гор, таким же образом расположенных, как выше сего об Авачинской сопке объявлено. Шатер, или верхняя часть, составляет целую треть вышины ее, а окружность ее на подножье больше трех сот верст. Шатер ее весьма крут и со всех сторон расщелялся вдоль до самого тощего нутра ее.
Самый верх ее от часу становится площе, без сомнения, для того, что во время пожара жерло по краям осыпается. О чрезмерной вышине ее по тому одному рассудить можно, что и в ясную погоду видна она бывает из Верхнего Камчатского острога, который оттуда верст более трехсот расстоянием, а других гор, которые к помянутому острогу гораздо ближе, как, например, Толбачинская, не можно видеть.
Перед ненастьем часто примечаются вкруг шатра ее облака в три ряда, но верх ее последнего пояса столь выше, что оное расстояние можно почесть за четверть вышины его.
Дым, весьма густой, из верху ее идет беспрестанно, но огнем горит она, семь, восемь, десять лет [раз]; а когда гореть начала, того не запомнят. Пепел выметывается из ней, по объявлению жителей, на каждый год по два и по три раза, и иногда в таком множестве, что верст на 300 во все стороны земля им на вершок покрывается.
Огнем горит она от большей части по неделе и меньше, но иногда и года по три кряду, как то между 1727 и 1731 годами происходило: ибо тогда, как сказывают, исходящее из нее пламя было видимо. Однако во все то время не имели жители такого страха и опасности, как от последнего ее возгорания, которое в 1737 году случилось.
Сей ужасный пожар начался сентября 25 числа и продолжался с неделю с такою свирепостью, что жители, которые близ горы на рыбном промысле были, ежечасно к смерти готовились, ожидая кончины. Вся гора казалась раскаленным камнем. Пламя, которое внутри ее сквозь расщелины было видимо, устремлялось иногда вниз, как огненные реки, с ужасным шумом.
В горе слышан был гром, треск и будто сильными мехами раздувание, от которого все ближние места дрожали. Особливо страшно было жителям в ночное время: ибо в темноте все слышнее и виднее было.
Конец пожара был обыкновенный, то есть извержение множества пепла, из которого, однако ж, не много на землю пало; для того что всю тучу унесло в море. Выметывает же из нее и ноздреватое каменье, и слитки разных материй, в стекло претворившихся, которые великими кусками по текущему из-под ней ручью Биокосю находятся.
После того, 23 числа октября, пополудни в седьмом часу, было в Нижнем Камчатском остроге такое сильное земли трясение, что многие камчатские жилища попадали, печи в казачьих избах рассыпались, у церкви колокола звонили, и самую тамошную новую церковь, которая построена из толстого лиственничного леса, так расшатало, что бревна из дверных колод и из пазов совсем вон вышли, а продолжалось оно с перемежкою до самой весны 1738 года, однако гораздо легче прежнего.
Наводнения около тамошних мест не примечено. Господин Стеллер пишет, что сказано ему, будто трясения земли около горящих гор бывают сильнее, нежели около других, которые или выгорели, или еще не загорелись.
Кроме вышеописанных гор, слышал я еще о двух сопках, из которых дым идет, а именно: о Жупановой и Шивелуче; но есть много огнедышащих гор и далее Камчатки-реки к северу, из которых иные токмо курятся, а иные огнем горят; да две на островах Курильских, одна на Поромусире, а другая на Алаиде.
Причем сообщает господин Стеллер следующие примечания: 1) что горят только одинокие горы, а не хребты гор; 2) что все оные горы имеют снаружи одинаковый вид, следовательно, и внутри одинаковое состояние, и кажется ему, будто внешний их вид придает некоторую силу к внутреннему существу и произведению горящих материй и к действию возжигания; 3) что на самых верхах всех гор, которые курились или горели прежде, а после загасли, выходят моря или озера; почему рассуждать можно, что как горы выгорели до самой подошвы, то водяные проходы отворились и заняли полое место: и сие служить может к истолкованию возгорения гор и горячности теплых вод.
Камчадалы почитают объявленную гору за жилище умерших и сказывают, что тогда она горит, когда покойные юрты свои топят, которые питаются, по их мнению, китовым жиром, а китов ловят в море, под землею к ним проходящем. Тот же жир употребляют они и на свет, а костями вместо дров юрты свои топят.
В утверждение мнения своего объявляют они, будто некоторые из их народа сами в горе бывали и видали житие своих сродников. А господин Стеллер пишет, что камчадалы признают гору за жилище духов-гамулов со следующими обстоятельствами: когда, говорит он, их спросишь: "Что гамулы там делают?" - то отвечают: "Китов варят". "А где их ловят?" - "На море, выходя из горы ночью, столь много их промышляют, что иные по пяти и по десяти домой приносят, надев на каждый палец по одной рыбе".
По чему они то знают? Старики их, объявляют они, завсегда в том их уверяли. А в вящее доказательство приводят китовые кости, которых на всех огнедышащих горах много находится. О происхождении огня то ж ему сказано, что выше объявлено. Что касается до разности в объявлении камчадалов, тому удивляться не должно: ибо редкие из них люди согласно говорят об одной вещи.
На других высоких горах, с которых снег никогда не сходит, живут особливые духи, а главный из них Билючей, или Пиллячуч, называется. Чего ради камчадалы как близ огнедышащих гор, так и подле других высоких ходить опасаются. Пиллячуч, по сказкам, их ездит на куропатках или на черных лисицах.
Ежели кто следы его увидит, тот счастлив будет на промыслах во всю жизнь свою; но они часто почитают за оные разные фигуры на снегу, которые от ветру делаются на поверхности.
Возгорение огнедышащих гор не токмо камчадалы, но и казаки почитают за предзнаменование кровопролития; и то свое суеверное мнение доказывают многими примерами, что ни одного случая, когда гора ни метала пламя, без того не проходило; а притом утверждают, что чем доле и сильнее она горит, тем и больше крови проливается.
Горы, которые гореть перестали, две объявляются: 1) Апальская, из-под которой течет река Апала; 2) Вилючинская, из-под которой течет река Вилючик. У подножья сей горы есть озеро, где в марте, апреле и мае месяцах много сельдей промышляют особливым образом, о чем объявлено будет на своем месте.
Большерецкие камчадалы огнедышащую гору называют агитескик, как уже выше объявлено, а курящуюся - пигташ. На нижне-шантальском языке огнедышащая гора - апахончич или, апагачуч, а курящаяся - суелич.
Глава 3. О горячих ключах
Горячие ключи в шести местах мною примечены: 1) на реке Озерной, которая течет из Курильского озера, 2) на речке Паудже, которая в Озерную пала, 2) на речке Баана, которая за рассошину Большой реки почитается, 4) близ Начикина острога, 5) около Шемячинского устья, 6) на ее вершинах.
Ключи, находящиеся по Озерной[156] реке, бегут из южного ее берега ручьями, из которых иные прямо в помянутую реку падают, иные вдоль по берегу имеют течение и, соединясь между собою, сбираются в ручей, который устьем в Озерную ж впадает. Сии ключи всех меньше и холоднее: ибо в опущенном в них делилианском термометре, в котором ртуть на свободном воздухе на 148° стояла, поднялась только до 65 градусов.
Пауджинские ключи[157] от прежних в 4 1⁄4 верстах расстоянием, бьют из земли на восточном берегу Пауджи-речки, на чистом, высоком и плоском холмике, которого площадь в длину 350, а в ширину 300 сажен. Оный холмик выдался мысом в объявленную речку и с той стороны составляет крутой ее берег, а прочие три стороны того холмика пологим скатом.
Ключи бьют во многих местах, как фонтаны, по большей части с великим шумом, в вышину на один и на полтора фута. Некоторые стоят, как озера. в великих ямах, а из них текут маленькие ручейки, которые, соединяясь друг с другом, всю помянутую площадь, как на острова, разделяют, и нарочитыми речками впадают в означенную Пауджу.
Особливо примечания достойно озерко, из которого бежит исток, литерою Г означенный: ибо в нем находится окно глубиною сажени на две.
На сухих местах, или на островках, находятся весьма многие скважины, иные как булавкою проткнуты, иные побольше, а иные и около полуаршина в диаметре. Но вода не бьет из последних, а из малых или вода. или пар идет с таким стремлением, как из Еолипили.
Все места, где прежде ключи били, можно по тому узнать, что вкруг их мелкая глина различных цветов находится[158], которая с водою обыкновенно вымывается изнутри скважин. Находится же там и горючая сера, а особливо по краям тех скважин, из которых один пар идет.
Текут же ключи и из объявленного крутого яра, который вышиною сажени на две. Причем сие не недостойно примечания, что твердое круглое каменье, из которого состоит помянутый яр, а может быть и весь холм, с внешней стороны имеет свойственную твердость, а с внутренней так мягко, что в руках, как глина, мнется.
По чему можно рассуждать, что выметывающаяся из ключей мелкая глина не что иное есть, как от влаги и жара размоклое каменье, которое те же цвета имеет, каковы на самой глине примечаются. Оная глина вкусом кисла и вязка, и ежели ее или моклое каменье разломишь, то весьма много квасцов, наподобие белого моха, увидишь. Что касается до цветов ее, то она распестрена бывает синим, белым, алым, желтым и черным, наподобие мрамора, которые живее кажутся, когда глина не совсем засохла.
Против объявленного мыса есть островок на Паудже-речке, где также горячие ключи бегут ручьями, токмо прежних поменьше.
Натуральное всех объявленных ключей положение яснее усмотреть можно из плана, который при сем прилагается, где каждый исток и ручей особливою означен литерою для следующей таблицы теплоты их, чтоб читателю можно было знать, который из них теплее или холоднее или, по крайней мере, какая их вящая горячесть.
Ключи, которые находятся при речке Бааню[159], почти ничем от пауджинских не разнствуют. Они бьют по обеим сторонам объявленной речки. И понеже на южном ее берегу высокая площадь, а на северном каменный утес над самою речкою, то горячие ключи южного берега текут речками в Бааню, а из утеса с кручины прямо в реку падают, выключая один ручеек, который саженях в 80 от тех ключей находится, где горы от реки отдаляются, ибо от устья до его вершины 45 сажен расстояния.
Между ключами, которые на южном берегу находятся, примечания достойно местечко, откуда бежит исток Ж: ибо там бесчисленное множество скважин различной ширины в диаметре, из которых вода бьет вверх аршина на два с великим шумом.
В термометре, опущенном в самые ключи, который показывал на воздухе 185°, всходила ртуть до 15°.
Большерецкие ключи[160] текут немалою речкою между каменными отлогими горами по узкой долине, у которой берега болотные, а дно каменное и мохом покрытое. От устья, где горячая речка в Большую реку впадает, 261 сажен расстояния.
В опущенном близ вершины термометре поднималась ртуть до 23 1⁄2°, оттуда, следуя к устью, теплота час от часу умаляется, так что на устье спустилась ртуть до 115°, а на воздухе вышина ртути была 175°.
Горячая речка[161], которая близ реки Шемеча находится и устьем пала в Восточное море, вышеобъявленной гораздо больше; ибо она на устье шириною трех сажен, глубиною местами до полуаршина, а до вершины ее 3 версты и 88 сажен намерено. Она течет между высокими каменными горами с великим стремлением.
Дно ее - дикий камень, покрытый зеленым мохом, который в тихих местах и около берегов и по поверхности плавает. Теплота ее на устье подобна летней воде, а на вершине вышеописанной речки, по берегам ее, в марте месяце росли зеленые травы, в том числе некоторые и в цвете были.
От вершин сей речки следуя в западную сторону к последним горячим ключам, что на вершинах речки Шемеча[162], надлежит переезжать высокий хребет. С восточной стороны оного хребта, недалеко от верха есть ровная и круглым серым камнем местами покрытая площадь, на которой никакого произрастающего не видно. На сей площади во многих местах горячий пар выходит с великим стремлением и шум воды клокочущей слышится.
Чего ради приказывал я копать там землю, надеясь, что до воды дорыться можно. Но понеже мягкой земли было там только на пол-аршина, а под нею лежал слой дикого камня, то не исполнилось наше предприятие. Впрочем, сомневаться нельзя, чтоб там вода не скоро наверх выбилась.
Самое начало горячей речки, которая в океан течет, чаятельно, от сего места, для того что и вершины ее бегут из расселин гор, и сия площадь против самой вершины находится. То ж должно рассуждать о последних ключах, которые текут в реку Шемячик с левой стороны по течению: ибо они находятся при самом спуске с того ж хребта на западную его сторону, в глубоком буераке, окруженном высокими и во многих местах дымящимися горами.
Сам буерак от спуска вниз на полторы версты расстоянием наполнен бесчисленным множеством кипящих ключей, которые напоследок в одну речку соединяются.
Особливо достойны примечания два великих жерла, из которых одно 5, а другое 3 сажен в диаметре, а глубиною первое на полторы, а другое на одну сажень: ибо в них кипит вода белым ключом как в превеликих котлах, с таким шумом, что не токмо разговоров между собою, но почти и крику не можно слышать.
Пар идет из них столь густой, что в 7 саженях человека не видно. Чего ради и кипение ключей оных токмо припадши к земле рассмотреть можно. Между сими пропастями сажени с три расстояния, которое все, как зыбучее болото, колеблется, так что опасаться ходящим должно, чтоб не провалиться.
Сии ключи в том от всех других отменны, что по поверхности их плавает черная, китайским чернилам подобная материя, которая с великим трудом от рук отмывается. Впрочем, находится там и свойственная всем горячим ключам разноцветная глина, тако ж известь, квасцы и горючая сера.
Во всех вышеописанных ключах вода густа, и протухлыми яйцами пахнет.
Камчадалы хотя и все горячие ключи, как и огнедышащие горы, почитают за бесовское жилище и близко к ним подходить опасаются, однако последних тем более боятся, чем оные других страшнее. Чего ради и никому из россиян об них не объявляют, чтоб им, с мнимым себе вредом, не быть взятыми в провожатые.
Я об них уведал по случаю, со сто верст проехав от того места, однако воротился назад для описания сего редкого в свете позорища. Жители Шемячинского острожка принуждены были объявить истинную причину, для чего их скрывают, и с великим негодованием показать объявленное место, но сами к ним близко не подходили.
Впрочем, когда они увидели, что мы в ключах лежали, воду пили и мясо, вареное в них. ели, то думали они, что мы тотчас погибнем. По благополучном нашем с ними возвращении, с превеликим ужасом рассказывали они в острожке о нашем дерзновении, а притом не могли довольно надивиться, что мы за люди, что и враги нам вредить не могут.
Сие достойно примечания, что от устья реки Камчатки к северу и от устья Озерной реки по всему западному берегу горячих ключей не находится[163], хотя колчедана, серы, железной земли и камней с квасцами и купоросною солью довольно и около Олюторска, как о том справедливо пишет господин Стеллер, приобщая свое рассуждение, что Камчатская земля, как видно по частым земли трясениям, земными пещерами и горючими материями наполнена, которые своим возгорением и внутренним движением такую ж великую перемену на земли произвесть могут, какой видны следы у изорванного каменного берега Бобрового моря и на многих островах, находящихся в проливе между Азиею и Америкою.
Причиною возгорения ставит он подземные проходы из моря, которыми соленая вода к горючим рудам подходит и возжигаег их. Трясение земли наибольше случается около равноденствия, когда морское наижесточайшее бывает волнение, а особливо весною, когда наибольшая прибыль воды примечается, и сие камчадальским жителям и курильским довольно известно, которые первых чисел марта и последних сентября весьма опасаются.
При всем том две вещи весьма удивительны: 1) что следов железа в сих местах не находится, хотя и примечаются соединенные с железом материи, как, например, глины и земли, по которых смешению с серою подземный огонь легко изъяснять можно; 2) что поныне нет известия о ключах соленых[164], которым в сих местах всеконечно быть надлежало, как о том по узости Камчатского мыса, по подземному сообщению с морем, по многим каменным горам и по ключам не без основания рассуждать можно.
К вышеописанным ключам должно присовокупить и те, от которых реки не мерзнут. На Камчатке их такое изобилие, что нет ни одной реки, которая бы и в самые жестокие морозы полыней не имела; бьют же они и на ровных местах, особливо около гор, чего ради в летнее время нигде сухо пройти или проехать нельзя.
Которые ключи собираются в особливую речку, какова впадающая в Камчатку Ключевка, те никогда не мерзнут, и для того рыба в них почти во всю зиму водится, в чем особливое имеет преимущество объявленная Ключевка: ибо свежею из ней рыбою довольствуются не токмо живущие там камчадалы, но и весь острог Нижне-шантальский, а свежая рыба зимою почитается там за самую редкость.
Сие ж самое может быть и тому причиною, что все тамошние воды пребезмерно здоровы. Жители на горячую и жирную рыбу, которую едят, пьют холодную воду без всякого вреда и опасности, а в прочих местах делаются от того кровавые поносы.
Глава 4. О металлах и минералах камчатских
Хотя Камчатский мыс горист, и следовательно, не без причины бы разных там металлов и минералов надлежало надеяться, а особливо нужных к употреблению, как, например, железа и меди, в которых по всей Сибири великое изобилие, однако ж и поныне мало полезного найдено.
Впрочем, нельзя утверждать за истину, что на Камчатке никаких руд не находится: 1) для того что камчадалы не имеют ни малого в том познания; 2) что российские жители на Камчатке и о хлебе мало пекутся, а о сыскании руд и упоминать нечего, особливо же что они нужных к употреблению железных и медных вещей от приезжих получают столько, что не токмо сами ими довольствоваться могут, но и камчадалов и курилов снабжают не без прибыли, которым они перепродают двойною ценою и больше; 3) что трудное заготовление кормов на свое пропитание не допускает никого до исследования; 4) что трудные места и инде почти непроходные, также неспокойные погоды немало тому препятствуют: ибо ежели бы кто на такое дело отважился, то б надлежало ему все потребное к содержанию нести на своей спине; для того что летом на собаках не ездят, да и ездить для вышепоказанных причин не можно.
Чего ради с большим основанием думать можно, что есть на Камчатке руды, нежели вовсе о сыскании их отчаиваться.
Медная руда найдена около Курильского озера и около Жировой губы. Песчаное железо[165] по берегам многих озер и речек примечено, почему можно надеяться, что и железо в горах есть, из которых оные имеют течение. Самородную серу[166] сбирают около Камбалиной и Озерной рек и около Кроноцкого носа; самую чистую и прозрачную привозят из Олюторска, где оная из каменных гор каплет, а в колчедане[167] она почти везде около моря попадается.
Из земли известны следующие роды: белый мел[168], который в великом множестве около Курильского озера находится; трипель и красный карандаш[169] по Большой реке около Начикина и Кученичева острожков; пурпуровая краска около горячих вод; твердая, как камень, и плохая вохра[170] - изредка.
Из каменьев попадает в горах некоторый род вишневого хрусталя небольшими кусками, однако ж редко. Около Хариузовой реки находится великими кусками флюс - цветом, как стекло плохое зеленое[171], из которого жители преж сего делали ножи, топоры, ланцеты и стрелы.
Сей флюс от российских людей самородным стеклом, от большерецких камчадалов нанаг, от нижне-шантальских лаач, а от тигильцев тзезунинг называется. Около Екатеринбурга находят сии флюсы в рудокопных медных ямах и почитают их за тумпасы. Такой же флюс найден в Хариузовке, из камня произрастающий.
Еще есть там род камней легких[172], которые цветом белы, как земля, - болюс. Камчадалы делают из него ступки и плошки, в которых жгут для света нерпичий и китовый жир.
Железного цвета каменье твердое и, как губка, ноздреватое, которое от огня легко и красно становится, везде по морским берегам находится. Напротив того, по горам много легкого каменья кирпичного цвета, которое по сходству с морскою пенкою можно бы назвать красною пенкою, ежели бы оно ноздреватее было.
Прозрачные каменья[173] сбирают жители по вершинам рек и для твердости их вместо кремней употребляют; из того числа полупрозрачные и белые, как молоко. за сердолики от россиян почитаются, а прозрачные, как корольки, и цветом желтоватые называются гиацинтами, которых по рекам от города Томска везде довольно.
Известных камней поныне еще не примечено. Впрочем, камчатские горы весьма плотны и не столько расседались, как сибирские. Где они разваливаются, там находят в великом множестве сибирское каменное масло. Мягкая земля, называемая болюс[174], которая вкусом, как сметана, сбирается во многих местах, как у Пенжинского моря, так и около Курильского озера и Олюторска, и употребляется от тамошних жителей от поносу за действительное лекарство.
Большая часть объявленных вещей выслана от меня была с Камчатки для императорской кунсткамеры. При сем надлежит упомянуть о янтаре, которого по Пенжинскому морю много сбирают, особливо же около реки Тигиля и далее к северу, которого я достал там целый мешочек и отправил с прочими натуральными вещами.
Глава 5. О произрастающих, особливо которые к содержанию тамошних народов употребляются
Главный и способный к употреблению большой лес состоит из листвяка (Larix dahurica) и топольника (Populus alba)[175], из него строятся дома и крепости, из него камчатские острожки, а напоследок и суда не токмо камчатские, но и к морскому ходу способные: но листвяк растет токмо по реке Камчатке и по некоторым текущим в оную посторонним речкам, а в других местах довольствуются топольником.
Сосны и осокоря не примечено нигде по Камчатке ни дерева. Пихтовника (Pices) малое число растет в одном токмо месте, около речки Березовой, как уже в первой части объявлено. Березнику (Betula)[176] хотя и довольно, однако не много идет в дело, кроме санок и принадлежащих к ним потребностей; для того что по мокрым местам и ближайшим к жилью крив и неугоден, а издали перевозить великая трудность.
Корка его в большем употреблении: ибо жители, соскобля у сырого дерева корку, рубят оную топориками, как лапшу. мелко и едят с сушеною икрою с таким удовольствием, что в зимнее время не минуешь камчатского острожка, в котором бы бабы не сидели около березового сырого кряжа и не крошили объявленной лапши каменными или костяными топориками своими.
Квасят же камчадалы оною коркою и березовый сок, и оттого бывает он кислее и приятнее. Впрочем, между европейскими и камчатскими березами сие есть различие, что камчатские березы серее европейских и весьма шероховаты и киловаты, и из кил[177] из-за их твердости всякая столовая посуда может делаться.
О тополевом дереве приметил господин Стеллер, что от соленой воды топольник и ноздреват, и легок становится, как сухая ветловая корка, что зола его на свободном воздухе срастается в красноватый тяжелый камень, который чем доле лежит, тем более получает тяжести; и ежели такой, несколько лет лежавший на воздухе камень разломишь, то примечаются внутри его железные пятна.
Ивняк (Salices)[178] и ольховник (Alni)[179] обыкновенные дрова на Камчатке, но ивовая кора и на пищу, а ольховая на крашение кож употребляется, как о том в другом месте объявлено будет пространнее.
Родятся ж на Камчатке черемуха (Padus foliis annuis Linn. Lapp.) и боярышника (Oxyacantha fructu rubro et nigro)[180]два рода, один с красными, а другой с черными ягодами, которых жители довольно запасают в зиму. Есть же в тех местах и рябины (Sorbus aucuparia B. Hist.)[181] немало, которая почитается за непоследний конфект.
Лучший запас тамошних жителей - орехи со сланца[182], которого как по горам, так и по тундрам великое довольство. Сие дерево от кедра ничем не разнствует, кроме того что несравненно меньше и не прямо растет, но по земле расстилается, почему и сланцем именуется. Шишки его и орехи вполовину против кедровых.
Камчадалы едят их со скорлупами, отчего, так же как и от черемухи и боярышника, случаются у них запоры, особливо когда употребляют их со излишеством.
Вящая в сланце доброта, что им пользуются от цинготной болезни с желаемым успехом, в чем вся морская экспедиция свидетель: ибо бывшие при оной служители никаких почти других лекарств для излечения объявленной болезни не принимали, кроме сланцевого дерева, из которого и квасы делали, и теплым вместо чая пили, и нарочитые приказы отдаваемы были, чтоб превеликий котел с вареным кедровником не сходил с огня.
Красной смородины[183], малины[184] и княженицы[185] весьма там мало, и то в местах, от жилья отдаленных, чего ради и никто о сбирании их не старается. Жимолостные (Lonicera pedunculis bifloris, floribus infundibiliformibus, bacca solitaria, oblorga, angulosa. Gmel. Sib.) черные ягоды в великом употреблении[186]: ибо оные не токмо весьма приятны, но и удобны к заквашиванию травяной браги, из которой вино сидится.
Корка его к перегону хлебного вина в водку весьма угодна: ибо водка бывает от оной сильнее и проницательнее.
Можжевельника (Juniperus) в тех местах везде довольно, однако ягоды его не в употреблении. Напротив того, морошку (Rubus chamaemorus L.), пьяницу (Vaccinium Linn. Svec. Spec.)[187], бруснику (Vaccinium vitis-idaea L.), клюкву (O. oxycoccus L.) и водяницу (Empetrum) запасают с великою ревностью; и когда род им бывает, то не токмо вместо закусок их ставят, но и вино из них сидят, кроме клюквы и водяницы, из которых оно не родится.
О шикше, или водянице, пишет господин Стеллер, что она от цинги немалое лекарство. Сверх того, жители красят ею в вишневую краску всякие полинялые шелковые материи; а обманщики вареною шикшею с квасцами и с рыбьим жиром подчеркивают морских бобров и плохих соболей весьма изрядно и наводят на них такой лоск, что можно скоро глазам заиграться и причиною быть нескольких рублей убытка.
Вящее тамошних жителей довольство состоит в травах и кореньях, которыми недостаток в хлебе так же почти, как и рыбою, награждается.
Первая из них сарана, которая вместо круп служит. По роду своему принадлежит она к лилеям (Lilium flore atro-rubente)[188], но сего вида нигде в свете, кроме Камчатки и Охотска, не примечено; чего радо приобщим мы краткое внешнего ее вида описание. Она растет вышиною до полуфута: стебель толщиною с лебединое перо или тоньше, снизу красноватый, вверху зеленый.
Листья по стеблю в два ряда. Нижний ряд состоит из трех листов, а верхний из четырех, крестом расположенных, которые эллиптическую фигуру имеют. Иногда сверх другого ряда бывает еще один лист, который до самых цветов досягает. Поверх стебля бывает по одному темно-вишневому цвету, а редко по два, жарким лилеям подобные, токмо поменьше, которые на шесть равных частей разделяются.
Пестик в центре цветка трехгранный и по концам тупой, как у других лилей, а внутри о трех гнездышках, в которых плоские красноватые семена содержатся. Вкруг пестика шесть тычек белых с желтыми головками. Корень ее, который собственно сараною называется, величиною с чесноковицу, состоит из многих кругловатых мелких зубчиков, отчего и круглою именуется. Цветет в половине июля, и в то время за великим ее множеством, издали не видно на полях никаких других цветов.
Камчатские бабы и казачьи жены коренье сей травы копают в осеннее время, но больше вынимают из мышьих нор и, высуша на солнце в кашу, в пироги и в толкуши употребляют, а за излишеством продают пуд от четырех до шести рублей.
Пареная сарана, с морошкою, голубелью или с другими ягодами вместе столченная, может почесться на Камчатке за первое и приятнейшее кушанье: ибо оное и сладко, и кисло, и питательно так, что ежели бы можно было употреблять ежедневно, то б недостаток в хлебе почти был нечувствителен.
Господин Стеллер считает ее пять родов:
1) кемчига [189], которая растет около Тигиля и Хариузовой. С виду походит она на крупный сахарный горох, да и вкусом, когда сварится, почти от него не разнствует, однако сей травы в цвету ни мне, ни Стеллеру не случилось видеть;
2) круглая сарана, о которой выше упомянуто;
3) овсянка[190], которая растет по всей Сибири, луковицы алых лилей, у которых цветки, как кудри, извиваются, а самые луковицы состоят из бесчисленных мелких зубчиков;
4) титихпу [191], которая растет около Быстрой реки, но цвету ее ни ему, ни мне не случалось видеть;
5) маттеит [192].
Сладкая трава[193] в тамошней экономии за столь же важную вещь, как и сарана, почитается: ибо камчадалы употребляют оную не токмо в конфекты, в прихлебки и в разные толкуши, но и во всех суеверных своих церемониях без ней обойтись не могут; а российскими людьми почти с самого вступления в ту страну проведано, что из ней и вино родится: и ныне там другого вина, кроме травяного, из казны не продается.
Помянутая трава нашему борщу во всем подобна. Корень у ней толст, долог, разделен на многие части, снаружи желтоват, внутри бел, а вкусом горек и прян, как перец. Ствол тощий, о трех и четырех коленах, вышиною почти в человека, цветом зеленый и красноватый, с белыми короткими волосками, которые около колен подоле.
Коренных листьев около одного ствола по пяти, по шести и по десяти случается, которые немало от борщевых не разнствуют и содержатся на толстых, круглых, тощих, зеленых, красными крапинками распестренных и мохнатых стеблях. По стволу при каждом колене по одному такому ж листу, токмо без стебля.
Цветки маленькие, белые, как у борща, укропа и других того сродства произрастающих. Каждый цветок о пяти листках, из которых внешний всех больше, внутренний меньше, а боковые средней величины между оными. Все по концам сердечком. Зарод двойной, в средине каждого цветка с двумя короткими тоненькими шейками, окружен пятью белыми, тонкими, длиною цвет превосходящими тычками с зелеными головками.
Цветы вообще вид тарелки имеют: ибо стебли, на которых так называемая умбелла содержится, по краям доле, а в средине короче. Бывают же и от каждого колена ветви и на них цветы, как выше показано. Семена точно как борщевые.
Сей травы по всей Камчатке весьма довольно. Камчадалки приуготовляют оную следующим образом: нарезав стеблей, на которых коренные листья содержатся (ибо стволье к тому негодно, может быть, для того, что их не столько собрать можно, как стеблей, когда они молоды, а тогда уже не сочны, когда стебли в надлежащую вышину возрастают), оскабливают кожу с них раковиной и вешают на солнце сперва по одному, потом связывают их в маленькие, так называемые "куклы" по десяти стеблей, и из 10 до 15 кукол переплетенных состоит тамошняя пластина.
Когда трава провянет, тогда кладут оную в травяные мешки, в которых она по несколько дней сахарится, то есть сладкою пылью осыпается, которая выступает, может быть, изнутри ее. Сия пыль, или травяной сахар, вкусом солодковат и несколько противен, а стрясается его с пуда сушеной травы не более четверти фунта.
При заготовлении объявленной травы женщины надевают перчатки: ибо сок ее столь ядовит, что тело от него безмерно пухнет; чего ради как русские, так и камчадалы, которые весною едят сладкую траву сырую, кусают, ее к губам не прижимая.
Мне самому случилось видеть, коим образом страдал от того некоторый приезжий, который, смотря на других, ел сладкую траву сырую, не употребляя никакой осторожности, слупая кожу с нее зубами ибо у него не токмо губы, но и борода, и нос, и щеки, до которых он сочною травою касался, тотчас опухли и спрыщивели: и хотя пузырье прорвалось скоро, но струпье и опухоль не сошли более недели.
Вино из ней гонится следующим образом: сперва делают приголовок, кладут несколько кукол, или пластин, травы в теплую воду, заквашивают в небольшом судне жимолостными ягодами, или голубелью и, закрыв и завязав посуду крепко, ставят в теплое место и держат до тех пор, пока приголовок шуметь перестанет: ибо оный в то время, когда киснет, столь сильно гремит, что дрожит и самое судно.
Потом затирают брагу таким же образом, как приголовок; воды столько кладут, чтоб трава могла токмо смочиться, и вливают в оную приголовок. Брага поспевает обыкновенно в сутки, а знак, что она укисла, тот же, как о приголовке объявлено.
Квашеную траву вместе с жижею кладут в котлы и закрывают деревянными крышками, в которые иногда вместо труб вмазываются и ружейные стволья: головка у раки[194] крепостью подобна водке, отнимается, когда кисла бывает. Ежели сию раку перегнать, то будет прекрепкая водка, которой отъемом и железо протравить можно.
Но вино употребляют токмо прожиточные люди, а из казны вместо вина рака продается, однако оная никакого вина не хуже.
Ведро раки обыкновенно выходит из двух пудов, а каждый пуд по 4 рубля и больше покупается.
Трава, которая по выгоне раки в котлах остается, или барда, обыкновенно употребляется вместо ягод к заквашиванью приголовка; понеже она довольно кисла. Впрочем, которая выметывается вон за излишеством, ту ест рогатый скот с великою жадностью, и от того жиреет.
Если вино высижено будет из травы, с которой кожа не совсем оскоблена, то от него сердце пребезмерно давит, чего ради такое вино и давёжным называется.
Травяное вино, по Стеллерову примечанию, следующие имеет свойства: 1) что оно весьма проницательно, и великую в себе содержит кислость, следовательно, и здоровью вредительно: ибо кровь от него садится и чернеет; 2) что люди с него скоро упиваются и в пьянстве бывают бесчувственны и лицом сини; 3) что ежели кто выпьет его хотя несколько чарок, то во всю ночь от диковинных фантазий беспокоится, а на другой день так тоскует, как бы сделав какое злодеяние. Причем он сам видел, что люди с похмелья с одного стакана холодной воды так становились пьяны, что на ногах не могли стоять.
Сок сладкой травы, который весною жмется, имеет силу вшеного зелья, и камчадалы вшей у себя токмо тем и переводят, намоча им голову и завязав крепко.
Многие из камчадалов, желая быть плодородными, не едят помянутой травы ни сырой, ни сушеной: ибо думают, что от ней бывают они не столь способны к плотскому совокуплению.
Кипрей-трава[195], которая родится во всей Европе и Азии, третье место имеет в камчатской экономии. Ибо они варят с нею рыбу и мясо и листье свежее вместо чаю употребляют; но главная важность состоит в сердце стеблей ее, которое они, расколов стебель надвое, выскабливают раковиной и пластинами сушат на солнце.
Сушеный кипрей весьма приятен и вкусом походит несколько на сушеные огурцы калмыцкие. Камчадалы употребляют его во всякие толкуши и ставят сырым вместо закусок. Из вареного кипрея бывает такое сладкое и густое сусло, что к деланию квасу лучшего желать не можно.
Родится же из него и уксус весьма крепкий, ежели шесть фунтов сухого кипрея сварить, в сусло положить пуд сладкой травы и сквасить обыкновенным образом; да и камчатское вино бывает выходнее и хлебнее, когда вместо простой воды затирается сладкая трава в кипрейном сусле.
Жеваною травою и смешанною со слюною камчадалы лечат пупки у младенцев новорожденных, а тертая кора со стеблями, искрошенными намелко, вместо зеленого чаю употребляется, на который она и вкусом походит. В том же употреблении у курилов[196] некоторое деревце, которое цветы имеет подобные земляничным, однако желтоватые, и не приносит ягод: чего ради и называется курильским чаем[197], который для вяжущей силы от поноса и реза весьма полезен.
Черемша[198], или полевой чеснок, не токмо за нужный запас, но и за лекарство почитается. Российские люди и камчадалы собирают его довольно и крошеный, высуша на солнце, берегут на зиму, а зимою варят его в воде и, сквася, употребляют вместо ботвиньи, которая у них щами называется.
От цинги оная черемша такое же лекарство, как и кедровник: ибо ежели сия трава из-под снегу выйдет, то жители цинготной болезни не опасаются. Я слышал удивительное приключение о казаках, которые в Первую Камчатскую экспедицию под командою господина Шпанберга были при строении бота "Гавриила". Помянутые казаки от всегдашней мокроты так оцинжали, что с нуждою в работу могли быть употребляемы, до тех пор пока снег стаял.
Но как на высоких полях появились проталины и черемша из земли вышла, то казаки напустились есть оную с великою жадностию, отчего напоследок все они опаршивели, так что командир принужден был почитать их французскою болезнию зараженными: однако по прошествии двух недель увидел, что с людей и струпья сошли, и они совершенно оздоровели.
К камчатскому ж корму принадлежат и шеламайные[199], и морковные[200] пучки, то есть стволье трав тощее и сочное, каково, например, у дягильника или ангелики.
Шламда принадлежит к роду травы, называемой ульмария. Корень у ней толстый, снаружи черноватый, а внутри белый. Ствольев от одного корня бывает по два и по три вышиною в человека, а толщиною у корня в большой палец, а кверху тоньше. Оное стволье снаружи зелено и несколько мохнато; а внутри тощо, как уже выше показано.
Листье по всему стволу частое на долгих стеблях, ободом кругловатое, на семь частей разделенное, с зубцами неровными, сверху зеленое и гладкое, снизу бледноватое и мохнатое, с высокими красноватыми жилками. При выходе каждого стебля из ствола - по два листа подобных вышеописанным, токмо поменьше. Самые стебли троегранные, красноватые, твердые и мохнатые, сверху желобочком, а вдоль по ним две или три пары таких же листьев, каковы при корне их описаны.
Поверх ствола цветы, как у рябины. Каждый цветок величиною в серебряную копейку, о пяти белых листочках, содержится в чашке о стольких же листках мохнатых и книзу отвислых. Пестиков в средине цвета, овальных, с боков плоских и по краям мохнатых, четыре, в которых по созревании содержатся по два семечка продолговатых.
Пестики окружены десятью белыми тычинками, вышиною цвет превосходящими, у которых головки белые ж. Цветет в половине июля, а семена созревают в половине августа. Корень, ствол и листье сей травы безмерно вяжут.
Молодое стволье сей травы и российские люди, и камчадалы едят весною, как в деревнях дягильник; чего ради ежедневно приносят его великими ношами. Корень запасается у камчадалов в зиму и в толкуши употребляется. Едят же его и сырым с сушеною икрою. Господин Стеллер вкус его шептале уподобляет.
Морковными пучками называется там обыкновенная трава Ч по сходству с морковным листьем. Стволье сей травы едят весною ж, однако не так хвалят, как шеламайное, хотя оно вкусом и на морковь походит. В большем употреблении квашеное листье ее, наподобие капусты, из которой рассол пьют вместо кваса.
Есть еще там трава[201] особливого рода, которая по-камчатски котконня называется и растет по берегам рек в превеликом множестве. Корень у ней горький и вязкий, толщиною в палец, а длиною почти в два дюйма, снаружи черный, а внутри белый. Стеблей от одного корня до пяти случается, но более по два и по три. Вышиною они с четверть, а толщиною, как перо гусиное.
Цветом с желтым зелены и гладки. По конец их по три листа овальных, звездою расположенных, из которых средины выходит стебелек длиною в полдюйма, на котором цвет содержится. Чашка у оного цвета состоит из трех зеленых продолговатых листочков. Цвет из столького ж числа листков белых.
Пестик в средине цветка шестигранный желтоватый, на конце красный, о трех внутри гнездышках. Тычек, окружающих его, шесть, величиною равных, которые купно с головками желтого цвета. По созревании бывает помянутый пестик с грецкий орех, притом мягок, телен и вкусом так приятен, как с легким квасом яблоки. Цветет около половины мая месяца.
Корень сей травы едят камчадалы и свежий, и сушеный с икрою. Плоды в то самое время, как собираются, есть должно: ибо оные по нежности тела ни одной ночи не могут пролежать без повреждения.
Иикум, или сикуй, по-российски макаршино[202] коренье, растет по мшистым горам и тундрам в великом изобилии. Камчадалы сие коренье и сырое едят, и толченое с икрою, потому что оно несравненно меньше европейского вяжет, а притом сочно и. как орехи, вкусно.
Учихчу [203] есть трава, у которой листье, как у коноплей, а цвет, как у ноготков, токмо гораздо меньше. Листье сей травы сушеное и вареное с рыбою придает похлебке такой вкус, будто б в ней мясо каменного барана варено было.
Митуй-корень, который родится на первом Курильском острове и по-якутски зардана называется, топится у курил в рыбьем или тюленьем жиру и почитается за приятнейшую пищу.
Сии суть главные травы и коренья, которые наиболее употребительны; впрочем, есть и другие многие, как земные, так и из моря выбрасывающиеся произрастающие, которые камчадалы или сырыми едят, или запасают в зиму, так что Стеллер по достоинству называет их всеядущими животными: ибо они ни жагре[204], ни мухомору[205] не спускают, хотя от первого нет ни вкуса, ни сытости, а от другого очевидный вред; но притом и сие справедливо он пишет: что любопытство сего народа, знание силы в травах и употребление их в пищу и лекарство и на другие потребности столь удивительно, что большего не токмо в других отдаленных диких народах, но и в самых политических не можно надеяться.
Они все свои травы поименно знают: известна им как сила их порознь, так и различие силы в травах по разности природного места. Время собирания их наблюдают они столь точно, что автор довольно надивиться не может. Почему камчадал сие имеет преимущество, что в своей земле везде и всегда себе корм сыщет. Нельзя его ни лечить, ни вредить растущим на Камчатке произрастающим, чтоб он не узнал лекарства или яда в то самое время.
Здесь надлежит еще сообщить известие о некоторых травах, касающихся до лекарства и их экономии.
Есть при морских берегах высокая трава[206] беловатая, видом пшенице подобная, которая растет и на песчаных местах около Стрелиной мызы[207]. Из сей травы плетут они рогожи, которые и вместо ковров, и вместо занавесей употребляют. Лучшие ковры бывают с шахматами или с другими фигурами, которые китовыми мелко разделенными усами выплетаются.
Из сей же травы плетут они епанчи, во всем подобные нашим старинным буркам: ибо оные с исподи гладки, а сверху мохнаты, чтоб по махрам оным дождю катиться можно было.
Самая чистая работа из объявленной травы примечается на мешочках и корзинках, в которых женщины содержат свои мелочи.
С первого взгляда никто не подумает, чтоб сии вещи не из тростника сплетены были. Сверх того, бывают оные украшены китовыми усами и крашеною шерстью.
Зеленую траву употребляют они на делание мешков для содержания рыбы, сладкой травы, кипрея и других вещей. Ею же и другою всякою высокою травою кроют они свои шалаши, балаганы и юрты; а косят оную косами, сделанными из китовой лопатки, которые они столь остро вытачивают брусками, что в краткое время много травы накосить могут.
Болотная трава[208], несколько осоке подобная, (Cyperoides), которую они осенью заготовляют и двоезубным гребнем, из заячьих костей сделанным, так, как лен мягко вычесывают, употребляется на следующие потребности. 1) Когда дети родятся, то их, за неимением рубах и пеленок, обвивают ею. 2) Пока дети мараются, то на подъемный клапан, который приделывается назади хоньбов их, кладут сию траву, и когда замочится, переменяют.
3) За неимением чулков, ноги ею увивают столь искусно, что на ноге как чулок плотно держится. 4) Понеже камчатские бабы по умствованию своему большую горячесть детородного уда почитают за причину к большему плодородию, то употребляют сию траву для согревания оного уда, особливое же ее употребление во время течения крови. 5) Раздувают в ней огонь вместо уголья.
6) В великие праздники обвязывают ею свои головы и болванов своих вместо венков и ошейников. 7) Когда приносят жертву или убьют какого зверя, то за мясо зверю дают травяной венок, чтоб не сердился и не жаловался своим сродникам. То ж делывали преж сего над головами своих неприятелей, в том числе и россиян: накладывали на них травяные венки и, поворожа над ними по своему обыкновению, втыкали головы на колье. Сия трава от казаков тоншич и мятая трава, от большерецких камчадалов егей, а по Камчатке-реке иимт называется.
Главнейшая в экономии их вещь - кропива, для того что не родится там ни пеньки, ни поскони, а без сетей для ловления рыбы, которая вместо хлеба употребляется, пробыть не можно. Они рвут ее осенью в сентябре или в августе и, связав пучками, сушат под своими балаганами. Потом как рыбная ловля отойдет, и ягодами, и кореньем запасутся довольно, то за крапиву принимаются. Разрезывают ее надвое, кожу обдирают зубами весьма искусно и, разбив палками на жилочки, вытрясают кострику; после того сучат на ладони и мотают на мотовила. Несученые нитки употребляют на шитье, а сученые на рыбные сети, которые, однако ж, не прослуживают и лета, не столько для всегдашнего употребления, сколько для худого приуготовления, что они крапивы не мочат и не варят пряжи.
К лекарственным травам принадлежат нижеследующие: кайлун-трава[209], которая растет на болотных местах около Большой реки. Жители декокт[210] сей травы употребляют от чирьев, чтоб разгнаивались скорее. По мнению камчатскому, производит она и пот и выгоняет изнутри все ядовитое.
Чагбан (Dryas Linn.)[211] растет изобильно по всей Камчатке, а декокт его от опухоли и ломоты в ногах употребляется.
Катанагч (Andromeda foliis ouatis venofis Gmel. Sib.). по-российски пьяная трава[212] на Камчатке не столь сильна, как в других местах Сибири. Декокт ее пьют камчадалы для излечения французской болезни, однако без пользы.
Дуб морской[213] (Quercus marina Cluf. et. Lob. ic.) - трава, которая выбрасывается из моря, вареная со сладкою травою от поноса пользует; а морская малина[214], намелко истертая, для скорейшего разрешения от бремени при родинах употребительна. Есть еще морская трава (Species fuci) яханга [215], которая около Лопатки выметывается из моря, и видом походит на усы китовые. Оную траву курилы мочат в студеной воде и пьют от великого реза.
Омег (Cicuta Auct.)[216] растет около рек и близ моря по всей Камчатке. Сия трава особливое их лекарство от того, когда спину заломит тогда натапливают они юрту жарко, как можно, чтоб скорее вспотеть больному, потом трут спину омегом, наблюдая притом со всякою осторожностию, чтоб не коснуться до поясницы, ибо от того скорее смерть последует. Впрочем, от объявленного трения получают облегчение.
Еще надлежит упомянуть о корне згате (Anemonoides et Raminculus), а по-российски лютике[217], которого действие и употребление не токмо камчадалам, но корякам, юкагирям и чукчам небезызвестно[218]. Все объявленные народы толченым корнем лютика намазывают стрелы свои, чтоб раны их неизлечимы были неприятелем; и сие самая истинна, что раны от такой стрелы тотчас синеют, и все вкруг оной пухнет, а по прошествии двух дней, всеконечно, и смерть последует, если не будет употреблено надлежащей осторожности, которая в одном том состоит, чтоб яд из раны высосать.
Самые большие киты и сивучи, будучи легко поранены, не могут долго быть в море, но с ужасным ревом выбрасываются на берег и погибают бедственно.
Глава 6. О зверях земных
Зверей на Камчатке великое изобилие, в которых состоит и вящее ее богатство: в том числе есть лисицы, соболи, песцы, зайцы, еврашки[219], горностаи, ласточки, тарбаганы, росомахи, медведи, волки, олени дикие и езжалые[220] и каменные бараны[221].
Камчатские лисицы[222] столь пышны, осисты и красны, что других сибирских лис и сравнить с ними не можно, выключая анадырских, которые, по объявлению бывалых. в тех местах еще лучше камчатских, что. однако ж, сомнительно: ибо ежели Стеллерово примечание справедливо, что тамошние лисицы, как кочевые татары, не живут на одном месте, что на Камчатке бывает их много токмо временами, что около Анадырска худой их промысел случается, когда на Камчатке довольный, то можно думать, что те же лисицы и из Анадырска на Камчатку переходят и с Камчатки в Анадырск. Сие правда, что на Камчатке лисиц редко в норах находят.
Что касается до родов их, то почти все, сколько их ни есть, на Камчатке примечены, а именно: красные, огненки, сиводушки, крестовки, бурые, черно-бурые и другие, тем подобные[223]. Случаются ж там иногда и белые, токмо весьма редко. Сие достойно примечания, что лисицы чем лучше, как, например, черно-бурые, сиводушки и огненки, тем хитрее и осторожнее, что не токмо камчадалы, но и русские промышленники утверждают за истину.
При мне тому пример был, что славный промышленник из тамошних казаков по две зимы кряду ходил за одною черною лисицею, которая недалеко от Большерецкого острога жила в тундре, и, употребя все возможные способы, не мог ее промыслить.
Промышляют их наибольше отравою, клепцами и луками. Отрава делается из мяса или рыбы, с цилибухой квашеных, которые колобками на свежие лисьи следы бросаются; а клепцы ставят в снежные бугорки с наживою, за которую принимающаяся лисица бывает убиваема. Но чтоб сей способ ловления яснее был представлен, то опишем мы строение оной машины и как и в каких местах она ставится.
Клепцы делаются следующим образом: из обрубка не весьма толстого, длиною в пол-аршина, выверчивается буравом сердце. На средине обрубка делается окно до самого полого места, шириною пальца на три или на четыре. К окну прикрепляется концом дощечка плашмя, у которой на другом конце сделана петля, а близ петли два кляпа на особливых петлях. Кляп, который к концу дощечки ближе, на конце заострен, а другой зарублен и на конце. и на средине.
Сквозь обрубок, который по тамошнему называется колодою, продеваются гужи, то есть веревка толстая из китовых жил плетеная, а чтоб она из колоды не выходила, то по концам укрепляется она деревянными кляпами. В средине гужей посредством помянутого окна утверждается толстая палка, или мотырь по тамошнему названию, с тремя железными зубцами, вколоченными на другом конце, а лежит оный мотырь в противную от дощечки сторону.
С одной стороны зубцов вкладывается в мотырь деревянный гвоздь, на который накладывается имеющаяся на вышеописанной дощечке петля, когда мотырь на дощечку отворачивается, с которою и одной величины бывает.
Для постановления сей машинки делаются из снега бугры, наподобие кочек, и огораживаются мелкими прутьями. С одной стороны бугра вынимается некоторая часть его до самой средины для входа туда лисице: ибо клепца зарывается в бугор таким образом, чтоб мотырь зубцами бил по самой средине полого места, куда лисице входить надобно.
Когда таким образом бугры бывают изготовлены, то зарывают в них клепцы и настораживают. Сперва пригибают мотырь к лежащей плашмя дощечке и задевают за имеющуюся на оной петлю, потом острый кляп накладывают на деревянный гвоздь, в мотыре вколоченный, а поверх его другой кляп зарубкою. После того петля с мотыря снимается, и все напряжение загнутого мотыря держится токмо объявленными кляпами.
За другую зарубку помянутого кляпа привязывается долгая нитка с наживою, которая кладется в полое на бугре место. Вкруг бугра разбрасывается по сторонам мелко искрошенная юкола[224] для приманы к бугру лисицы, которая, собирая оную, заходит и в полое место.
Когда она тронет привязанную на нитке наживу, то сдергивается кляп с зарубкою сверху острого, потом острый кляп соскакивает с деревянного гвоздика, а напоследок напряженный мотырь отскакивает на свое место и зубцами бьет лисицу по самой спине.
Для осторожных лисиц ставят в одном бугре клепцы по две и по три, чтоб с которой стороны она ни подошла, отовсюду б удара не избежала: ибо примечено, что лисицы, а особливо которые вреждены бывали клепцами, не заходят в полое место, но, разрывая бугры и спуская клепцы. без всякого повреждения наживу съедают.
Когда много клепец в одном бугре бывает, то не все оные так настораживаются, чтоб били лисицу по спине, но иная бы в лоб, иная в лапу; чего ради и называются клепцы, таким образом поставленные, налобными и подданными.
Что касается до лучного промысла, то промышленники знают меру, в какой вышине ставить натянутый и настороженный лук, а насторожка их от клепцовой не разнствует. Натянутые луки привязывают они к колу, который вколачивается от лисьей тропы в некотором расстоянии, а чрез тропу перетягивается нитка, которою лук спускается. Ежели лисица передними лапами оную тронет, то бывает убита в самое сердце.
Все сии способы казаками введены в употребление, а камчадалам прежде сего в ловле их не было нужды; для того что они кож их не предпочитали собачьим; а когда желали бить их, то могли то сделать и палками; ибо сказывают, что до покорения Камчатки бывало лисиц такое иногда множество, что надлежало их отбивать от корыта, когда собаки были кормлены; и сие не весьма невероятно, потому что и ныне случается их весьма довольно, и нередко видают их близко острогов, а ночью они иногда и в остроги заходят.
От тамошних собак нет им опасности, ибо оные брать их или не могут. или не обвыкли. При мне случилось, что в Большерецке некоторый человек несколько лисиц поймал у своей избы в яме, где лежала кислая рыба.
Лучший и богатейший промысел лисиц бывает, когда снег падает на мерзлую землю, ибо тогда не можно им питаться мышами, которых норы разрывают они, когда земля талая.
Курилы, которые живут на Лопатке, промышляют лисиц особливым образом: они делают обмет из китовых усов, который состоит из многих колечек. Сей обмет расстилают они по земле и средину его прикрепляют к колышку, к которому привязывают и живую чайку.
Во внешние колечки продета тетива, концы которой держит промышленник, схоронясь в яму. Когда лисица к чайке бросится, то промышленник за тетиву дернет и соберет все внешние колечки вместе, а лисица, как рыба в верше, остается.
Соболи камчатские величиною, пышностью и осью превосходят всех соболей сибирских. Один в них недостаток, что не так черны, как олекминские и витимские, который, однако ж, столь важен, что оные с помянутыми не могут иметь и сравнения; чего ради и в Россию мало их идет, но все почти в Китайское государство отвозятся, где их подчернивают весьма искусно.
За лучших соболей почитаются на Камчатке тигильские и укинские, однако в 30 рублей пара редко попадается. Напротив того, по Стеллерову примечанию, нет нигде по Камчатке так плохих соболей, как около Лопатки и Курильского озера. Хвосты у тамошних соболей и у самых худых весьма черны и пышны, так что иногда хвост можно оценить дороже всего соболя.
В прежние времена бывало там соболей невероятное множество: один промышленник мог изловить их без дальнего труда до семидесяти и восьмидесяти в год, и то не для употребления кож их, ибо оные почитались хуже собачьих, но более для мяса, которое употребляли в пищу, и сказывают, что камчадалы при покорении своем за ясак соболиный не токмо не спорили, но, напротив того, весьма казакам смеялись, что они променивали ножик на 8, а топор на 18 соболей.
Сие истина, что с начала покорения Камчатки тамошние приказчики в один год получали богатства мягкою рухлядью до тридцати тысяч рублей и больше. Однако нельзя сказать, чтоб их в сравнении с другими странами и ныне там не весьма довольно было, ибо всем, которые на Камчатке бывали, известно, что в местах, от жилья несколько отдаленных, попадается собольих следов так много, что по Лене и бельих едва столько примечается.
И если бы камчадалы столь радетельны были к промыслу, как промышленники ленские, то соболей выходило бы с Камчатки несравненно больше: но они по природной своей лености кроме того, что им на ясак и на оплату долга потребно, ловить не стараются.
За славного промышленника почитается, который пять или шесть соболей в зиму изловит, а многие и ясака достать не могут, но во время ясачного сбора принуждены бывают занимать оный у своих тойонов или у казаков и работать за то целое лето. Знатные промышленники не ходят на промысел по неделе и по две, ежели, целый день проходя, не изловят зверя.
Обыкновенный снаряд, с которым камчадалы на соболиный промысел ходят, - обмет, лук со стрелами и огниво. Обметом окидывают они те места, где соболей найдут схоронившихся, чтоб им из нор или из-под колод уйти невозможно было. Из луков стреляют их, когда на дереве увидят; огниво употребляют, когда надобно соболей из нор дымом выкуривать[225].
Корма берут с собою, чем бы день только пробавиться, а к вечеру домой возвращаются. Лучшие промышленники для меньшего труда, чтоб ближе ходить на промыслища, отъезжают к Становому хребту на несколько верст от своих острожков и, сделав небольшие юрточки, живут там всю зиму со всеми домашними, для того что в тех местах соболей больше.
При промысле соболей нет у них никаких суеверных обрядов, кроме того что они изловленных соболей сами не вносят в юрту, но прямо сверху бросают. Напротив того, у промышленников, которые по Витиму и Олекме их ловят, тем более забобон, чем труднее промысел, как о том в следующей главе о якутском соболином промысле объявлено будет.
Песцов (Isatis Gmel.)[226] и зайцев[227] хотя на Камчатке и много, однако ловить их нарочно никто не старается. Может быть, что кожи их недороги; а когда попадаются на лисьи клепцы, то кожи их на одеяла употребляют.
Камчатские песцы немного лучше туруханских зайцев; зайцы же весьма плохи, меха из них не крепки и скоро вытираются. О туруханских зайцах у Слеллера написано, что обманщики, пришивая к ним песцовые хвосты, часто продают их за прямых песцов, который обман, по пышности зверя и толщине мездры, и от самых знатоков не скоро примечается.
Еврашек, или пищух (Marmotta minоr)[228], везде по Камчатке довольно. Коряки кожи их употребляют на платье, которое не за подлое почитается; для того что оно и тепло, и легко, и красиво. Еврашечий хребтовый мех уподобляет Стеллер пестрому птичьему перу, особливо когда кто на оный смотрит издали.
Притом пишет он, что сей зверек примечен им на матерой земле и на островах американских. Когда оный что ест, то стоит, как кречет или белка на задних лапках, а пищу в передних держит. А питается объявленный зверек кореньями, ягодами и кедровыми орехами. Вид их весьма веселый, и свист громкий при такой малости.
Горностаев (Ermineum minus Gmel.)[229], ластиц (Ermineum minus einsd.)[230] и тарбаганов (Marmotta vulgaris eiusd.)[231] никто не ловит, разве кому невзначай убить случится; чего ради горностаи не могут считаться в числе камчатской мягкой рухляди. Ласточки, или ластицы, живут по амбарам и переводят мышей, как кошки.
Росомах (Mustela rufo-fusca, medio dorsi nigro Linn. Fann. Svec.)[232] на Камчатке весьма довольно, и от камчадалов за лучших зверей почитаются, так что кого они богато убранным описывают, то всегда представляют его в росомашьем платье.
Камчадалки белые росомашьи пежины, как рога, на волосах носят и почитают за великую прикрасу. За всем тем столь мало их ловят, что не токмо оного зверя с Камчатки не выходит, но еще и из Якутска на Камчатку привозят, как любимый товар тамошнего народа.
Белые росомашьи меха с прожелтью, которые, по описанию господина Стеллера, за самые плохие от европейцев почитаются, камчадалам кажутся самыми хорошими, так что, по их мнению, и сам небесный бог носит куклянки только из таких мехов.
Камчадалы женам своим и наложницам ничем больше угодить не могут, как покупкою росомахи, за которую прежде сего можно было взять 30 или 60 рублей: ибо за два белые лоскута, которые бабы на голове носят, давали по морскому бобру, а иногда и по два. Разумные камчадалки умыслили подражать тем натуре, которая черных морских птиц, мычагатка называемых, двумя белыми хохлами одарила.
Больше росомах около Караги, Анадырска и Колымы примечается, где они славны своею хитростью в ловлении и убивании оленей. Они взбегают на деревья, берут с собою несколько моха, которым олени питаются, и бросают с дерева. Ежели олень под дерево придет и мох есть начнет, то росомаха кидается к нему на спину, дерет ему глаза, пока олень о дерево убьется от нетерпеливости.
Потом росомаха закапывает мясо по разным местам весьма осторожно, чтобы другие росомахи не приметили, и до тех пор досыта не наедается, пока всего не ухоронит. Таким же образом губят они и лошадей по реке Лене. Ручными их сделать весьма нетрудно; и в таком случае сей зверь может служить к великой забаве.
Впрочем, сие неправда, будто росомаха так прожорлива, что для облегчения принуждена бывает выдавливать пожранное между развилинами деревьев; ибо примечено, что ручные столько едят, сколько потребно для их сытости. Разве есть прожорливых зверей особливый род.
Особливо же много на Камчатке медведей и волков, из которых первые летом, а последние зимою, как скот, по тундрам ходят.
Камчатские медведи[233] не велики и не сердиты, на людей никогда не нападают, разве кто найдет на сонного: ибо в таком случае дерут они людей, но до смерти не заедают. Никто из камчадалов не запомнит, чтоб медведь умертвил кого. Обыкновенно сдирают они у камчадалов с затылка кожу и, закрыв глаза, оставляют, а в великой ярости выдирают и мягкие места, однако ж не едят их. Таких изувеченных от медведей по Камчатке довольно, а называют их обыкновенно дранками.
Сие достойно примечания, что тамошние медведи не делают вреда женскому полу, так что в летнее время берут с ними вместе ягоды и ходят около их, как дворовой скот, одна им от медведей - но и то не всегдашняя - обида, что отнимают они у баб набранные ими ягоды.
Когда на устьях рек появится рыба, то медведи с гор стадами к морю устремляются и в пристойных местах сами промышляют рыбу, при чрезвычайном множестве которой бывают они столь приморчивы, что один токмо мозг из голов сосут, а тело бросают за негодное.
Напротив того, когда рыба в реках перемежится и на тундрах корму не станет, то не брезгуют они и валяющимися по берегам костьми их; а часто случается, что и к казакам в приморские балаганы воровать приходят, несмотря на то что в каждом балагане бывает оставлена для караула старуха. Но воровство их тем особливо сносно, что они, насытившись рыбою, отходят без вреда караульщице.
Промышляют их камчадалы двояким образом: 1) стреляют из луков; 2) бьют их в берлогах. Последний способ промысла замысловатее первого: ибо камчадалы, обыскав берлогу, сперва натаскивают туда множество дров, а потом бревно за бревном и отрубок за отрубком кладут в устье берлоги, что все медведь убирает, чтоб выход закладен не был; и сие делает он до тех пор, пока нельзя ему будет поворотиться; тогда камчадалы докапываются к нему сверху и убивают его копьями.
Коряки и олюторы для промысла медведей сыскивают такие деревья, у которых верхушки кривы; на излучине привешивают они крепкую петлю, а за петлею какую-нибудь упадь, которую медведь, доставая попадает в петлю или головою, или передними лапами.
По Сибири промышляют медведей следующими образами. 1) Стреляют из винтовок. 2) Давят их бревнами, которые одно на другое так лепко кладут, что оные скатываются на медведя от самого легкого его движения. 3) Ямами, в которые вколачивают острую обожженную и гладко выскобленную сваю, так чтоб верх ее на фут был выше земной поверхности.
Покрышка к яме делается из хвороста и травы и поднимается, как крышка у западни, веревочкою, которой другой конец относится на медвежью тропу и кладется поперек в некотором от ямы расстоянии. Когда медведю по тропе идти случится и зацепится оный за веревочку, то покрышка на яму опускается, а сие самое приводит медведя в такую робость, что он принужден бывает бежать скорее и, набежав на яму, провалиться и брюхом упасть на сваю.
4) Досками, которые наколотя в них зубцов железных, кладут на медвежий след. Перед доскою ставят такую ж западню, как уже выше показано. Когда медведь, испугавшись западни, скорее в бег устремится, то необходимо на доске будет, в котором случае бывает и смешное, и жалостное позорище: ибо медведь, увязя на зубец одну лапу, другою бьет по доске, чтоб освободить первую; но как и другая увязнет, то становится он на дыбы, держа доску перед собою, которая, сверх болезни, передним лапам тропу от него закрывает; чего ради принужден он бывает стоять и думать.
Напоследок начинает сердиться и задними лапами отбивать доску: но как и те увязнут, то падает он на спину и с жалостным ревом ожидает своей кончины. 5) Ленские и илимские крестьяне ловят их еще смешнее прежнего: они привязывают превеликий чурбан на веревку, другой конец которой с петлею на тропу ставят близ высокого дерева.
Как медведь попадет в петлю и, несколько подавшись, приметит, что чурбан идти ему мешает, то он, с ярости ухватя его, взносит на гору и на низ бросает с превеликою силою, а им и сам сдергивается и, падая стремглав, убивается. Ежели же в один раз не убьется до смерти, то до тех пор продолжает сию работу, пока не издохнет.
На объявленный последний сибирский способ много походит и тот, который в России, а особливо при пчельниках, употребляется.
На деревах, где борты, привязывается к оцепу превеликий чурбан, чтоб оный медведю на дерево лезть препятствовал; медведь, хотя от того избавиться, отводит его в сторону сперва помалу, но как чурбан ударит его по боку, то он с ярости дале его бросает, но оттого больший удар почувствовав, отбрасывает его всею силою к большему вреду своему, сие продолжать не перестает он, пока или убивается, или, утомившись стремглав на землю падает.
Что медведей опаивают вином сыченым или промышляют собаками, о том всякому известно; чего ради и писать о том нет нужды. Об одном еще способе упомянуть надобно, который несколько достоин примечания: сказывали мне достоверные люди, будто некоторый промышленник без всякой помощи убивал таких медведей, на которых страшно было напускать многолюдством и с собаками.
Снаряд его, с которым он ходил на промысел, состоял в ноже и железной спице, к долгому ремню привязанной. Ремнем увивал он правую руку по локоть и, взяв в оную спицу, а в левую нож, делал на медведя нападение. Медведь, сошедшись с промышленником, обыкновенно на дыбы становится и с ревом на него устремляется.
Между тем объявленный человек столько имел проворства и смелости, что мог в пасть ему засунуть руку и спицу поперек поставить, что зверю и пасти затворить не давало, и причиняло такую болезнь, что он не имел силы к сопротивлению, хотя и видел настоящую погибель: ибо промышленник, водя его куда надобно, мог колоть ножом из другой руки по своей воле.
У камчадалов медведя убить так важно, что промышленник должен звать для того гостей и потчивать медвежьим мясом, а головную кость и лядвеи[234] вешают они для чести под своими балаганами.
Из медвежьей кожи делают они постели, одеяла, шапки, рукавицы и собакам ошейники. Жир его и мясо почитаются за лучшую пищу. Топленый жир, по Стеллерову опыту, жидок и так приятен, что можно его употреблять в салат вместо деревянного масла.
Кишками в вешнее время закрывают камчадалки лицо свое, чтоб не загорало, а казаки делают из них окончины. Которые камчадалы промышляют зимою тюленей, те медвежью кожу на подошвы употребляют, чтоб на льду не поскользнуться. Из лопаток их обыкновенно делают косы, которыми косят траву на покрытие юрт, балаганов, на делание тоншича и на другие потребности.
Медведи с июня месяца до осени весьма жирны, а весною сухи бывают. В желудках битых весною примечена одна пенистая влажность; чего ради и камчатские жители утверждают, что медведи зимою одним сосанием лапы без всякой пищи пробавляются. Сверх того, пишет господин Стеллер, что в берлоге редко находится больше одного медведя и что камчадалы вместо брани кереном, то есть медведем, называют ленивых собак своих.
Волков[235] на Камчатке хотя и много, как уже выше объявлено, и хотя кожи их в немалой чести, для того что платье. из них шитое, почитается не токмо за теплое и прочное, но и за богатое, однако камчадалы промышляют их мало. Они ни в чем от европейских не разнствуют и по хищности своей больше причиняют Камчатке вреда, нежели пользы: ибо не токмо диких оленей губят, но и табунных, невзирая на караулы.
Лучшее их кушанье - олений язык, который отъедают они и у китов, выбрасывающихся из моря. Также и сие правда, что они крадут лисиц и зайцев, которые на клепцы попадают, к великому убытку и огорчению камчадалов. Белые волки[236] бывают гостем, чего ради и в тех местах выше серых почитаются. Камчадалы хотя всеядцами и называются, однако не едят волчьего и лисьего мяса.
Оленей и диких каменных баранов можно почесть за нужных зверей на Камчатке: ибо кожи их наибольше на платье употребляют. Сих зверей хотя там и великое множество, однако тамошние жители мало их промышляют от неискусства и нерадения.
Олени живут по моховым местам, а дикие бараны по высоким горам; чего ради те, кои за промыслом их ходят, с начала осени оставляют свои жилища и, забрав с собою всю фамилию, живут на горах по декабрь месяц, упражняясь в ловле их.
Дикие бараны[237] видом и походкою козе подобны, а шерстью - оленю. Рогов имеют по два, которые извиты так же, как и у ордынских баранов, токмо величиною больше: ибо у взрослых баранов каждый рог бывает от 25 до 30 фунтов. Бегают они так скоро, как серны, закинув рога на спину. Скачут по страшным утесам с камня на камень, весьма далеко, и на самых острых кекурах могут стоять всеми ногами.
Платье из их кож за самое теплое почитается, а жир их, который у них на спинах так же толсто нарастает, как у оленей, и мясо за лучшее кушанье. Из рогов их делают ковши, ложки и другие мелочи, а наибольше целые рога носят на поясах, вместо дорожной посуды.
Еще осталось описать мышей и собак, из которых мышей за камчатских крестьян, а собак за дворовой их скот почитать можно[238].
Мышей примечено там три рода, первый называется на Большой реке наусчич, а на Камчатке - тегульчич [239]; другой - челагачич; третий - четанаусчу, то есть "красные мыши"[240]. Первый род шерстью красноват и имеет хвост весьма короткой, величиною почти таков, каковы большие европейские дворовые мыши, но писком совсем отменен: ибо оный больше на визг поросячий походит, впрочем, от наших хомяков почти не имеет разности.
Другой род весьма мал и водится в домах обывательских, бегает без всякого страха и кормится кражею. Третий род такое имеет сродство, как трутень между пчелами: ибо оный ничего для себя не запасает, но крадет корм у первого рода, то есть тегульчичей, которые живут по тундрам, лесам и высоким горам в превеликом множестве.
Норы у тегульчичей весьма пространны, чисты, травою выстланы и разделены на разные камеры, из которых в иной чистая сарана, в иной нечищеная, а в иных иные коренья находятся, кои собирают они летом для зимнего употребления с отменным трудолюбием и в ясные дни, вытаскивая вон, просушивают на солнце.
Летом питаются ягодами и всем, что на полях получить могут, не касаясь до зимнего запаса. Нор их другим образом сыскать не можно, как токмо по земле, которая над норами их обыкновенно трясется.
Из коренья и других вещей примечены в норах их сарана, корень скрипуна-травы (Anacampseros vulgo faba crassa)[241], завязной (Bistorta)[242], шеламайной, сангвисорбин[243], лютики[244] и кедровые орехи, которые камчадалки вынимают у них осенью с радостию и великими обрядами.
Помянутые мыши сие имеют свойство достойное (буде правда) примечания, что с места на место, как татары кочуют, и в известные времена из всей Камчатки на несколько лет в другие места без остатка отлучаются, выключая дворовых, которые там неисходно бывают.
Выход их с Камчатки тамошним жителям весьма чувствителен: ибо оным, по мнению камчадалов, предвозвещаются влажные летние погоды и худой звериный промысел. Напротив того, когда мыши на Камчатку возвращаются, то жители хорошего года и промысла несомненно надеются и для того рассылают всюду известия о мышином приходе, как о деле великой важности.
С Камчатки отлучаются мыши всегда весною, собравшись чрезвычайно великими стадами, путь продолжают прямо к западу, не обходя ни рек, ни озер, ни морских заливов, но переплывают их, хотя с великим трудом и гибелью, ибо многие, утомившись, тонут. Переплыв за реку или озеро, лежат на берегу, как мертвые, пока отдохнут и обсохнут, а потом продолжают путь свой далее.
Вящая им опасность на воде случается, для того что глотают их крохали и мыкыз-рыба[245]; а на сухом пути никто их вредить не будет: ибо камчадалы хотя их и находят в помянутом утомлении, однако не бьют, но наипаче стараются всеми мерами об их сохранении. От реки Пенжины ходят они в южную сторону и в половине июля бывают около Охоты и Юдомы.
Иногда стада их так многочисленны примечаются, что целые два часа дожидаться надобно, пока оные пройдут. На Камчатку возвращаются они обыкновенно в октябре месяце, так что довольно надивиться нельзя прохождению малых оных животных в одно лето чрез столь дальнее расстояние, так же согласию их в пути и предведению погод, которыми к странствованию побуждаются.
Камчадалы рассуждают, что когда мышей на Камчатке не видно, тогда они за море для ловли зверей отъезжают, а за суда их почитаются раковины, которые видом походят на ухо и по берегам в великом множестве находятся; чего ради и называют их байдарами мышиными.
Еще и сие о мышах сказано было мне от камчадалов, будто они, отлучаясь из нор своих, собранный корм покрывают ядовитым кореньем, для окармливания других мышей, корм их похищающих. И будто мыши по вынятии из нор их зимнего запаса без остатка от сожаления и горести давятся, ущемя шею в развилину какого-нибудь кустика; чего ради камчадалы и никогда всего запаса у них не вынимают, но оставляют по нескольку, а сверх того кладут им в норы сухую икру в знак попечения об их целости.
Но хотя все означенные обстоятельства самовидцы утверждали за истину, однако оно оставляется в сомнении до достовернейшего свидетельства: ибо на камчатских сказках утверждаться опасно.
Собаки[246] у камчадалов за такой же нужный скот почитаются, как у коряков оленьи табуны, а в других местах бараны, лошади и рогатый скот: ибо они не токмо ездят на них, как на лошадях, но и платье по большей части из их кож носят.
Камчатские собаки от крестьянских собак ничем не разнствуют. Шерстью бывают они наибольше белые, черные, черно-пестрые и, как волк, серые, а красных и других шерстей примечено меньше. Впрочем, почитают их за самых резвых и долговечных в сравнении с собаками других мест, потому что они питаются легким кормом, то есть рыбою.
С весны, когда на них ездить больше не можно, всяк своих собак отпускает на волю, и никто за ними смотреть не старается; чего ради ходят они, куда угодно, и кормятся тем, что попадется. По тундрам копают мышей, а по рекам, так же как медведи, промышляют рыбу.
В октябре месяце каждый сбирает собак своих, привязывает у балаганов и выдерживает до тех пор, пока лишний жир сронят, чтоб легче были в дороге. Труд их с первым снегом начинается, и тогда вой их слышать должно денно и нощно.
Зимою кормят их опаною и рыбьими костями, которые нарочно для того летом запасаются. Опана варится для них следующим образом: в большее деревянное корыто наливается вода смотря по числу собак, подбалтывается вместо муки кислою рыбою[247], которая в ямах квасится, и черпается, как ил, ковшами. Потом кладется несколько костей или юколы и варится каленым каменьем, пока кости или рыба не упреют.
Сия опана лучшая и собакам самая приятная пища. Иногда делается опана и без кислой рыбы, которая, однако ж, не столько сытна, сколько прежняя. Но опаною кормят собак токмо к ночи, чтоб спали крепче и покойнее, а днем, когда на них едут, отнюдь не дают ее: ибо в противном случае собаки бывают весьма тяжелы и слабы.
Хлеба они не едят, каковы б голодны ни были. Охотнее в таком случае жрут они ремни, узды свои и всякий санный прибор и запас хозяйский, ежели им можно похитить.
Камчатские собаки, каковы бы ласковы к хозяевам своим ни были, во время езды весьма опасны. 1) Ежели хозяин с саней упадет и санки из рук опустит, то ни словами, ни криком их не остановить, но принужден бывает идти пешим, пока санки его или опрокинутся, или за что-нибудь зацепятся, так что собакам стянуть их не можно будет, чего ради в таком случае должно, за санки ухватясь, тащиться на брюхе, пока собаки обессилеют.
2) На крутых и опасных спусках с гор, особливо же на ре́ки, по большей части половина собак выпрягается, а в противном случае никак с ними совладать нельзя: ибо и у самых присталых появляется тогда удивительная сила, и чем место опаснее, тем они более на низ стремятся. То ж делается, когда собаки ощущают олений дух или слышат собачий вой, будучи от жилья не в дальнем расстоянии.
За всем тем собаки на Камчатке необходимо потребны будут и тогда, когда лошадей там довольно будет: ибо на лошадях из-за глубоких снегов, частых рек и гористых мест нельзя ездить в зимнее время, да и в летнее не везде их употреблять можно, потому что есть много мест, где из-за частых озер и болот нет прохода и пешему.
Собаки против лошадей то имеют преимущество, что они в самую жестокую бурю, когда не токмо дороги видеть, но и глаз открыть не можно, с пути редко сбиваются, в противном же случае, бросаясь во все стороны, по духу оный находят.
Когда ехать никак бывает нельзя, как то часто случается, то собаки греют и хранят своего хозяина, лежа подле его весьма спокойно. Сверх того, подают они о наступающей буре и надежное известие: ибо когда собаки, отдыхая на пути, в снег загребаются, то должно стараться, чтоб до жилья скорее доехать или сыскать стан безопасный, ежели нет жилья в близости.
Служат же там собаки и вместо овец: ибо кожи их на всякое платье употребляются, как уже выше показано. Кожи белых собак, на которых шерсть долгая, в превеликой чести доныне: ибо ими куклянки и парки пушатся, из чего бы шиты ни были.
По сколько собак запрягают в сани и как их учат, и много ли клади на них обыкновенно возят, о том при описании езды на собаках объявлено будет.
Собак, которых учат за зверем ходить, как, например. за оленями, каменными баранами, соболями, лисицами и прочими, кормят почасту галками, отчего оные, по камчатскому примечанию, получают большее обоняние и бывают способнее к ловле не токмо зверя, но и ленных птиц.
Кроме собак, заводятся на Камчатке коровы и лошади, а более никакого там скота и птиц[248] дворовых не находится. По Стеллерову мнению, можно бы там было свиней развесть без всякой трудности: потому что оные и скоро плодятся, и корму для них на Камчатке больше, нежели в других местах Сибири. Равным образом и для коз там корму довольно; чего ради нельзя сомневаться, чтоб и они там не развелися.
Для овечьих заводов нет удобного места ни у Пенжинского, ни у Восточного моря: ибо они от сырой погоды и от сочной травы скоро зачахнуть и перепропасть могут.
Около Верхнего острога и по реке Козыревской для завода их места не неудобны: ибо и погода там суше, и трава не так водяна, только на зиму запасать надобно сена довольно; потому что зимою ради глубоких снегов скоту по полям ходить и кормиться не можно. Сие ж самое есть причиною, что от устья Илги до Якутска овец инде мало, а ннде совсем нет, как пишет господин Стеллер.
Глава 7. О соболином промысле
Хотя витимский[249] соболиный промысел до описания Камчатки не касается, однако по пристойности может иметь здесь место: для того чтоб в ловлении соболей по разным местам как разность способов, так и разность трудностей, которые промышленные претерпевают, были видимы.
Камчадалы, как выше объявлено, недели по две и более не ходят на промысел от одного негодования, когда им день втуне проходить случится, напротив того, витимские промышленники, препроводя почти целый год в несносных трудах и нуждах, почитают за счастие, ежели им по 10 соболей или меньше на человека достанется.
Правда, что десять витимских соболей из посредственных больше стоят камчатских сорока; однако и то правда, что витимские промышленники не белее соболей с промыслов возвращаются: напротив того, камчадалы достают соболей почти без всякого труда и нужды, так что ежели бы кто из них хотя в сотую долю против витимских промышленников потрудиться не обленился, то б без сомнения, получил несравненно большую прибыль: ибо на Камчатке соболей не меньше, как по Лене белок.
Впрочем, витимский соболиный промысел тем достойнее примечания, чем большему подвержен затруднению, особливо же что оное подало и промышленным причину к вымышлению разных обрядов и суеверий, которые хранят они строже всякого закона, для одного мнимого себе облегчения и большего в ловле соболей счастия, как ниже объявлено[250].
Когда Сибирское государство под Российскую державу приведено еще не было, но состояло под владением неверных народов, тогда по всей Сибири соболей было множество, особливо по Лене-реке в бору, который начинается от устья реки Олекмы и продолжается вниз по реке Лене до речки Агари верст на 30, с начала покорения Сибири соболиная ловля была столь богатая, что оное место богатым наволоком прозвано.
Но ныне не токмо там, но и в других местах, где есть российские поселения, нет никакого соболиного промысла: для того что соболи близ жилья не водятся, но по пустым лесам и по высоким горам в отдалении. Чего ради и обстоятельно описать сего промысла никак не возможно: ибо надлежит в том полагаться на промышленных, которые и не охотно сказывают про свои суеверные обряды, и всего достопамятного объявить для грубости своей не в состоянии: потому что важность им безделицею кажется, а безделица важностью.
По одной токмо Лене случилось нам найти людей, по-видимому верных, которые объявили обо всем без утайки и чего не могли изъяснить словами, оное показывали на деле, по которым известиям сочинено и следующее описание. Известия собраны по большей части моими трудами, а окончены покойным переводчиком Яхонтовым под смотрением господина доктора Гмелина после моего на Камчатку отъезда.
Промышленные люди ходят для соболиного промысла вверх по Витиму и по впадающим в оную с левой стороны двум Мамам-рекам до озера Орона, которое по правую сторону реки Витима находится, и до большого порога и выше, где кто лучшего промысла надеется.
Самые лучшие соболи бывают на Кутомале-речке, впадающей в Витим с правой стороны выше большого порога, да по впадающей в нижную Маму с правой стороны Петровой речке, а ниже помянутых мест по Витиму и по Маме-рекам соболей ловят гораздо хуже, и промышленные в том согласны, что ближе к вершинам живут лучшие соболи, а худшие к устьям: самые же худые но Койкодере-речке, которая течет в нижнюю Маму с левой стороны.
Еще и сие от промышленных утверждается, что во всех тех местах худые соболи, в которых растет кедровник, пихтовник и ельник, а хорошие соболи бывают, где листвяк растет. Однако ж бывают хорошие соболи и в таких местах, из которых между листвяком ельник и березник находится, ежели правда, что объявляют промышленные, которые на соболином промысле по впадающей в Удь Мане-речке неоднократно бывали.
Соболи живут в норах, так же как и иные сего рода звери, как, например, куницы, хорьки, горностаи и прочие. Норы их бывают или в дуплах, или под кореньями дерев, или под колодами, которые уже обросли мохом, или в оранцах. Оранцами называются голые рассыпные каменные горы, которых на всех впадающих в Лену реках множество: а оное звание от того произошло, что промышленные сии горы к изоранным полям применяют.
Впрочем, оные горы кажутся как бы нарочно каменьем обсыпанными. Вышеописанные удские промышленные еще и то сказывали, что соболи гнезда себе делают и на деревьях из моха, прутьев и из травы, в которых они временами так. как в норах. лежат.
Как в летнее, так и в зимнее время лежат они в норах или в гнездах по половине суток, а в другую половину выходят для промысла пищи.
Летом, пока ягоды не поспеют, питаются они хорьками, пищухами, горностаями и белками, наипаче же зайцами; а как ягоды созреют, то едят они голубику, бруснику, а больше всего рябину, от которой великий вред промышленным: ибо соболям от ней чесотка случается, от которой они принуждены бывают о деревья тереться и сбивать шерсть с боков. В таком случае промышленные часто живут втуне по половине зимы, ожидая, пока у соболей шерсть отрастет и исправится.
Зимою соболи хватают птиц, рябчиков и тетерь, когда они в снег садятся, и может соболь самого большого глухаря осилить без трудности. Сверх того, и вышеупомянутых зверьков, когда попадут, ловят же.
Когда зимою все места снегом покрываются, тогда соболи лежат в норах недели по две или по три безвыходно, а по выходе из нор ходятся, и сие бывает в генваре месяце обыкновенно, а ходятся они недели по три и по четыре.
Когда случится прийти двум самцам к одной самке, тогда бывает между ними ревность, и происходят великие сражения до тех пор, пока один другого не осилит и прочь не отгонит. По окончании того лежат они в норах еще по одной или по две недели.
Родят соболи в последних числах марта месяца и в начале апреля в норах или в гнездах, на деревьях сделанных; приносят от 3 до 5 щенков, а вскармливают в четыре и в шесть недель.
Никогда соболиного промысла не бывает, кроме зимнего времени, потому что весною соболи линяют, летом у них шерсть низка, а зимою еще недошлая, чего ради они тогда и недособолями называются, которых ныне не промышляют, для того что недособоли ценою низки.
Промышленные люди, как русские, так и язычники, сбираются на соболиный промысел в последних числах августа. Русские промышленные иные сами на промыслы ходят, а иные отправляют наемщиков. Наемщики иные у них называются покрученики, а иные полуженщики.
Покрученикам дают хозяева на дорогу платье, запас и все к промыслу принадлежащие припасы. По возвращении с промысла берут у них треть добычи, а остальные две трети им оставляются, причем покрученики должны возвратить хозяевам все к промыслу надлежащие припасы, кроме съестного.
Ужиной называется у промышленных часть добычи, которая по окончании промысла каждому на долю достается, а полуженщики делят добычу с хозяевами пополам. Они нанимаются по 5 и по 8 рублей, а провиант и все припасы сами заготовляют.
Прежде всего собираются промышленные артелью, которая числом бывает от шести до сорока человек, а в прежние годы бывала по пятидесяти и по шестидесяти. А чтоб им без большого иждивения до тех мест дойти, от которых в близости соболей промышлять можно, то строят всякие три или четыре человека небольшой каючок, или крытую лодку, и все собравшиеся на соболиный промысел приискивают себе таких людей, которые бы знали язык живущих в тех местах неверных народов, также и места, в которых соболи промышляются.
Таких людей содержат они на своем коште и из добычи дают им равную с собою ужину; а взять с собою человека на промысел для вышепоказанных причин называется у промышленных на суропой взять.
В вышеобъявленные каючки каждый промышленный грузит ржаного запаса по 30 пудов, пшеничного и соли по пуду да крупы по четверти пуда.
А из принадлежащих к промыслу припасов всякому надобен лузан, налокотники, накочетники и вместо шапок суконные сермяжные малахаи; сверх того, каждые два человека берут обмет, собаку да провианта на собаку 7 пудов, постель с одеялом, квашню, в чем хлебы творить, и бурню с наквасою; а прочие припасы, то есть нарты, лыжи, уледи и прочие, о которых ниже сего упомянуто будет, живучи в зимовьях, заготовляют.
Лузаном называется суконный наплечник, по бокам не сшитый и без рукавов, у которого зад длиною до пояса, а перед гораздо короче. Надевают его с головы, воротом, по-рубашечному прорезанным. Перед у лузана оторочен кожею, а в оторочку продет ремень, которым промышленные подтягивают его под брюхо, а надевают их для того, чтоб снег за кафтан не засыпался.
Налокотниками называются овчинные нарукавники, которые надеваются во время промысла под кафтан, ибо промышленные не берут шубы на промыслы.
Накочетниками называются овчинные опушки вверх шерстью, которые на рукава надеваются, чтоб за рукавицы снег не засыпался.
Обметом называется сеть, длиною в сажен 13 и больше, а шириною в 2 аршина, которою соболей ловят.
Бурнею называется берестяное судно, широкое, невысокое, двудонное; на верхнем дне близ уторов выдолблено у ней горлышко, как у ендовки, которое затыкается деревянною втулкою: в бурню кладется гуща для печения хлебов, а на гущу наливается накваса.
Наквасу делают следующим образом: всыпав муки в котел и разведя водою густо, греют на огне, пока мука рассолодеет, потом варят оную, чтоб ключом кипела; а как уварится, то вливают в бурню на гущу, как выше показано. Сию наквасу и гущу почитают промышленные выше всех съестных припасов; чего ради и паче всего берегут ее и стараются, чтоб не перевелась до возвращения с промысла, потому что лучший их харч состоит в хлебе и квасе.
А когда накваса и гуща переводятся, то многие впадают в болезнь и умирают, понеже пресные хлебы есть принуждены бывают: а квас из помянутой наквасы могут они всегда делать в скорости, ибо к тому одна вода потребна, чем бы наквасу развести жидко.
Сверх сего берут они и огненное ружье, однако немного, а употребляют его токмо осенью, когда в зимовьях живут, о чем ниже упомянется. А как на промыслы пойдут, то оное в зимовье оставляют за тягостью.
На вышеописанных каючках ходят они бечевою вверх по Витиму, и из Витима в Мамы-реки, или по Витиму до озера Орона, как выше показано. Прийдя на назначенное место, рубят они зимовье, ежели нет готового, и в оное со всем собираются, и живут в нем до тех пор, пока реки не станут.
Между тем выбирают они из всей артели одного в передовщики, который больше бывал на промысле, и обещают ему во всем быть послушными. Передовщик разделяет артель на чуницы, то есть на части, и выбирает к каждой чунице по передовщику, кроме своей собственной, которою он сам управляет, и назначает им места, в которые по начатии зимы каждому со своею чуницею следовать.
И сие разделение в чуницы бывает у них непременно, хотя бы вся артель не больше как из шести человек состояла, ибо они в одну сторону никогда все не ходят.
По принятии от передовщика приказа всякая чуница копает по назначенной себе дороге ямы, в которые кладут провианта на всяких двух человек по 3 мешка, чтоб им ближе до него ходить с промысла, когда запас их весь на дороге изойдет. А которой артели можно в зимовье провиант оставить, та хоронит оный около зимовья в ямы ж, чтоб не украли его неверные народы, ежели им. в небытность промышленных, на зимовье найти случится.
До начатия зимы главный передовщик рассылает всех промышленных для ловли зверей или рыбы на пищу. Больших зверей, каковы лоси, олени и маралы, ловят они ямами, которые нарочно для того копают, а от тех ям делают огороды по состоянию мест, чтоб пришедший в те места зверь не имел другой дороги, кроме той, которая приводит к яме.
Ежели, например, яма выкопана на горе, то делают от ямы вдоль по обе стороны огороды, иногда далее, а иногда ближе, а с боков ямы делают огороды ж поперечные, которые у промышленных костылями называются, и ведут их. смотря по положению ж мест, иногда далее, а иногда ближе. Яму покрывают мелким еловым или иным прутьем и мхом.
Но чтоб оное прутье и мох не провалились в яму, то кладут под испод жерди и оную крышку так уравнивают, чтоб то место около лежащим местам было, сколько возможно, подобно и зверь бы того места не испужался. Средних зверей, лисиц, рысей, волков и прочих ловят слопцами, а малых зверей и птиц плашками и петлями: также стреляют они всяких зверей из ружья и из луков, как прилучится.
И ежели сперва убьют медведя или белку, то почитают за счастливое предзнаменование в промысле; ежели же тетерю или горностая, то за несчастие.
Когда снег выпадет, а реки еще не станут, тогда все промышленные, кроме передовщиков, ходят в близости от зимовья для соболиного промысла с собаками и с обметами; а сам передовщик с чуничными передовщиками в зимовье остается, и делает всякий на свою чуницу нарты, лыжи и уледи.
Нарта делается наподобие рыбачьих санок, длиною около двух сажен, шириною в шесть и в семь вершков; полозье у нее толщиною в полвершка, шириною напереди в 2 вершка, а назади поуже; на всякой стороне у нарты по 4 копыла вышиною в 7 вершков, которые для большей крепости привязываются к полозкам ремнями, а по названию промышленных - кыпарами.
В трех вершках выше полозков продалбливаются в копылах дырочки и вкладываются в оные вместо обыкновенных вязков палочки, которые у них вязками ж называются. На оных вязках кладется вдоль во всю нарту доска, а сверху ее копылье ремнями, а по названию промышленных - поясками, связывается.
К верхним концам копылов привязываются вместо нащепок вардины, то есть тоненькие шестики, которые от переднего копыла приводятся к передним концам полозков и привязываются ремнями, а от помянутой доски, которая лежит на вязках, переплетаются к оным шестикам кутоги, или тоненькие веревочки, чтоб нельзя было выпасть положенному на нарту скарбу.
Напереди нарты привязывается обыкновенным вязком и ремнями баран, то есть острая дужка, которой концы прикрепляются ремнями к передним копылам. За оную дужку промышленный тянет нарту с собакою. По левую сторону нарты привязывается к передним копылам и к дужке тоненькая оглобля, длиною в полпята аршина, которую держит промышленный идучи в нарте левою рукою, и правит оною, а с горы спускаясь, поддерживает, чтоб на него не накатилась.
Лыжи делаются еловые, наподобие обыкновенных лыж, длиною в 2 аршина, а шириною напереди в 5, а назади в 6 вершков; спереди они кругловатые с сухоносами, то есть острыми и узкими кончиками, а назади остры: с исподи подклеивают их камасами или кожею с лосиных или оленьих ног, чтоб лыжы были катчее, а при всходе на гору назад не отдавались.
На верхней стороне посредине лыж выделываются из того ж дерева падласы, то есть места, где ногам стоять, вышиною в полвершка, и покрываются берестою, чтоб к ним не приставал снег. Напереди оных падласов продеваются кухтоны, или деревянные путла, и привязываются к падласам ремнями, а по их названию - оттугами, чтоб они крепко стояли.
Да напереди ж у падласов продеваются иные ремни, называемые юксы, которые на пяты надеваются. От сухоносов к падласам притягиваются ремни ж, а у них - подъемы, которыми передние концы у лыж кверху поднимаются.
Уледи есть обувь, у которой носки с крючками, а переды и подошвы из одной кожи. В том месте, где пальцам быть, нашиваются сверх кожи много кожиц толщиною в полвершка, чтоб ног не гнело путлом, а крючки у них делаются для того, чтоб нога из путла не выходила.
Как реки станут и наступит время к соболиному промыслу способное, то главный передовщик собирает всю артель в зимовье и, помолясь Богу, отряжает каждую чуницу с чуничным передовщиком в назначенную ей прежде дорогу.
А чуничные передовщики ходят за день наперед по тем дорогам и приготовляют станы, где быть промыслу, чтоб по приходе чуниц станы им были в готовности и чтоб передовщикам для приготовления новых станов вперед следовать. А станы приготовлять называется у промышленных "станы рубить".
Когда главный передовщик чуницы из зимовья отпускает, то отдает он чуничным передовщикам разные приказы: в начале, чтоб самый первый стан рубили они во имя церквей, которые он сказывает всякому, а в следующие дни рубили бы станы во имя тех святых, которых образа с собою имеют [, ибо у промышленных есть обычай, что всяк на промысел берет свою икону].
И первых бы соболей, которые попадут в церковных станах, метили, чтоб отдать их по возвращении в церкви; а такие соболи называются у них божьими, или приходскими. Которые соболи сперва попадут в станах, рубленных во имя святых, те достаются тем промышленным, которые оных святых образа при себе имеют.
Потом приказывает он каждому чуничному передовщику смотреть за своею чуницею накрепко, чтоб промышляли правдою, ничего бы про себя не таили и тайно бы ничего не ели, также чтоб, по обычаю предков своих, во́рона, змею и кошку прямыми именами не называли, а называли б верховым, худою и запеченкой.
Промышленные сказывают, что в прежние годы на промыслах гораздо больше вещей странными именами называли, например церковь - островерхою, [старца - гологузым,] бабу - шелухою или белоголовкою, девку - простыгою, коня - долгохвостым, корову - рыкушею, овцу - тонконогою, свинью - низкоглядою, петуха - голоногим и пр.; но ныне все, кроме вышеобъявленных, слова оставили.
Они ж сказывают, что соболь - зверь умный; и ежели кто против вышеописанных приказов что сделает, то соболь дикуется, то есть, вшедши в кулему, о которой ниже упомянуто будет, портит что можно или наживу съедает, а тем они соболю не только ум, но и прозорливость причитают, будто бы соболь знал и в небытность свою, что промышленные против приказов погрешили, и будто б в отмщение их преступления так над ними ругался, не попадая в кулемы.
В сем суеверии так они тверды, что не токмо не принимают никаких здравых советов для отведения их от той глупости, но и великое оказывают неудовольствие, предлагая упорно в противность тому, что от сего, так как и от воровства, в промысле бывает порча.
А что промышленные сему подлинно верят, оное из того видно, что передовщик всякого, кто что назовет запрещенным от него именем, не меньше наказывает как и за другие преступления.
Наказания никому прежде не бывает, пока промышленные с промысла в зимовье не возвратятся; и для того приказывает главный передовщик чуничным, чтоб. возвратясь с промысла, все ему объявляли, что кто из их чуницы сделал противного его приказу. Напротив того, приказывает и промышленным, чтоб они и над самими передовщиками так же смотрели.
По принятии приказа отходят все передовщики и промышленные из зимовья по назначенным дорогам на лыжах и в вышеописанном платье. Всякий из них тянет за собою нарту, иной один, а иной с собакою.
На нарте обыкновенная кладь: спереди котел, в котором есть варят, а в нем чашка с рукояткою, в которой на промысла колобы валяют, из которой пьют и которую вместо половника употребляют; а чтоб оный котел с нарты долой не свалился, то обогнута напереди нарты тоненькая дощечка.
За котлом лежит мешок муки весом в 4 пуда, за мешком бурня с наквасою, за бурнею наживы, мяса или рыбы четверть пуда, за наживою квашня с печеными хлебами, за квашнею тул, или сайдак со стрелами, подле тула лук, а наверху постель да мешочек с мелким борошном.
Все сие увязывается сверху веревками или ремнями, которые от промышленных называются поворами. Нарту тянут лямкою, а на собаку надевают шлею, по их названию алак.
Идучи, подпираются они лыпою, то есть деревянным посохом, длиною в полсажени и больше, у которого на нижнем конце надет конец коровьего рога, чтоб оный конец от льда не кололся, а близ конца привязано и ремнями оплетено деревянное колечко, называемое шонба, чтоб конец посоха не уходил в снег; верхний конец у лыпы широк, наподобие лопаты, токмо кругл и кверху загнут, для того чтоб им у ставки кулем сгребать и убивать снег можно было или в котел класть для варения, ибо им, ходя по горам, ни речной, ни ключевой воды во всю зиму видать не случается.
Отпустив чуницы, главный передовщик и сам из зимовья со своею чуницею поднимается. По прибытии на стан промышленные делают себе шалаш и обсыпают снегом, а передовщик отходит вперед по дороге без нарты и выбирает место, где быть другому стану, что он во все время промысла ежедневно делает.
Дорогою затесывают промышленные деревья, чтоб им по тем затесам можно было в зимовье выйти прямою дорогою.
Переночевав на стану, расходятся поутру все промышленные в разные стороны и в пристойных местах по падям и по речкам около стана ставят по два и по три ухожья, которым именем называются у них те места, где они на соболей кулемы, то есть пасти, ставят, а полное ухожье состоит из 80 кулем. Идучи в помянутые места от стана, затесывают они деревья, так же как и идучи от стана до стана.
Кулема делается следующим образом: к какому-нибудь дереву пригораживаются по обе стороны спицы вышиною четверти по три аршина, а в длину тот огородец немного меньше полуаршина. Сверху покрывается оный дощечками, чтоб снег не насыпался, а внизу того огородца вместо порога кладется поперек дощечка шириною вершка в три.
В воротца его вложено одним концом средней толщины бревно, которого конец поднят под самую кровлю огородца шестиком, сбоку сквозь огородец продетым, а другой его конец положен на подпорке прямо вдоль воротец по длине бревна. Помянутый шестик, которым сего бревна вложенный в воротца конец поднимается, вложен одним концом в расщепнутый колышек, которого вышина против вышины огородца, а расстояние от огородца против длины вложенного шестика.
Другой его конец лежит на маленьком шестике ж, который одним концом под вышеописанное бревно вкось подложен, срединою лежит на конце палочки, положенной на стоячем колышке, а другим концом подложен под конец продетого сквозь огородец шеста. К другому концу сей палочки привязана тоненькая веревочка, а на веревочке маленькая дощечка, которая с одной стороны сверху на низ стесана, и так верхний ее конец пошире, а исподний поуже.
Оною дощечкою конец вышеописанной палочки держится так: верхний конец той дощечки подставливается под продетый сквозь огородец шестик стесанною стороною, а нижний конец нетесанною стороною вкладывается в зарубочку тоненькой дощечки, которая сверх порога кулемы положена.
И понеже вышеописанная стесанная дощечка так сделана, чтоб она нижним концом до порога не доходила, то положенная сверх порога дощечка тем концом, на котором зарубочка вырезана (оный конец гораздо уже другого) и в которую зарубочку нижний конец стесанной дощечки вкладывается, от порога вверх поднимается.
В кулеме близ дерева, к которому она пригорожена, воткнута коротенькая палочка, а в ней ущемлена нажива, мясо или рыба, которую буде станет соболь доставать, то его вложенным в воротцы кулемы бревном придавит, понеже ему того не миновать, чтоб на лежащую сверх порога дощечку не ступить, а буде ступит, то зарубочка ее скользнет с нижнего конца стесанной дощечки, а верхний оной дощечки конец выскочит из-под продетого сквозь огородец шестика, потом выскочит и палочка, к которой та дощечка привязана; за нею упадет маленький шестик, которого средина на конце той палочки лежала, а с ним и конец продетого сквозь огородец сбоку шестика с вложенным в воротца бревном, которое держится на помянутом шестике.
Кулема бывает у дерева не всегда одна; но иногда и по две, а пригораживается другая кулема с другой стороны к дереву таким же образом, как выше объявлено.
Промышленные живут на стану до тех пор, пока надлежащее число кулем поставят; а всякому промышленному уставлено у них рубить по 20 кулем на день, и так они на всяком стану делают, где соболиные места, а где соболей нет, те места проходят они мимо.
Пройдя десять станов, всякий передовщик из своей чуницы посылает половину людей по завоз, то есть по оставленный на дороге или в зимовье запас, и одного из них передовщиком назначает, а сам с остальными людьми вперед идет и вышеописанным образом станы и кулемы рубит.
Посланные по завоз, понеже с простыми почти нартами идут, станов по пяти и по шести в день проходят, а прийдя к тому месту, где их запас спрятан, берет оттуда всякий к себе по 6 пудов муки да по четверти пуда наживы, мяса или рыбы, а взяв, должны они достичь передовщика своего.
Идучи с запасом, становятся они по тем же станам, по которым идучи вперед становились, и осматривают все около их имеющиеся кулемы. И ежели их снегом занесло, то обметают, ежели же они несколько в них соболей найдут, то в том же стане, около которого достанут, кожу с них снимают; а во всякой чунице и у посланных по завоз, кроме передовщика, никто не снимает.
Буде соболи мерзлы и для того с них кожи снять нельзя, то их иначе не тают, как положа с собою под одеяло, и пока с них кожи не снимут, до тех пор не ценят их и на них не дуют; а когда кожу снимать станут, тогда все промышленные, сколько б их при том ни было, сидят, молчат и ничего не делают: при том же смотрят они накрепко, чтоб в ту пору ничего на спицах не висело.
По снятии кожи курингу, то есть мясо соболье, кладут на сухое прутье, которое потом вынув, зажигают и окуривают курингу, обнося огонь вкруг ее три раза, а окуривши, загребают в снег или в землю. Впрочем, курингою называется не одно мясо соболье, но и всяких мелких зверей.
Буде идучи по станам много соболей найдут, то относят их к передовщику, а буде чают себе встречи с тунгусами или с иными какими иноземческими народами, понеже часто у них тунгусы соболей отбивают, то прячут их в сырой расколотый и выдолбленный отрубок, у которого концы снегом облепляют, снег, водою намоча, замораживают и бросают тот отрубок близ стана в снег. А когда вся чуница назад с промысла в зимовье воротится, то оные отрубки собирают.
Как помянутые промышленные с завозом придут, то передовщни посылает вскоре по завоз же другую половину промышленных, которые в пути то же исполнять должны, что и сперва посланные, а сам передовщик все вперед идет и кулемы ставит.
Ежели в кулемы мало соболей попадает, то их взятыми с собою обметами промышляют. При оном промысле состоит наибольшая нужда в собольих следах, которых промышленный всячески ищет, а найдя свежий след, идет по нему до тех пор, пока до конца того следа дойдет, и буде случится, что помянутого следа не станет у оранца, то промышленный по всем норам, около того следа находящимся, делает дымники, то есть зажигает гнилое дерево и кладет в устье помянутых нор, чтоб дым внутрь нор шел.
И ежели соболь в норе так далеко спрятался, что дым до него не доходит, то промышленный обметывает обметом около того места, где след его окончился, а повыше того сам сидит с собакою, расклав небольшой огонь, дня по 2 и по 3.
Ежели случится, что соболь. из норы выйдя, вниз побежит, то он, конечно, запутается в обмете; что промышленный узнает по звуку одного или двух колокольчиков, привязанных к веревочке, которая от обмету по двум колышкам к тому месту протянута, где промышленный сидит: понеже соболь из обмета так рваться станет, что помянутая веревочка замотается и колокольчики зазвенят.
Тогда промышленный гонит собаку к запутавшемуся в обмете соболю, чтоб его задавила, а иногда и без собаки сам соболя руками ловит. Буде же соболь вверх на самого промышленного побежит, то редко случается, чтоб не ушел, понеже, нечаянно выскочивши, легко пробегает мимо промышленного, а собака не имеет такой резвости, чтоб его настичь могла.
В таких норах, которые только один выход имеют, дыма они не кладут, для того что соболь на дым не идет, но в норе от него умирает, а достать его оттуда невозможно; понеже разметывать камни, которые иногда велики бывают, силы не достает, а рука в нору хотя инде и проходит, но за глубиною норы соболя достать не можно.
Буде же соболей след под коренье уходит, то обметывают они сеть вкруг всего дерева, под которого коренье соболь ушел, а обметав разрывают то место и выкапывают его. А сеть в ту пору для того обметывают, чтоб соболя можно было поймать, хотя б он и из рук выскочил.
Ежели же след идет к какому дереву, на котором можно соболя видеть, то стреляют в него из луков стрелами, томарами называемыми. И буде томары все исстреляют, а соболя не убьют, то стреляют и самими малыми площадками, а по нужде и большими, какими больших зверей бьют. Буде же на дереве его усмотреть не можно, то подрубают они дерево; и в том месте, где оно вершиною упадет, обмет раскидывают.
Знак у них, где дерево упадет вершиною, то, когда, отойдя от дерева в сторону, с которой подрубается, загнув голову назад, самой вершины его не увидят; и тогда саженях в двух от того места подале обмет раскидывают, а сами становятся у пня срубленного дерева.
Как дерево упадет, то соболь, видя людей, прочь от дерева отбегает и так в обмет попадает. Случается временами, что, хотя дерево и упадет, однако ж соболь с него не бежит. В таком случае смотрят они по всему дереву дупла и в них соболя находят.
Который соболь бывал в обмете, а не изловлен или в кулеме не задавлен, тот соболь уже не даст изловиться.
Ежели во время соболиного промысла случится промышленным кроме соболя иного какого зверя из лука убить, то они около кулем и на других зверей плашки и петли ставят.
По возвращении других промышленных, по завоз посланных, отряжает передовщик бывшую с ним половину промышленных по размет, то есть чтоб они, взяв из зимовья провианта и следуя к нему в пристойных местах, оставляли оного по несколько, дабы им при возвращении с промысла не терпеть голода.
Вышеобъявленные промышленные, так же как и прежде посланные, идучи с запасом назад, осматривают около всякого стана имеющиеся кулемы, а взятого провианта оставляют на всяком десятом стана по своему рассмотрению; и так они приходят к передовщику без запаса.
А по возвращении их и сами передовщики с промысла назад возвращаются, идучи же, осматривают они все кулемы, которые, идя вперед, рубили, и закалачивают их, чтоб летом в оные не попали соболи. Так же собирают они и те отрубки, в которые посланные позавоз и по размет промышленные собольи кожи прятали, и тем они всю свою должность исполняют.
Будучи на промысле, когда надобно им хлебы печь, разгребают они снег до земли и делают четвероугольный под, по сажени и больше во все стороны, положа четыре бревна и насыпав на них земли. А по всем четырем углам того пода колотят они низенькие столбики, по названию их подъюрлочники.
На поду раскладывают огонь, чтоб под нагорел, а как под нагорит, то они головни все снимают, уголья вон выгребают и, выметя помелом под, сажают на нем хлебы, а на вышеописанные подъюрлочники кладут по обе стороны поду вдоль юрлоки, то есть перекладины, а на юрлоки поперек кладут они горящие головни, которые у них называются мохнатками, чтоб хлебы сверху поджарились.
Промышленные же ежедневно бывают на работе и на промысле, но в праздничные дни останавливаются и никакой работы не работают и не промышляют; выключая тех, которые по завозы и по размет посылаются, ибо они никогда не останавливаются, но идут дорогою не мешкотно.
Прийдя в зимовье, промышленные живут в нем до тех пор, пока вся артель не соберется.
Как главный передовщик и вся артель сойдутся, то чуничные передовщики предъявляют ему соболей и прочих зверей, сколько которая чуница промыслила; а притом сказывают ему, кто что в которой чунице против его приказа погрешил, которых оный передовщик по рассмотрению наказывает: иных к столбу ставит, и как другие есть станут, велит всякому кланяться и, объявляя вину свою. говорить: "Простите, молодежь", иных гущею кормить прикажет; а тех, которые в воровстве приличились, жестоко бьют, не токмо им на долю ничего не дают, но и собственный их скарб отбирают и по себе делят, понеже они рассуждают, что от плутовства их много в промысле убытка учинилось, и ежели б они не воровали, то б больше соболей промыслили.
В зимовье живут они до тех пор, пока реки вскроются, а между тем выделывают они своего промысла собольи кожи.
А как реки вскроются, то они, убравшись в те ж каючки, в которых пришли, возвращаются назад в свои дома, и отдают приходских или божьих соболей полуженщикам и покрученикам для раздачи по церквям, а прочих соболей отдают в казну или продают на сторону и деньги делят между собою по равному числу, а иных зверей, как, например, белок, горностаев, медведей, лисиц, которые есть в промысле, вольно им делить и прежде по тому, как они согласятся.
Соболиный промысел у иноземческих народов от промысле русских людей малым чем отменен, токмо что не столько приуготовления требует, но суеверия многие ж присовокуплены к оному.
Оленные тунгусы ходят на соболиный промысел со всеми семьями, а у якутов ходят токмо одни мужчины, а женщины с детьми остаются в юртах. Их в одной артели редко ходит больше четырех или шести человек, и в той артели выбирают они себе такого человека, которому во всем обязываются быть послушными.
Которые якуты богаты, те сами на промысел не ходят, но вместо себя посылают наемщиков, которым они должны дать на дорогу платье, корм и лошадей, ясак за них заплатить и жен их без них содержать.
Когда они на промысел наряжаются, тогда приносят однолетнего или двулетнего теленка обыкновенным своим шаманством в жертву.
Причем шаман на ближнем дереве внизу вырезывает человеческий грудной образ, наподобие знатного у них идола Байбаяная, владеющего зверями и лесом, и, убив помянутого теленка, мажет шаман кровью его образ идола Байбаяная, с таким желанием, чтоб промышленным на промысле по всякий день видеть кровь так, как у него лицо тогда кроваво будет.
При сем же приношении жертвы призывает шаман и иных идолов, которые, по их суеверию, людей защищают, и чтоб они промышленных и оставшихся домашних их в своем охранении содержали. Призывает же шаман и того дьявола, который малых ребят похищает, чтоб он оставшихся после них детей не погубил. Но чтоб прошение их лучше принято было, то представляют они как идолам, так и дьяволу каждому по кусочку мяса помянутого теленка.
А дабы им наперед знать, какое будет на промысле счастье, то бросают они перед образом идола Байбаяная вверх большую ложку, называемую хамьях, какими они едят, и ежели оная ложка упадет выделанною стороною вверх, то признают себе за будущее счастье, а ежели вниз, то почитают за несчастье.
По сих приуготовлениях отправляются все артели на промысел на лошадях, и каждая артель берет заводных по две и по три лошади с запасом, который состоит в мясе говяжьем и коровьем масле.
В первый день своего путешествия всячески стараются, чтоб какого зверя или птицу убить. И ежели по их желанию в тот день сделается, то оное за великое счастье в будущем соболином промысле признают.
Едучи дорогою оставляют они в разных местах запас, по неделе или по 10 дней хода от места до места, чтоб им, идучи назад, было чем пропитаться.
Приехав на уреченное место, где соболей промышлять, что бывает уже в ноябре месяце, понеже они, дорогою промышляя себе на пищу зверей, тихо едут, всех лошадей бьют на пропитание в промысле.
На стану разделяются они по 2 человека и вкруг стана ставят пастник и луки самострельные, которые завсегда осматривают. И буде случится, что соболь или иной какой зверь от пастника и луков в сторону отойдет, то они переносят их с прежнего места на звериный след, а пастник, какой якуты на промыслн употребляют, от кулем российских промышленных весьма мало разнствует.
Кроме пастника и самострельных луков, якуты, по примеру российских промышленников употребляют томары и стрелы, которыми бьют соболей на деревьях или когда они из оранцев выходят.
Обметов у них нет, чего ради как они конец собольего следа увидят у какой норы в оранце, то окуривают устья ближних нор дымом и тем соболя оттуда вон выгоняют, а потом застреливают из лука или затравливают собаками.
Будучи на промысле, живут они около стана в разных сторонах месяца по 3, а потом паки на оный стан собираются и, поднявшись марта в первых числах все вместе, домой возвращаются пеши или в лодках; а приходят назад в апреле месяце и тогда все, что ими промышлено, вместе складывают, и между собою делят поровну.
Глава 8. О зверях морских
Под именем водяных зверей заключаются здесь те животные, которые на латинском языке амфибия называются, для того что оные хотя по большей части и в воде живут, однако и плодятся около земли, и нередко на берега выходят. Чего ради киты, свинки морские и подобные им, которые никогда не выходят на берег, а от многих причисляются к зверям, не принадлежат к сей главе, но к следующей, в которой о рыбах писано будет: ибо все нынешние писатели о рыбах в том согласны, что кит не зверь, но сущая рыба[251].
Водяные звери могут разделены быть на три статьи: к первой принадлежат те, кои живут токмо в пресной воде, то есть в реках, как, например, выдра[252], к другой, которые живут и в реках, и в море, как тюлени, а к третьей - которые не заходят в реки, как морские бобры[253], коты, сивучи и пр.
Выдр на Камчатке хотя и великое множество, однако кожи их покупаются недешево; ибо в рубль выдра посредственной доброты. Ловят их по большей части собаками во время вьюги, когда оные далеко от рек отходят и в лесах заблужаются.
Кожи их употребляются на опушку тамошнего платья, но более для сбережения соболей, чтоб не отцветали, ибо примечено, что в кожах их соболи хранятся доле.
Тюленей в тамошних морях неописанное множество, особливо в то время, когда рыба из моря вверх по рекам идет, за которою они не токмо в устья, но и далеко вверх по рекам заходят такими стадами, что нет такого близкого к морю островка, которого бы пески не покрыты ими были, как чурбанами.
Чего ради в тамошних лодках около таких мест плавают с опасением: ибо тюлени, завидев судно, в реку устремляются и поднимают страшное волнение, так что судну нельзя не опрокинуться. Нет ничего противнее человеку необычайному, как странный рев их, который должно слушать почти беспрестанно.
Их примечено четыре рода[254]. Самого большого рода называются там лахтаками [255] и промышляются от 56 до 64 градусов широты как в Пенжинском, так и в Восточном море. Разность сего рода от прочих состоит в одной величине, которою они большого быка превосходят.
Другой род величиною с годовалого быка[256], шерстью различен, однако в том сходство у всего сего рода, что шерстью они подобны барсам: ибо по спине у них круглые, равной величины пятна, но брюхо у них белое в прожелть, а молодые бывают все, как снег, белы.
Третий род[257] меньше вышеописанных: шерстью желтоват, с превеликим вишневым кругом, который занимает почти половину кожи. Сей род водится на океане, а в Пенжинском море не примечен поныне.
Четвертый род[258] водится в великих озерах Байкале и Ороне, величиною архангельским подобен, шерстью беловатый.
Все сии звери весьма живучи: я сам видел, что тюлень, которого крюком поймали на устье Большой реки, с преужасною свирепостью бросался на людей, когда череп его раздроблен уже был на мелкие части; причем и сие приметил, что сперва, как его из воды вытянули на берег, покушался он токмо убежать в реку; потом, видя, что ему учинить того не можно, начал плакать, а напоследок как его бить стали, то он остервился помянутым образом.
Тюлени[259] не отдаляются от берега в море больше тридцати миль, и следовательно, мореплаватели могут чрез них о близости земли совершенно быть уверены. На Камчатке найден тюлень, который, по объявлению Стеллера, на Беринговом острове ранен, по чему расстояние между Камчаткою и помянутым островом учинилось известно.
В море водятся они около самых больших и рыбных рек и губ. Вверх по рекам ходят до 80 верст за рыбою. Ходятся весною в апреле месяце на льду. Сходятся на земле и на море в тихую погоду, как люди, а не по примеру собак вяжутся, как объявляют многие писатели. Носят обыкновенно по одному щенку и кормят двумя титьками.
Тунгусы молоко их детям своим дают вместо лекарства. Старые тюлени ревут так, как бы кого рвало, а молодые охают, как от побоев люди. В убылую воду лежат они по обсохлым каменьям и играют, сталкивая друг друга в воду. В сердца́х больно между собою кусаются.
Впрочем, они лукавы, боязливы и поспешны при пропорции членов своих. Спят весьма крепко, а будучи разбужены приближением человека, в безмерную приходят робость и, бегучи вперед себя, плюют, чтоб дорога была им глаже, водою, а не сывороткою, как другие объявляют и предписывают в лекарство. Они на земле не иначе как вперед двигаться могут, ухватясь передними ногами за землю, а тело изгибая кругом; таким же образом влазят они и на каменья.
Их ловят разными образами: 1) в реках и озерах стреляют из винтовок, причем должно смотреть, чтоб попасть им в голову, ибо в другом месте не вредят им и двадцать пуль, для того что пуля в жиру застаивается; однако мне удивительно объявление некоторых, будто тюлени, будучи поранены в жирное место, чувствуют некоторую приятность; 2) ищут их по берегам морским и по островам сонных и бьют палками; 3) колют на льду носками[260], когда они из воды выходят или в воде спят, приложа рыло ко льду, который в таком случае насквозь протаивает; в сии отдушины бьют их промышленники носками и держат на ремнях, пока прорубят прорубь, чтоб было можно вытянуть; 5) курилы бьют их из байдар сонных же на море, а выбирают для того тихую погоду; 6) камчадалы бьют их носками ж подкравшись из-под ветра в тюленьей коже; колют же их и плавающих близко берега; 7) когда они на льду детей выведут, то промышленники, развеся плат на малых салазках и двигая их перед собою, отхватывают от полыньи, чтоб им уходу туда не было, и, наскоча на них, вдруг убивают; 8) около реки Камчатки, которая верстах в 60 далее устья Большой реки к северу течет в Пенжинское море, ловят их тамошние жители особливым и искусным образом: собравшись человек до 50 или более и приметив, что много тюленей ушло вверх реки, протягивают чрез реку местах в двух, в трех и четырех крепкие сети; при каждой сети становятся по несколько человек в лодках с копьями и дубинами, а прочие, плавая по реке, с великим криком пугают их и к сетям гонят; как скоро тюлени заплывут в сети, то иные их бьют, а иные вытаскивают на берег; и таким образом иногда достают они по ста тюленей в один раз, которых после делят по себе на равные части.
От жителей помянутой реки ежегодно довольствуется тюленьим жиром весь Большерецкий острог, как на свет, так и на другие потребы. При сем надлежит объявить, что третий и седьмой способ тюленьего промысла употребляется токмо на Байкале-озере, а не на Камчатке.
Тюлени на Камчатке не столько дороги, сколько нужны к употреблению по обстоятельствам тамошнего места.
Кожи больших тюленей, или лахтаков, которые весьма толсты, обыкновенно на подошвы исходят: из них же делают коряки, олюторы и чукчи лодки и байдары разной величины, в том числе и такие, которые человек до 30 поднимают. Оные лодки имеют перед деревянными сие преимущество, что они легче и в ходу скорее.
Тюлений жир - обыкновенные свечи по всей Камчатке как у россиян, так и у камчадалов. Сверх того, почитается оный за столь деликатное кушанье, что камчадалы на пирах своих обойтись без него не могут. Мясо тюленье едят вареное и вяленое, иногда за излишеством и паровят как жир, так и мясо следующим образом: сперва копают ямы, смотря по количеству мяса и жира, в которых пол устилают каменьем.
Потом накладывают полну яму дров и, зажегши снизу, до тех пор топят, пока она, как печь, не накалится. Когда яма готова будет, то золу сгребают в одно место, пол устилают свежим ольховником, а на ольховник, кладут сало особливо, а мясо особливо, и каждый слой перекладывают ольховником: напоследок как яма наполнится, то заметывают ее травою и засыпают землею так, чтоб пару выйти не можно было.
Спустя несколько часов помянутое мясо и жир вынимают и хранят в зиму. От сего приуготовления мясо и жир бывают гораздо приятнее, нежели вареные, а притом и чрез целый год не испортятся.
Головы тюленьи, обобрав с них мясо, подтивают и провожают, как бы приятных гостей своих, со следующими обрядами, которые мне случилось видеть в 1740 году в острожке Какеиче, который стоит над речкою того ж имени, впадающею в Восточное море. С самого начала принесены на лодочке нерпичьи челюсти, обвязанные тоншичем и сладкою травою, и положены на пол.
После того вошел в юрту камчадал с травяным мешком, в котором находились тоншич, сладкая трава и немного бересты, и положил подле челюстей. Между тем два камчадала привалили большой камень к стене против лестницы и осыпали его мелким каменьем, а другие два камчадала принесенную в помянутом мешке сладкую траву рвали в куски и в узелки вязали.
Большой камень значил у них морской берег, мелкие камни - волны морские, а сладкая трава, в узелки связанная, - тюленей. Потом поставлены были в трех посудах толкуши из рыбьей икры, кипрея и брусники с нерпичьим жиром, которые камчадалы жали комьями, а в средину их клали травяных нерп. Из объявленной бересты сделали они лодочку и, нагрузя толкушей, покрыли травяным мешком.
Спустя несколько времени камчадалы, которые травяных тюленей зажимали в толкуши, взяв посуду с комьями, по мелкому каменью волочили, будто б по морю, для того чтоб тюлени в море думали, что им гостить у камчадалов весьма приятно, особливо что в юртах у них и море есть, а сие б самое побуждало их и в большем числе попадаться в камчатские руки.
Поволоча несколько минут травяных нерп своих по мнимому морю, поставили на прежнее место и вышли вон из юрты, а за ними вынес старик небольшую посуду с толкушею и, оставя оную на дворе, возвратился в юрту, а прочие кричали изо всей силы раза четыре: "Лигнульх", - а что сие слово значит и для чего они кричат, тому не мог добиться толку, кроме того, что сие у них исстари в употреблении.
После того вошли они в юрту и вторично таскали тюленей своих по каменному морю под тем видом, будто их бьет волнами, а по окончании, выйдя из юрты, кричали: "Кунеушит алулаик" ("Погода прижимная", для того чтоб ветер восстал с моря и нажал бы льда к берегу, при чем обыкновенно бывает лучший промысел морских зверей.
По возвращении в юрту таскали они нерп своих третий раз по сухому морю, а потом нерпичьи челюсти склали в мешок, и каждый из бывших в юрте промышленников клал на них понемногу сладкой травы, с объявлением своего имени и с приговором, для чего их пришло немного, у них приемы таким гостям богатые и провожанье с подарками.
Снабдя по своему мнению съестными припасами гостей дорожных, принесли их к лестнице, где старик клал им в мешок еще толкуши и просил, чтоб они отнесли утопшим в море его сродникам, которых поименно рассказывал.
После того два камчадала, которые наибольше в потчиванье трудились, комья толкушные с травяными нерпами делить начали и давали каждому промышленнику по два, а они, взяв комье, выходили из юрты и, прокричав: "Уение" ("Ты"), - как они кличут друг друга на тюленьем промысле - приходили обратно, и вынув травяных тюленей из толкушных комьев, в огонь побросали, а комья съели, приговаривая, чтоб тюлени ходили к ним чаще, потому что без них им скучно.
Между тем принесли и чашку с толкушею, которая на дворе была поставлена, и, разделив по себе, съели, загася огонь.
Напоследок камчадал, взяв мешок с челюстями, с которыми положена была берестяная лодка и горячий уголь, вынес вон и бросил, а обратно принес один токмо уголь: для того что оный значит светоч, с которым гости в ночное время провожаются и который обратно в юрту приносится.
После проводин ели они рыбу, толкуши и ягоды - как бы остатки от прямых гостей.
Моржей[261] около Камчатки видают редко, и то в местах, далее к северу лежащих. Лучшая их ловля около Чукотского носа: ибо и звери там велики, и в большем против других стран числе водятся. Моржовые зубы называются рыбьею костью. Цена их от величины и веса зависит. Самые дорогие те, коих два в пуд, но такие весьма бывают редко: по три в пуд нечасто ж случаются, обыкновенные зубы по 5, по 6 и по 8 в пуд, а мельче того немного вывозятся.
Впрочем, по числу ж зубов, сколько их в пуд походит, сей товар и разделяется, и под именем восьмерной, пятерной, четверной и пр. кости продается. Верхний слой моржовых зубов - болонь, а сердце - шадра на сибирском наречии.
Моржовые кожи, мясо и жир в таком же употреблении, как и тюленьи. Коряки делают из кож и куяки, каков выслан от меня был в императорскую кунсткамеру, а каким образом, о том писано в главе о военном ополчении.
Сивучи[262] и коты морские[263] от моржей и тюленей по внешнему виду мало разнствуют: чего ради и того ж рода быть кажутся. Сивучи называются от некоторых и морскими конями, для того что имеют гриву. Окладом они тюленям подобны. Величиною с моржа и больше, а весом до 35 и до 40 пудов.
Шея у них голая, с небольшою гривою, из жестких и курчавых волосов состоящею; впрочем, шерсть по всему телу бурая. Головы имеют посредственные, уши короткие, мордки короткие ж и кверху вздернутые, как мопсы. Зубы превеликие. Ноги ластами.
Водятся наибольше около каменных гор или утесов в океане, на которые и весьма высоко влазят, и в великом числе лежащими на них примечаются. Ревут странным и ужасным голосом, гораздо громче тюленьего; от чего мореплаватели сию имеют пользу, что во время великих туманов могут оберегаться, чтоб не набежать на остров, при которых сие животное обыкновенно водится.
Хотя сие видом страшное животное и кажется отважным, хотя силою, величиною и крепостию членов гораздо превосходит нижеописанных котов морских, хотя в крайней опасности с такою яростию поступает, что сущим львом представляется, однако человека так боится, что, завидев его, с поспешением в море удаляется.
А когда найдешь на сонного и палкою или криком оного разбудишь, тогда приходит оно в такую робость, что, бегучи от человека, при тяжких вздохах часто падает, для того что трясущиеся члены его не служат. Напротив того, когда видит все способы пресеченными к бегству, тогда с великим свирепством на противника устремляется, головою машет, ярится и ревет так, что и отважный самый принужден будет спасаться от него бегством.
Чего ради камчадалы и никогда не бьют сивуча на море, ведая, что он опрокидывает суда с людьми и погубляет, да и на земле явно нападать на него опасаются, но по большей части бьют их врасплох или спящих.
К спящим с великою осторожностию против ветра подходят такие промышленники, которые на силу свою и на ноги больше других имеют надежды, и бьют носком под передними ластами, а прочие ремень от носка, сивучьей же кожей обернув несколько раз вкруг кола, держат, и когда раненые в бег обращаются, тогда или из луков стреляют по ним издали, или другие носки в них пускают, а наконец утомленных и обессилевших закалывают копьями или прибивают палками.
В спящих на море стреляют ядовитыми стрелами, а сами прочь отходят. Сивучи, не терпя болезни от разъедающей рану морской воды, выходят на берег и там или закалываются, или, ежели место к убиению неспособно, сами издыхают в сутки. Промысел сих животных столь славен у язычников, что те за героев почитаются, которые их больше промышляли.
Чего ради многие к промыслу не токмо для сладкого их мяса, но и для славы побуждаются невзирая ни на какие опасности. Лодки свои двумя или тремя сивучами так загружают, что оные почти совсем погружаются в воду, однако в тихую погоду по причине искусства тех язычников редко утопают, хотя вода морская бывает иногда и с краями судна вровень.
За великое бесчестие почитается бросить промышленного зверя и при самой крайней опасности, чего ради промышленники и часто утопают, когда воды из своего судна улить не имеют силы.
За объявленным промыслом отважные язычники ездят в море на бедных байдарах своих по 30 и по 40 верст на пустой остров Алаид, и нередко случается, что будучи отнесены погодою, по 4, по 5 и по 8 дней блудят без компаса по морю, претерпевая голод и не видя ни земли, ни островов, а спасаются и возвращаются в жилища по луне и по солнцу.
Жир сивучей и мясо весьма сладко и приятно, особливо же ласты, которые на студень походят. Жир их не столь сален, как китовый и нерпичий, но крепок и мало имеет разности от китового как в запахе, так и во вкусе. Щенячий жир, как некоторые говорят, вкуснее бараньего и походит на мозг, что в костях бывает, но другие утверждают, что от всех морских животных противный запах. Из кож их делаются ремни, подошвы и самая обувь.
Самок имеют по 2, по 3 и по 4. Ходятся в августе и в сентябре месяцах, так, как нижеобъявленные коты морские, носят, кажется, по 9 месяцев, ибо они щенятся около начала июля месяца. Самцы самкам весьма угождают и не столь с ними жестоко поступают, как коты морские. Ласкою самок крайне утешаются, и, вьючись около них, ищут склонности.
Самцы и самки о детях своих немного пекутся, ибо и сонные часто давят щенят при титьках, что неоднократно примечено, и нимало не смущаются, когда щенята при глазах их бывают закалываемы. Щенята не столь живы и игривы, как морские котята, но всегда почти спят или и играют, но как нехотя, ползая друг на друга.
Около вечера самцы и самки с щенятами в море уплывают и неподалеку от берегов тихо плавают. Щенята, утомившись, на спинах у матерей сидят и отдыхают, а самки колесом ныряют и с себя сбрасывают ленивых, приучая оных к плаванью. По учиненному опыту, малые щенята, будучи в море брошены, не плавают, но, булькаясь, спешат к берегу. Щенки сивучьи против котят морских величиною вдвое.
Хотя сии животные людей и весьма боятся, однако примечено, что оные, часто людей видя, не столь бывают дики, особливо в то время, когда щенята их худо еще плавают.
Господин Стеллер жил между стадами их на высоком месте шесть дней, примечая из шалаша своего нравы их: животные лежали вкруг него, смотрели на огонь и на все его действия и от него уже не бегали, хотя ему и ходить между ними случалось, и брать из стада щенят их и бить для описания, но спокойно пребывали и ходились, и дрались за места и за своих самок, в том числе один за самку три дня кряду бой имел и более нежели во ста местах был ранен.
Кеты морские в драки их никогда не мешаются, но во время оной смотрят, как бы удалиться, уступают им место, щенятам их играть не препятствуют, не дерзают делать никакой противности и всеми мерами убегают от сообщества сивучей; напротив того, сивучи охотно в их стада и незваными мешаются.
Престарые животные с головы седеют и, без сомнения, долговеки бывают. Уши и голову чешут задними ластами так, как коты морские, таким же образом стоят, плавают, лежат и ходят. Большие ревут, как быки, а малые блеют, как овцы. От старых худо пахнет, однако не так, как от котов, противно.
Зимою, весною и летом живут не везде без разбора, но будто в определенных местах Берингова острова по каменьям и около утесов, однако за всем тем приходят многие вновь туда вместе с морскими котами. Около американских берегов примечены они в великом числе, а около Камчатки всегда водятся, но далее 56 градусов широты не ходят.
Знатный промысел им бывает около Кроноцкого носа, около Островной реки и около Авачинской губы. Ведутся же они и около Курильских островов почти до Матмая. Господин капитан Спанберг в морской своей карте имеет некоторый остров, который по множеству помянутых животных и по виду утесов, здание представляющих, сивучьими палатами назвал.
В Пенжинском море никогда не бывают. К Берингову острову приходят они в июне, июле и августе месяцах для покоя, рождения, воспитания щенят и для плотского совокупления, а после того времени бывает их около Камчатки больше, нежели около Америки.
Что касается до их пищи, то питаются они рыбою, тюленями, а может быть, и бобрами морскими и другими животными; старые в июне и июле месяцах мало или ничего не едят, но токмо покоятся, спят и от того безмерно худеют.
Коты[264] морские величиною в половину сивуча, окладом тюленю ж подобны, токмо грудастее и к хвосту тоньше. Рыло у них дольше сивучьего. Зубы большие; глаза выпуклистые, почти с коровьи; уши короткие; ласты голые, черные. Шерсть черная с сединой, короткая и ломкая, у щенков иссиза-черная.
Коты морские промышляются весною и в сентябре месяце около реки Жупановой, когда они от Курильских островов к Америке следуют, однако в небольшом числе. Лучший промысел бывает им около Кроноцкого носа, для того что море между оным и Шипунским носом гораздо тише и довольнее тихими заводями, где коты и живут дольше.
Весною ловят почти все беременных самок, которым приспевает время котиться. Выпоротые котята называются выпоротками и по большей части из помянутых мест привозятся. С начала июня до исхода августа месяца нигде их не видно, ибо в то время возвращаются оные с молодыми в сторону южную.
Сие издавна подавало тамошним язычникам, промышляющим их, причину думать: откуда коты весною приплывают? куда столь жирные животные при беременности великими стадами отходят? и для чего осенью столь сухи и бессильны, и куда возвращаются? - и догадываться, что помянутые животные столь тучны с южной стороны приплывают, и к югу ж возвращаются осенью; что ж им издалека быть не можно, потому рассуждали, что бы они в противном случае не были жирны, но от утомления б похудели без сомнения.
А что они все следовали к востоку и далее Кроноцкого носа и устья Камчатского как при отхождении, так и при возвращении их, не примечено; из того заключали, что против Камчатки и Кроноков не в дальнем расстоянии надобно быть или островам, или матерой земле.
Сии животные с места на место переходят так, как из птиц гуси, лебеди и другие морские птицы; из рыб - разные роды лососей, а из зверей - песцы, зайцы и камчатские мыши. Но песцы переменяют место по причине недостатка в пище; птицы для вывода детей, для роняния старого перья и последующего от того бессилия и неспособности к охранению себя от неприятеля, выбирают себе места пустые; рыбы - для метания икры - озера и глубокие заводи, а коты морские переселяются к пустым островам, в великом числе лежащим между Азиею и Америкою от 50 до 56 градусов, особливо для следующих причин: чтоб самкам там окотиться и, покоясь, прийти в прежнюю силу, чтоб котят в три месяца вскормить и взрастить столько, чтобы они могли осенью за ними в обратный путь следовать; а кормят кошки котят грудями по два месяца.
Титек у них по две, которые видом, величиною и положением между задними ластами от бобровых не разнствуют. Носят по одному котенку, редко по два. У котят пупки отгрызают так, как собаки, и зализывают, а место свое пожирают с жадностью. Котята родятся зрячие, и глаза у них бывают столь уже велики, как бычьи.
Зубы у них бывают и при самом рождении, которых по 32 считается, выключая клыки, которых на стороне по два: ибо оные в четвертый день выходят. Котята сперва бывают иссиза-черные, чрез 4 или 5 дней между задними ногами буреть начинают, а по прошествии месяца брюхо и бока бура-черны бывают.
Самцы родятся гораздо больше и чернее, да и потом бывают чернее ж самок, которые почти сивеют на возрасте, имеют бурые пятна между передними ластами и как величиною, так областию тела и телесною крепостию столько от самцов разнствуют, что неосторожному наблюдателю легко за особливый вид почесть их можно; сверх того, они робки и не столь свирепы.
Котят своих безмерно любят: кошки с котятами на берегах лежат стадами и больше времени во сне препровождают, а котята вскоре по рождении играют различными образами: друг на друга ползают, бьются и борются; и когда один другого повалит, то самец, при том стоящий, с ворчанием прибегает, разводит, победителя лижет, рылом его свалить покушается и крепко противящегося более любит, веселясь о сыне своем яко о достойном родителя, а ленивых и непроворных весьма презирают, чего ради котята иные около самца, а иные около самки обращаются.
Самцы имеют самок от 8 до 15 и даже до 50, которых по ревности строго наблюдают, так что ежели один к другого самке немного приблизится, в ярость приходят; и того ради хотя многие тысячи лежат их на одном берегу, однако всякий самец со своим родом особь от прочих, то есть со своими кошками, с малыми котятами обоего пола и с годовыми, которые еще не имеют самок, и часто в одном роде по 120 животных считается.
Такими же стадами плавают они и в море. Все, у которых самки есть, еще в силе, а престарелые живут в уединении и больше времени препровождают во сне без пищи. При Беринговом острове старики показались нашим первые, и были все самцы, безмерно жирны и вонючи. Такие старики всех лютее, живут по месяцу на одном месте без всякого пития и пищи; завсегда спят и на мимо ходящих нападают с чрезвычайным свирепством.
Ярость их и спесь столь особливы, что они лучше тысячу раз умрут, нежели место свое уступят; чего ради, увидев человека, прямо на него устремляются, не давая хода, а другие между тем лежат по своим местам в готовности к бою. Когда по нужде идти мимо них надобно, то надобно с ними иметь и битву.
Метаемое в них каменье хватают они, как собаки, грызут и на мечущих с большою яростию и с ревом стремятся; но хотя каменьем и зубы выбьешь, хотя и глаза выколешь, однако и слепой не оставляет места, да и оставить не отважится; для того что хотя на один шаг отступит, то столько получит неприятелей, что, и спасшись от людей, не в состоянии будет избежать своей погибели.
Когда же случается одному назад отступить, тогда другие приходят для удержания его от бегства, а между тем, один другому не доверяя и имея подозрение в побеге, начинают биться, при котором случае вдруг заводится столько поединков, что на версту или более ничего, кроме кровавых и смешных поединков с ужасным ревом, не видно; а во время такого междуусобия можно пройти уже без опасности.
Буде на одного двое нападают, то другие вступаются за бессильного, аки бы негодуя на неравное сражение. При помянутом сражении коты, плавающие по морю, сперва, подняв головы, смотрят на успехи бьющихся, а потом и сами, рассвирепев, выходят на берег и умножают число их.
Господин Стеллер делал нарочно опыт, напал на одного кота с казаком своим и, выколов глаза отпустил его, а четырех или пятерых раздразнил каменьем[265]. Когда коты за ним погнались, то он ушел к слепому, который, слыша бег товарищей и не ведая, бегут ли они или за кем гонятся, напал на своих помощников, а он между тем несколько часов смотрел их сражения, сидя на месте высоком.
Слепой кот на всех других нападал без разбора, не выключая и тех, кои защищали его сторону, за что и все на него устремились как на общего неприятеля, и он не мог получить спасения ни на земле, ни на море; из моря его вытаскивали вон, а на берегу до тех пор били, пока он, истоща все силы, не пал и не издох со стенанием, оставя труп свой на съедение голодным песцам, которые и дышащего еще терзали.
Когда бьются токмо двое, то бой их часто продолжается чрез целый час, между тем они и отдыхают, один подле другого лежа, а потом вдруг встают и по примеру поединщиков выбирают себе место, с которого в бою не уступают, бьются головами сверху, и один от другого удара уклоняется.
Пока оба силою равны, до тех пор ластами передними бьются, а когда один обессилеет, то другой, схватив противника зубами, бросает о землю, что видя, смотрящие на поединок приходят к побежденному на помощь, будто бы посредственники сражения.
Зубами ранят друг друга столь жестоко, как бы саблею: около исхода июля месяца редкого кота увидишь, который бы не имел на себе раны. По сражении первое их дело метаться в воду и омывать тело; а бой имеют они между собою по трем особливо причинам. Первая и самая кровавая битва бывает за самок, когда один у другого отнимает их, да за детей женского рода, когда другой думает похитить их; а самки, которые при том бывают, за тем следуют, который победу одержит.
Вторая - за место, когда один займет другого место, или по причине тесноты, или как под видом оной один к другому приближается для прелюбодейства и тем приходит в подозрение. Третья - за справедливость, которая при разъемах примечается.
Самок и котят весьма любят; напротив того, самки и котята безмерно их боятся, ибо они столь сурово поступают с ними, что за безделицу тиранически их мучат.
Если от самок котенка брать будут, а самка, которой, впрочем, бег дозволяется, от страха уйдет, а котят во рту не унесет с собою, то кот, оставя похитителей, на кошку устремляется и, схватя ее зубами, несколько раз бросает о землю и бьет о камень, пока она замертво растянется, а когда справится, то приползает к ногам самца своего и лижет их, обливаяся слезами, которые текут у ней, как источник, на груди; напротив того, кот взад и вперед ходит, беспрестанно скрежеща зубами, поводя кровавыми глазами и, как медведь, головою кивая, наконец, когда увидит, что котят уносят, и сам так же, как кошка, плачет и смачивает грудь свою слезами; то ж делается, когда они жестоко бывают ранены или обижены, а обиды отмстить не могут.
Другая причина, для чего коты морские на восток и на пустые острова отходят весною, без сомнения, сия, чтоб покоясь и сплючи без пищи, чрез три месяца от чрезмерного жира свободиться, по примеру медведей, которые зимою живут без пищи: ибо старые коты в июне, июле и августе месяцах ничего на берегу не делают, токмо спят или лежат, как камень, на одном месте, а притом друг на друга смотрят, ревут, зевают и потягиваются без всякого питья и пищи.
Между тем, которые моложе, ходятся в первых числах июля.
Сходятся, как люди, особливо под вечер. За час пред совокуплением кот и кошка отплывают в море, вместе плавают тихо и вместе на берег возвращаются. Совокупляются на припайках, то есть на самом берегу, пока морская вода взливается, и тогда столь мало о себе пекутся, что хотя над ним стоять кто будет, то он не почувствует, разве чем ударен будет.
Помянутое животное различный голос имеет: 1) когда ревет, лежа на берегу для забавы, тогда рев его подобен коровьему; 2) на сражении ревут, как медведи; 3) по одержании победы, как сверчки, пищат; 4) побежденные и раненные от неприятелей стонут и пищат, как кошки или бобры морские.
Когда выходят из моря, тогда отрясаются обыкновенно и задними ластами гладят грудь, чтоб прилегли волосы. Самец рыло свое к рылу самки прикладывает, как бы целоваться; во время солнечного зноя верхние ласты поднимают кверху и машут ими, как ластящиеся собаки хвостами; лежат иногда на спине, иногда как собаки, на брюхе, иногда свернувшись, а иногда протянувшись и передние ласты подогнув под бок.
Как крепко они ни спят и как тихо человек к ним ни подкрадывается, однако они скоро чувствуют и пробуждаются, а носом ли они чутки или слышки, того заподлинно объявить нельзя.
Старые коты или совершенного возраста не токмо от одного человека, но и от многолюдства никогда не бегают, но тотчас в бой становятся, однако примечено, что они от свиста стадами в бегство обращаются; то ж делается, когда чинится на них внезапное нападение с криком, но они, и уйдя в воду, плавают за людьми, идущими по берегу, которые их испугали, и смотрят на них с удивлением, как на страшное позорище.
Плавают столь скоро, что в час более 10 верст легко переплыть могут: будучи ранены на море носком, судно с промышленными тащат за собою столь скоро, что кажется, будто оно летит, а не по воде плывет, таким образом и нередко суда опрокидывают, и людей топят, а особливо если кормщик не имеет такого искусства, чтоб править судно, смотря по бегу котову. Плавают на спине, показывая временами ласты задние, а передних никогда у них не видно.
По причине отверстой скважины, что foramen ovale называется, долго в воде бывают, но как крепко обессилеют, то выныривают для перевода духа. Когда около берегов плавают забавляясь, то иногда плавают вверх брюхом, иногда вверх спиною, столь близко от поверхности воды, что всегда приметить можно, где они плывут, а задние ласты часто осушают.
Когда в воду с берега уходят или, при плавании отдохнувши, погружаются в море, то ныряют они колесом так, как и все большие морские звери, например бобр, сивуч или киты и касатки.
На каменье и горы всходят, как тюлени, хватаясь за оные передними ластами, изгибаясь телом и потупя голову для способнейшего изгибания. Плавают так скоро, что скорый человек вряд ли их обгонит, а особливо самок; и если бы они столь скоро могли бегать, как плавают, то много бы людей погубили.
Однако и на ровном месте биться с ними опасно, потому что едва от них убежать можно, а спасаются от них люди на местах высоких, на которые они скоро взойти не могут.
На Беринговом острове примечено их такое множество, что берега бывают покрыты ими, как чурбанами, чего ради мимо ходящие часто принуждены бывают оставлять способную дорогу и следовать трудными гористыми местами. Бобры морские весьма их боятся и редко между ними усмотрены бывают, также как и нерпы; напротив того, сивучи живут между ними великими стадами, к собственной их опасности.
Занимают места себе всегда лучшие, и коты редко при них начинают драки, опасаясь лютых оных разнимателей, ибо примечено, что во время драки скоро набегают сивучи: не отважатся ж коты унимать и самок своих, чтоб не играли с сивучами.
Сие достойно примечания, что коты морские не около всего Берингова острова водятся, как коровы морские, тюлени, бобры и сивучи, но токмо около южного берега, что с камчатской стороны. Причина тому, что они сию сторону прежде видят, когда от Кроноцкого носа к востоку следуют, а на северном берегу одни токмо заблудящие примечаются.
Что касается до их промысла, то зимовавшие на Беринговом острове сперва выбивали им глаза каменьем, а потом били палками без всякого другого искусства; но они столь живучи, что два или три человека, дубинами раз двести по голове ударя, едва до смерти их убивают, а между тем иногда дважды или трижды отдыхать должны.
И хотя у них голова в мелкие части раздроблена будет и мозг почти весь вытечет, хотя все зубы выбьются, однако они, на то невзирая, стоят на задних ластах и бьются. Нарочно учинен был опыт, чтоб кота, выколов глаза и проломав голову, отпустить живым; изувеченный кот больше двух недель жив был, и стоял на одном месте, как статуя.
Около Камчатской земли редко выходят они на берег, но промышляют их байдарами на море, употребляя к тому обыкновенную сбрую, носки называемую, которые, будучи подобны копьецу, на долгие шесты втыкаются, чтоб ими можно было действовать, как дротиком, когда близко подгребут к зверю. А понеже копьецо не крепко на ратовье держится, то остается оно токмо одно в теле у раненого зверя, а ратовье отскакивает.
За копьецо привязан бывает предолгий ремень, которым раненого притягивают к судну, прилежно наблюдая, чтоб он передними ластами за край не ухватился и судно не опрокинул; чего ради некоторые из промышленников стоят с топорами и покушающимся ухватиться обрубают передние ласты или бьют их по ластам и по голове палками, а убитых втягивают на судно.
Но промышляют они токмо самок и молодых котят, а больших и старых не токмо бить опасаются, но, и завидев: кричат "Худо", то есть "Опасно".
Множество котов умирает в старости своею смертью, но более от сражений, так что инде все берега костями покрыты, будто бы великая там баталия происходила.
Бобры морские (Lutra marina Braf. Eiusd. ibid.)[266] не имеют с обыкновенными бобрами никакого сходства, но названы от наших людей сим именем по одной остистой шерсти, для которой кожи их столько ж на пух удобны, как бобровые. Величиною они с котов бывают. Станом походят на тюленей. С головы медведю весьма подобны. Передние у них ноги лапами, а задние ластами.
Зубы небольшие. Хвосты короткие, плоские, а к концу островатые. Шерсть на них, как смоль, черна и остиста, которая у старых бобров седеет. На молодых шерсть долгая, бурая и мягкая. Бобрами называются одни самцы старые, самки - матками, бобрята годовалые и больше - кошлаками, а которые моложе и шерстью не черны - медведками. Сей зверь кроче всех морских зверей, не делает промышленникам никакого сопротивления, но бегством, ежели может, спасается.
Самки весьма горячи к детям. Малых и не могущих плавать носят на брюхе, обняв передними лапами, и для того плавают всегда вверх брюхом, пока дети не научатся плавать.
Когда промышленники в байдарах за ними гоняются, то не покидают детей своих до крайней опасности; впрочем, хотя их и оставляют, однако, услыша голос пойманных, будто нарочно промышленникам предаются; чего ради промышленники и стараются наибольше о поимке или убитии медведка, а матку в таком случае почитают уже своею.
Ловят их трояким образом: 1) сетями, которые ставят в морском капустнике (Focus)[267], где бобры в ночное время или в сильную погоду имеют убежище; 2) гоняют их в байдарах, когда на море тихая погода, и колют носками так же, как котов и сивучей; 3) бьют весною на прижимном льду, который сильным росточным ветром приносит к берегам в вешнее время, и сей последний промысел, особливо же когда лед так крепко нажмет, что можно ходить на лыжах, за клад почитается: ибо тогда все приморские жители устремляются на промысел и бьют бобров великое множество, которые, бродя по льду, ищут себе ухода в море.
Были случаи, что бобры на шум леса, как на шум волн, следуя (такая там бывает вьюга!), сами приходили к камчатским жилищам и сверху в юрту падали. Но такие привалы льда не повсягодно случаются, и для того те годы, в которые оные бывают, добрыми годами называются: ибо и камчадалы, и казаки, и купцы имеют от того знатную пользу.
Камчадалы могут на них купить у казаков все, что им потребно, казаки с прибылью променивают их купцам на товары или продают на деньги, а купцы, исторговавшись, скорее назад возвращаются.
Вящая же польза, что в то время самый лучший ясачный сбор: ибо часто случается, что камчадалы дают бобра или кошлока за лисицу или соболя, хотя бобр по малой мере впятеро дороже соболя, а на китайской границе продаются всякие бобры с валом в девяносто рублей и больше, однако такой поход на них учинился недавно, а прежде сего и в Якутске покупались оные не свыше десяти рублей.
В России нет на них и доныне похода, чего ради привозных бобров покупают временами из Сибирского приказа купцы московские, отсылают их на китайскую границу к приказчикам и, сверх великих расходов, убытков и проторей из-за дальнего расстояния от Москвы до китайской границы, получают великую прибыль.
Курилы сих зверей кожи не выше почитали, как тюленьи и сивучьи, пока от россиян не узнали о преимуществе их, однако и поныне бобровое платье на собачье охотно меняют, для того, что собачье теплее и от воды безопаснее.
Еще есть в тамошних морях и другие некоторые звери, в том числе белуги[268], морские коровы[269] и пр. Но сколько о белуге, яко известном многим звере, писать здесь нет нужды, столько коровы морские достойны пространнейшего описания тем наипаче, что о сем животном писатели натуральной истории поныне не согласны в том, до рыбьего ли рода принадлежит оно или до рода морских зверей.
Многие почитают помянутых коров за рыб китового рода, в том числе из новых знатный писатель Артед; напротив того, другие приписывают их к морским зверям, между прочими господин Клейн, секретарь города Гданьска и член Лондонского собрания, в истории своей о рыбах, и покойный господин Стеллер, в описании морских зверей; а обе стороны, кажется, имеют довольное основание.
Первые доказывают свое мнение, что у манатов ног нет, по крайней мере, что они не четвероногие, как тюлени, бобры, коты и сивучи; что у них хвосты, как у рыбы, и что нет на них шерсти. Другие, почитая передние ласты за ноги, то самое употребляют в доказательство, что они с ногами, а притом что они живых родят, что грудью кормят детей своих и что их ручными учинять можно.
Первое мнение важно по рыбьему хвосту и по двум ластам, а второе - по грудям, которых у рыбьего рода отнюдь не бывает; что же манаты родят, оное не токмо китам, но и многим большим рыбам свойственно, как, например, акулам.
Но хотя по вышеописанному сие животное есть как бы некоторое сродство, которым род морских зверей с рыбами соединить можно, однако я оставляю оное при морских зверях, приемля и то сверх объявленного за основание, что у сего животного есть некоторый знак шеи, которою он поворачивает, а в рыбьем роду доказать того никто не может.
Сие животное из моря не выходит на берег, как некоторые объявляют, но всегда в воде живет. Кожа на нем черная, толстая, как кора на старом дубе, шероховатая, голая и столь твердая, что едва топором прорубить можно. Голова у него в сравнении с туловом невелика, продолговата, от темени к рылу отлога.
Рыло так изогнуто, что рот как бы снизу кажется, на конце бело, шероховато и с белыми усами, которых длина до пяти вершков. Зев посредственный. Зубов у него нет, но вместо зубов две кости плоские, белые, шероховатые, одна сверху, а другая снизу. Ноздри по конец рыла в длину и в ширину более вершка, двойные, внутри шероховатые и с волосами.
Глаза черные, между ушами и рылом на самой средине расстояния, с ноздрями почти на одной линии, весьма малые и бараньих почти не больше, что в том огромном животном не недостойно примечания. Бровей и ресниц нет. Ушей нет же, но токмо одни скважины, которых усмотреть не без трудности.
Шеи почти не видно, ибо тулово с головою нераздельным кажется, однако есть в ней, как и выше объявлено, позвонки, к поворачиванью принадлежащие, на которых и действительно поворачивается, а особливо во время пищи, ибо оно изгибает голову, как коровы на пастве. Тулово, как у тюленя, кругловато, к голове и к хвосту уже, а около пупа шире.
Хвост толстый, на конце с выгибью, конец которой состоянием подобен усам китовым и несколько мочаловат, почему несколько походит на рыбье перье. Ласт у него две, под самою шеею, длиною около трех четвертей аршина, которыми оно и плавает, и ходит, за каменье держится и, будучи тащено крюком, столь сильно упирается, что кожица с них отскакивает лоскутьями.
Иногда примечаются ласты оные на концах раздвоенные, как у коров копыта, но сие не по природе, но по случаю. У самок по две титьки на грудях, против свойства других морских животных. Длиною бывают манаты до четырех сажен, а весом до 200 пудов.
Водятся сии животные стадами по тихим морским заливам, особливо около устьев рек. Щенят своих хотя и всегда впереди себя плавать понуждают, однако сбоку и сзади всегда их прикрывают и содержат в средине стада. Во время морского прилива столь близко подплывают к берегу, что не токмо палкою или носком бить можно, но и часто, говорит автор, по спине гладить ему случилась.
От досады и битья удаляются в море, но вскоре назад возвращаются. Живут по родам один от другого в близости. Во всяком роде самец, самка, взрослый щенок да один щенок маленький; из-за чего кажется, что они по одной самке содержат.
Щенятся по большей части осенью, как можно было приметить по малым щенятам, носят, кажется, щенят более года, и более одного никогда не приносят, как можно рассуждать по краткости рогов у чрева и по числу титек, которых они токмо по две имеют.
Прожорливость примечена в них весьма странная, ибо они от непрестанного едения головы почти из воды не вынимают и нимало не пекутся о своей безопасности, так что можно между ними и на лодке плавать и, по песку ходя, выбирать и бить, которое угодно. Весь труд их во время еды состоит в том, что они чрез четыре или пять минут, выставляя рыло из воды, как лошади, чихают.
Плавают тогда тихо, один ласт по другому вперед двигая так, как быки или овцы на пастве ходят. Половина тулова у них, то есть спина и бока, всегда поверх воды, и на спине тогда у них сидят чайки стадами, и вши из кожицы их вытаскивают, так же как вороны у свиней и овец таскают.
Питаются не всякими морскими травами, но: 1) морскою капустою, которая походит листом на капусту савойскую (Fucus crifspus Brafficae fabaudicae folio, cancellatus); 2) капустою, дубине подобною (Fucus clauae facie); 3) капустою ж, на ремень походящею (Fucus fcuticae antiquae Romanae facie); 4) у которой листье борами (Fucus longissimus ad neruum undulatus), и где пробудут хотя один день, там великие кучи коренья и стеблей выбрасываются на берег.
Сытые спят вверх брюхом и во время морского отлива в море удаляются, чтоб на берегу не обсохнуть. В зимнее время от льда близ берегов носимого часто задыхаются и выбрасываются на берег. То ж случается им, когда их во время сильной погоды волнами бьет об утесы.
Зимою столь они сухи, что и позвонки, и ребра пересчитать можно. Весною сходятся, как люди, а особливо вечером в тихую погоду, пред совокуплением делают различные любовные знаки, самка туда и сюда тихо плавает, а самец за нею до ее произволения.
Ловили их таким большим железным носком, каковы лапы у небольшого якоря: за кольцо, к носку приделанное, привязывали предолгую и толстую веревку, а с носком посылали в судне человека сильного, дав ему в гребцы человека три или четыре, веревку отпускали до тех пор, пока они пригребали столь близко к стаду, что можно было носком бить в животное.
Тогда объявленный человек, которому на носу стоять надлежало, пускал носок в корову, стоявшие на берегу до 30 человек должны были тянуть корову к берегу с трудом великим, для того что животное упирается. Между тем с судна били и кололи до конечного ослабления.
Случалось, что некоторые и у живых мясо кусками резали, но животное ничего больше не делало, как токмо хвостом часто махало и передними ластами упиралось в воду столь сильно, что кожица с них немалыми лоскутьями отскакивала, притом всею внутренностию со стенанием вздыхало.
Однако легче ловить старых коров, нежели малых; ибо малые гораздо проворнее старых, к тому ж кожа у них прорывается, что неоднократно примечено.
Когда животное, будучи ранено, станет чрезвычайно метаться, тогда из стада одни те мятутся, которые близ его находятся, и приходят к нему на помощь, и иные судно хребтом опрокинуть покушаются, иные на веревку ложатся, хотя перервать ее, а иные хвостом выбивают носок из тела раненого, что несколько раз им и удавалось.
Особливого примечания достойна любовь между самцом и самкою: ибо самец, по тщетном употреблении всех способов к освобождению влекомой самки и будучи бит, до берега за нею следует, и иногда, как стрела, к ней уже к мертвой приплывает нечаянно, но и на другой, и на третий день поутру заставали самца, над телом убитой сидящего.
Что касается до рева сего животного, то оно безгласно, токмо сильно дышит, а раненое тяжело вздыхает. Сколько оно зорко и слышко, того заподлинно объявить нельзя: разве потому в сих чувствах недостаточны, что голову почти всегда в воде имеют; да кажется, что и само животное пренебрегает пользоваться ими.
При Беринговом острове такое их изобилие, что для содержания Камчатки и одних их довольно будет.
Мясо их хотя не скоро уваривается, однако приятно и много на говяжье походит. Жир у молодых трудно распознать со свининою, а мясо - с телятиною, которое и скоро варится, и весьма накипчиво, так что вареное вдвое занимает места против сырого.
Жира, что около головы и хвоста, и уварить нельзя; напротив того, болонь, спина и ребра весьма изрядны. Некоторые объявляли, будто мясо сего животного в соль неугодно, однако оное объявление несправедливо: для того что оно способно солиться и бывает, как солонина настоящая.
Сверх вышеописанных морских животных видел господин Стеллер около Америки нового и необыкновенного морского зверя, которого описывает следующим образом. Длиною зверь оный около двух аршин, голова у него, как у собаки, уши острые и стоячие. На нижней и верхней губах по сторонам долгие волосы, будто бороды, глаза большие, стан его кругловатый и продолговатый, к голове толще, а к хвосту гораздо тоньше.
Шерсть по всему телу густа, на спине сера, а на брюхе рыже-беловата, но в воде помянутый зверь кажется весь, как корова, рыжим. Хвостовой плеск разделяется на две части, из которых верхняя дольше. Между тем автор весьма удивлялся, что не мог он приметить у него ни лап, ни ласт, как у других морских животных.
Что касается до внешнего его вида вообще, то походит он много на того зверя, которого рисунок получил Геснер от своего корреспондента и сообщил в известной своей истории о зверях под именем морской обезьяны. По крайней мере, пишет автор, что касается сходства с морскою обезьяною его морского зверя, особливо что касается удивительных нравов его, шуток и проворства, можно назвать объявленным именем по самой справедливости.
Он, плавая около судна их больше двух часов, смотрел то на того, то на другого как бы с удивлением. Иногда подходил он к ним столь близко, что его шестом достать можно было; иногда отходил дальше, а особливо же когда видел их движение. Из воды поднимался он до третьей части своего тела и стоял, как человек прямо, не переменяя несколько минут того положения.
Посмотрев на них пристально около получаса, бросался, как стрела, под судно их и на другой стороне выныривал, но вскоре, поднырнув опять под судно, оказывался на первом месте и сие продолжал он до 30 раз. Между тем, как принесло великую американскую морскую траву, которая внизу пуста и бутылочному дну подобна, а кверху острее, то зверь, бросившись, ухватил ее и, держа во рту, плыл к их судну, делая с нею такие шутки, что смешнее того нельзя ожидать от обезьяны.
Во всех морских зверях примечено сие особливое свойство, что они игранием своим в тихую погоду перемену ее предвозвещают; и чем больше играют, тем сильнейшей погоды ожидать должно.
Глава 9. О рыбах
В описании рыб поступим мы таким же образом, как в описании трав и кореньев, то есть сообщим известие токмо о тех, кои служат или к содержанию тамошнего народа, или по частому лову всякому там знаемы, хотя в пищу и не употребляются; а обстоятельная история о рыбах, так как и о травах, со временем издана будет в особливых книгах.
И сперва объявим мы о китах как для величины их, которою превосходят всех рыб, так и для порядка, что им за морскими зверями должно следовать, к которым они по внутреннему своему, подобному им, сложению, по плотскому совокуплению и рождению от некоторых и причитаются.
Китов (Phyfeter Aut) как в океане, так и в Пенжинском море великое множество, что в тихую и ясную погоду усматривается по фонтанам, которые они из жерла, что на голове, пускают.
Часто подплывают они и к берегам столь близко, что можно по ним из ружья стрелять; а иногда трутся и о самый берег, может быть, стирая раковины, которых по телу их довольно и в которых рождающиеся животные беспокоят их, как из того рассуждать можно, что они, оказывая спину поверх воды великим стадам чаек, которые клюют тех животных, сидеть на себе попускают долгое время.
Когда рыба идет в реки из моря, то во время прибылой воды заходят они и в устья рек, иногда по два и по три вместе, что мне самому многократно случалось видеть.
Величиною бывают они в тамошних морях от 7 до 15 сажен, но, без сомнения, и больше есть, токмо такие близко берегов не водятся. Мне сказывали, что за несколько лет судно, из Охотска отправленное на Камчатку, при благополучном ветре на всех парусах отстоялось, набежав на сонного кита в ночное время, что от малого кита не могло учиниться.
Сколько их родов, про то сказать нельзя: ибо сие животное на Камчатке мало ловится, выключая северные места, где сидячие коряки и чукчи промышляют их с удовольствием, а мертвых хотя и часто выкидывает на берег, однако ни мне, ни Стеллеру целого не удалось видеть. Причина тому - жадность жителей, которые, найдя его, как бы некоторое сокровище, скрывают, пока удовольствуются их жиром.
В 1740 году описать кита был преизрядный случай: ибо принесло его к самому большерецкому устью во время прилива, которого бы и в губу внесло: но некоторые казаки, усмотря, встретили его на море и, не допустя до земли, лучшие места обрезали, а к вечеру ни мяса, ни костей не осталось.
Я был тогда в Большерецком остроге и, по получении известия, что кита поймали на море, приехал туда на другой день, но, к крайнему неудовольствию, не видал и костей его: ибо жители, которым от приказной избы заказано было резать китов, пока не будут осмотрены, опасаясь штрафа за ослушание, кости его скрыли, чтоб и знака не было, что они кита резали.
По Стеллерову примечанию, выбрасывает китов из океана около Курильской лопатки, около Авачи, Кроноков и около устья реки Камчатки больше, нежели из Пенжинского моря, на западный камчатский берег, и чаще осенним, нежели вешним временем.
Ловят их разные народы различными образами. Курильцы около Лопатки и островов своих разъезжают на байдарах и ищут такие места, где киты спят обыкновенно, которых. найдя, бьют ядовитыми стрелами.
И хотя рана от стрелы столь великому животному сперва совсем нечувствительна, однако вскоре после того бывает причиною нестерпимой болезни, которую изъявляют они, мечась во все стороны и преужасным ревом; напоследок в кратком времени, будучи раздуты, издыхают.
Олюторы ловят их сетями, которые делают из моржовых копченых ремней, толщиною в человечью руку. Помянутые сети ставят они в устье морского залива, и один их конец загружают великим каменьем, а другой оставляют на свободе, в котором киты, за рыбою гоняющиеся, запутываются и убиваются.
После того олюторы, подъехав на байдарах и обвязав ремнями, притаскивают к берегу при великом веселии, восклицании, пляске и скачке жен и детей, на берегу стоящих и поздравляющих промышленников с добычею.
Но прежде нежели потянут его к берегу, отправляют шаманство; а как прикрепят его на земле, то, одевшись в лучшее платье, выносят из юрты кита деревянного, длиною около двух футов, строят балаган новый и вносят в него деревянного кита при непрестанном шаманстве, в балагане зажигают лампаду[270] и, приставя нарочного, приказывают, чтоб огонь не угасал с весны до осени, пока ловля продолжается.
После того режут пойманного кита на части и приуготовляют его, как наилучший запас, следующим образом. Мясо, которое скоро портится, сушат на воздухе, кожу, отделив от жира, дубят и бьют молотами намягко для употребления на подошвы, которым не бывает почти износа; жир коптят так же, как выше сего о тюленьем объявлено: кишки чистят начисто и наливают жиром, который течет при резанье, и нарочно топленым: ибо они другой посуды не имеют.
Когда весною приспеет время, удобное к китовому промыслу, и олюторы впервые сети свои выносят, тогда бывает у них самый большой праздник, который отправляется с шаманством и с церемониями в земляной юрте; тогда колют они собак при битье в бубны, а после накладывают великое судно толкушами, ставят оное перед жупаном (боковой выход у земляных юрт), приносят деревянного кита из балагана с ужасным криком и закрывают юрту, чтоб света ничего не видно было.
Между тем как шаманы деревянного кита из юрты вон вынесут, то все закричат вдруг: "Кит ушел в море", выходят из юрты, а шаманы и следы его на толкуше кажут, будто по ней ушел он жупаном.
Чукчи промышляют китов от устья Анадыря-реки до Чукотского носа таким же образом, как европейцы. Они на нескольких больших байдарах, обтянутых лахтачными кожами, в которых человек по 8 и по 10 умещается, ездят далеко в море и, завидев кита, подгребают к нему с возможною скоростью, пускают в него носок с зазубриной, за весьма долгий ремень привязанный, который в байдаре кругом складен, чтоб свободнее отпускать его, когда кит в глубину опустится.
К ремню прикреплен близ носка китовый надутый пузырь, чтоб увидеть, где раненый кит вынырнет, и в том случае по ремню притягиваются они к нему ближе и пускают в него другой носок. Сие продолжают они с разных байдар до тех пор, пока кит утомится и все байдары, носками пущенными, в него прикрепятся.
Тогда они вдруг закричат и забьют в ладоши, отчего кит обыкновенно к берегу устремляется, таща байдары за собою. Около берега поднимают они крик больше прежнего, и кит, будучи ослеплен, тем страхом выбрасывается на сухой берег, где чукчи докалывают его без опасности.
Между тем как промысел оный продолжается, жены их и дети, стоя на берегу, изъявляют знаки радости различными образами, как объявлено об олюторах. Таким же образом промышляют китов на островах, лежащих между Чукотским носом и Америкой, как господином Стеллером примечено.
Чукчи ловят их безмерно много и, полагаясь на свое искусство, мертвых китов, которых выбрасывает на берег, не употребляют в пищу, как другие народы, но один жир их берут для света.
И хотя чукчи имеют великие табуны оленей и могли б тем пропитаться без нужды, однако ловлею морских зверей паче иных забавляются, отчасти что жир их почитают за лучшую пищу, наипаче же что недостаток в дровах им награждают: ибо они топят юрты свои мохом, моченным в жире морских животных. Из китовых кишок делают себе рубахи[271], как американцы, и употребляют их вместо посуды, как олюторы.
Великую ж пользу приносят тамошним жителям и касатки, которых по тамошним морям немало: ибо оные, убивая китов или взганивая живых на берег, споспешествуют их довольству в содержании. Стеллер как на море, так и на Беринговом острове сам видел бой китовый с касатками.
Киты в случае нападения от касаток ревут столь громко, что рев можно слышать за несколько миль расстояния. Ежели кит укрывается от них близ берега, то они ходят за ним, не вредя его, пока соберется их много; потом отгоняют его, как невольника, в голомень, где терзают его неприятельски.
В выкинутых китах не примечено, чтоб они едены были, чего ради вражда сия между ними и касатками происходит от одной природной злобы, что одни других терпеть не могут.
Промышленники так боятся сего животного, что не токмо по нему не стреляют, но и близко к нему не подъезжают, в противном случае оный байдары опрокидывает: чего ради и идущему навстречу дают будто жертву и уговаривают, чтоб не делал им вреда, но поступал дружески.
Стеллер пишет, будто он заподлинно уведомился, что многократно выкидывало на камчатские берега китов с острогами, на которых латинские литеры написаны; а по его мнению, забагрены оные киты в Японии, где их промышляют по-европейски. Из Америки, по известному ее ныне положению, приносимым им быть почти не можно: ибо трудно представить, чтоб на столь дальнем и островами наполненном расстоянии где-нибудь не прибило их к берегу.
Но я сие оставляю в сомнении: ибо мне удивительно, как могли тамошние жители, не токмо курилы или камчадалы, но и самые казаки, объявить, что на острогах написаны были латинские литеры. Тамошние язычники никакой грамоты не знают, следовательно о различии литер никакого не имеют понятия; да и из казаков до наших времен не бывало на Камчатке таких, которые бы знали, что латинские литеры.
Все камчатские жители имеют от китов великую пользу и некоторое удовольствие: ибо из кожи их делают они подошвы и ремни, жир едят и вместо свечей жгут, мясо употребляют в пищу, усами сшивают байдары свои, из них же плетут на лисиц и на рыбу сети. Из нижних челюстей делают полозье под санки, ножевые черены, кольца, вязки на собак и другие мелочи.
Кишки служат им вместо кадок и бочек: жилы удобны на гужи к клепцам и на веревки, а позвонки на ступы. Лучшие места в ките, которые за самые вкусные почитаются, - язык и ласты, а потом жир его. Вареный жир с сараною показался мне не неприятным, но я в том на себя не надеюсь: ибо голодный - худой судья о доброте пищи.
За касатками (Orca Auct.)[272] никто не ездит на промысел, но ежели их выкинет на берег, то жир их так же, как китовый, употребляют. Стеллер пишет, что в 1742 году выкинуло их около Лопатки вдруг восемь, однако ему за дальностию и за погодою осмотреть их не удалось. Самые большие из них были длиною до четырех сажен; глаза у них малые, пасть широкая, с превеликими и вострыми зубами, которыми они китов уязвляют.
Что ж многие говорят, будто они имеют на спине острое перо, которым колют китов в брюхо, подныривая, оное ложно: ибо хотя перо у них длиною и около двух аршин и весьма остро, да и в море как рог или кость кажется, однако мягко, состоит из голого жира и нет в нем ни одной кости. Нет же почти в сем животном и черного мяса, но жир его жиже китового.
Есть еще в тамошних морях животное, которое на кита походит, только меньше его и тоньше. Россияне называют его волком, а камчадалы чешхак [273].
Жир сего животного такое имеет свойство, что внутри не держится, но тот же час, как будет проглочен, выплывает низом нечувствительно: чего ради тамошние жители не едят его, но держат для подтиванья неприятных гостей или над которыми хотят посмеяться, также и для лекарства в случае запоров. Внутренности его, язык и черное мясо употребляются в пищу безвредно.
Но все сие довольство, которое тамошние жители имеют от китов, выбрасываемых на берег, временами бывает столь бедственно, что вымирают от того целые остроги. Пример тому в 1739 году в апреле месяце самому мне случилось видеть, едучи из Нижнего Камчатского острога в Большерецк по восточному берегу.
Есть на реке Березовой острожек, который Алаун называется: в сем острожке апреля 2 дня случилось мне обедать и приметить, что люди в нем все печальны и в лице так худы, как бы несколько времени больны были. Как я спросил о причине их прискорбности, то начальник того острожка объявил, что у них перед нашим приездом камчадал умер от китового жира; а понеже все они тот жир ели, то опасаются, чтоб и им не погибнуть.
С полчаса после того спустя, камчадал, весьма здоровый, да малой вдруг застонали, жалуясь, что у них в горле сохнет.
Бабы, которые у них за лекарок почитаются, тотчас посадили их против лестницы, опутали их ремнями, может быть, чтоб не ушли на тот свет, и стали по обе стороны с палками, которыми головни выбрасывают из юрты; а жена больного, зайдя позади его, над головою его шаманила, отговаривая от смерти, однако ничто не помогло им: ибо оба на другой день умерли, а прочие чрез долгое время, как сказывали, насилу оправились.
Мне объявленная погибель не столь удивительна, сколько то, что не часто приключается: ибо выше сего показано, что между прочим бьют китов и ядовитыми стрелами, отчего их тотчас раздувает; какого ж добра ожидать, ежели его мясо кто есть будет? Но камчадалы о том столь мало рассуждают, что кажется, будто бы они легче с животом своим, нежели с китовым жиром могли бы расстаться.
После китов надлежит упомянуть здесь о мокое-рыбе (Canis carcharias Auct.)[274], которая у города Архангельска акулой называется: ибо она и величиною к китам подходит, и в том с ними имеет сходство, что не икру мечет, но щенится, чего ради и от многих причисляется к китовому роду.
Сия рыба подобна осетру, когда превеликая ее пасть затворена, ибо и кожу имеет такую ж, и хвост, и голову; но тем наипаче разнствует, что зубы у ней страшные и с зазубринами. Величиною бывает она сажен трех, а в других морях случается до 1000 пудов весом.
Камчадалы едят оную с крайним удовольствием, ибо она хотя телом и крепка, однако вкусна, по их объявлению. Кишки ее, а наипаче пузырь, высоко у них почитаются, потому что оные удобны к содержанию топленого жира. Когда камчадалы ловят акул, то никогда не называют их своим именем, думая, что рыба пузырь свой испортит и сделает негодным к употреблению.
Они же сказывают, что тело акулы-рыбы, изрезанное в мелкие куски, шевелится, а голова, будучи поставлена прямо, во все стороны, куда ни понесут тело ее, поводит глазами. Зубы сей рыбы под именем змеиных языков продаются.
Из другой рыбы, которая в тамошних морях, также как и в других местах света водится, примечены скат, по-тамошнему летучая рыба[275], сука-рыба[276], угри[277], миноги[278], быки[279], треска[280] и рогатка[281]; да из редких рыб - вахня [282], хахальча [283], морские налимы[284] и терпук[285]. Но все помянутые рыбы или совсем презираются от жителей, или токмо в случае нужды на пищу употребляются, или для собак запасаются.
Камбала хотя там величиною и около полуаршина и в превеликом множестве попадает в сети, однако выбрасывается за негодную. Немногие запасают оную собакам на корм.
Сей рыбы четыре рода Стеллером примечено, в том числе у одного глаза на левой стороне, а у прочих на правой; у которого глаза на левой стороне, на том кожа сверху черноватая и косточками, как звездками, распестренная, а снизу беловатая с такими ж косточками, которых, однако ж, там меньше[286].
Из прочих на первом кожа с обеих сторон гладка, токмо на шаглах косточки[287]; на другом кожа с обеих сторон с косточками; у третьего рода кожа совсем гладкая, и сей последний род называется в России палтусом[288].
Вахня (Onos f. Afinus Antiquorum) есть особливый род трески, длиною бывает она до полуаршина, окладом кругловата? с тремя перьями на спине; цвет на ней? в то время как из воды вынимается, медный, а после того весьма скоро на желтый переменяется.
Тело у ней бело, но жидко и вкусом неприятно: однако тамошние жители едят оную больше других рыб, которые гораздо приятнее, для того что вахня самая первая свежая рыба весною и во время ловf ее лучшей рыбы не попадает. Ловят ее в превеликом множестве и сушат на солнце не чистя, но токмо перевязав поперек травяною веревкою, и зимою кормят ею собак, а иные и сами употребляют в пищу.
Хахальча (Obolatius aculeatus Stell.) есть род нашей рогатки, от которой разнствует токмо тем, что по бокам у ней по одной продолговатой чешуйке, которыми она одета, как панцирем.
На Пенжинском море бывает она редко; напротив того, на океане в таком множестве, что временами заваливает ею берега четверти на две. Камчадалы ловят ее саками в устьях небольших речек, текущих в море и, высуша на рогожах, берегут в зиму для корма собакам. Уха от ней вкусом, как курячья похлебка, и казаки, и камчадалы для того разваривают оную в ухе, как ершей в России.
Морские налимы речным весьма подобны, токмо не столь брюхаты и головасты. Кожа на них черновата, с крапинами белыми.
Терпук-рыбу (Obolarius aculeatus Stell.) хотя мне и случалось видеть, однако сухой, чего ради изрядных цветов сей рыбы, которые Стеллер описывает, не можно было приметить; а по описанию Стеллера, спина у них черноватая, бока красноватые, серебряными пятнами распестренные, из которых иные четвероугольные, иные продолговатые, а иные круглые.
Видом походит она на окуня; а терпуком для того называется, что чешуя на ней шероховатой кажется то причине зубчиков, на которые каждая чешуйка у конца разделяется.
Промышляют объявленную рыбу около Курильских островов и Авачинской гавани удами, которые делают из чаячьих костей или дерева, и за вкус ее весьма похваляют.
Есть еще и других рыб в тамошних морях немало, которые в других местах незнаемы, но понеже они не принадлежат к вещам, касающимся до содержания тамошних народов, к тому ж и самим тамошним народам для своей редкости странны, то мы о них упоминать здесь не будем, для того что намерение наше состоит в том, чтоб объявить, чем народы в тамошних бесхлебных местах питаются.
Главное довольство камчатских обывателей состоит в разных родах лососей, которые летним временем порунно ходят из моря в реки: ибо из них делают они юколу, которую вместо хлеба употребляют; из них порсу, из которой пекут пироги, оладьи, блины и караваи; из них жир варят, которым довольствуются вместо коровьего масла; из них делают клей на домовые нужды и другие некоторые потребности.
Но прежде нежели объявим о помянутых рыбах порознь, каковы они величиною, видом, вкусом и в которое время из моря идут, сообщим мы некоторые примечания, которые вообще до ловли оных рыб касаются и которые можно почесть за вещь, особливого примечания достойную, тем наипаче что из того явствует премудрейший промысел Божий и милосердие, которому угодно было в местах, хлеба, скота и речной рыбы лишенных, довольствовать народы удивительным образом: ибо вся Камчатка одною питается рыбою, а в тамошних реках и озерах нет такой рыбы, которая бы по примеру других мест речною или озерною свойственно могла назваться.
Все рыбы на Камчатке идут летом из моря в реки такими многочисленными рунами, что реки от того прибывают и, выступя из берегов, текут до самого вечера, пока перестанет рыба входить в их устья.
По сбытии воды остается на берегах сонной рыбы столь много, что такого числа в больших реках нельзя надеяться, отчего потом такой срам и вонь бывает, что, без сомнения, следовало бы моровое поветрие, ежели бы сие зло непрестанными, воздух чистящими ветрами не отвращалось. Ежели острогою ударишь в воду, то редко случается, чтоб не забагрить рыбу.
Медведи и собаки в том случае больше промышляют рыбы лапами, нежели люди в других местах бреднями и неводами. А для сей причины и неводов на Камчатке не делают, но сети без рукавов употребляют: да и невод за множеством рыбы вытягивать трудно, к тому ж и надежды нет, чтоб не прорвался, каков бы толст и крепок ни был.
Все рыбы, которые там вверх по рекам ходят, лососьего рода и просто называются красными. Натура учинила в них такое различие, что на одной Камчатке почти не меньше родов находится, сколько во всем свете описателями рыб примечено.
Однако в Камчатке ни одна рыба не живет доле пяти или шести месяцев, выключая гольцов, или по-российски лохов: ибо все, которые не будут изловлены, в исходе декабря издыхают, так что в реках не остается ни одной рыбы, кроме глубоких и теплых ключей около Нижнего Камчатского острога, где рыба почти во всю зиму ведется.
Причиною тому: 1) что рыбы в превеликом множестве поднимаются, следовательно, не находят довольно корма; 2) что они из-за быстроты рек с превеликою натугою вверх идут, чего ради скоро устают и ослабевают; 3) что реки оные мелки и каменисты, и для того нет в них мест, способных к отдохновению.
Во всех родах тамошних лососей сие достойно примечания, что они в реках и родятся, и издыхают, а взрастают в море, и что по однажды токмо в жизнь свою икру и молоки пускают. Сей случай, как натуральная склонность к плодородию, побуждает их подниматься в реки и искать способных мест.
Когда они найдут тихие заводи и песчаные, то самка, по примечанию господина Стеллера, поджаберными перьями вырыв ямку, стоит над нею, пока самец придет и начнет об нее тереться брюхом: между тем икра выдавливается и молоками орошается.
Такое действие продолжают они до тех пор, пока ямка песком занесется, после того продолжают путь свой далее и в пристойных местах многократно имеют совокупление. Оставшаяся в них икра и молоки служат к собственному их пропитанию, так как чахотным собственный тук их; а когда их не станет, то издыхают.
По Сибири примечена в том немалая отмена: ибо красная рыба, которая идет вверх по рекам глубоким, иловатым и текущим из далеких мест, живет в них по несколько лет и плодится по всякий год, для того что от множества родящихся в них насекомых имеет довольное пропитание. Зимует она по глубоким ямам, а весною оттуда выходит и далее по реке вверх поднимается. Плодится по устьям посторонних речек, где летом обыкновенно и промышляется.
Молодые весною сплывают в море и, пробыв там, по мнению господина Стеллера, до совершенства своего возраста, на третий год в реки возвращаются для плодородия, при чем два знатные обстоятельства примечены: что рыба, которая, например, родится в Большой реке, та против устья ее живет и в море, питаясь водою и вещами, носимыми по морю, по наступлении времени ни в которую реку не идет, кроме той, в которой родилась: чему следующее служит в доказательство: 1) в которой реке какая рыба плодится, в той ежегодно бывает она в равном множестве; 2) в Большой реке находятся чавычи, а в Озерной, которая течет из Курильского озера, никогда не бывает их, хотя дно и устье ее такого ж состояния. В Брюмкиной, Компаковой и до самой Ичи промышляется семга, а в других реках нигде ее не примечено.
Другое примечания достойное обстоятельство есть сие, что те рыбы, которые поднимаются в августе, хотя имеют и довольно времени к плодородию, однако, поскольку молодым их остается мало времени к возвращению, берут с собою годовалую рыбу своего рода, которая за самцом и самкою до тех пор следует, пока кончится действие их совокупления.
Когда старые рыбы икру свою зароют, то следуют они вверх по рекам далее; а однолетняя, которая величиною не больше сельди, остается при икре как бы караульщиком до ноября месяца, в которое время сплывает к морю с подросшими рыбками[289].
И понеже европейская красная рыба, без сомнения, сие ж имеет свойство, то от сего физики впали в двоякое погрешение: 1) что они, ошибаясь относительно возраста рыб, один их род делят на два; 2) что приняли за неоспоримое правило, будто все роды красной рыбы по причине взаимного совокупления не имеют таких постоянных на себе знаков, по которым бы один род от другого можно было различить без сомнения.
Но сих погрешностей избежать нетрудно, ежели токмо для различия рыб взять в помощь признаки их натуральные.
Каждый род рыбы ежегодно идет по рекам в определенное время. В августе по два, по три и по четыре рода вдруг поднимаются, однако всякий род особо, а не вместе с прочими.
[Сии г-на автора примечания тем важнее и тем больше могут служить к удовольствию любопытных и старающихся об исследовании натуры, чем больше в них содержится новости.
Впрочем, мне не столько сомнительно, сколько удивительно, как автор в краткое время своей бытности в тех местах мог изведать, как рыбы совокупляются, где живут, сколь долго в реки не возвращаются и как берут с собою годовалых для препровождения малых рыб в море; ибо, кажется, немало времени наблюдать должно, чтоб о каждом из оных обстоятельств заподлинно быть уверенным.
Не без труда приметить, как самка икру мечет, а самец поливает их молоками: многие в том не сомневаются, но не многие сами видели.
Что касается до плавания малых рыб в море, оное не столь трудно исследовать, как то что рыбы живут против устья рек, в которых родятся, а в другие отнюдь не ходят; по чему узнать, что в Большую, например, реку идет природная, а не другой реки рыба, особливо когда и реки не в дальнем между собою расстоянии и во всех оных одинакой рыбы довольно? или как подумать, что рыба одного рода, но разных рек, будучи в близости, не мешается?
По моему мнению, с такою же вероятностью можно сказать, по крайней мере выключая чавычу и семгу, что рыба в море живет не против устьев, но где ей способно, а когда приходит время к плодородию, тогда устремляется к берегам и идет без разбора в реки; что касается до чавычи и семги, тому может быть, если учитывать быстроту рек или тихости устьев их, есть иные причины.
Сие известно, что Озерная гораздо быстрее Большой реки, а сия рыба любит, как видно, тихие реки и глубокие, чего ради в Камчатке больше ловится, чем в Большой реке. Так же трудно узнать и то, чрез сколько лет рыбы возвращаются в реки или годовалая рыба для того ли заходит со старыми, чтоб провожать в море мелкую рыбку.
Кажется, сомнительно сказать, что рыба, которая способна к плодородию, должна быть трех лет или мелкая рыбка не может без проводника доплыть до моря, особливо когда такая ж мелкая рыбка других родов без провожатых не имеет нужды находить к морю дорогу. Но оставя сие искуснейшим на рассуждение, приступим к подробному описанию.]
А какие роды тамошней рыбы, которая под именем красной заключается, оное сообщим мы здесь по времени, когда который род из моря в реки поднимается: ибо в сем никогда такой отмены не примечено, чтоб рыба, которая одного лета прежде всех в реках ловлена, на другой год после в реку вступила, так что камчадалы, ведая постоянный ход ее, месяцы свои теми именами назвали, в которые какую рыбу промышляют.
Чавыча[290] как бо́льшая и лучшая из всех тамошних рыб, так и первая идет из моря. Видом много походит она на лосося, токмо гораздо шире. Величиною бывает аршина по полтора, а весом до полутрети пуда, почему об области тела ее всякому рассудить можно. Ширина ее составляет целую четверть длины ее.
Нос у ней острый. Верхняя половина дольше нижней. Зубы различной величины, самые большие в 3/20 дюйма, которые, однако ж, в реках вырастают больше. Хвост имеет без выгиби. Кожа на спине синевата, с черными небольшими пятнами, как на лососе. Бока серебряного цвета. Брюхо белое.
Чешуя продолговатая, мелкая. Телом красна как сырая, так и вареная. Вверх по рекам идет с таким стремлением, что перед нею вал поднимается, который усмотря камчадалы издали, бросаются в лодках и сети кидают: чего ради и делают в пристойных местах нарочные высокие помосты, с которых, вниз по реке смотря, наблюдают ход ее: ибо сия рыба не столь густо идет, как прочие, и для того нигде по Камчатке юколы из ней не делают, кроме самой реки Камчатки; однако и там чавычья юкола не ежедневно в пищу употребляется, но хранится по большей части для праздников и для угощения приятелей, хотя она из-за чрезмерного жира и скоро горкнет.
Казаки наибольше запасают соленую, а солят токмо теши, спинки и головы, ибо тело по бокам слоисто и сухо, а теши и прочее по самой справедливости могут почесться за приятную пищу: по крайней мере, из тамошних рыб нет ей подобной вкусом. Прутьями вяленая чавыча буде не лучше яицкой прутовой осетрины, то, конечно, не хуже.
Сия рыба идет не во все реки, но из впадающих в Восточное море - в одну Камчатку да в Авачинскую губу, а из текущих в Пенжинское море - в Большую реку и в другие немногие. А понеже реки оные имеют на устьях заливы, к тому ж глубже других и тише, то вышеописанное мнение мое, кажется, имеет некоторое основание. Сверх того, пишет Стеллер, что далее 54 градусов к северу она не ходит: сие правда, что в Охотске ее не знают, а привозят туда с Камчатки соленую вместо гостинцев.
Сети, которыми чавыча ловится, вяжут из пряжи, толщиною подобной сахарным веревочкам, клетки у ней бывают не меньше 2 дюймов с половиною; а лов ее продолжается с половины мая около шести недель. Помянутыми сетями ловят и морских бобров, которые хотя чавыч и несравненно больше, однако не столь бойки как оная рыба, и для того пробивать их не могут.
Камчадалы так высоко почитают объявленную рыбу, что первоизловленную, испекши на огне, съедают с изъявлением превеликой радости.
Ничто так не досадно тамошним российским жителям, как сие камчатское обыкновение, которые от них в работу нанимаются: ибо хотя бы хозяин умирал с голода, однако работник не привезет ему первой чавычи и, невзирая ни на какие угрозы, не преминет съесть первой чавычи, для того что, по их суеверью, великий грех, ежели промышленник не сам съест первую рыбу. Печеная рыба называется там чуприком.
Другая рыба, свойственно называемая красною, а по-охотски нярка [291], величиною бывает в три четверти, а весом фунтов до 15. Окладом плоска, телом красна, как семга. Голова у ней весьма мала, нос короткий, островатый. Зубы малые, красноватые. Язык синий, по бокам белый, у которого на средине два ряда по пяти зубов.
Спина у ней синеватая, с багровыми и черноватыми пятнами. Бока серебряного цвета. Брюхо белое, хвост с немалою выгибью. Ширина ее против длины почти в пятую долю. Чешуя крупная, круглая, легко отделяемая от кожи.
Из моря идет во все реки как Восточного, так и Пенжинского моря превеликими рунами. Лов ей бывает с начала июня до половины. Юкола из ней хотя и приятна, но скоро горкнет, особливо на Большой реке, где во время сушения ее мокрые туманы обыкновенно случаются. Наибольше кладут ее в соль и употребляют для варения жира.
Сей род рыбы имеет двоякое свойство: 1) что некоторая часть из них проходит к вершинам рек, как бы передовщиками, с такою скоростью, что никому их в пути приметить нельзя: чего ради лов ей бывает прежде на вершинах, нежели на устье рек; 2) что сия рыба идет больше в те реки, которые из озер текут, а в других она бывает гостем, а думает господин Стеллер, что рыба примечает то по иловатой и мутной воде.
Красная рыба в реках не живет долго, но всеми мерами поспешает к озерам и медлит по глубоким местам до начала августа: потом к берегам их приближается, покушаясь войти в речки, которые текут в озера, где их сетями, запорами и острогами промышляют.
Кета, или кайко [292], есть третий род рунной тамошней рыбы. Величиною побольше нярки. Телом бела. Голова у ней продолговата, плоска, нос крюком. Зубы, когда она несколько времени в реках пробудет, как у собаки. Шаглы серебряного цвета с черными точками. Язык острый, с тремя зубами по конец его. Хвост с небольшою выгибью. Спина исчерна-зеленая. Бока и брюхо, как у прочих рыб. По коже нет никаких пятен.
Юкола из сей рыбы называется ржаным хлебом, для того что и рыбы сего рода идет больше, и время тогда суше и к заготовлению способнее, и сушеная не горкнет, как чавыча и нярка.
Она идет во все реки, как из Пенжинского, так и из Восточного моря. Начало лова ее бывает в первых числах июля, а продолжается долее половины октября месяца; однако она не во все то время из моря идет, но токмо около двух или трех недель; а осенью промышляют ее вверху рек по уловам глубоким и тихим. За кетою следует, а иногда и вместе с нею идет, горбуша[293], которой бывает несравненное против других рыб множество.
Длиною она в полтора фута. Телом бела, собою плоска. Голова у ней малая, нос острый, который потом великим крюком изгибается. На челюстях и на языке зубы мелкие. Спина синеватая, с круглыми черноватыми пятнами. Бока и брюхо, как у другой рыбы. Хвост с нарочитою выгибью, синий, с черными круглыми пятнами.
Горбушею называется она для того, что у самцов, когда тело ронят, на спине вырастает превеликий горб; напротив того, у самок, которые гораздо их меньше, нос не кривится и спина вкруг не изгибается.
Хотя сия рыба вкусом не худа, однако жители, от довольства лучшей, имеют оную в таком презрении, что запасают токмо собакам на корм.
Последняя рыба, которая рунами идет порядочно, называется белою[294], для того что она в воде серебряною кажется. Сия рыба величиною и видом от кеты мало разнствует. Главная отмена состоит в том, что кета - без пятен, а у белой рыбы по спине черные продолговатые пестринки. По вкусу имеет она пред кетою великое преимущество и может почесться лучшею из всех тамошних рыб, у которых белое тело.
Сия рыба имеет те же свойства, как нярка, то есть что она ходит токмо в те реки, которые из озер текут; и для того около озер и устьев впадающих в озера речек до декабря промышляется сетями, острогами и запорами. Годовалая белая рыба, которая для сбережения икры и препровождения молодых рыб в море заходит в реки со старою, почитается от тамошних жителей за особливый род и называется мылькчуч.
Старая, выпустив икру, великое имеет попечение о сохранении жизни: ищет глубоких и иловатых мест, которые зимою не замерзают, заходит по ключам так далеко, как возможно, и стоит там до глубокой осени и даже до половины зимы. Особливое множество ее по ключам около Большерецкого и опальского озера, где ее тогда промышляют довольно и мороженою в зимнее время питаются.
По ключам, текущим в реку Камчатку с юга, наипаче же близ того места, где бывал старый Нижний Камчатский острог, ловят оную во всю почти зиму, что служит тамошним жителям к немалому довольству в пропитании. Мне самому в исходе февраля месяца случилось быть на тех ключах и видеть рыбный промысел; однако рыба тогда была суше и не столь вкусна, как осенняя.
Не меньше приятна белая рыба соленая и сушеная, как и свежая, особливо же вкусны копченые теши, которые некоторый господин приуготовлять умел.
Ловят объявленную рыбу одинаковыми сетями с кетою и няркою. Пряжа употребляется на них вполовину тоньше чавычьей, а клетки бывают в полтора дюйма.
Все объявленные роды рыб, будучи в реках, цвет свой переменяют, телом худеют и в крайнее приходят безобразие. У всех носы становятся крюком, зубы вырастают большие и по коже появляется как бы короста. Чавыча, нярка и белая рыба из серебряных делаются красными, кета красною ж, токмо с лишаями черноватыми.
Перья и хвост становятся искрасна-черноватые; одним словом, ежели рыбу в том состоянии сравнить с рыбою того же роду, входящею в реки, то никто не почтет их за один род, разве кому известна перемена их. Одна горбуша не бывает красною, но потеряв прежний серебряный цвет свой, издыхает.
Нельзя ж при сем не упомянуть и о том, с какою жадностью помянутая рыба вверх по рекам идет, а особливо горбуша. Когда приблизится она руном к какому-нибудь быстрому месту, то, изнемоглая, несколько времени бьется, желая на шиверу подняться; ежели же своею силою учинить того не можно ей будет, то ухватясь зубами за хвост сильнейшей, поднимается: чего ради редкую рыбу тогда увидишь, у которой бы хвост обкусан не был.
И сие позорище можно часто видеть от начала хода ее до осени; также и то, как совсем изнемоглая охотнее, притыкаясь носом к берегу, издыхает, нежели к морю обращается.
Семга-рыба[295] почитается за рунную ж рыбу и поднимается вверх по рекам Компаковой и Брюмкиной, даже до Ичи, как уже выше показано. Мне сей рыбы не случалось видеть, хотя о ней слыхал и многократно.
А господин Стеллер пишет, что при сплывании молодых рыб в море иногда случается, что они в сильную бурю устье теряют и на другой год заходят в чужие реки, от чего в них и бывает той рыбы больше обыкновенного; а в тех, где они вывелись, по 6 и до 10 лет рыба перемежается, пока не будет такого же приключения.
Но ежели, пишет он, кто против сего сказать захочет, что для частых осенних бурь ежегодно тому быть должно, на оное ответствует: что бури тому причиною не все, но токмо те, кои случаются при самом выходе в море молодой рыбы; впрочем, ежели они выплывают из рек в тихое время и на дно морское опускаются, то не препятствует им никакая погода: ибо сильное движение воды бывает токмо на несколько сажен от поверхности, а до глубины 60 сажен не досягает.
Есть еще другие роды так называемой красной рыбы, которые идут в реки беспорядочно и, перезимовав, в них в море возвращаются. Господин Стеллер пишет, что они живут от четырех и до шести лет.
Первый из помянутых родов в Охотске мальмою, а на Камчатке гольцами[296] называется. Когда они из моря идут, то бывают телом кругловаты, цветом, как серебро чистое. Верхняя половина носа тупа, с небольшою выгибью, а нижняя остра и кверху несколько изогнута.
А когда тело ронят, пуская икру и поднимаясь кверху, тогда становятся они плоски; по бокам появляются у них алые круглые пятна различной величины, из которых самые большие меньше копейки серебряной. Брюхо и нижние перья получают алый цвет, выключая большие косточки, которые остаются белыми, и тогда на наших лохов или на палью, которую соленую в Санкт-Петербург привозят с Олонца, точно походят, кроме цвета на брюхе, который у лохов гораздо бледнее примечается.
Самая большая рыба сего рода, которая живет по пяти и по шести лет, идет из моря в реку Камчатку, а из Камчатки по впадающим в оную посторонним речкам в озера заходит, из которых речки имеют течение, и, живя в озерах долгое время, вырастает с чавычу, токмо весом бывает не больше 20 фунтов.
Велики ж гольцы и в реке Быстрой, которые каменными называются: ибо длина их в аршин, а ширина в 6 вершков. Цветом они темны, брюхо имеют красное, зубы большие, нижнюю половину носа кривую с шишкою и кажутся особливым родом.
Трехгодовалые, которые один год зимовали, бывают головасты, серебряного цвета, с чешуею мелкою и с мелкими ж крапинами алыми.
Которые, будучи двух лет, из моря идут, те продолговато-круглы, тельны и весьма вкусны, телом бело-красноваты и малоголовы. Осенью родившиеся, которых в начале зимы и весною ловят, белы, как снег, и без пятен.
Примечено, что в первый год растет помянутая рыба в длину, а в ширину немного, на другой год меньше в длину, а в ширину и толщину больше; на третий - растет в голову; на четвертый, пятый и шестой - в ширину прибывает ее вдвое больше, нежели в длину; и может быть, то ж делается со всеми родами форелей. На четвертом году нижняя часть носу их в крюк изгибается.
[В сем описании г-на автора два обстоятельства мне сомнительны: 1) что трехгодовалые гольцы головасты; 2) что на четвертом году нижняя половина носа их в крюк изгибается. Что касается до первого, то, кажется, почитает он за гольца небольшую рыбку совсем другого рода, у которой и голова велика, и тело, и по коже алые крапины и которую я сам послал в императорскую кунсткамеру.
И ежели же то правда, то он совершенно ошибся, ибо помянутая рыбка совсем другого рода, что всякому по одной разности голов их рассудить можно. У гольца голова малая, верхняя половина носа короче, с изгибью, а нижняя немного подольше и крюком кверху; а у объявленной рыбки голова большая, верхняя половина носа дольше, как у хариуса, а нижняя немного короче.
А чтоб со временем большая голова в малую переменилась и вместо верхней половины носа нижняя дольше и крюком сделалась, тому поверить нельзя, для того что природные части видом не переменяются.
Для той же причины и второе невероятно, будто у гольцов нижняя половина носа на четвертом году становится крюком, ибо сколько мне их ни случалось видеть, у всех верхняя часть носа с выгибью, а нижняя крюком, токмо то правда, что которая больше, краснее и плоше, у тех и выгибь, и крюк гораздо больше.]
Сей род рыбы вверх по рекам идет с горбушею вместе и одинаковыми сетями с нею ловится, которые вяжут из тонких ниток, с клетками невступно по дюйму. Живучи в реках, питается икрою, которую мечут другие рыбы, и от того весьма жиреет. Осенью заходит вверх по малым речкам, а весною оттуда выплывает.
В обоих случаях бывает изрядный лов сетями, а особливо запорами. Которых гольцов ловят с начала осени, тех в соль кладут, а которых в заморозки, тех мерзлых хранят на зиму.
Другой род рыбы называется мыкыз [297]. Величиною бывает она с нярку. Чешуя по ней крупная. Голова посредственная. Шаглы серебряные, черными крапинками распестренные; сверх того, на каждой шагле по большому красному пятну находится. Нос, как у гольца, то есть верхняя его половина тупа, с выгибью, а нижняя крюком.
В челюстях и на языке по бокам зубы. Спина черноватая, с черными круглыми или полукружными пятнами. На обоих боках по широкой красной полоске, которые от самой почти головы до хвоста простираются, чем она от всех других родов различается.
По объявлению Стеллера, жрет она всякую гадину, особливо же глотает мышей, плавающих чрез реки. До брусничника так падка, что ежели оный растет у берега, то она, выбрасываясь из воды, хватает и листья, и ягоды.
Вкусом она весьма приятна, токмо не в таком множестве находится, как другая рыба, и не знают заподлинно, когда она заходят в реки и выплывает в море, чего ради думают, будто она по подледью идет из моря, которое мнение и Стеллером подтверждается.
Третий род называется кунжа [298]. Длиною бывает она до трех футов. Голова составляет седьмую часть длины ее. Нос короткий и острый. Челюсти с зубами. Спина и бока черноватые, с большими желтоватыми пятнами, из которых иные круглы, иные продолговаты. Брюхо белое, нижнее перья и хвост синие.
Телом бела и весьма вкусна. В Камчатке ее мало против Охотска, ибо она в реку Охот идет рунами, а в камчатских реках попадает гостем, чего ради и весьма высоко почитается.
Четвертый род - хариус[299], который известен в Сибири и во всей России, токмо тамошние перья на спине имеют дольше, нежели речные. И о сих пишет господин Стеллер, что она идет по рекам до их вскрытия, однако мне хариусов на Камчатке не случалось видеть.
Есть еще малый род красной же рыбы[300], видом она походит на гольца, токмо тем разнствует, что голова у ней больше и верхняя половина носа небольшим крюком, а не нижняя. Бока у ней алыми пятнами, так же как и у мальмы, украшены. Величиною больше 3 вершков редко случается.
Из мелких рыб на Камчатке бывают три рода корюхи, в том числе один род хагач, другой инняха, а третий уйки называется[301]. Хагач есть здешняя настоящая корюха, инняха имеет от ней некоторую отмену и водится в озере Нерпичьем в превеликом множестве, которого, однако ж, с уйками сравнить не можно, ибо их временами выкидывает из моря столько, что берега Восточного моря верст на сто в колено бывают ими покрыты.
Уйков от других родов корюхи легко распознать можно по мохнатой линии, которая по обоим бокам их лежит, как у барок порубень. Величиною они не больше настоящей корюхи. Плавают по большей части по три рыбы вместе и мохнатою оною линиею друг с другом так плотно соединяются, что ежели одну из них поднимешь, то другие не скоро оторвутся.
Камчадалы сушат их, как хахальчу, и в зимнее время на корм собакам употребляют, а в нужном случае и сами питаются, хотя оная рыба и противна вкусом.
Последняя рыба из касающихся до содержания тамошних жителей есть сельди[302], которые на Камчатке бельчучем и белою рыбкою называются.
Они водятся в Восточном море, а в устьях рек, текущих в Пенжинское море бывают гостем, так что мне не более десяти рыб случилось видеть; напротив того, из Восточного моря идут они в большие губы так густо, что из одной тони бочки с четыре насолить можно. Видом они от голландских не разнствуют, что и господином Стеллером подтверждается.
В осень заходят они в великие озера и там плодятся и зимуют, а весною выплывают в море. Примечания достоин лов их бывает в Вилючинском озере, которое от моря саженях только в 50 и посредством истока имеет с ним сообщение.
Когда сельди в озеро зайдут, то вскоре потом исток оный от сильных бурь хрящом заносит и совершенно пресекает сообщение озера с морем до самого марта месяца, в которое время озеро от тающих снегов прибывает и промывает себе дорогу в море прежде своего вскрытия, и сие повсягодно случается.
Сельди, желая тогда возвратиться в море, ежедневно приходят к истоку, аки бы проведывая отверстия озера, и стоят там до самого вечера, а потом в глубину возвращаются.
Камчадалы, ведая сие их обыкновение, делают в том месте прорубь и опускают невод, навешав в средине его сельдей несколько для приманки рыбы; после того закрывают прорубь рогожами, оставив небольшую скважину, в которую один из камчадалов смотрит и примечает приближение сельдей к неводу, а усмотрев, повещает своим товарищам; тогда открывают прорубь и вынимают невод с несказанным множеством рыбы, которую камчадалки, нанизав на лыка вязками, кладут на санки и отвозят в юрты.
Таким образом ловля продолжается, пока озеро не проходят; а летом ловят их сетьми на устьях рек и употребляют на варение жира, который вареного из других рыб жира несравненно лучше и бел, как чухонское масло: чего ради из Нижнего Камчатского острога, где варится жир бельчучий, развозится оный по другим острогам за диковинку.
Что касается до различного приуготовления рыбы и употребления в пищу, о том в своем месте объявлено будет.
Глава 10. О птицах
Птиц на Камчатке великое множество, токмо жители ими меньше пользуются, нежели кореньем и рыбою: для того что они промышлять их не умеют, а особливо что препятствует им в том и рыбная ловля, которую оставя ходить за птицами почти столько ж накладно в тех местах, как крестьянам страду оставя. Наибольше ведутся они около Нижнего Камчатского острога по озерам, которых там довольно, как уже выше сего при описании реки Камчатки объявлено.
Птиц разделим мы здесь на три статьи: в первой объявим о морских, в другой о речных, или которые около пресных вод и болот водятся, а в третьей о тех, которые в лесах и в полях бывают.
Морские птицы больше водятся около берегов Восточного, нежели Пенжинского моря: для того что берега Восточного моря гористее и потому способнее птицам к выводу цыплят и безопаснее.
Ипатка[303] - известная писателям натуральной истории птица, которая называется у них Аnаs Аrctiса, то есть северная утка[304]. Водится как около камчатских берегов, так около Курильских островов и в самой Пенжинской губе почти до Охотска. Величиною она с дворовую утку или немного меньше. Голова у ней и шея исчерна-сизые.
Спина черная. Брюхо и весь низ белые. Нос красный, перпендикулярно широкий, у корня шире, а к концу уже и острее. По обеим сторонам по три дорожки. Ноги у ней красные, о трех перстах, перепонкою перевязанных. Ногти малые, черные и кривоватые. Мясо ее жестко. Яйца подобны куриным. Гнезда вьет по утесам и расселинам, которые устилает травою. Клюются больно.
Камчадалы и курилы носы сей птицы, снизав на ремни и раскрасив крашеною тюленьей шерстью, нашивали на шее, а надевали им оные ремни шаманки, по их суеверию, для счастья.
Другой род сей птицы[305] называется мычагатка [306], а в Охотске - игылма. Сия птица ничем от вышеобъявленной не разнствует, кроме того что вся черна и имеет на голове два хохла белые в прожелть, которые от ушей почти до шеи лежат, как косы. Сколько известно из описаний, то сей птицы нигде в свете не было поныне примечено.
Обоих родов птиц как от Стеллера, так и от меня немало прислано в императорскую кунсткамеру, которые и поныне в целости. Между Стеллеровыми есть и третий род[307] сей птицы, которая ведется в Ангермании[308] на острове Бондене и на Каролинских островах в Готландии[309].
Прежних она поменьше и цветом подобна во всем ипатке, но тем разнствует, что нос у ней и ноги черные да на лбу две белые полоски, из которых каждая от глаза до самого носа простирается.
Ару, или кара[310], принадлежит к гагарьему роду[311]. Величиною она больше утки. Голова, шея и спина у ней черные. Брюхо белое. Нос долгий, прямой, черный и острый. Ноги исчерна-красные о трех перстах, черною перепонкою перевязанных. Водится около каменных островов в несказанном множестве. Тамошние жители бьют их не столько для мяса, которое жестко и невкусно, сколько для кож, из которых, так же как и из других морских птиц, шьют себе шубы. Яйца их почитаются за самые вкусные.
Особливо на тамошних морях чаек довольно, которые живущим при море причиняют своим криком крайнее беспокойство; в том числе есть два рода, которые нигде в других местах не примечены; а оба рода разнствуют между собою токмо перьями, ибо одни из них черные, а другие белые.[312]
Величиною они с большого гуся. Нос у них на конце крюком, впрочем, прямой, красноватый, длиною в три вершка и больше, по краям весьма острый. Ноздрей у них по четыре, а именно по две таких, каковы у других чаек примечаются, да по две близ лба трубочками, как у птиц морских, погоду предвозвещающих, которые потому от нынешних писателей и процелляриями названы.
Головы у них посредственные. Глаза черные. Шея короткая. Хвост в 5 вершков. Ноги по колено в перьях, впрочем, голые, синеватые, о трех перстах, перепонкою такого ж цвета перевязанных, ногти короткие, прямые. Крыло растянутое больше сажени. Есть между ними еще и пестрые, но те за молодых почитаются.
Водятся около морских берегов, особливо в то время, когда рыба в реки идет из моря, которою они питаются. На сухом берегу прямо стоять не могут, ибо ноги у них, так как у гагар, к хвосту весьма близки, чего ради и не способны к содержанию тела в равновесии. На полете весьма тяжелы и голодные а когда обожрутся, то с места подняться не могут.
Обожравшись чрез меру, выметанием пищи облегчаются. Горло у них такое широкое, что великую рыбу целиком глотают. Мясо их весьма жестко и жиловато, и для того камчадалы без крайней нужды не употребляют их в пищу, но ловят токмо для пузырей их, которые привязывают к сетям вместо наплавов.
Способ ловли их весьма смешон и странен, ибо их удят, как рыбу, следующим образом. Крюк толстый, железный или деревянный, привязывают к долгому ремню или к веревке; наживляют его целою рыбою, а особливо мальмою, так, чтоб конец оного крюка немного вышел насквозь у рыбьего пера на спине, и бросают в море. Чайки, усмотрев плавающую пищу, налетают великими стадами и долго между собою дерутся, пока оную сильнейшей сглотнуть удастся.
После того промышленник, притянув ее за веревку к берегу и засунув руку в горло, вынимает наживу с крюком. Для лучшего успеха в ловле привязывают иногда на объявленную веревку и живую чайку, которую маньщиком называют; чтоб другие чайки, увидев оную плавающей близ берега скорее к наживе сбирались; а чтоб маньщик сам не сожрал наживы, то нос связывают ему веревкою.
Камчадалы из костей их, что в крыльях, делают игольники и гребни для чесания крапивы и тоншича.
Кроме объявленных чаек есть там и другие их роды, а именно чайки сивые[313], которые и по рекам водятся. Мартышки и разбойники[314], у которых хвост долгий и раздвоился, как у ласточек, и которые у других малых чаек обыкновенно отнимают пищу, от чего получили и название.
Процеллярии[315], или погоду предвозвещающие птицы, величиною с ласточку, перо на них все черное, крыло по концам белое. Нос и ноги черные. Водятся около островов: пред погодою летают низко над морем, а иногда залетают и на корабли, по чему мореплаватели узнают настоящую бурю.
К сему роду птиц принадлежат старики и глупыши; ибо они и нос, и ноздри имеют такие ж, как процеллярии. Старики[316] величиною с голубя[317]. Носы у них синеватые, по самые ноздри в черно-сизом пере, которые видом, как щетиночки. Голова у них черно-сизая, с редкими белыми перышками, которые и тоньше других, и дольше, а расположены поверх головы кругом.
Шея сверху черная, потом черно-бело-пестрая. Брюхо белое. Крыло короткое. Большие перья в крыльях черноватые, прочие синие. Бока и хвост черные. Ноги красные, о трех перстах, красною перепонкою соединенных. Ногти малые, черные. Водятся около каменных островов, где и плодятся, и в ночное время имеют убежище.
Камчадалы и курилы ловят их еще легче, нежели помянутых больших чаек. Надев на себя шубы, куклянками называемые, садятся в удобных местах, рукава спустя, и ожидают вечера. Когда птицы прилетают с моря, то в темноте ища себе нор для убежища, в великом числе в шубы к ним набиваются.
Между Стеллеровыми птицами есть старики черные[318], у которых нос красен, как киноварь, а с правой стороны носа кривой хохол белый. Третий род сих птиц видел он в Америке, которые были белы, с черными пестринами[319].
Глупыши величиною с обыкновенных речных чаек, водятся в море по каменным островам, на высоких местах и неприступных. Цветом бывают сивые, белые и черные[320]. Глупышами называются они, может быть, потому, что к мореплавающим часто на суда залетают.
На четвертом и пятом Курильских островах, по Стеллерову объявлению, ловят их курилы великое множество и сушат на воздухе. Жир из них выдавливают сквозь кожу, который так свободно выходит, как ворванье сало из бочки гвоздем, а употребляют его на свет вместо другого жира.
Он же пишет, что в проливе, разделяющем Камчатку от Америки, и по островам, там находящимся, столь их много, что целые каменные острова занимают все сплошь. А величиною видал он их с превеликого орла и с гуся. Нос у таких кривой и желтоватый, глаза, как у совы, большие.
Цветом черны, как умбра, с белыми пятнами по всему телу. Верстах в 200 от берега случилось им однажды видеть их великое ж множество на ките мертвом, которые и питались им, и жили, как на острове. Я в переезде чрез Пенжинское море видал много ж глупышей белых и черных, однако они так близко к судну не приплывали, чтобы можно было рассмотреть точно приметы их.
Кайовер[321], или каюр-птица[322], принадлежит к тому ж роду. Они все черны, с красными носами и ногами. Гнезда имеют на высоких каменьях в море и весьма лукавы. Казаки называют их извозчиками, для того что свищут они, как извозчики. Но мне сей птицы не случилось видеть.
Урил-птица[323], которой на Камчатке довольно ж, принадлежит к роду бакланов у писателей водяными воронами называемых[324]. Величиною они со среднего гуся. Шея у них долгая и голова малая, как у крохалей. Перо по всему телу черно-сизое, выключая лядвии, которые белы и пушисты.
По шее местами есть долгое белое перо и тонкое, как волос. Вкруг глаз у них перепонка красная, как у глухаря. Нос прямой, сверху черный, снизу красноватый. Ноги черные, о четырех перстах с перепонкою.
По морю плавают, подняв шею, как гоголи, а на лету, протянув оную, как журавли, держат. Полет их скорый, токмо тяжелый. Питаются рыбою, которую целиком глотают. Ночью стоят по краям утесов рядами, спросонья часто в воду падают, и достаются песцам на пищу, которые их ищут и караулят по таким местам.
Несутся в июле месяце. Яйца у них зеленые, величиною с куриные, токмо невкусны и до густоты не скоро варятся, однако камчадалы лазят по них на утесы, невзирая на то что нередко сламывают шеи.
Ловят их сетями, спуская на сидячих птиц сверху или расстилая на воде близ берега, в которых они запутываются ногами. По вечерам промышляют их силками, на долгие шесты привязанными, с которыми к ним подкравшись, одну птицу по другой снимают, ибо они хотя и видят, однако того не опасаются.
Смешнее всего, что те, на которых силка долго наложить не удается, токмо головою мотают, а с места не сдвигаются. И так в короткое время собирают всех, сколько их ни сидит на утесе, из чего о глупости сей птицы всякому рассудить можно.
Мясо их крепко и жиловато, однако камчадалы готовят его так хорошо, что по тамошнему обстоятельству есть не противно: они жарят их в нажженных ямах, не ощипав и не вынув внутренностей, а изжаря мясо, из кожи вылупают.
Жители сказывают, что языка у урилов нет, для того что, по их мнению, променяли они язык каменным баранам на помянутое белое перье, что на шее и на ногах имеют; однако то неправда, ибо они и по утрам, и по вечерам кричат, и звук их издали уподобляет Стеллер трубному голосу, а вблизи нирнбергским ребятам, в трубы трубящим.
Главная из птиц, к сей статье принадлежащих есть лебедь[325], которых на Камчатке как летом, так и зимою столь довольно, что нет такого бедного жителя, у которого бы нарядный обед был без лебедя.
Ленных гоняют собаками и бьют палками, а зимою промышляют по рекам, где они не мерзнут.
Гусей там семь родов: большие серые, гуменники[326], короткошейки, серые и пестрые казарки, гуси-белошеи, белые и немки[327]. Прилетают все в мае, а отлетают в ноябре месяце, по Стеллерову объявлению, который при том пишет, что они прилетают из Америки и что он сам видел, коим образом помянутые птицы осенью мимо Берингова острова к востоку, а весною к западу стадами возвращаются.
Однако на Камчатке больше бывает серых больших гусей, гуменников и казарок, нежели прочих, особливо редко бывают там белые. Напротив того, по Северному морю около Колымы и других рек так их много, что тамошние промышленные набивают их великое множество, чего ради и самый лучший пух привозится в Якутск из оных мест.
Ловят их в то время, как они линяют, смешным образом. В таких местах, где они больше садятся, делают шалаши с проходными дверями.
Вечером промышленный надевает на себя белую рубаху или шубу и подкравшись к стаду оказывается, потом ползет к шалашу, а за ним следуют все гуси и в самый шалаш заходят, между тем промышленный, пройдя сквозь шалаш, запирает другие двери и, обежав вкруг, убивает всех гусей, сколько в шалаш ни наберется.
Восьмой род гусей примечен господином Стеллером в июле месяце на Беринговом острове[328]: величиною они с казарку, спина, шея и брюхо у них белые, крыло черное, затылок синеватый, щеки белые с прозеленью; глаза черные, с желтоватым кругом, около носа черные полоски, нос красноватый, с шишкою, как у китайских гусей: шишка без пера, желтоватая, чрез которую посередине лежит полоска с перьями черно-сизыми до самого носа.
Объявленные гуси, по сказкам жителей, водятся и около первого Курильского острова, токмо на земле никогда не примечены. На Камчатке гусей ленных же промышляют разными образами, иногда гоняют их в лодках, иногда собаками, а больше ямами, которые копают около озер, где им бывает пристанище, и, насторожив, закрывают травою.
Гуси, ходя по берегам, в них обваливаются и не могут выбиться, ибо ямы сделаны так узки, что у гусей крылья вверх стоят. Ловят же их и перевесами, о которых ниже объявлено.
Уток на Камчатке равные роды, а именно селезни, острохвосты, чернети, плутоносы, связи, крохали, лутки, гоголи, чирки, турпаны и каменные утки[329], из которых селезни, чирки, крохали и гоголи по ключам зимуют, а прочие, также как и гуси, весною прилетают, а осенью прочь отлетают.
Савки, или морские острохвосты[330], принадлежат к роду птиц, которые у писателей называются Anas caudacuta f. Hauelda Islandica. Водятся по морским заливам при устьях больших рек. Кричат весьма диковинным голосом, состоящим из шести тонов, которые господином Стеллером на ноты положены:
Они плавают всегда стадами и криком своим составляют приятное пение. Лабиринт, или нижняя часть горла, у сей птицы, как пишет господин Стеллер, точно как у сиповки, в нем есть три скважины, которые внутри покрыты тоненькою перепонкою, что различию голосов причиною.
Камчадалы называют сих уток аангич по крику их; тем же именем зовут они и дьячков, для того что они, как утки, поют разными голосами и на разные голоса могут колоколами названивать, а притом ввечеру и поутру, в чем они, по их рассуждению, весьма сходствуют с аангичом.
Турпан у писателей находится под именем черной утки[331]. На Камчатке их не столь много, как около Охотска, где им около равноденствия бывают особливые промыслы. Тунгусы или ламутки, собравшись человек до 50 и больше, выезжают в лодочках на море и, охватя вкруг стадо их, загоняют в устье реки Охоты во время прилива.
Когда вода пойдет на убыль и губа обсыхать начнет, то как тунгусы, так и охотские обыватели нападают на турпанов с палками и набивают их столь много, что каждому человеку по 20, по 30 и больше достается.
Каменные[332] утки в других местах поныне не примечены. Летом живут по рекам на заводях. Селезни в сем роде весьма пригожи. Голова у них черная, как бархат, около носа два пятна белые, от которых по белой полоске далее глаз продолжаются, а кончатся глинистыми полосками ж на самом затылке.
Около ушей по белому пятнышку, величиною с серебряную копейку. Нос у них, так же как у других уток, широк и плосок, цветом синеватый. Шея снизу черно-сизая. На зобу ожерелье белое с черною каймою, которое на зобу узко, а к спине по обеим сторонам шире. Впрочем, как брюхо, так и спина напереди синеваты, а к хвосту черноваты. На обоих крыльях по широкой белой полоске, с черными каймами, поперек лежат.
Бока под крыльями глинистые. Правильные перья черноватые, выключая шесть, начиная от 15-го, которые черны и лоснут, как бархат, да два последних, которые белы, с черною по концам каймою. Другой ряд правильного пера почти весь черноватый, а третий сизый, в том числе, однако, есть два пера, у которых на конце белые пятна.
Хвост черный, острый. Ноги бледные. Весом около двух фунтов. Утка сего рода не столь красива. Перо по ней черноватое, а каждое перышко близ конца желтоватого цвета, с белыми узенькими каемками. Голова черна, на висках распестрена белыми крапинами. Весом меньше полутора фунта.
Осенью живут по рекам токмо одни утки, а селезней не видно. Они весьма глупы, и ловить их по удобным местам весьма нетрудно; ибо они, завидев человека, прочь не летят, но токмо ныряют. А понеже реки весьма мелки и светлы, то можно видеть, как они под водою плавают, и колоть шестами. Таким образом самому мне промышлять случилось, когда шел я в батах по реке Быстрой, следуя в Верхний Камчатский острог из Большерецка. Господин Стеллер видал сих уток по островам и в Америке.
Уток наибольше ловят перевесами, то есть сетями, с большим искусством и трудом, нежели других птиц. Где между озерами есть леса, а расстояние не весьма велико, там жители с озера на озеро или с озера на реку прорубают лес в прямую линию, которым местом птицы во все лето обыкновенно перелетают.
Осенью, когда окончится рыбный промысел, связывают камчадалы по несколько сетей вместе, привязывают концами к высоким шестам и вечером поднимают их кверху столь высоко, как утки обыкновенно перелетают близкое расстояние. В сети вдернуты тетивы, которыми их можно и стягивать, и растягивать. За тетивы держат несколько камчадалов, которые стягивают вместе, когда на сети налетят утки.
Иногда случается, что налетают они в таком множестве и с таким стремлением, что сети насквозь пробивают. Таким же образом перетягивают сети чрез узкие реки и ловят каменных и других уток, а особливо по реке Быстрой. Однако сей способ ловить птиц не токмо на Камчатке, но и по всей почти Сибири употребителен.
К сей же статье птиц принадлежат и гагары, которых четыре рода[333] примечено, в том числе три больших и один малый. Из больших гагар один род с хвостом, другой имеет на шее повыше зоба глинистое пятно, третий находится у автора Вормия под именем северной гагары, или лумме, а четвертый у Марсилия под именем малой гагары[334].
Камчадалы по летанию их с криком предсказывают перемену погоды, ибо, по мнению их, должно быть ветру с той стороны, в которую летят гагары, однако предсказание их не всегда сбывается, но часто и противное тому бывает.
Примечено на Камчатке около реки Козыревской и стерхово[335] гнездо, как пишет господин Стеллер, однако их никому там видеть не случилось.
Из малых водяных птиц довольно там травников[336], разных родов куликов, зуйков[337] и сорок татарских[338], из которых малые роды ловят силками при море. Пигалиц и турухтанов[339] нигде по Камчатке не усмотрено.
В сей статье главные птицы орлы[340], которых на Камчатке примечено четыре рода. 1) Черный, у которого голова, хвост и ноги белые. На Камчатке их редко видают, напротив того. весьма много по островам, лежащим между Камчаткой и Америкой, как видно из описания господина Стеллера, который при том объявляет и сие: что они гнезда делают на высоких утесах из хвороста, которые на сажень в диаметре, а толщиною около полуаршина.
Несут по два яйца в начале июля. Молодые бывают белы, как снег. Смотря их на Беринговом острову, был господин Стеллер в превеликой опасности от старых; ибо хотя он детям и никакого вреда не сделал, однако орлы так нагло на него устремлялись, что едва мог от них палкой отбиться. Впрочем, они, гнездо оное оставя, делали новое на другом месте.
2) Белый, по-тунгусски ело называемый, которого нам в Нерчинске случилось видеть, не бел был, но сер, а белого орла почитает за ело господин Стеллер, объявляя притом, что водится он токмо около Хариузовой реки, которая в Пенжинское море устьем впадает. 3) Черно-бело-пестрый. 4) Темно-глинистый, у которого по конец крыльев и хвоста пестрины овальные; и сии два рода в великом множестве там находятся[341].
Орлов камчадалы едят и мясо их почитают за приятную пищу.
Из других хищных птиц много там скоп, белых кречетов, соколов, ястребов, копчиков, филинов, сов, луней[342], а больше всего воронов, ворон черных, сорок[343], которые от наших ни в чем не разнствуют, ронжей[344], дятлов пестрых и зеленых[345], которые поныне не описаны, для того что их ни убить, ни поймать нельзя, ибо они ни секунды не сидят на одном месте.
Сверх того, водятся там в немалом числе кукушки, водяные воробьи, тетеревы, польники, куропатки, дрозды, клесты, щуры, жаворонки, ласточки и чечетки, трясогузки белые[346], которых камчадалы ожидают весною с великою жадностию и начинают от времени их прибытия новый год вешний.
В заключение сей главы сообщим мы реестр произрастающим, зверям, рыбам и птицам, с именами камчатскими, корякскими и курильскими, чтоб читателю при случае без труда справиться можно было, как какая из объявленных вещей от тамошних народов называется.
Глава 11. О насекомых и гадах
Ежели бы на Камчатке великая мокрота, дожди и ветры не препятствовали размножению насекомых, то б летом от них нигде покою не было для того везде почти тундра, озера и болота.
Плевки[347] по всей Камчатке во все лето ведутся и причиняют запасу превеликий вред, особливо во время рыбного промысла, ибо они вывешенную для сушенья рыбу в кратком времени так объедают, что одна только кожа остается. И в тех местах столь их много, что земля ими сплошь бывает как усыпана.
В июне, июле и августе месяцах, когда ясные дни случаются, весьма беспокоят комары и мошки[348], однако оное не так чувствительно, для того что люди бывают в то время у моря для промысла рыбы, где их из-за холода и непрестанных ветров немного ведется.
Клопы на Большой реке и Аваче появились недавно и завезены туда в сундуках и в платье, а на самой Камчатке и поныне их не примечено.
Бабочек из-за мокрой погоды и ветров весьма там мало, выключая места около Верхнего Камчатского острога, где их для суши и лесов довольнее. Некогда сии насекомые в великом множестве налетели на судно[349], которое было верстах в 30 от берега, и многие дивились, что они могут перелетать без отдыха такое знатное расстояние.
Также немного на Камчатке и пауков[350], чего ради камчатские бабы принуждены бывают искать их с великим трудом и прилежанием, когда желают быть чреватыми, и едят их перед совокуплением, по зачатии младенца и перед родами, для способнейшего разрешения от бремени.
Ничто так камчадалов, в земляных юртах живущих, не беспокоит, как вши и блохи, а особливо женский пол, у которых долгие и по большей части пришивные волосы. Я сам видел многократно, что некоторые женщины ничего больше не делали, как токмо вшей одну за другой беспрестанно из головы таскали; другие для уменьшения труда, подняв косы, рукою, как гребнем, чесали их над куклянками и сгребали кучами. Мужчины со спины стирают их дощечками и плетешками, которые нарочно для того делают. Камчадалы все вообще едали их, что делают и подлые китайцы, но будучи от казаков за то бранены, а иногда и биты, многие ныне того опасаются, однако мне сию мерзость случалось видеть.
Господин Стеллер слышал некогда, будто у моря находится насекомое, вше подобное[351], которое чрез скважины на коже в тело впивается, от чего люди во всю жизнь прежестокую болезнь чувствуют и другим способом не могут избавиться, как вырезыванием животного: чего ради тамошние жители, живя на рыбных промыслах при море, весьма оного опасаются.
Сие достойно примечания, что по всей Камчатке нет ни лягушек, ни жаб, ни змей: одних токмо ящериц довольно[352], которых камчадалы почитают шпионами, посылаемыми от подземного владельца для подсмотра за ними и для предсказания смерти: чего ради они прилежно наблюдают ящериц и, где ни завидят, терзают их в мелкие части, чтоб не могли дать известия пославшему их.
Ежели же случится уйти от них помянутому животному, то в великую печаль и отчаяние впадают, ежечасно ожидая смерти, которая иногда от уныния их и последует, к вящему утверждению прочих в суеверии.
Глава 12. О приливе и отливе Пенжинского моря и Восточного океана
По описании Камчатской земли надобно упомянуть здесь и о морях, окружающих оную, особливо о приливе и отливе оных; ибо хотя всякому довольно известно, что на всех больших морях, выключая немногие заливы, бывают приливы и отливы по два раза в сутки, и потому пространно писать об них излишне бы было, но довольно бы токмо объявить, что в тех морях, так как в других, бывают приливы и отливы.
Но понеже примечены мною некоторые обстоятельства, которых нигде читать мне не случилось, то небесполезно будет сообщить оные любопытным читателям, по крайней мере для того, что они могут подать повод к обстоятельнейшему исследованию прилива и отлива по другим морям, если не учинено того поныне.
Вообще полагается, что прилив и отлив дважды бывает в сутки, смотря по времени течения лунного, и что воды около полнолуния и новолуния случаются больше; однако о том не ведаю, писано ли где, что приливы и отливы неравны, и не в равное время прибывает вода и убывает, но смотря по старости луны, как то мною на Пенжинском море примечено.
И если справедливо общее оное мнение, что прилив и отлив по другим морям бывает равный и в равные часы, то камчатские моря имеют сходство токмо с Белым морем, где, как сказано мне, бывает, так же как в камчатских морях, одна большая вода, а другая малая в сутки, которую и поморяне, и камчатские жители называют манихою[353].
Чего ради и нужно объявить здесь об отмене оной и коим образом тамошние приливы и отливы бывают, как во́ды, большая - в маниху, а маниха - в большую, и когда переменяются; а для лучшего изъяснения сообщим и самые наши примечания, которые чинены в 1739 и 1740 годах по три месяца на каждый год.
Сообщим же и примечания флота капитана Ивана Фомича господина Елагина, которые чинены им при устье реки Охоты, около Курильских островов и в Петропавловской гавани, каким образом и в тех местах вода прибывает и убывает, ибо мне не случилось там делать наблюдения.
И хотя в них о примеченной мною перемене воды не объявлено, однако я изустно от помянутого господина капитана слышал, что и там бывает большая вода и маниха, почему должно думать, что надлежит быть там и перемене такой же.
А чтоб описание мое понятнее было, то должно сперва объявить, что морская вода, которою во время приливов губы при устьях рек наполняются, не всегда вся сбегает в моря, но по времени же старости луны смотря, и для того иногда губы оные во время отливов все обсыхают, и одна остается речная вода в берегах своих, а иногда бывают покрыты водою.
Вся вода морская во время отлива сбегает около полнолуния и новолуния, а когда прилив по отливе следует, то прибывает ее тогда близ восьми футов. Прилив продолжается около восьми часов, потом начинается отлив и продолжается около 6 часов, а морской воды убывает около трех футов.
После прилив начинается и продолжается часа с три, а воды прибывает меньше фута; наконец вода убывает, и вся вода морская сбегает в море досуха, а убыль оной часов с 7 продолжается.
Таким образом бывает прилив и отлив дни по три, от полнолуния и новолуния, а после большая вода будет меньше и высотою и временем прибывания и убывания, а маниха больше, также и прибылая морская вода, которая вся уходила в море, как выше показано, не вся в море сбегать имеет, и чем ближе время к четверти луны, тем меньше большой воды и маниха прибывает; а при убыли манихи больше остается в губах морской воды, наконец, около четверти луны большая в маниху и маниха в большую воду переменяются, которая перемена по 4 раза в месяц постоянно бывает.
Но сие читатель лучше усмотрит из приложенных примечаний, в которых означены часы[354] прилива и отлива, также число футов и дюймов прибылой и убылой воды и остатка морской воды в губах при речных устьях[355]. Перемену большой воды в маниху и манихи в большую полагаю я с того времени, когда одна вода в полденб, а другая в полночь или в 6 часов пред полуднем и пополудни прибывать и убывать начинают.
Еще должно объявить, каким образом чинены мною наблюдения. Столб, разделенный на парижские футы и дюймы, ставлен был при устье реки во время отлива полнолунного и новолунного так, чтоб нижняя черта, от которой начинается разделение, была в прямой линии с поверхностью реки, что учинить весьма не трудно было, прокопав малый канал от реки до столба, где его ставить надлежало.
Впрочем, должно признаться, что прибыли воды точно приметить нельзя, ибо вода прибывает валами; и для того за вышину прибыли надлежало брать влажность на столбе. Нельзя же по той причине доподлинно объявить и того, стоит ли вода после прибыли и убыли в одной мере хотя несколько времени.
Прилив и отлив морской воды - ненеприятное позорище. Когда прилив начинается, то вода малыми валами. как бы крадучись, в реку забирается, которые потом становятся больше и час от часу далее в реку пробираются до самой стрежи, между тем и в самую тихую погоду на устье рек делается страшный шум и валы ужасные с засыпью, от спора речной воды с морскою, до тех пор пока морская вода преодолеет, а тогда бывает совершенная тишина и такое стремление морской воды в реки, что превосходит и самую быстрину речную.
Такой же шум и валы всегда случаются и во время отлива.
Часть третья. О КАМЧАТСКИХ НАРОДАХ
Глава 1. О камчатских народах вообще
Камчатка сколь дикое место по своему состоянию, столь и дикими народами обитаема. Иные из них живут как лопари, переходя с места на место с оленьими табунами своими; другие - по рекам, в Восточное и Пенжинское море текущим, не переменяя жилищ своих и имея от ловли рыбной или морских зверей пропитание, а иные по островам, лежащим около Курильской лопатки, питаясь морскими ж зверями, рыбою и всякими извергаемыми из моря и растущими около берегов вещами, как например, репою морскою, капустою[356], раками и пр.
Первые живут в юртах из оленьих кож, а прочие в землянках. Все вообще житием гнусны, нравами грубы, язычники, не знающие Бога и не имеющие никаких письмен.
Природных тамошних жителей считается три народа: камчадалы, коряки и курилы. Камчадалы[357] живут в южной части Камчатского мыса, от устья реки Уки до Курильской лопатки и на первом Курильском острову, называемом Шоумшчу.
Коряки в северных местах и вкруг Пенжинского моря до реки Нукчана, а вкруг Восточного океана почти до Анадыря; а курилы на втором Курильском острове и на других, до японского владения. Итак, камчадалы с южной стороны имеют в соседстве курилов, а с северной - коряков. Коряки смежны с чукчами, юкагирями и ламутками, а курилы - с камчадалами и японцами.
Камчадалов по разности языка можно разделить на два народа: северный и южный. Северный народ, который имеет свои жилища по реке Камчатке, с вершины до устья, и по берегу Восточного океана, от устья Уки-реки на юг до устья Налачевой, за столповой по справедливости почесться может: ибо оный и поступками в сравнении с другими лучше, и нравами не столь суров, и в языке нигде почти никакой не имеет отмены.
Напротив того, у прочих в каждом остроге особливое наречие примечается. Южный народ по Восточному морю от Налачевой до Курильской лопатки, а по Пенжинскому от Лопатки на север до реки Хариузовой имеет свои жилища.
Коряки разделяются просто на два же народа - на оленных и сидячих. Оленные с табунами своими с места на место кочуют, а сидячие живут при реках, как камчадалы. В языке имеют такую разность, что оленные сидячих едва разуметь могут, а особливо тех, кои смежны с камчадалами и многие слова их в своем языке употребляют.
Таким же образом разделяют некоторые и курильцев на дальних и ближних. Под именем дальних разумеются курильцы, на дальних и на втором Курильском острове живущие, потому что они выезжие с других островов; а под именем ближних, жители первого Курильского острова и Курильской лопатки. Но сие разделение несправедливо.
Ибо хотя объявленные первого острова и Курильской лопатки жители в языке своем, в обрядах и в телесном виде несколько от камчадалов и разнствуют, однако доподлинно известно, что они происходят от камчадалов, которых я называю южными; а помянутая разность происходит от соседства, обхождения и взаимного супружества с прямыми курилами.
Камчадалы, как северные, так и южные, называют себя ительмен - "житель", а в женском роде - ительма, которое название происходит от глагола ителахса - "живу", как пишет господин Стеллер. Кима ителахса значит "я живу", а мен - "человек"; ма ителахсан - "где он живет?".
Корни сих слов, по его ж объявлению, остались в языке камчадалов, которые живут между реками Немтиком и Морошечной. Всемилостивейшую государыню называют они коач аерем, то есть "государь, сияющий как солнце", без различия пола: ибо солнце на их языке коач, а государь - аерем.
Россиян вообще именуют брыхтатын[358] - огненные люди, по причине огненного оружия, которого они не видя прежде и не имея о стрельбе из него понятия, думали, что огонь не из ружья выходит, но что россияне огненное имеют дыхание. Коряки на их языке - таулюган, курильцы - кушин и кужин.
Камчадалы между прочим имеют такое смешное обыкновение, что [они никакого чужестранного слова в свой язык не принимают,] всякую вещь своим языком назвать стараются, смотря на сходство ее имени [на другом языке], на действия и на другие обстоятельства; буде же понятие какой вещи им трудно и сходства имени скоро не сыщут, то и чужестранное имя принимают, но так его испортя, что почти не будет иметь с сущим именем и подобия.
Таким образом священник у них называется богбог, без сомнения, для того что часто Бога упоминает; доктор - дуктонас, студент - сокейнахч (студеный); хлеб - брыхтатын аугч (российская сарана); дьячок - ки аангыч (морской острохвост - утка, которая по их мнению также, как дьячок, поет); колокол - кук, железо - оачу, кузнец - оазакиса, матрос - учавешинитах (наверх лазящий); конопатчик - калупасан, чай - сокосох (чайка); подполковник, который, будучи при следствии, многих вешал, - итахзашах (вешатель).
Оленные коряки сами себя называют тумугуту, россиян - мельгытангы, как уже выше объявлено, камчадалов - хончала, а о курильцах не знают. Сидячие себя называют чаучу, россиян, - так же как оленные, мелагытангы, камчадалов - нымылага, а курильцев - куинала.
Курильцы себя называют уйвут-ееке, курильцев неясачных, кои на дальних островах живут, - яункур, россиян - сиисиань, камчадалов - аругарункур, а про коряков не ведают.
Что значат названия, о которых знаменовании не упомянуто, того по причине грубости народов и неискусства толмачей не можно было проведать.
Впрочем, довольно видеть можно всякому, что мы ни одного народа собственным его именем не называем, но по большей части таким, каким они назывались от соседей, которые прежде от России завоеваны были, придав имени их свое окончание и несколько испортя. Таким образом камчадалов называем мы по-корякски, ибо камчадал от корякского хончала происходит; курильцев по-камчатски, ибо курилец от куши имеет свое начало.
О происхождении корякского имени хотя не известно доподлинно, однако Стеллерово о том примечание, что слово "коряк" происходит от хора (оленя), весьма вероятно: ибо казаки по приходе к сему народу, может быть, часто слыша слово хора или и видя, что благополучие помянутых иноверцев состоит в оленных табунах, прозвали их коряками, то есть оленным народом.
Чукчи, живущий в Чукотском носу немирный народ, называется также испорченным именем чаучу, которое общее есть всем сидячим корякам. Одно неизвестно происхождение имени юкагирь, с которым народом оленные коряки пограничны в севере.
Корякское имя едель, то есть волк, которым они называют юкагиров по причине пропитания их звериною ловлею, которую уподобляют волчьему хищению, за начало юкагирского наименования почесть сомнительно, хотя между обоими именами и есть некоторое сходство; особливо же что не знаем мы, как юкагиры сами себя называют и как соседи их, которые живут к Якутску ближе.
Что касается до языка камчатских народов, то их по числу народов три считается: камчатский, корякский и курильский; впрочем, каждый язык по разности наречия на особливые языки разделяется. В камчатском языке три главные наречия, одно употребляется у северных, а другое у южных камчадалов[359].
Сии два наречия так между собою различны, что можно бы их почесть и за два разные языка; однако камчадалы друг друга без толмача разумеют, хотя слова их наречий не имеют почти никакого сходства, чему господин Стеллер не без причины удивляется. Третьим наречием можно почесть язык, которым говорят жители Пенжинского моря, от Воровской реки до Тигиля, и который состоит из обоих вышеописанных наречий и из некоторого числа корякских слов.
В корякском языке[360] два же наречия, одно оленных коряков, а другое сидячих. О корякском языке хотя и не известно доподлинно, сколько в нем наречий: ибо подданные российские говорят одним языком, а о других и сами не знают, однако сомневаться почти не можно, чтоб у них по разным островам не было в языке по крайней мере такой же отмены, какова у камчадалов южных и у сидячих коряков по разным острожкам примечается.
Камчатский язык выговаривается половиною в горле и половиною во рту. Произношение их языка тихо, трудно, с протяжением и удивительным тело-движением, а сие показывает людей боязливых, раболепных, коварных и хитрых, каковы они и в самом деле.
Коряки говорят из всего горла с великим криком и замешательством: слова в языке их долги, но слоги коротки, начинаются по большей части с двух гласных и на гласные же кончаются, как, например, уемкай (важенка, или неезжалый олень). Нравы сего народа согласны с языком их, как в описании его объявлено будет.
Курилы говорят тихо, плавно, свободно и приятно. Слова в языке их посредственны, гласных и согласных в них умеренно; но и самый народ всех диких народов добронравнее, осторожнее, правдивее, постояннее, обходительнее и честолюбивее.
Глава 2. О происхождении названия камчадал и камчатского народа по одним токмо догадкам [361]
Хотя и выше сего объявлено, что звание камчадал происходит от корякского имени хончала, однако причины не показано, с чего коряки камчадалов так называют, и для того должно сообщить здесь изъяснение.
Некоторые пишут, аки бы помянутый народ камчадалами от россиян прозван по реке Камчатке, которая до их еще прихода называлась Камчаткою, по имени славного воина Кончата, и аки бы россияне от тамошних язычников чрез знаки приметя, что великая оная река Коншатка у них именуется, всех тамошних жителей прозвали камчадалами.
Но сие есть искусный вымысел и предрассуждение: 1) для того что россиянам с камчадалами чрез знаки говорить не было нужды: ибо при них довольно было толмачей из сидячих коряков, которые камчатский язык совершенно знают; 2) что имя Кончат камчадалам неведомо; 3) а хотя бы того имени и был у них человек, то река не могла прозваться его именем: ибо камчадалы ни рек, ни озер, ни гор, ни островов именем людей не называют; но дают им имена по неким свойственным им качествам или по сходству с другими вещами; 4) что Камчатка-река не Коншаткою, но Уйкоалом, то есть большою рекою называется, как уже выше объявлено.
А с чего коряки камчадалов зовут хончала, о том хотя доподлинно объявить и нельзя, для того что коряки и сами причины тому не ведают, однако не без основания думать можно, что хончала есть испорченное слово из кооч-ай, что значит жителей по реке Еловке, которая течет в Камчатку и Кооч называется, как в первой части сего описания показано.
Камчадалы, кроме общего имени ительмен, различают себя большей частью прозванием рек или других урочищ, где они жилища свои имеют: так, например, кыкша-ай - житель при Большой реке, суачу-ай - житель при Аваче, кооч-ай - еловский житель и пр.: ибо ай, приложенное к званию реки или другого какого урочища, значит жителя того места, к которому прилагается, так как ительмень вообще камчатского жителя.
Которые Кончата славным воином тамошних мест называют, те в одном том ошиблись, что храбрость оную одному человеку приписали, которую надлежало приписать всем еловским жителям, из которых каждый коочь-ай, или кончат, называется.
Ибо сие самая правда, что еловские жители издревле почитались храбрыми и славны были перед прочими; чего ради и корякам, как по соседству, так и по той знати под именем своим кооч-ай, которым они и от других камчадалов называются, были ведомы.
О перемене кооч-ай на хончала и хончала на камчадала, из-за нарочитого сходства имен, немногие, чаю, сомневаться будут, особливо которым известно, коим образом и в самых европейских языках чужестранные слова портятся, а по тамошним местам тысячи оному примеров показать можно, как не токмо язычники, но и самые россияне чужие звания портят.
Так, например, из Ус-кыг, то есть Ус-речка, сделаны у них ушки, из Кру-кыг - крюки, из Ууту - утка, из Кали-кыг - халилики, из Кужи - курил, или курилец и пр.
Что ж касается до происхождения камчатского народа, до прежнего места жилищ их, до преодоления в сии места и до времени переселения, того хотя с такою исправностию, какова требуется по исторической достоверности, показать и невозможно, ибо дикий оный народ, у которого все доказательства древности состоят в словесных преданиях, и сам ничего о том не ведает, но наипаче утверждает, что они на сем месте сотворены и ни в какие другие места никогда не переселялись, а творцом своим и прародителем почитают Кутху, который прежде живал на небе, как о том ниже объявлено будет пространнее, однако по склонности, по внешнему виду, по обычаям, по имени, по языку, платью и по другим обстоятельствам думать можно, что камчадалы в древние годы[362] переселились туда из Монголии[363], которой древности Стеллер приводит следующее в доказательство:
1) что камчадалы не знают, откуда они происходят, потеряв о том все предания [по причине древности]; чего ради верить начали, что Кутху на том месте их создал, как выше показано;
2) что они до прихода российских людей ни о каких других народах нимало не знали, выключая соседей своих, коряков и чукчей, а о японцах и курильцах уведали они не весьма давно, или по причине бывшего торга с ними, или потому что иногда выкидывало на берега их японские бусы;
3) что сии народы весьма умножились, невзирая на то что ежегодно много их погибало от катящегося с гор снега, от бурь, от зверей, от потопления, от самоубийства и от войны между собою;
4) что они великое имеют знание в тамошних натуральных вещах, какую они имеют силу и к чему угодны, чего в краткое время опытами изведать не можно, тем наипаче что для такого исследования больше четырех месяцев в году не остается: ибо зима там долгая, а лето короткое, но и то время надлежит им употреблять на рыбную ловлю, как на главное пропитание;
5) что инструменты и всякая домовая посуда разнятся от посуды всех других народов и что по обстоятельству их жития и нужды так хитро сделаны, что не видав образца, и разумному трудно выдумать; такого же состояния их санная езда на собаках;
6) что нравы их грубы, и склонность не разнствует от бессловесных животных, ибо они пекутся о удовольствии токмо плоти, которое почитают за вящее благополучие, а о душе не имеют и понятия.
Что ж они произошли из Монголии, а не от других народов, то есть ни от татар, по эту сторону Амура живущих, ни от курильцев, ни от японцев, о том думать побуждают нижеописанные обстоятельства. От поколения татар не можно, кажется, им быть, для того что в противном случае при своем переселении, конечно, заняли бы они места по Лене, которыми ныне владеют якуты с тунгусами: ибо они и по довольству к содержанию удобнее камчатских, и никем не были обитаемы.
Буде же думать, что они в тех местах живали, но после выгнаны якутами по приходе их в те места, как тунгусы, которые ныне живут в средине между братскими и якутами, то якуты бы и об них, так как о тунгусах, имели хотя малое известие, чего однако же не примечено.
Что они не от рода курильского, оное доказывается нравами и совершенным несходством в телесном виде; а что не от японцев, то вероятною древностью их переселения в те места, которое, кажется, случилось, прежде нежели японцы от китайцев отпали и поселились на нынешнем месте. [Таким образом, кажется, не останется иного места происхождения сего народа, кроме Монголии, а переселение их, может быть, учинилось задолго до разделения монархии Чингисхана Великого и прежде происхождения тунгусов и монголов.]
Причина тому, что камчадалы об употреблении железа и о железной руде, также и о других металлах, не ведают, хотя монголы назад тому более двух тысяч лет и ружейный снаряд, и домовые инструменты из железа делать начали, так как татары из меди ножи и кинжалы.
Почему вероятно, что камчатские народы в начале самодержавного владения князей в восточных странах Азии удалились к морю, так как лопари, остяки и самоеды, убегая от нашествия других народов в Европе, и по берегу Пенжинского моря дошли до Камчатки.
Ежели же бы камчадалы не старе тунгусов были переселение, то бы тунгусы при случае своего бегства не преминули дойти до Камчатки как до места, безопаснейшего по отдалению. Что ж те места заняты были столь многочисленным народом, что тунгусы, невзирая на храбрость свою, не могли против них отважиться, то непосредственно следует, что они задолго до прихода тунгусов поселились и умножились.
Что касается до прежних жилищ камчатского народа, то они, кажется, жили за Амуром в Монголии и прежде с монголами были один народ, а оное доказывается следующими доводами. 1) Что в камчатском языке[364] много слов, которые имеют монгольское или китайское свойство по окончаниям на онг, инг, оанг, чин, ча, чинг, кси, ксунг; однако много бы того было, если бы кто многих и целых слов и согласных речений потребовал; ибо камчатский язык в одном народе и в одной земле диалектами разнится; но довольно для свойства языка и того, почему европеец, не учась языкам, знает из одного произношения, кто говорит по-немецки, кто по-французски, по-итальянски и пр.; наипаче разность слов сама доказательством, что переселение камчатского народа в самые древние времена было и что поныне осталась одна тень сходства между языками, а не самое сходство, так как в еврейском и татарском.
В утверждение сего может служить, что камчатский язык с монгольским не токмо в словах имеет сходство, но в склонении и произвождении: ибо в монгольском языке сие особливое, что много первообразных. 2) Что камчадалы, так как и монголы ростом низки, телом смуглы, не мохнаты, черноволосы, малобороды, лицом калмыковаты, с покляпыми носами, косолапы.
Глаза у них впалы, брови малы и редки, брюха отвислы, ноги и руки малы и тонки, походка тихая. Сверх того, робость, хвастовство, раболепность к строгим, упрямство и презрение к ласковым обоим народам свойственны.
[Но хотя рассуждение г-на Стеллера благоразумно, однако при том нахожу я некоторые причины к сомнению: 1) что вышеобъявленных окончаний в камчатском языке отнюдь не находится, как читатель может сам видеть из приобщенного при конце части сей собрания слов различных наречий; 2) как могли препятствовать камчадалы прихождению тунгусов ближе к Камчатке, когда между ними и тунгусами и в то время коряки жили; разве он под именем камчадалов и коряков включает.
Но если сие принять и положить, что коряки и камчадалы один народ и в одно время или несколько лет спустя одни после других переселились, то удивительно, отчего у коряков и камчадалов такая разность в языке, когда они всегда в соседстве жили и имели обхождение?
Между славянскими и другими языками, которые происходят от одного начала, везде есть остатки коренных слов как сущее доказательство их происхождения, хотя разделение народов за многие веки случилось и хотя народы одного языка не имеют между собою никакого почти сообщения, а в языке корякского народа (оленных разуметь должно) трудно сыскать слово, которое бы походило на камчатское, не упоминая о разности окончаний, которые тому не могут препятствовать.
Но может ли сие служить к подтверждению авторова[365] мнения, что сидячие коряки говорят смешанным языком из камчатского и корякского, о том искуснейшим рассуждать оставляется.
А мне по причине помянутой разности языка сомнительно и происхождение камчатских народов из Монголии: ибо кроме того, что нет вышеупомянутых окончаний, которые от г-на автора приводятся в доказательство, не можно сыскать ни слова, которое бы хотя несколько походило на маньчжурское, как то от искусных в маньчжурском языке подтверждается.
Рассеяние чуди по разным странам и разделение на разные народы, которые ныне под именем лопарей, остяков, вогуличей и пр. известны, хотя также в древние времена случилось, однако, по объявлению знающих, у всех народов в коренных словах примечается некое сходство с чудским языком; для чего ж бы не быть тому же у коряков и камчадалов с маньчжурами, особливо (что с коряками в соседстве живут тунгусы маньчжурской породы, которые, по объявлению автора, не недавно ж в те места переселились?
Внешний вид и страсти - не великое, по моему мнению, доказательство; особливо что почти все азиатские народы лицом широки, волосом черны, голотелы, робки, коварны и хитры, хотя по разности климата и разнствуют.
Сие самое принуждает меня оставлять в сомнении авторово решение вопроса, откуда Америка получила жителей: ибо, по его мнению, нет нужды ссылаться ныне на людей прежде Адама или на селения, которые в древние времена заведены африканским флотом, для того что Камчатка под 56° широты отстоит не более 50 миль от Америки и на оном расстоянии многие острова в проливе находятся.
Что касается до американцев, которых автор почитает за корякский народ, доказывая сходство обоих народов в росте, в лице, в волосах, в произношении из горла, в платье, в лодках, в приготовлении сладкой травы и тоншича, в рубашках из кишок китовых, в шляпах, в украшении лица рыбьими костями, в обыкновении дарить иностранных орлиными и сокольими крыльями, в том я ни спорить не могу, ни согласиться, для того что мне неизвестны объявленные автором обстоятельства.
Но его решение вопроса, откуда жители в Америке, кажется мне не довольным к совершенному доказательству их происхождения. Ибо хотя положить, что американцы корякской природы, хотя, по близости расстояния между Чукотским носом и Америкою могли переезжать из Америки в Азию и из Азии в Америку, однако из того столь же мало следует, что американцы из Азии, так и то, что коряки из Америки.
Но, по моему мнению, последнее с большим еще основанием утверждать можно, ибо кажется странным, чтоб бесчисленное множество американцев произошло от коряков, которых всех купно с камчадалами и чукчами не будет и тридцати тысяч. Разве так думать, что большая часть переселилась в Америку, а на Камчатке остались немногие люди. Но сие искусным в языках и испытателям в языках и испытателям древности оставляется на рассуждение.
Может быть и то не без основания заключается, что в Америке жители из Африки, и ежели то правда также и объявленное сходство американцев с коряками, то коряков можно почесть за народ американский, которые по какой-нибудь причине принуждены были оставить отечество и поселиться в сей стране, однако в обоих случаях не можно сказать, чтоб американцы произошли от корякского народа, но паче что коряки некая часть американцев.][366]
Глава 3. О прежнем состоянии камчатского народа
До покорения российскому владению дикий оный народ жил в совершенной вольности; не имел никаких над собою начальников[367], не подвержен был никаким законам и дани никому не плачивал. Старые и удалые люди имели в каждом острожке преимущество, которое, однако же, только в том состояло, что их советы предпочитались; впрочем, было между ними равенство, никто никем повелевать не мог и никто сам собою не смел другого наказывать.
По внешнему виду сей народ и сходен с другими сибирскими народами, и некоторую имеет отмену, почему оный легко распознать можно, как уже выше показано.
Сходство состоит особливо в том, что они телом смуглы и черноволосы, что глаза у них малы и лица плоски; а несходство, что лица у камчадалов не столь продолговаты и скуласты, как у других народов, что щеки у них одутловаты, губы толсты и рот превеликий, роста все по большей части среднего, плечисты и присадисты, особливо кои живут при море и морскими зверями питаются. Великанов по всей Камчатке не примечено.
В житье гнусны, никакой чистоты не наблюдают, лица и рук не умывают, ногтей не обрезают, едят из одной посуды с собаками и никогда ее не моют, все вообще пахнут рыбою, как гагары, волосов на голове не чешут, но расплетают на две косы, как мужчины, так и женщины.
У которых баб долгие косы, те для красы расплетают их на многие мелкие косы, а потом в две большие соединяют и, закинув на спину, связывают на конце веревочкой. Когда волосы из кос выбиваются, то пришивают их нитками, чтоб были гладки, и потому они столь вшивы, что рукою, как гребнем, подняв косы, их чешут и, сметая в кучу, пожирают, как выше показано.
А у которых волосы малы, те парики объявленным образом сделанные носят, которые весом бывают до десяти фунтов и голову сенною копною представляют; впрочем, женский пол красивее и, кажется, умнее, чего ради из баб и из коекчучей их больше шаманов, нежели из мужеского пола[368].
Платье носят из звериных кож; питаются кореньем, рыбою и морскими зверями. Живут зимою в земляных юртах, а летом в балаганах; в зимнее время ездят на собаках, а летом, где судовой ход, батами, а где нет, пешие ходят. Тяжести мужчины на плечах, а женщины лбом носят.
О боге, пороках и добродетелях имеют развращенное понятие. За вящее благополучие почитают объедение, праздность и плотское совокупление; похоть возбуждают пением, пляскою и рассказыванием любовных басен по своему обыкновению. Главный у них грех - скука и неспокойство, которого убегают всеми мерами, не щадя иногда и своей жизни.
Ибо, по их мнению, лучше умереть, нежели не жить, как им угодно. Чего ради прежде сего самоубийство было у них последний способ удовольствия, которое до самого их покорения продолжалось, а по покорении так было умножилось, что из Москвы нарочные были указы, чтоб россиянам не допускать камчадалов до самовольной смерти[369].
Впрочем, живут они беззаботно, трудятся по своей воле, думают о нужном и настоящем, будущее совсем оставя.
Богатства, славы и чести не ведают, чего ради нет между ними сребролюбия, любочестия и гордости, но токмо роскошь и похоть со своими плодами, а притом ярость, ненависть и мщение, чего ради и войны, как между собою, так и с соседними народами, имели они не для распространения земли, ни для приобретения власти, но по причине какой-нибудь обиды или для похищения съестных припасов, а наибольше для девок, которых они могли в жены брать с меньшим трудом, нежели как добровольно, ибо им жены весьма доставались дорого, как о том в своем месте объявлено будет.
По той же причине и торги у них не для богатства были, но для получения нужного к содержанию. Корякам давали они соболей, лисиц, рослые белые собачьи кожи, сушеный мухомор и другие мелочи, а от них получали шитое оленье платье и кожи.
Между собою менялись тем, в чем один против другого имел изобилие и недостаток, в том числе почитались собаки, лодки, чаши, корыта, сети, крапива мятая и съестные припасы; а мена оная отправлялась под видом сведения дружбы, ибо когда кому что у другого нравилось или в чем случалась нужда, то должен он был к другому приехать в гости и сказать о том без зазора, что он в гости к нему приехал, хотя бы прежде и не имел с ним обхождения.
Тогда хозяину надлежало потчивать его по обычаю, обрать все, что понравится, и отпустить домой почти нагого, а потом самому к нему приехать и быть приняту равным образом, при которых случаях оба получали то, в чем имели нужду, но о сем в особливой главе писано будет пространнее.
Поступки их безмерно грубы. Учтивства в словах и поздравления нет в обычае. Шапок не скидают и не кланяются друг другу. Любопытны, и всякой вещи начало и происхождение объявить стараются, которое, однако же, не превосходит меры их понятия.
Все почти места в свете - небо, воздух, воды, землю, горы и леса - населили они различными духами, которых опасаются и больше бога почитают. Жертвы дают при всяком случае, а иных и болваны при себе носят или имеют в своих жилищах. А бога, напротив того, не токмо не боятся, но и злословят при трудных или несчастливых случаях.
Лет от рождения себе не знают. Счет хотя у них и до ста есть, однако так им труден, что без пальцев трех перечесть не могут. Всего смешнее, когда им надобно считать больше десяти, тогда они, пересчитав пальцы у рук и сжавши обе руки вместе, что значит десять, остальное досчитают ножными перстами. Буде же число превзойдет двадцать, то, пересчитав пальцы у рук и у ног, в некоторое приходят изумление, и говорят: "Мача?" то есть "где взять".
В году считают десять месяцев, из которых иные доле, а иные короче. Год разделяется на четыре части, и лето называют они адамаль, зиму коелелю, осень кытхеиль, весну угаль, а когда которое время начинается или кончается, о том сказано мне, что они того не ведают; но господин Стеллер о разделении времени следующее пишет: камчадалы довольно знают, что свет сотворен не от века, но что оный восприял начало со временем.
Время у жителей Пенжинского моря иткуох или азкедь, а у жителей реки Камчатки еткуль или ельчич, без всякого в произведении основания, именуется.
От незнания движений главных планет разделяют они время удивительно и, действия движения на земле принимая в основание, определяют оное. Вообще солнечный год разделяют надвое, считая по шести месяцев в каждой половине. Таким образом зима составляет у них год, а лето - другой.
Величина каждого года определяется течением луны, и время от одного новомесячия до другого за число дней в месяце принимается. Летний год начинается у них с мая месяца, а зимний с ноября. Южные камчадалы май называют тава-коач, то есть травничков месяц, ибо тава на их языке травник, а коач - луна и солнце. Причина названия месяца, что тогда травники прилетают и везде появляются.
Июнь - куа-коач - кукушкин месяц, что кукушка тогда кукует; июль - етемста-коач - летний месяц; август - кихзуя-коач - от промысла рыбы при лунном сиянии; сентябрь - коазухта-коач - блеклый и листопадный месяц оттого, что в то время лист на деревьях блекнет и опадает, октябрь - пикис-коач - пигаличий месяц[370], для того что малая сия птица, которой во все лето на одетых листьем деревах не можно видеть, тогда оказывается. Сии шесть месяцев составляют лето и первый год.
В зимнем году первым числится ноябрь, по их названию каза-коач от делания крапивы, ибо крапива у них казаан называется, которую они тогда рвут, мочат, дерут и сушат. Декабрь - ноккооснобиль - "несколько озяб", показывая, что тогда обыкновенно стужа начинается.
Генварь - зиза-коач - "не трогай меня", оттого что почитается тогда за великий грех припадкою из рек пить воду, но надлежит в то время иметь при себе ковш или бараний рог, который вместо ковша употребляется. Причина тому, что они, пьючи припадкою, отмораживают губы.
Февраль - кича-коач - от лестниц, по которым они на балаганы лазят и по которым тогда усматривают, что дерево от стужи бывает крепко; март - агду-коач - от отверстия юрты, для того что в то время проталины около оного обыкновенно случаются; апрель - масгал-коач - трясогузкин месяц, для того что трясогузки тогда прилетают и показывают своим прибытием, что зима и год окончились.
В сем известии господина Стеллера две вещи не недостойны примечания: 1) что попались ему, как видно, умные люди, с которыми он разговаривал; 2) что не у всех камчадалов одно число и имена месяцам.
Дней они не различают особливым званием, не разделяют их на недели или другие периоды и числа дней в году и месяце не знают.
Время определяют по знатным некоторым приключениям, как, например, по приходу россиян, по Великому камчатскому бунту, по Первой Камчатской экспедиции. Письма никакого не знают, ни иероглифических фигур для памяти не употребляют, но одних повестей и преданий держатся, которые час от часу в такой недостаток приходят, что от сущих действий как бы одна тень остается.
Причины солнечных и лунных затмений не знают. Однако в случае их выносят на юрту огонь и приказывают светилам, чтоб они светили по-прежнему. Затмения солнца и луны называют они кулечгужич.
Из звезд знают имена токмо трем созвездиям: Большому медведю, Плеядам и трем звездам в Орионе. Медведя называют Кранхль, Плеяды - Дежич, или Ижич, а Орион - Укальтежид.
Гром и молнию иные врагам, а иные людям, живущим в горелой сопке, приписывают, как о том ниже объявлено будет.
Ветрам имена у них есть только знатнейшим, однако не одинаковые. Живущие по реке Камчатке восточный ветер называют шангыш - "снизу веющий", западный - быкымыг, северный - бетежем, северо-восточный - коаспюль - "жировой", потому что оным ветром к берегам лед нажимает, в котором случае бьют они много морских зверей и едят жирно. Северо-западный - тагь - "верховой", южный - челюкымг.
А живущие от реки Камчатки на север восточный ветр называют кунеушхт - "с моря дышащий", западный - еемшхт - "с земли веющий", северный - тынгылшхт - "студеный", южный - челюгынк, юго-западный - гынгы еемшхт - "женская погода", для того что во время оного ветра небо, по их мнению, как женщина, плачет.
Суд и расправа у них общие. Удовольствие обидимому - равное воздаяние. Кто кого убил, сам от сродников убиенного был убиваем. Ворам, кои часто приличались, обжигали руки, обвив их берестою; но тех, кои в первый раз бывали пойманы, покраденные били без всякого от вора сопротивления, после чего принуждены были такие люди жить наедине, без всякой помощи и без всякого с другими обхождения, как сущие плуты и политическою смертью казненные.
Неведомых воров наказывали они жжением становых жил каменного барана при собрании и при шаманстве, ибо, по их мнению, сводит после того злодея вместо, как жилы от огня сжимаются.
Об имении и юртах никогда они не ссорятся, ибо для всякого земли, воды и произрастающих с животными довольно; о границах и пределах не бывает споров, ибо всяк с излишеством имеет пропитание от той реки и лугов, где его рождение.
Жен имеют по одной, по две и по три, сверх того, некоторые содержат и так называемых коекчучей, которые в женском платье ходят, всю женскую работу отправляют и с мужчинами не имеют никакого обхождения, будто бы гнушались делами их или зазирались вступать не в свое дело.
Меры верстам не знают. Расстояние считают по ночам, сколько, будучи в дороге, ночевать должны...
Великое искусство имеют пересмехать всякого и точно представлять, кого захотят, по походке, по голосу, по речи и по всем приемам; таким же образом представляют они и зверей, и птиц, и сие у них в числе не последних забав почитается.
Токмо ныне во всем последовала великая перемена. Старые, которые крепко держатся своих обычаев, переводятся, а молодые почти все восприняли христианскую веру[371] и стараются во всем российским людям последовать, насмехаясь житию предков своих, обрядам их, грубости и суеверию.
Во всяком остроге определен начальник, который тойон называется и которому по высочайшему Ее Императорского Величества указу поручены суд и расправа над подчиненными, кроме криминальных дел.
Во многих местах, не токмо у тойонов, но и у простых людей, построены избы и горницы по российскому обыкновению[372], а инде и часовни для молитвы. Заведены там и школы, в которые сами камчадалы охотно отдают детей своих. Таким образом, в краткое время много варварства, без сомнения, искоренится[373].
Глава 4. О камчатских острожках
Под именем острожка разумеется на Камчатке всякое камчатское жилище, состоящее из одной или нескольких земляных юрт и из балаганов[374]. По-камчатски такие жилища называются атынум, а казаки прозвали их острожками, без сомнения, оттого, что по приходе их на Камчатку укреплены были оные земляным валом или палисадником, как у сидячих коряков в севере и поныне укрепляются. [В каждом острожке живет по большей части одна фамилия, которая посредством супружества неописанно размножается, как г-н Стеллер объявляет. Ибо камчадалы прежде сего, выдав дочерей своих, редко отпускали их в чужие острожки, напротив того, зятья их должны были к ним переселяться, оставя природное свое место и сродников. Таким образом, в котором острожке много было девок, тот скоро мог учиниться многолюдным. и казаки при случае первого похода на Камчатке человек по триста в одном острожке находили. Тогда фамилия приходила в такое умножение, что, живучи вместе, не могла получать довольного пропитания, то разделялась на части и поселялась на той же реке, а на другую не отходила.]
Юрты[375] делают они следующим образом: выкапывают землю аршина на два в глубину, а в длину и в ширину смотря по числу жителей. В яме, почти на самой средине, ставят четыре столба толстые, один от другого по сажени и далее. На столбы кладут толстые перекладины, а на них потолок накатывают, оставив почти на средине четвероугольное отверстие, которое и вместо окна, и вместо дверей, и вместо трубы служит.
К помянутым перекладинам прислоняют с земли бревна же, которых нижние концы на поверхности земли утверждаются, и, обрешетив их жердями, покрывают травою и осыпают землею, так что юрта снаружи имеет вид небольшого круглого холмика, но внутри они четвероугольные, однако почти всегда две стены бывают дольше, а две короче.
У одной продолговатой стены между стоячими столбами бывает обыкновенно очаг, а от него вывод, которого внешнее отверстие гораздо ниже помянутого. Делается ж сей вывод для того, чтоб входящим в оный воздухом выгоняло дым вон из юрты чрез верхнее отверстие.
Внутри юрты подле стен делают они полки, на которых спят семья подле семьи рядом. Токмо не бывает полок против очага: ибо там обыкновенно стоит домовая посуда их, чаши и корыта деревянные, в которых и себе, и собакам есть варят. А в которых юртах полок нет, там вкруг мест, где спят, положены бревна, а самые места устланы рогожами.
Украшения в юртах никакого нет, кроме того что у некоторых стены обвешены бывают плетеными из травы рогожами, а по их званию - чирелами.
У северных камчадалов бывает в юртах по два идола, из которых один называется хантай, а другой ажутак. Хантай делается наподобие сирены, то есть с головы по грудь человеком, а оттуда рыбою, и ставится обыкновенно подле огнища; а для чего и во образ кого, другой причины не мог выведать, кроме того что есть дух сего имени.
Идол сего хантая ежегодно делается новый, во время грехов очищения, и ставится со старым вместе, по числу которых можно узнать, сколько которой юрте лет от построения. Ажутак есть столбик с обделанною верхушкою, наподобие головы человеческой, ставится над домашнею посудою и почитается за караульщика, отгоняющего от юрты лесных духов, за что и кормят его камчадалы во всякий день: мажут ему голову и рожу вареною сараною или рыбою.
Сего идола и южные камчадалы имеют и называют ажулунач, но вместо хантаев есть у них по грядкам колье с обтесанными головками, именуемое урилыдач.
Входят в юрты по лестницам-стремянкам, под которыми обыкновенно очаг бывает, и для того во время топления юрты непривычному трудно входить и выходить из юрты: ибо и лестница так горяча бывает, что ухватиться нельзя, и, проходя сквозь дым, должно переводить дух, чтоб не задохнуться.
Но камчадалам то не препятствует, ибо они по своим лестницам, на ступенях которых токмо носками становиться можно, как белки наверх взбегают, и бабы с малыми ребятами за плечами сквозь дым ходить не опасаются, несмотря на то что они и коекчучи имеют позволение входить и выходить чрез другое отверстие, которое просто жупаном называется.
Впрочем, если мужчина пойдет жупаном, тотчас причину подаст над собою смеяться: ибо сие у них столь странное дело, что казаков, которые при первом случае, не обыкнув ходить сквозь дым, выходили жупаном, почитали они всех коекчучами.
Головни из юрт выметывают в верхнее отверстие, ущемив в две нарочно для того сделанные палки, которые называют андронами, и тот за великого щеголя и удальца почитается, который большие головни из глубокой юрты выбрасывает метко.
В сих юртах живут камчадалы с осени до весны, а потом выходят в балаганы. Южные камчадалы юрту называют тгомкегсчич, а северные - кузуч, или тимусчич; верхнее отверстие - оноч, нижнее - линем, закрышку его - шопонач, отчего весь выход казаки называют жупаном; стоячие столбы в юрте - кокод, а толстые бревна, которые с земли прислоняются к перекладинам, - кошпед.
При каждой юрте бывают по малой мере столько балаганов, сколько семей в острожке: ибо оные и вместо кладовых амбаров, и вместо летних покоев служат, а делаются следующим образом.
Сперва ставят девять столбов вышиною сажени по две и больше, в три ряда в равном расстоянии. Столбы связывают перекладинами, на перекладинах мостят пол кольем и устилают травою; поверх пола делают из колья ж высокий островерхий шатер, который, обрешетив прутьями или тонкими кольями ж, покрывают травою.
Траву прижимают кольем, а для крепости, чтоб не сносило ветром, концы верхнего колья с концами нижнего связывают ремнями и веревками. Двери у них делаются с двух сторон, одни против других прямо. Ходят на балаганы по таким же лестницам, как в зимние юрты.
Такие балаганы бывают у них не токмо при зимних юртах, но и на летовьях, где корм промышляют, и сие строение по обстоятельству тамошних мест весьма способно и нужно: ибо при тамошних мокрых погодах во время рыбной ловли принуждены они бывают досушивать рыбу под балаганами.
Но есть и другая тамошним жителям выгода от балаганов: ибо когда они с летних промыслов в дома возвращаются, то сушеную рыбу обыкновенно оставляют до зимы в балаганах по большей части без караула, токмо отставив прочь лестницу.
И таким образом корм их хранится в целости от зверей, которые на балаганы попасть не легко могут; а ежели бы оное строение не столь высоко было, то звери бы ничего им не оставили, ибо есть примеры, что медведи влазят иногда и в балаганы, несмотря на все трудности, особливо же в осеннее время, когда в реках рыба и по полям ягоды перемежаются.
На летних промыслах при балаганах делают травяные шалаши, которые по-камчатски бажабаж, а по-русски барабанами называются. В них они по большей части есть варят и рыбу чистят в ненастливую погоду, а казаки соль варят из морской воды.
Многолюдные острожки обставлены бывают вкруг балаганами и издали показывают преизрядный вид. Всякий такой острожек кажется городом по причине балаганов, которые и сами мы не видав, почитали башнями.
Камчадалы строят свои острожки обыкновенно по островам, в густых тальниках, или на таких местах, которые от натуры крепки и безопасное имеют положение, расстоянием от моря не меньше 20 верст, а иногда и гораздо далее; а на устьях рек бывают у них летовья.
Однако сие касается до одних южных камчадалов, кои живут по Пенжинскому морю, а по Восточному морю есть острожки и подле самого моря.
Всякий острожек ту реку, при которой живет, почитает за владение своего рода и с той реки на другую никогда не переселяется.
Если по какой-нибудь причине одна или несколько семей пожелают жить особливыми юртами, то делают оные выше или ниже острожка по той же реке или по посторонней, которая течет в реку их.
Чего ради думать можно, что на всякой реке живут сродники, которые происходят от одного прародителя. Сами камчадалы, по объявлению Стеллера, говорят, что Кутх, которого иногда богом, а иногда прародителем называют, на каждой из камчатских рек жил по два года и, детей родив, оставлял их на природном их месте, от которых каждая река имеет ныне своих жителей.
Таким образом Кутх их дошел до Озерной реки, которая течет из Курильского озера и, аки бы совершив течение и труды свои, приставил к горе баты свои и отбыл с Камчатки.
На промыслы звериные ходят камчадалы по своим же рекам, что, может быть, преж сего наблюдалось строго, но ныне желающие промышлять морских зверей ходят верст по двести от своих жилищ на Авачу и на Курильскую лопатку.
Глава 5. О домовой посуде и о других нужных в житии потребностях
Вся камчатская посуда и все экономические их принадлежности состоят в чашах[376], корытах, берестяных кужнях[377], а по-тамошнему чуманах, да в санках и лодках; в чашах и корытах варили они есть и себе, и собакам, кужни употребляли вместо стаканов, санки - к езде зимою, а лодки - летом. Чего ради и писать бы о том более нечего, если бы сей народ, так как другие, имел тогда или знал употреблять металлы.[378]
Но как они без железных инструментов могли все делать, строить, рубить, долбить, резать, шить, огонь доставать, как могли в деревянной посуде есть варить и что им служило вместо металлов, о том, как о деле не всякому знаемом, упомянуть здесь не непристойно, тем наипаче что сии средства не разумный или ученый народ вымыслил, но дикий, грубый и трех перечесть не умеющий. Столь сильна нужда умудрять к изобретению потребного в жизни!
Прежние камчатские металлы, почти до прибытия россиян, были кость и каменье. Из них они делали топоры, ножи, копья, стрелы, ланцеты и иглы. Топоры у них делались из оленьей и китовой кости, также и из яшмы, наподобие клина, и привязывались ремнями к кривым топорищам плашмя, каковы у нас бывают теслы.
Ими они долбили лодки свои, чаши, корыта и пр., однако с таким трудом и с таким продолжением времени, что лодку три года надлежало им делать, а чашу большу́ю - не меньше года.
Чего ради большие лодки, большие чаши или корыта, которые по-тамошнему хомягами называются, в такой чести и удивлении бывали, как нечто сделанное из дорогого металла, превысокою работою, и всякий острожек мог тем хвалиться пред другими, как бы некоторою редкостью, особливо когда кто наварив в одной посуде пищи, не одного гостя мог удовольствовать, ибо в таких случаях один камчадал против двадцати человек съедает, как о том ниже объявлено будет.
А варили они в такой посуде рыбу и мясо каленым каменьем.
Ножи они делали из горного зеленоватого или дымчатого хрусталя, остроконечные, наподобие ланцов, и насаживали их на черенье деревянное. Из того ж хрусталя бывали у них стрелы, копья и ланцеты, которыми кровь и поныне пускают. Швейные иглы делали они из собольих костей и шили ими не токмо платье и обувь, но и подзоры[379] весьма искусно.
Огнива их были дощечки деревянные из сухого дерева, на которых по краям наверчены дырочки, да кругленькие из сухого ж дерева палочки, которые вертя в ямочках огонь доставали. Вместо трута употребляли они мятую траву тоншич, в которой раздували загоревшуюся от вертения сажу.
Все сии принадлежности, обернув берестою, каждый камчадал носил с собою, и ныне носят, предпочитая их нашим огнивам, для того что они не могут из них так скоро огня вырубать, как достают своими огнивами. Но другие железные инструменты, топоры, ножи, иглы и пр., и от них так высоко почитаются, что с начала их покорения и тот себя почитал за богатого и счастливого, у кого был какой-нибудь железный обломок.
Не пропадет у них и ныне даром ни иверешок[380] из перегорелых котлов железных; могут они делать из них клепики, стрелы или что-нибудь полезное; причем то удивительно, что они не калят железа, но холодное, положа на камень, куют камнем же вместо молота.
Таким образом поступают с железом не токмо камчадалы, но и коряки и другие дикие народы, особливо же чукчи, которые, покупая у наших железные котлы дорогою ценою, перековывают в копья и стрелы; ибо им, как немирному народу, никаких железных инструментов продавать не велено, но о посуде никто прежде не думал, чтоб они покупали на сей конец.
То ж делают они и с оружием огненным, которое отбивать им у наших случается, ибо они стрелять из него не умеют, по крайней мере, скоро его портят, не зная, как замки разбирать и чистить и как винтовки смазывать.
Иглы, у которых уши отломятся, умеют они весьма искусно починять, каковы б они малы ни были. Расклепывают кончик, где уши были, камнем, и другою иглою просверливают новые, и так делают, пока уже одно почти острие только останется.
Железную и медную посуду еще во время моей бытности токмо те употребляли, которые знали, что честь и чистота, и старались российскому житию последовать; в том числе были знатнейшие новокрещенные тойоны, которые живут близ российских острогов и часто имеют с нашими обхождение, а прочие деревянной своей посуды и поныне не оставляют.
Сказывают, будто железные инструменты знали камчадалы еще до покорения Российской державе и получали их от японцев, которые приезжали к Курильским островам, а однажды и на Большую реку морем; и будто камчадалы японцев шишаман называют для того, что чрез них узнали железные иглы, ибо игла по-камчатски шиш называется.
Что касается до Курильских островов, то сомнения нет, что прежде сего приезжали туда японцы на бусах[381] и торговали: ибо я и сам достал с Курильских островов японскую саблю, лаковый поднос и серебряные серьги, которые не откуда получены, как только на Японии; а бывала ли когда японская буса на Большой реке, о том доподлинно утверждать нельзя, для того что, кажется, трудно поверить, чтоб такие мореходы, каковы японцы, отважились идти для купечества в незнаемые страны и проведывать пристанищ с трудом и опасностью; разве, может быть, приносило когда такое их судно погодою, как то нередко случается.
Из всей работы сих диких народов, которую они каменными ножами и топорами весьма чисто делают, ничто мне так не было удивительно, как цепь из моржовой кости, которая привезена на боте "Гаврииле" с Чукотского носа. Оная состояла из колец, гладкостию подобных точеным, и из одного зуба была сделана; верхние кольца были у ней больше, нижние меньше, а длиною была она немного меньше полуаршина.
Я могу смело сказать, что по чистоте работы и по искусству никто б не почел оную за труды дикого чукчи и за деланную каменным инструментом, но за точеную подлинно.
По недостатку в инструментах чукотский оный художник, конечно, не скучлив был к работе и имел довольно свободного времени, которое мог употребить на сию безделицу: ибо, смотря по другим вещам, сколь продолжительно они делались от камчадалов, сомневаться не можно, что он употребил на сию работу не меньше года времени.
А к чему сия цепь была употребляема, о том не известно, ибо казаки нашли оную в пустой чукотской юрте.
Корякские куяки[382], которые они из мелких продолговатых косточек сшивают ремнями, и их так называемые костяные троерогие чекуши, которые насаживают они на долгие ратовища и в военное время употребляют, также не недостойны примечания: ибо кость так гладко обделана, что лоснится.
Что касается до санок их, каким образом их делают, о том писано будет в главе о собачьей езде; а здесь сообщим мы известие о лодках, где какие в тех местах употребляются и из какого дерева обыкновенно бывают.
Камчатские лодки, или по-тамошнему баты, делаются двояким образом и по разности образцов разными именами называются, одни кояхтахтым, а другие - тахту. Кояхтахтым от наших рыбачьих лодок никакой не имеют отмены, ибо и нос у них выше кормы, и бока разложисты, а у лодок тахту нос и корма с боками равны или и ниже, бока же разведены, но внутрь вогнуты, чего ради к езде весьма неспособны, а особливо в погоду, ибо вода в них тотчас заливается.
Кояхтахтым употребляются по одной реке Камчатке, от вершины до самого устья, а в других местах, как по Восточному, так и по Пенжинскому морю - тахту.
Когда к лодкам тахту пришиваются набои, что обыкновенно делается у жителей Бобрового моря, тогда они байдарами называются[383], и жители в них гоняются по морю за морскими зверями.
Донья у таких байдар колют они нарочно и, зашив китовыми усами, конопатят мохом или мягкой крапивой, ибо примечено ими, что нерасколотые байдары на морских валах колются и бывают промышленникам причиною погибели. Островные курильцы и на Лопатке живущие байдары строят с килем, доски пришивают усами ж, а конопатят мохом.
По всей Камчатской земле не делают лодок ни из какого дерева, кроме тополя, выключая курильцев, которые того не наблюдают: ибо они строят байдары свои из леса, выбрасывающегося из моря, который приносит из Японии, Америки и с берегов китайских, а у них не растет леса, к строению удобного.
Северные камчатские народы, сидячие коряки и чукчи делают свои байдары из кож лахтачных, как уже выше объявлено, а причина тому, может быть, недостаток же в удобном лесе или что не имевшим железа кожаные делать способнее было.
В батах и рыбу ловят, и кладь возят по два человека, из которых один на носу, а другой на корме сидит. Вверх по рекам взводят баты на шестах с превеликою трудностью, ибо на быстрых местах стоят иногда с полчетверти, все вытянувшись на шесты, которыми опираются, пока лодка на пол-аршина подастся.
Однако, несмотря на все трудности, удалые камчадалы взводят таким образом баты и с грузом верст по двадцати вверх, а налегке переходят верст по тридцати и до сорока. Чрез реки перегребают обыкновенно стоя, как волховские рыбаки в челноках своих. Клади на больших батах можно возить пудов по тридцати и по сорока.
Когда кладь легка, но озойна[384], какова, например, сухая рыба, то перевозят оную на паромах, сплотив два бата вместе и намостив мост, однако вверх по быстрым рекам паромы проводить и трудно, и продолжительно, чего ради употребляются они токмо по реке Камчатке, которая по глубине своей и умеренной быстрине к тому способна; а по другим рекам только вниз на паромах ездят, а вверх редко, и то по нужде, когда по окончании рыбных промыслов у моря надобно переезжать в острог со всем домашним прибором и с малолетними или когда кладь такова, что в бат уместить нельзя, как, например, бочки и кадки с рыбою, которой насаливают у моря.
Глава 6. О мужской и женской работе
В камчатском житье, как в крестьянстве, в разные времена и работа бывает различная. Летнее время мужчины трудятся в ловле рыбы, в сушении ее, в перевозке от моря на свои жилища, в припасе собакам корма, костей и кислой рыбы; а женщины, между тем, чистят изловленную рыбу, пластают, а иногда и в ловле мужьям способствуют.
Излишнее время употребляют они на собирание разных трав, кореньев и ягод, не токмо на пищу, но и в лекарства: делают сладкую траву, которую прежде токмо на пищу, а ныне и для сидения вина употребляют, готовят кипрей[385] и траву, из которой плетут ковры свои, епанчи, мешочки и другие домашние мелочи, и все, как съестные, так и другие припасы, имеют на руках своих.
Когда осень настанет, тогда мужчины упражняются в ловле осенней рыбы, в промысле различных птиц, гусей, лебедей, уток и пр.; водятся со своими собаками, вывязывая и выдерживая их, как якуты лошадей своих; заготовляют лес, к деланию саней и другой работе потребный; а женщины возятся с крапивой, рвут, мочат, мнут, обдирают и кладут под балаганы, ходят по тундрам и вынимают из мышиных нор лилейные коренья, или по-тамошнему сарану, разного рода.
Зимою мужчины ходят за соболями и лисицами, вяжут сети для ловли рыбы, делают санки, ездят за дровами, перевозят запас свой из разных мест, где летом приготовили, а не успели перевезти осенью; а женщины наибольше трудятся в сучении ниток на сети.
И сия их работа так продолжительна, что одна баба едва столько насучить может, чтоб мужу достало потребных сетей на лето, а у которых семья побольше, те готовят и с излишеством и меняют другим на угодные себе мелочи, каковы, например, иглы, шелк, наперстки, ножики и пр.
Весною, когда реки проходят, и рыба, которая в них зимовала, к морю поднимается, мужчины упражняются в ловле ее или ездят к морю и промышляют вахню, которой по морским губам бывает тогда великое довольство; а некоторые и в дальние места, на Восточное море и на Курильскую лопатку, для ловли морских бобров и других морских зверей отлучаются; а женщины ходят по тундре, собирают черемшу и другие молодые травы, не токмо для награждения обыкновенного тогдашнего недостатка в пище, но и для забавы: ибо они зелень так любят, что во все вешнее время почти изо рота не выпускают.
Женский пол весь тогда по тундре ходит и вечером с превеликими ношами домой возвращается, однако тех нош не станет им на сутки.
Сверх того, к мужеской работы принадлежит юрты и балаганы строить, юрты топить, стряпать, собак кормить, при случае гостей потчивать, собак обдирать и других зверей, когда понадобятся на платье и в приготовлении домового и военного снаряда; а женская работа состоит в выделывании кож на платье и обувь, в шитье платья и обуви, ибо они у камчадалов и портные, и сапожники, а мужчине за то приняться такое бесчестие, что тотчас почтется за коекчуча.
Чего ради с первых времен всех казаков, у которых иглу в руках или шило видали, почитали они за коекчучей, ибо у них шьют токмо одни бабы и коекчучи, которые и в женском платье ходят, и женскую работу отправляют, мужской отнюдь не прикасаясь. До них же касается красить выделанные кожи, также лечить и шаманить. А каким образом выделывают они кожи и красят, чем шьют и клеят, о том здесь же сообщить должно.
Всякие кожи, которые на шубы употребляют, например оленьи, тюленьи, собачьи, бобровые, делают они одинаковым образом. Сперва мочат мездру водою и камнем, утвержденным в средину палки, сбивают болонь и жилы, которые остаются при снимании; потом намазывают жеваною икрою, квашеною или свежею, и, свернув кожу, топчут ногами до тех пор, пока мездра провянет; после опять скоблят и натирают, продолжая работу до тех пор, пока мездра мягка и чиста не будет.
А которые кожи ровдугами, или замшею, сделать намерены, с тех сперва сбивают жилы и болонь объявленным же образом, потом коптят их в дыму с неделю, после мочат и парят, чтоб шерсть отопрела, а наконец намазывают икрою, мнут, топчут и скоблят камнем, как выше показано.
Оленьи и собачьи кожи на платье красят ольхою чрез многократное натирание мелко изрубленною корою; а тюленьи, которые на платье, обувь или на ремни, которыми санки обвиваются, особливым образом: оправив с кожи шерсть, сшивают оную мешком вверх шерстью и, сварив крепко ольховой рубленой коры, вливают в помянутой мешок и зашивают.
Спустя несколько времени вешают мешок оный на дерево и бьют палкою, потом опять дают лежать некоторое время, а после опять вешают и бьют палкою, и сие продолжают до тех пор, пока краска в кожу довольно въестся, тогда расшивают мешок, растягивают кожу и сушат на воздухе, а наконец мнут домягка руками и употребляют в дело.
Такие кожи на сафьян много походят, однако ламутки, как пишет Стеллер, лучше их умеют выделывать, а называют их мандарами и каждую кожу продают до восьми гривен.
Тюленью шерсть, которую просто называют краскою и укладывают ею платье и обувь, красят они брусничным соком, сварив его с ольховою корою, с квасцами и с каменным маслом, и сия краска бывает жаркого цвета.
Платье и обувь сшивали они костяными иглами, а вместо ниток употребляли оленьи становые жилы, которые разделяя, сучат как нитки, сколь тонки или толсты надобны.
Клей делают они из рыбьих сухих кож, а особливо из китовой. Оные кожи обертывают в бересту, загребают в горячий пепел и немного спустя вынимают и употребляют, на что надобно. Им можно клеить столь же крепко, как лучшим мерлушчатым[386] клеем.
Глава 7. О камчатском платье
Материя, из которой камчадалы прежде сего носили платье и ныне по большей части носят, - оленьи, собачьи, нерпичьи и других, как морских, так и земных, зверей, и птичьи кожи, которые они без разбора в одну шубу сшивали, что еще и мне в курильских парках[387] случилось видеть, но, однако, в верхнем платье имеют отмену, хотя оная и не весьма велика.
Верхнее платье по-казачьи называется куклянка[388], от северных камчадалов - коавис, а от южных - кахпитач; а делаются куклянки двумя разными покроями: у одних подол бывает ровный, а у других сзади с нарочитою выемкою и с хвостом долгим; первые под именем куклянок круглых, а другие под именем куклянок с хвостами известны.
Впрочем, шьются из кож оленьих длиною несколько ниже коленей, с широкими рукавами и с кулем, который на голову в случае вьюги поверх шапки надевается. Ворот у них - как только голове пройти, к вороту пришиваются собачьи лапы, которыми в погоду лицо закрывают. Вкруг подола, рукавов и вкруг куля опушиваются куклянки рослою белою собачиною, что выше всякого пуху почитается.
На спине пришиваются к ним ряски из ремешков, распестренных краскою, а иногда и по две великие шишки, расшитые шелками или различных цветов ремешками и распестренные краскою ж. Надеваются обыкновенно парами, нижняя шерстью, а верхняя мездрой вниз.
У нижней мездра красится ольхою, а на верхнюю выбираются кожи таких шерстей, каковы в чести у них, а именно черная, белая и пегая, которая выше всех почитается. Однако сего платья за сущее камчатское почесть не можно: ибо они от коряков его получали, а сами шивали наиболее из собачьих кож, из соболей, лисиц, еврашек и из каменных баранов, впрочем, тем же покроем, как выше показано.
Есть еще платье, называемое камлеи, которое парами же носится, а разность его от куклянок состоит в одной длине, что оно делается почти по пят, сверх того, никакими красками не красится. Но и сие от коряков же получается.
Лучшее платье, которым и казаки, и камчадалы щеголяют, по-казачьи называется парка, от северных камчадалов - тингек, а от южных - тангак, длиною бывает с куклянку, в подоле шире, а под мышками уже, с рубашечным воротом и с рукавами узкими. Вкруг подола, ворота и вкруг рукавов обшивается подзорами и окладывается бобровым пухом.
Подзоры, у северных камчадалов чисту, а у южных еганем называемые, шьются следующим образом. Замшевый ремень, шириною пальца на полтора, расчерчивается клетками в три ряда, клетки длиною бывают около полувершка, и каждая разным шелком расшивается, включая верхний ряд, который через клетку вышивается белыми волосами из бороды оленьей.
К такому ремню сверху и снизу пришивают по красному или черному мандарному ремню, который узорами ж из собачьего горла выделанного, наподобие лайки распестрен. К ремням пришивают собачье ж горло, вырезанное зубцами и обложенное крашеною шерстью. Но шелковые подзоры начали шить по покорении, а до того распестряли их оленьими волосами, крашеною шерстью и собачьим горлом.
Вышеупомянутое платье и мужчины, и женщины без разбора носят, а разность между мужским и женским состоит в нижнем платье и в обуви. Женское нижнее платье, в котором они дома обыкновенно ходят, содержит и штаны, и душегрейку, вместе сшитые.
Штаны длиною и шириною подобны голландским брюкам и так же подвязываются ниже колена, а душегрейка с воротом, который на веревочке и стягивается, и распускается. Сие платье называется хоньбами и с ног надевается. Оно бывает летнее и зимнее; летнее шьется из ровдуг или из кож морских зверей, выделанных наподобие ровдуг, а зимнее - из оленьих и из кож каменных баранов, которое они носят иногда вверх, а иногда вниз шерстью.
Мужское покоевое, или домашнее, платье есть ременной пояс, махва, у которого спереди пришит мешочек для прикрытия тайного уда, а назади ременные махры для прикрытия зада, впрочем, бывает оный раскрашен и нерпичьей крашеной шерстью.
В сем платье хаживали прежде сего камчадалы не токмо дома, но и на промыслах в летнее время, но ныне употребляется оно токмо у отдаленных от российских острогов, а ближние носят рубахи, которые покупают у русских.
Летние штаны как у мужеского, так и у женского пола одинаковые; шьются из разных кож наподобие портков, каковы носят мужики деревенские, токмо поуже. Зимние мужские штаны хотя тем же покроем бывают, как летние, однако с тою отменою, что шире и что огузье у них вниз шерстью, а сопли[389], на которые обыкновенно оленьи или волчьи камасы употребляются, вверх шерстью.
По конец соплей бывает ровдужный или суконный опушень, в который ремень продевается для завязывания обуви, на которую надеваются, чтоб снег за оную не засыпался.
Мужская обувь от женской вообще разнствует тем, что у мужской голенища коротки, а у женской по колено долги, впрочем, шьется из различных кож. Которую носят летом в мокрую погоду, та делается из сырой тюленьей кожи вверх шерстью, наподобие портней, каковы носят сибирские казаки и татары, когда бечевой ходят, ибо и портни шьются из сырой же лошадиной или коровьей кожи вверх шерстью.
Зимнюю обувь, в которой ходят на промыслы, шьют из сушеной рыбьей кожи, а особливо чавычьей, кайковой и няркиной, но она хороша токмо в морозы, а в мокрую погоду тотчас расползается.
Наиболее употребляют на зимнюю обувь оленьи камасы, которые носят вверх шерстью; подошва у них бывает из лахтачной кожи, а для большего тепла собирают их и из лоскутья оленьих камасов, у которых шерсть долга, и из медвежьих камасов, в которых подошвах сверх тепла и сия есть выгода, что можно ходить и по скользким местам без опасности.
Лучшая обувь, которою, так же как парками, казаки и камчадалы щеголяют, шитые торбасы[390], которые походят несколько на упуки и так же подвязываются ремнями. Подошва у них бывает из тюленьей белой кожи, головы из красной мандары, взъемы из белой лайки или собачьего горла, а голенища из замши или из тюленьей крашеной кожи, к которым наверху широкие подзоры пришиваются, каковы к паркам.
Сия обувь такой важности, что если на холостом ее увидят, тотчас будет подозрение, что у него есть любовница. Такие торбасы по-камчатски называются згоейнут и дзилет.
Чулки носят они из собачьих кож, а называют их чажами, но наибольше обвивают ноги тоншичем, от чего, по сказкам их, не меньше чем от чажей тепла, а притом сия выгода, что не потеют ноги.
Шапки носят такие ж, как якутские, но господин Стеллер объявляет, будто преж сего бывали у них шапки из птичьих перьев и из звериных кож, безверхие, наподобие старинных наших треухов бабьих, токмо с тою отменою, что уши у камчатских шапок не сшивались вместе. Летом носят они берестяные умбракулы, которые завязываются на затылке, а у курильцев летние шапки плетеные из травы, наподобие венчика.
Женский лучший головной убор - парик, о котором выше упомянуто. Сии парики так любы им бывали и милы, что, по объявлению Стеллера, препятствовали многим к восприятию православной веры, для того что при крещении снимали с них такое странное украшение; а у которых натуральные волосы по-паричному расшиты были, тех остригали, к чувствительной их печали и горести.
Девки расплетали волосы свои на мелкие косы, которые для лоска мазали тюленьим жиром. Но ныне все отменилось, ибо как женщины, так и девки по-российски убираются. Носят телогреи и юбки, носят рубахи с манжетами, носят кокошники, чепцы и золотые ленты, а своим разве токмо те не гнушаются, которым лет по 80 от роду.
Женщины всякую работу делают в перчатках, которые шьются без пальцев, и никогда их не скидают.
Лица прежде сего умывать не знали, но ныне белятся и румянятся. Вместо белил употребляют гнилое дерево, которым мелко истертым натираются, а румянятся некоторою травою морскою[391], которая видом, как елочка. Сию траву мочат они в тюленьем жиру и намазывают щеки столь же красно, как румянами.
Большее щегольство и наряды бывают у них зимою, когда много проезда. Если появился сторонний, то все за наряд принимаются, моются, белятся и одеваются в лучшее платье.
Но если который камчадал пожелает и себя одеть, и домашних, то ему понадобится не меньше ста рублей на самое расхожее платье, ибо там и шерстяные чулки, которые здесь по двадцати копеек продаются, меньше рубля купить ему нельзя, для того что и российские жители ниже того не покупают, из чего о других вещах рассуждать можно.
Курильцы всякое дорогое платье покупать больше в состоянии, нежели камчадалы, ибо они на одного бобра морского, которые и на Камчатке от 15 до 40 рублей продаются, столько могут купить, сколько камчадал лисиц на двадцать, а бобра курильцу легче достать, нежели камчадалу пять лисиц, для того что в самый хороший год и зверем довольный лучший промышленник едва десять лисиц в зиму промыслит, а курилец и в худой год поймает трех зверей, не упоминая о морских привалах, при которых случаях получают они великое богатство.
Глава 8. О пище и питии камчатского народа и о приготовлении оных
У же выше сего объявлено, что камчадалы питаются кореньями, рыбой и морскими животными, а во второй части описаны и самые оные вещи, которые служат к их содержанию. Чего ради здесь должно упомянуть об одном токмо их приготовлении и различных каждой пищи наименованиях, зачиная от рыбы, которая за хлеб их почесться может[392].
Главная их пища, которую должно почесть за ржаной хлеб, есть юкола, которую делают они из всех рыб лососьего рода. Каждую рыбу разнимают они на шесть частей, бока с хвостом особливо вешают и сушат на воздухе; и сия сушеная рыба свойственно юколою называется; спинки и тиоши[393], или, по их названию, пупки, особливо готовят, а больше паровят.
Голову квасят в ямах, пока весь хрящ покраснеет, и едят их вместо соленых, почитая за приятное кушанье, хотя вони от них терпеть почти не можно. Тело, которое по снятии боков остается на костях, особливо снимают и сушат вязками, которое в толчение употребляют, а кости на особливых же вязках сушат для содержания собак своих.
Таким образом готовится юкола и у других народов из всяких рыб, и везде известна под именем юколы, а едят оную наибольше сухую. Камчадалы своим языком называют ее заал.
Второе камчатское любимое кушанье - икра рыбья, у них именуемая инетоль, которая трояким образом приготовляется: 1) сушится на воздухе вязками; 2) вынимается из перепонки, в которой, как в мешочке, содержится, и наливается в стебли или дудки различных трав, а особливо сладкой травы, и у огня сушится; 3) делается прутьями и в листье травяном сушится. Никто не ходит на промысел или в дорогу без сухой икры как без надежного содержания.
Буде у камчадала фунт икры, то он долго жить может без другой пищи, всякая береза и ива - запас его, и он корку с сих дерев с икрою столь же приятно есть может, как другие кушанья, но икрою и коркою порознь питаться долго не может.
Ибо икра безмерно клейка и так в зубах вязнет, что трудно и вычистить, а кора суха, так что и тому надивиться довольно нельзя, когда они для забавы и без икры иногда едят ее вместо конфет; ибо другой, сколько бы ни жевал ее, подлинно не свободно проглотит, но когда оба сии кушанья вместе употребляются, то одного недостаток, как они говорят, другим награждается.
Есть еще четвертый образец приготовления икры, но оный не у одних камчадалов, но и у коряков примечается. Свежую икру кладут они в ямы, устланные травою, и, закрыв травою ж и землею, квасят, и сия кислая икра почитается у них за такое ж приятное кушанье, как у нас зернистая икра свежая. Но коряки квасят оную в мешках кожаных, а не в ямах.
Третье кушанье камчатское называется чуприки, которые готовят из разных рыб следующим образом. В юртах, в балаганах и в барабарах над очагом делают они помост из колья и кладут на оный рыбы в вышину до трех аршин, после того натапливают юрту или балаган, как баню, и скутывают жарко; если рыбы на помостах немного накладено будет, то она поспевает скоро и бывает тогда готова, как юрта простывает; в противном же случае натапливают их по несколько раз, перемешивая рыбу.
Такая рыба бывает полужареная и копченая и вкусом весьма приятная, так что сей способ приготовления рыбы может почесться за самый лучший на Камчатке: ибо весь сок и жир весьма тихо и как бы в вольной печи выжариваются. Тело рыбье в коже, как в мешке, лежит, которую снять можно без трудности.
Потроха и кишки вынимаются из рыбы, когда она поспеет. Тело растирается мелко, сушится на рогожах досуха и кладется в мешки, из травы плетеные. И сие есть настоящая камчатская порса, которую и тунгусы около Охотска так же готовят. Вяжут же такую жареную рыбу и плетенками, не растирая тела, и едят сухую, как юколу.
Самое деликатное камчатское кушанье - кислая рыба, которую они квасят в ямах таким же образом, как о кислой икре показано, а называют оную куйгул. Можно за истину сказать, что сквернее духа не бывает и от падали, однако камчадалам кажется оный ароматным. Иногда сия рыба так в ямах изгнивает, что не иначе ее как ковшами черпают; но такая для собак употребляется и подбалтывается в опанги их вместо муки овсяной.
Господин Стеллер пишет, что и самоеды рыбу квасят же, и из-за мерзлой земли бывает рыба их гораздо лучше. И якуты такое же имеют обыкновение; роют глубокие ямы, наполняют рыбою, пересыпают золою, покрывают листьем и засыпают землею, и сей их вымысел гораздо лучше: ибо от рыбы не бывает вони.
Тунгусы и казаки в Охотске таким же образом, как и якуты, готовят рыбу, токмо с сею отменою, что вместо дровяного пепла употребляют пепел из пережженной морской травы. Свежую рыбу варят в корытах, выбирают на лотки и, остудив, едят с прихлебкою, которая делается из сладкой травы, в воде моченой.
Что касается до мяса морских и земных зверей, то варят их в корытах с разными кореньями, а особливо с сараною; похлебку пьют ковшами или чашами, а мясо с лотка едят руками, и похлебки все вообще, в том числе и собачью, называют опанга.
Китовый и нерпичий жир едят вареным с кореньями ж и паровленый в ямах. Вареный жир, а наипаче нерпичий, кроят ремнями, и сколько в рот захватят, столько ножом отрезают у самых губ и целиком глотают, как крохали или чайки рыбу.
Главное и богатое кушанье, которое готовится на пирах или в праздники, называется селага, а по-казачьи толкуша. Делается из различных кореньев и всяких ягод, толченных с икрою, с нерпичьим и китовым жиром, а иногда и с вареною рыбою.
Толкуши из кислых ягод и сараны весьма приятны, потому что и кислы, и сладки, и сытны; но нестерпима скверность в приготовлении, а особливо тех толкуш, которые делаются жидкие: ибо баба, которая век свой рук не мывала, потолокши коренье в поганой чаше, разбивает оное по локоть обнаженною грязною рукою, которая потом бывает как снег бела в сравнении с телом. Кратко сказать, брезгливому не снести и приготовления сего кушанья без движения внутренностей.
Что касается до питья, то камчадалы ничего не знали, кроме воды, до самого своего покорения; для веселья пивали они мухомор, в воде настоянный, о чем ниже будет объявлено, а ныне пьют и вино, как и тамошние российские жители, и совсем на нем пропиваются[394]. Воды пьют много после обеда.
Ввечеру никто не ложится спать, не поставив у постели ведра воды, притом кладут в нее много льда и снега, чтоб не нагревалась, поутру ни у кого ни капли воды не увидишь в посуде.
Зимою особливо забавляются они снегом, бросая часто по горсти рот; и женихам, которые работают у будущих тестей своих, летом самая трудная служба - довольствовать их снегом, ибо они должны бывают ходить по снег на высокие горы, в какую бы ни случилось погоду, в противном же случае может досадить им непростительно.
Глава 9. О езде на собаках и о разных к оной принадлежащих приборах
Что камчадалы и тамошние казаки зимою собак вместо лошадей к езде употребляют, о том уже выше упомянуто. А здесь объявить должно, каковы их собаки, что к езде на них требуется и как на них ездят.
Камчатские собаки от наших дворовых простых собак ничем не разнствуют, ростом они по большей части средние и шерстью, так как наши, различные, однако же можно вообще сказать, что там белых, черных и серых больше, нежели других шерстей.
К езде употребляются кладеные[395], а запрягают их обыкновенно по четыре в санки, по две в корень и по две спереди, и четверня собак называется там нартою, так как здесь шесть лошадей - цугом.
Приборы, надлежащие к езде на них: санки, алаки, побежник, узда, ошейники, вязки и оштал[396].
Санки, у них шежхед, делаются о двух копылях[397]. Копыль гнется из кривого березового дерева, наподобие раздвинутого циркуля, вышиною в три четверти, а расстояние между ножек внизу на пол-аршина. На каждом копыле в изгибе проверчены по две дырочки.
Ножки у них близ нижнего конца зарублены, а на самом конце вырезаны. Сквозь помянутые дырочки продеваются в оба копыля тоненькие батожки, которыми оные связываются, расстоянием на аршин между собою. К каждому батожку приплетается ремнями другой батожок, равной длины и толщины. Передние концы оных батожков с задними так крепко стягиваются ремнем, что с обоих концов становятся дугою.
Вдоль по батожкам привязываются лучки вверх рожками, один от другого на четверть и меньше. Рожки у помянутых лучков зарублены, за которые зарубки прикрепляются оные к ремням, коими концы батожков стянуты. По концам батожков кладутся поперечные палочки и увиваются ремнями ж.
Таким образом оснуется решетка, которая бывает наподобие долгого глубокого и узкого лотка, длиною аршина полтора и долее, а шириною в пол-аршина и уже. Полозье, на которое ставится объявленная решетка, длиною бывает четвертей в 11, шириною вершка в полтора, а толщиною едва в полдюйма.
В тех местах, где стоят копыли, оставляются горбки, кверху острые, а в средине прорезанные, на которые поставленные копыли привязываются продеваемыми сквозь прорезаные горбки и к зарубкам, на ножках копылей находящимся, прикрепляемыми ремнями. Головки у полозьев бывают не круты, но отлоги, и по концам вместо вязка поперечною палкою перевязаны.[398]
Алаки, или лямки, делаются из широких мягких и вдвое изогнутых ремней, которые на собак через переднюю лопатку накладываются, правой собаке через левую, а левой через правую. К концам алаков привязывается долгий и тонкий ремень с кляпом на конце, потягом называемый, который объявленным кляпом в кольцо, находящееся на поперечине у головашек, вкладывается.
Побежником называется долгий ремень, у которого на одном конце привязывается кляп, который вкладывается в кольцо, на средине поперечины головашек укрепляемое, а на другом - цепочка, у которой как по концам, так и на средине кольца. Оный побежник служит вместо дышла, а цепочка на нем вместо коромысла, ибо им коренные собаки связываются, чтоб врозь не разбегались.
Уздою называется такой же ремень с кляпом и цепочкою, которою передние собаки связываются, токмо гораздо долее: ибо конец его с кляпом к кольцу ж на головашках прикрепляется.
Ошейники делаются из широких же ремней, а на них - по кляпу, висячему на коротких ремнях, которые в кольца цепочки на узде или побежнике продеваются. Делаются ж ошейники и из медвежьей кожи вверх шерстью и для прикрасы на собак надеваются.
Вязки, на которые собак вяжут, делаются костяные или деревянные, у которых на одном конце дырочка, а на другом зарубка.
В дырочку вкладывается кляп от ошейника, а за зарубку привязывается долгий ремень, чтоб собаке около столба ходить было можно. Оные вязки для того употребляются, что собаки от ремней или от веревок отъедаются, а железных цепей у них не бывает.
Ошталом называется кривая палка, длиною аршина в полтора, которой собак погоняют, останавливают и правят. Для понуждения собак делаются на головке оной палки побрякушки или колокольчики, останавливают же их, уткнув оштал перед копылом передним и бороздя дорогу.
А правят, буде надобно влево, то бьют ошталом по снегу и кричат "уга", буде же вправо, то бьют в передний копыл и кричат "хна", "хна", "хна"; между тем ногами бороздят и собак одерживают. Как оштал, так и санки для прикрасы увиваются разноцветными ремнями, и оное за немалое щегольство почитается.
Санки по-камчатски называются шежхед, копылье - ошод, алаки - тенаун, потяги - игошежид, узда - куйгулы и побежник - конопошана.
Сидят на санках, опустив ноги на правую сторону, а оседлав санки, сидеть почитается за великий порок, ибо таким образом сидят на них камчадальские женщины; таково ж бесчестно и то, ежели б кто взял к своим санкам проводника, для того что бабы с проводниками ездят.
Нарта добрых собак покупается на Камчатке рублей по пятнадцати, а со всем заводом становится около 20 рублей. Я знал одного на Камчатке охотника, которому обходилась нарта собак рублей и по шестидесяти.
О неспособности езды на собаках из одного строения санок рассудить можно, что ездоку необходимо должно быть осторожным и стараться хранить равновесие; в противном же случае узкие и высокие санки и на самых малых раскатах или ухабах опрокидываются, причем ездок подвержен бывает немалому страху, особливо на пустом месте, ибо собаки убегают и не станут, пока в жилье не придут или за что-нибудь на дороге не зацепятся, а он принужден бывает пешком идти, чего ради в таких случаях всякий старается, как можно, за санки схватиться, и таскаем бывает иногда с версту, пока собаки, выбившись из сил, не остановятся.
В которых сей наибольше порок, что оные как в сем случае, так и в опасных местах, как то на крутых спусках, на нужных через речки переездах, бегучи, надрываются, и ничем их остановить не можно, и для того на объявленных спусках собак выпрягают и в поводу водят, оставив токмо одну, которая бы санки правила, чтоб дорогой катились, а под полозья подвязывают ременные кольца, чтоб не ка́тки были.
На крутые горы поднимаясь, должно идти пешком, ибо собаки и простые санки взвозят с нуждою. Глухой клади возят на нарте по пяти пудов, не считая корма, который подводчики для себя и для собак берут на дорогу. С кладью по торной дороге переезжают верст по 30 на день и больше, а налегке, особливо же весною по насту, на костяных полозьях верст по полтораста.
Когда выпадает глубокий снег, то, не проложив дороги, на собаках ехать не можно: прокладывают дорогу подводчики, а по-тамошнему каюры, на лапках[399], которые бродовщиками называются.
Лапки делаются из двух не весьма толстых брусков, на средине двумя поперечинами распертых, а по концам вмести стянутых и спереди кверху загнутых и ремнями часто переплетенных. На впорках привязывается путло, которое на ногу надевается. Бродовщик должен иметь на обеих ногах по объявленной лапке и, оставив собак на месте, идти вперед на некоторое расстояние, а потом воротиться тою же дорогою к собакам и вести их по проложенной дороге.
А потом, оставив их, паки идти вперед, и так мучиться до самого жилья. В сем случае езда бывает столь медленна, что в день едва десять верст переехать можно. Употребляются ж к прокладыванию дороги и обыкновенные лыжи, однако же не столь часто. Ни один подводчик без лыж или без лапок в дальнюю дорогу не ездит.[400] Вящее неспокойство в езде бывает, когда на пустых местах застанет вьюга.
Тогда с возможным поспешением надлежит с дороги в лес сворачивать и лежать вместе с собаками, пока утихнет погода, которая иногда по неделе продолжается. Собаки лежат весьма тихо, но в случае голода объедают все ремни, узды, побежники и прочие санные приборы.
Буде погода захватит несколько человек, вместе едущих, тогда проезжие имеют сию выгоду, что они могут шалаш себе сделать и окопаться снегом, но камчадалы шалашей мало делают, а отлеживаются наибольше в ямах, устланных с дерев ветвями, обернувшись в свою куклянку и рукава спустя; причем так их заносит снегом, что ни рук, ни ног, ни головы не видно.
Под снегом оборачиваются они, как шар, однако весьма осторожно, чтоб снега, которым занесены, не рассыпать; ибо они под снегом лежат, как в юрте, имея скважину для дыхания, которая надо ртом протаивает. Если платье на них узко и подвязано поясом, то сказывают они, что стужи не можно тогда вытерпеть, для того что платье от паров намокнет и греть не будет.
Когда погода застанет в чистой тундре, в таком случае ищут какого-нибудь бугорка и под него ложатся, а чтоб не занесло и не задушило снегом, то каждую четверть часа, вставши, отрясаются. Но понеже в восточные и юго-восточные ветры бывает обыкновенно мокрый снег, то проезжие, обмокнув, часто замерзают, ибо такие погоды наибольше кончаются северным ветром и стужею.
Кроме сильных ветров зимняя езда и потому опасна, что многие реки или не везде становятся, или с полыньями превеликими, которые и в самые жестокие морозы не замерзают. А понеже дорога наиболее по рекам бывает, для того что берега гористы и инде почти непроходимы, то редкий год проходит, чтоб людям в езде не случилось урона, ибо инде должно пробираться по самым узким закраинам, а буде обломятся или санки в воду скатятся, то нет никакого спасения.
Быстрина реки не допустит справиться, а хотя б в том кому и посчастливилось, то, обмокнув, погибает с большою мукою, когда нет жилья в близости.
Немалая же трудность состоит и в том, что много случается ездить чрез частый ивняк, где надлежит опасаться, чтоб не потерять глаз или не переломать рук и ног, особливо же что собаки в трудных и бедственных местах всю силу употребляют, чтоб бежать скорее и, сбросив хозяина, освободиться от тяжести, как уже выше объявлено.
Лучшая и спокойная езда в месяцах марте и апреле по насту, однако при том сие неспокойство, что по две и по три ночи принуждено иногда ночевать на пустом месте, а камчадалов трудно принудить, чтоб они расклали огонь для варения или для обогревания, ибо они со своими собаками едят сухую рыбу, сидя на цыпочках, спустя штаны и куклянку.
Причем довольно надивиться нельзя: 1) что они могут и сладко спать в сем бедном положении; 2) теплоте их природной, что они стужи мало чувствуют, ибо они, вставши поутру, столь теплы и красны бывают, как бы в теплом покое спали. Но сия теплота почти всем тамошним диким народам свойственна.
Я видал некоторых иноверцев, коим образом они на пустых местах с вечера ложились к огню голою спиною, а как уснули и огонь потух, то хотя спина и заиндевела, однако они спали без просыпа, будто бы их огнем пригревало.
Глава 10. О военном камчатском ополчении
Хотя камчадалы до покорения Российскому государству не были властолюбивы и о распространении границ ни малого не имели попечения, как уже выше показано, однако столь часто между собою воевали, что года не проходило, в котором бы сколько-нибудь острожков разорено не было.
Главное намерение войны их состояло в том, чтоб получить пленников, которых они в тяжкие работы употребляли, а особливо женского пола, которых они брали в наложницы и в супружество, а о причине, была какая или нет, законна или незаконна, не много они рассуждали.
Иногда соседственные остроги и за то друг против друга вооружались, что дети между собою поссорились, а если кто кого, позвав в гости, не столько, как надлежало, потчивал, то сие вменялось за такую обиду, которую мстить надлежало не иначе как погублением всего острога, в котором случалось столь неприятельское действие.
Но в войне действовали они больше обманом, нежели храбростью, ибо они так робки, что явно напасть не отважатся, кроме необходимой нужды; а сие тем удивительнее, чем сей народ меньше жалеет о своей жизни, ибо они и добровольно умирать не сомневаются. В неприятельские острожки врывались они ночным временем, что могли делать без препятствия, для того что караулов у них не бывает.
Таким образом и малолюдством губили они знатное число неприятелей, без всякой себе опасности и сопротивления. Вся трудность к одержанию победы состояла в том, чтоб ускорить взбежать на юрту, не выпустив из нее ни человека, и стать над окном с палкой или с чекушей, ибо осажденным, по состоянию строения юрт должно выходить тем окном по человеку, которых осаждающие и бить, и вязать могли в небольшом числе.
С пленниками мужского пола, особенно знатнейшими удальством своим, поступали они с обыкновенным всем тамошним народам бесчеловечием.
Жгли, резали, кишки из живых мотали, вешали за ноги и всякие делали надругательства, торжествуя при том о победе над неприятелями. Такое мучение случилось терпеть и некоторым казакам во время большого бунта, когда вся Камчатка находилась в движении.
Тогдашние их междуусобия немало способствовали казакам к покорению всего народа; ибо когда они в виду одного острожка приступали к другому, то не должно было казакам опасаться, чтоб осажденные получили помощь; напротив того, соседи радовались их погибели или смотрели с удовольствием, как казаки на приступах действуют, а после и сами были побеждаемы.
Против казаков употребляли они обыкновенную свою хитрость, которою и больше их губили, нежели оружием. Когда казаки требовали ясак с какого-нибудь непокоренного острожка, то весьма редко имели сопротивление, но почти всегда принимаемы были с честью и любовью, как приятели: дарены щедро, потчиваны довольно и ни в чем не имели отказа.
Таким образом приведя их в оплошность, побивали в ночное время или, выбравшись все вон из юрты, зажигали оную с казаками. Такою хитростью в двух местах погибло человек до семидесяти, что при тамошнем малолюдстве можно почесть за великое число.
Случалось же иногда, что камчадалы, не улучив способа побить казаков при первом покорении, по два и по три года кряду ясак платили, а после побивали сборщиков, которые обыкновенно в малолюдстве посылаются.
Но хитрости их, которые казакам прежде бедственны были, ныне служат к предосторожности. Ибо они чрезмерно ласковых приемов опасаются и почитают их за знак несомненной измены. То ж разумеют, когда камчадалки ночью из юрты вон выбираются: ибо они не могут смотреть на кровопролитие, чего ради и мужья их никогда при них убийства не делают.
Когда камчадалы сны рассказывают, что мертвые им виделись, когда часто разъезжают в дальние гости, из того бунт и измена немалая заключается, по крайней мере, не один острог, но несколько вместе отложатся.
В таких случаях бьют они казаков, где ни попадутся, также и камчадалов, кои стороны их не оставляют и с изменниками не вступают в согласие. А когда прослышат на себя поход, то не к сопротивлению готовятся, но к долговременной осаде. Выбирают места высокие и утесы, строят там свои острожки и, укрепясь, ожидают своих неприятелей.
Приступающим храбро противятся, стреляя из луков и употребляя всякие способы к защите. А когда увидят, что неприятель побеждает, то всякий камчадал, заколов жену и детей своих, или стремглав низвергается, или с оружием устремляется на неприятеля, чтоб не умереть без отмщения.
И сие на их языке постелю под себя достать называется. В 1740 году при мне была привезена с Утколоки девка, которую тамошние изменники в торопливости не успели дорезать, когда острожек их приступом брали; прочие от мала до велика были перерезаны, а сами изменники с горы, на которой сидели, побросались в море.
С начала покорения Камчатки были токмо два явные на Камчатке нападения: первое в Большерецком остроге в 1710 году, а другое в 1713 году, когда отправление было для покорения камчадалов авачинских; однако оба случая были им весьма неудачны, ибо при осаде Большерецка хотя они и надеялись на великое свое множество так, что казаков, которых сидело в осаде 70 человек, шапками заметать не сомневались, однако как 35 человек выслано было на вылазку, то не могли они и первого стремления выдержать, но все обратились в бегство, кому куда способно было.
А понеже они приплыли к острогу на батах, то, бросаясь в оные, иные перетонули, а иные побиты; и сия их погибель столь была велика, что реки запрудились трупами. Авачинские иноземцы не меньше имели надежды победить походчиков, ибо каждый имел при себе ремень, на котором бы вести пленников, однако вместо того сами побиты или в плен взяты.
В авачинский поход отправлено было казаков сто двадцать да сто пятьдесят человек камчадалов; из чего можно рассуждать о множестве неприятелей, когда они такое множество по рукам разобрать надеялись.
Военное оружие и сбруя их состоят в сайдаках[401], стрелах, чекушах, копьях и куяках. Сайдаки у них делаются из дерева лиственничного и оклеиваются берестою, а тетивы из китовых жил. Стрелы обыкновенно бывают в аршин и в три четверти, с костяными или каменными копейцами[402], а называются они разными именами, по разности копейцов.
Стрела с костяным тонким копейцем - пеньш, с широким - аглпынш, с каменным копейцем - кауглач, тупая стрела с костяною головкою, или томар, - ком, деревянный томар - тылшкур. Стрелы их хотя и весьма плохи, однако опасны в сражении, ибо они ядом бывают намазаны, от которого раненый человек тотчас опухает и в сутки умирает почти обыкновенно.
И сей беды иным образом не можно избавиться, как высасыванием из раны яда. У копей их копейца бывали каменные ж и костяные, как уже и выше объявлено. Чекушки у них уакарель называются, у них костяные рогульки о четырех рожках, которые насаживаются на долгие ратовья.
Куяки, или латы, делали они из рогож своих или чирелов[403], также из нерпичьих и моржовых кож, на ремни искроенных, которые ремни один под другой подвязывали так, что они могли складываться, как фижмы. Надевали их с левого бока, и, как душегрейку, завязывали на правом[404]. Сзади пришивали высокую доску, для защиты головы, а спереди такую же к груди, токмо короче.
В дальние походы езжали они на собаках, а в ближние пешком ходили. В летнее время где способно было, там наибольше употребляли паромы, на которых могли сидеть во многолюдстве.
В пешей их ходьбе сие достойно примечания, что они по двое в ряд никогда не ходят, но всегда поодиночке, а притом всегда по одним тропам, которые везде глубоко пробиты. Непривычному по их тропам ходить крайнее мучение, для того что оные так узки, что одна только нога, и то прямо, устанавливается, ибо сей народ ступня в ступню ходит.
Господин Стеллер причиною междуусобных браней тамошних народов ненависть же и роскошь объявляет, но с некоторыми особливыми обстоятельствами, которые сообщим здесь в дополнение.
Хотя, пишет он, в Камчатке главного начальника прежде и не было, но всяк жил по своей воле; однако две внутренние страсти - ненависть и роскошь - причиною были, что камчадалы сами свой покой и мирное житие отвергали и тем время от времени больше умалялись и приходили в изнеможение. К неприятельским действиям побуждали их женщины, властолюбие и всякие домовые вещи и уборы.
Но чтоб каждый мог неприятелю противиться, то поддавались они старшим, храбрейшим и умнейшим людям и по одержании некоторых побед начальникам своим оказывали такую любовь, какая потребна была к намерению их, чтоб мщением, получением добычи и равномерным ее разделением укрепиться в своей власти.
Чего ради и между сими народами есть знаки, что они имели в мысли своей нечто высочайшее, то есть чтоб быть владетелями, отчего, наконец, последовало одного народа разделение на разные и учинились многие равносильные стороны.
Сперва начали коряки и, от Тигиля войдя в Камчатку, следовали западным берегом до Большой реки. После того восстали шантальцы под предводительством умного и храброго мужа Шантала.
А как сей власть свою распространить вознамерился, желая получить ласкою то, что зависело от силы и оружия, то есть чтоб наложить дань на всех камчадалов мужского пола и женского, то сделались паки две стороны, одна у вершин реки Камчатки, которая продолжалась до прихода россиян, а другая в Кроноках, которая простиралась жилищами до самой Лопатки.
Наконец живущие от Голыгиной реки до Компановой отпали от жителей Курильской лопатки.
И хотя сии люди малочисленнее были, однако всех других превосходили силою, храбростью и разумом, нападали на различные остроги, отводили в плен женский пол и малолетних; ибо мать нынешнего тойона первого Курильского острова, именем Купини, была пленница, родом из Ичинского острожка, который лопатские жители погромили уже по прибытии россиян в ту сторону, чего ради островские жители ичинских камчадалов почитают за родню свою.
Около реки Апалы есть несколько гор, которые имена получили от происходивших там сражений. А сии лопатские жители, или просто курилы, потому были непобедимы, что они нападали нечаянно, пригребая на байдарах своих по морю и отходя с получением корысти, без опасности погони, ибо камчадалы морских судов не имеют.
Что касается до властолюбия, которое в сих известиях господина Стеллера упоминается, аки бы оно главною причиною было разделения тамошнего народа, то хотя сие и вероятно, ибо кто может подумать, чтоб и в самых диких народах не было властолюбия или по крайней мере тщания о преимуществе, когда оное и в бессловесных животных примечается, однако предпринимать учреждение самодержавного владения и налагать дани, кажется, потребно большее рассуждение, нежели каково камчадалы имеют.
Что они ходили войною друг на друга, что в плен брали и похищали съестные припасы и имение, из того заключить нельзя такого важного предприятия, каково об учреждении самодержавства, тем наипаче что такому человеку, каким описывается Шантал, надлежало прежде власть свою утвердить над своим родом и иметь в совершенном послушании, которого, однако же, и с самого начала покорения Камчатки нигде ни следа не примечено, но, напротив того, везде совершенное равенство.
А разделение народов и рассеивание по разным местам Камчатки могло сделаться и по другой причине, как, например, по тесноте места, по недостатку довольного пропитания для множества и пр.
Самое имя Шантал весьма мне сомнительно, был ли когда камчадал так называем, для того что ежели бы такое имя у камчадалов было, то бы оно не вышло и поныне из употребления, однако нет его между мужескими и женскими именами нигде в Камчатке. Мне кажется, что под сим именем должно разуметь всех шантальских жителей, которые живут около урочища Шанталы, как под именем Кончата - всех еловских жителей.
Ибо сие правда, что оные шантальцы были прежде сего и славны, и многолюдны, так что один острог их более двух верст в длину простирался, и балаганы столь тесно построены были, что по балаганам хаживали они чрез все помянутое расстояние, да и ныне оный острожек почти всех камчатских острожков многочисленнее народом.
О храбрости тамошних народов можно вообще сказать, что те, кои далее живут к северу, наглее и отважнее. Из камчадалов за военных людей почитаются еловцы и шантальцы, а далее курильцы и авачинцы, с которыми казаки много труда имели при завоевании.
Глава 11. О боге, о сотворении земли и о догматах камчатской веры
Богом камчадалы почитают некоего Кутха[405], от которого произошел народ их. Кто сотворил небо и светила небесные, не ведают, токмо сказывают, что оные прежде земли были, о сотворении которой объявляют двояко: иные говорят, что Кутх сотворил землю из своего сына, называемого Сымскалин, которого родила жена его Илькхум, гуляя с ним по морю; а другие - что Кутх с сестрою Хутлыжич землю снесли с неба и утвердили на море, а море сотворил Утлейгын, который и поныне в нем пребывает. Однако в том все вообще согласны, что Кутх до сотворения земли жил на небе.
Которые поставляют морского бога, тех мнение несколько сходно с якутским суеверием, которые владение неба и земли особливым богам приписывают, сверх того признают и адского бога и почитают их за родных братьев, так же как древние греки и римляне.
Кутх по сотворении земли оставил небо и поселился на Камчатке, где родил другого сына, именем Тыжил-Кутху, да дочь Сидуку, которые, пришедши в совершенный возраст, сочетались браком. Между тем как сам Кутху, так и жена его, и дети носили платье, из листья шитое, и питались березовою и таловою коркою, ибо звери, по их объявлению, сотворены тогда не были, а рыбы ловить не умели их боги.
Кутх, оставив сына своего и дочь, с Камчатки отбыл, а куда девался, не ведают, токмо то объявляют, что он пошел с Камчатки на лыжах и что горы и долы сделались от его путешествия, ибо земля под ним гнулась, как тонкий лед, и таким образом лишена своей равности и плоскости.
У Тыжил-Кутху после отца родился сын Амлея да дочь Сидукамшич, которые на возрасте вступили в супружество, а более родословия они не знают. То утверждают за истину, что народ их размножился от объявленных праотцов.
Тыжил-Кутху при умножении своего рода начал размышлять о лучшем содержании, вымыслил вязать из крапивы сети и ловить рыбу, а как лодки делать, оное ему еще от отца показано. Сотворил же он и зверей земных и, определив пастухом над оными некоего Пилячуча, под которого ведением состоят они и доныне, начал шить из кож их куклянки и парки.
О Пилячуче сказывают, что он ростом весьма мал, носит платье росомашье, которое у камчадалов весьма высоко почитается, ездит на птицах, особливо же на куропатках, и будто некоторым поныне случается видать и следы его.
Стеллер описывает тамошние народы многобожными, что они почитают многих богов и сказывают о них, будто прежде сего многие их видали, чего ради нет у них в языке слова "дух", ибо они не имеют о том и понятия, так как и о величестве Божиеи и непостижимой его премудрости.
Впрочем, никого глупее не представляют, как своего Кутха, чего ради и не воздают ему никакого почтения, ничего у него не просят и ничем так, как именем его, не забавляются, рассказывая про него такие непристойности, о которых и писать гнусно.
Между прочим и то в порок ему ставят, что он столько гор и стремнин сделал, и столько мелких и быстрых рек, что столько дождей и бурь производит и беспокоит их. И для того, всходя зимою на высокие горы или спускаясь, ругают его всякою бранью. То ж делают и при других трудных обстоятельствах.
Бога вообще называют они дустехтич, которое имя некоторым образом и почитают так, как афиняне неведомого бога. Ставят столб на пространных ровных и тундристых полях, обвязывают его тоншичем и не проходят мимо, не бросив куска рыбы или чего другого; не собирают ягод, которые растут в близости, и не бьют около того места ни зверя, ни птицы, и думают они, что сею жертвою жизнь их продолжается, которая бы без того умалилась.
Однако не бросают они на жертву годного - но или шаглу, или хвост рыбий, что и без того надлежало бросить. В чем согласны с ними и все азиатские народы, которые также приносят в жертву негодное; а что есть можно, тем пользуются сами. Таких столбов два видел господин Стеллер токмо около Нижнего острога, а инде нигде не примечено; впрочем, далее к северу много таких мест и я видал, где мимоходящие бросают жертву, яко бы врагам, там пребывающим, но столбов и идолов не ставят.
Сверх того,[406] все места, по их мнению, опасные, как, например, огнедышащие и другие высокие и крутые горы, кипящие воды, леса и пр. населены от них некоторыми бесами, которых они более, нежели богов своих опасаются и почитают. Горных богов называют они камули, или "малые души", ибо душа по-камчатски камулеч.
Сии боги, или по-тамошнему враги, живут на высоких, особливо же дымящихся и огнедышащих горах, чего ради камчадалы не токмо всходить на них, но и близко приступиться не смеют. Питаются они, по мнению их, рыбною ловлею, сходя по воздуху на море в ночное время, приносят на каждом пальце по рыбе, варят и пекут их по обычаю камчадалов, вместо дров употребляя китовое сало и кости.
Такие места проходя, камчадалы бросают что-нибудь съестное врагам оным в подарок.
Лесных богов называют они ушахчу и сказывают, якобы они походят на человека. Жены их носят младенцев, к спине приросших, которые непрестанно плачут. Они, по-камчатскому суеверию, людей с пути сводят и делают глупыми.
Морского бога называют они митг, и приписывают ему вид рыбы. Он, по их мнению, владеет морем и рыбами, которых посылает в реки, однако не для того, чтоб люди имели от того пропитание, но будто за лесом на баты себе; ибо они отнюдь не верят, чтоб им от бога могло быть какое благодеяние.
О Пилячуче, или, как Стеллер пишет, Билюкае, о котором выше объявлено, баснословят они, будто живет он на облаках со многими камулами и будто гром, молнию и дождь ниспускает; а радугу почитают за подзор на его платье.
Сей Билюкай, по их суеверию, опускается иногда с облаками на горы, ездит в санях на куропатках и бывает причиною великого счастья тому, кто след его увидит; но мнимый оный след Билюкаев не что иное есть, как струйки на поверхности снега, которые делаются от вихрей.
Напротив того, имеют от него и опасение, ибо сказывают, будто он в вихри детей их чрез слуг своих уносит, употребляет вместо подставок, на которых плошки с жиром вместо свеч поставляются. Жена у него - Тиранус.
Они, по объявлению Стеллера, признают и беса, которого представляют весьма хитрым и обманчивым и для того называют Канною. Около Нижнего Камчатского острога показывают весьма старую и высокую ольху, которая за жилище его почитается; и камчадалы ежегодно в нее стреляют, отчего она вся стрелами истыкана.
Гаеч, по их названию есть начальник подземного света, куда люди по смерти переселяются, который прежде сего жил на здешнем свете.
Некоторому из первых детей Кутховых приписывают власть над ветрами, а жене его Савине - творение вечерней зари и утренней. Туила трясению земли причиною ставят, будто оно происходит от того, когда Туилова собака Козей, на которой он ездит под землею, отрясает снег с себя.
Но все мнения их о богах и дьяволах беспорядочны, глупы и столь смешны, что не зная камчатских фантазий, не можно сперва и поверить, чтоб они за истину утверждали такую нескладицу. Однако они по своему разуму всему дают причину, обо всем рассуждают и стараются изведывать самые мысли птиц и рыб.
Но притом имеют они сей порок, что ни о каком мнении никогда не думают, справедливо ли оно или несправедливо и можно ли тому статься или не можно, но все принимают за истину.
Главное основание веры их утверждается на древних преданиях, которые соблюдают они паче закона, не приемля никаких доказательств в опровержение.
Стеллер пишет, что он больше ста человек спрашивал, не приходило ли им когда на мысль, смотря на небо, на звезды, луну и солнце и на другие вещи, что есть тому творец, который все столь премудро устроил и которого должно как почитать, так и любить за власть его и благодеяние, но они наотрез ему ответствовали, что никогда о том не помышляли и как любви, так и страха не чувствовали и не чувствуют.
О боге рассуждают они, что он ни счастью, ни несчастью их не бывает причиной, но все зависит от человека. Свет почитают вечным, души бессмертными, которые, с телом соединившись, восстанут и вечно жить будут в таких же трудах, как и на здешнем свете, токмо с тою выгодою, что будет там во всем вящее изобилие и никогда не имеют терпеть голода.
Все твари до малейшей мухи после смерти восстанут и под землею жить будут. Свет поставляют плосковидным. Под землей полагают подобное нашему небо, а под небом другую землю. Нашу землю почитают за изнанку подземного неба; когда у нас бывает лето, тогда у них зима; а когда у них лето, то у нас зимнее время.
О воздаянии будущем сие токмо говорят, что бедные здешнего света будут там богатыми, а богатые убогими. А чтоб бог за грехи наказывал, того, по их мнению, не надобно: ибо, говорят они, кто худо делает, тот терпит и отмщение.
А почему они такие предания имеют и от кого их приняли, о том сказывают следующую баснь: будто в подземном свете, куда люди по смерти переселяются, есть великий и сильный камчадал, Гаеч именем, который родился от Кутха и прежде всех на Камчатке умер, жил в подземном свете один до тех пор, пока две дочери его умерли и к нему переселились, и будто он, желая научить свое потомство, приходил на наш свет и, взойдя к ним на юрту, о всем том, чему ныне камчадалы верят, рассказывал.
Но понеже многие от того страха, что мертвый к ним приходил, скоро умерли, то камчадалы начали потом юрты свои оставлять, в которых человек умрет, и новые строить, чтоб мертвый, придя к ним по подобию Гаеча, не нашел нового их жилища.[407]
Сей Гаеч, по их объявлению, есть главный в подземном свете. Принимает всех камчадалов умерших; и кто прибудет в новой и богатой собачьей куклянке и на хороших собаках, тому дает худое платье и худых собак, а кто в худом платье и на худых собаках, тому дарует хорошее платье, хороших собак и хорошее отводит место к поселению.
Тогда умершие начинают строить себе юрты и балаганы, упражняются в звериной, птичьей и рыбной ловле, пить, есть и веселиться по-здешнему, токмо с тем различием, что они на оном свете такого, как здесь, беспокойства не чувствуют; для того что там меньше бурь, дождей и снега и во всем такое изобилие, каково было на Камчатке во времена Кутховы: ибо они думают, что свет от времени до времени становится хуже и все против прежнего умаляется, потому что животные купно с промышленниками своими поспешают переселяться на тот свет. [По смерти надеются они получить жен своих по-прежнему и старики о сем рае весьма радуются и по той причине, кажется, не боятся, но губят себя безвременно, топятся, давятся, морят себя голодом и живые отдаются собакам своим на съедение.]
Что касается до пороков их и добродетелей, то они такое ж имеют развращенное о том понятие, как и о боге. Все то почитают за дело дозволенное, чем они могут удовлетворить желанию и страстям своим, а в грех ставят токмо то, от чего опасаются истинной или мнимой погибели, по своему суеверию.
Таким образом не ставят они в грех ни убийства, ни самоубийства, ни блуда, ни прелюбодеяния, ни содомства, ни обид - одним словом, ничего того, что по закону Божию запрещается. Напротив того, за смертный грех почитают утопающего избавить от погибели, для того что, по их суеверию, тем, кои изловят, самим утонуть будет.
Засыпанных снегом с гор, которым случается выбиться, принимать в жилье страшное беззаконие до тех пор, пока они съедят все свои припасы дорожные, а потом надлежит им раздеться донага и, бросив свое платье, как скверное, войти в свою юрту.
Пить горячие воды, мыться в них и всходить на огнедышащие горы за несомненную почитают погибель и, следовательно, за грех вопиющий на небе, и прочие такие бесчисленные забобоны, о которых и писать гнусно.
Грех у них и над кислой рыбой драться или ссориться; грех с женою совокупляться, когда с собак сдирают кожи; грех соскабливать снег ножом с обуви; грех мясо различных зверей и рыб варить в одной посуде; грех ножи или топоры точить в дороге, и другие подобные сему мелочи, от которых опасаются какого-нибудь противного приключения, как от драки и ссоры над кислою рыбою, совершенной погибели, от совокупления с женою во время снимания собачьих кож - коросты, от соскабливания снега с обуви - бури, от варения разных мяс вместе - несчастья в ловле и чирьев, от точения ножей и топоров в дороге - погод и бури, что, однако же, не столь удивительно, ибо во всех народах довольно суеверий у простых людей, как то, что они такое множество заповедей могут содержать всегда в памяти.
Кроме помянутых богов своих, почитают они и разных животных, и другую тварь, от которой бывает опасность. Огню приносят они в жертву норки собольи и лисьи.
Китов и касаток уговаривают они словами, когда увидят на промысле, ибо они опрокидывают лодки их, также медведя и волка, и ни кого из оных зверей не называют по имени, только говорят сипанг ("беда"), и в сем сходны они с нашими соболиными промышленниками, которые во время промысла многих вещей не называют своим именем, будто бы от того делалось в ловле несчастье.
В таком крайнем заблуждении находился сей народ еще и с первых годов моей бытности, но ныне, тщанием Всемилостивейшие Нашей Государыни Императрицы Елисаветы Петровны и высокоматеринским ее о всех подданных попечением, все камчадалы приняли христианскую веру и многие из северных коряков, ибо в 1741 году прибыли туда от Святейшего Синода отправленные проповедники с довольною церков ною утварью и со всем, что потребно было к обращению столь дикого народа; которые имели столь желаемый успех в учении, что не токмо обратили их в христианскую веру, но и возбудили желание к учению; завели школы по разным местам, в которые камчадалы отдают детей своих без всякого принуждения, а некоторые учат их своим коштом.
По таким обстоятельствам сомневаться не можно, что христианская вера по всему Северному морю чрез несколько лет распространится.
Глава 12. О шаманах камчатских
У камчадалов нет особливых шаманов, как у других тамошних народов, но всякая баба, а наипаче старуха, и всякий коехчуч волхвом и толкователем почитается. При шаманстве не бьют они ни в бубны, ни платья, нарочно для того сделанного, не надевают, как у якутов, коряков, тунгусов, бурятов и всех сибирских язычников в обычае, но нашептывают на рыбью шаглу, на сладкую траву, на тоншич, и тем лечат болезни, тем отвращают несчастье, и будущее предвозвещают. А какие слова при наговорах употребляют или кого призывают на помощь, того я, как великой тайны, не мог выведать.
Главное их шаманство бывает таким образом: две бабы садятся в угол, непрестанно шепчут, одна привязывает к ноге крапивную нитку, раскрашенную красною шерстью, и качает ногу. Если ей ногу поднимать легко покажется, то сие почитается за счастливое предзнаменование и за будущий благополучный успех предприемлемого дела, а буде тяжело, то за несчастливое.
Между тем призывает бесов к себе словами "гушь, гушь" и скрежещет зубами, а как явится привидение, то, захохотав, кричит "хай, хай". С полчаса спустя бесы прочь отходят, и ворожея непрестанно кричит "ишки", то есть "нет".
А другая баба, как ее помощница, шепчет над нею и уговаривает, чтоб не боялась, но прилежно бы примечала явления и содержала б в памяти, что загадала. Некоторые сказывают, что во время грома и молнии Билюкай к шаманкам сходит и, вселясь в них, способствует им угадывать.
Если сделается кому неблагополучие или не будет счастья в промысле, тотчас приходит к старухе или к жене своей; бывает шаманство, следуется причина, отчего произошло такое зло и предписываются средства к отвращению. За вящую же причину вменяется преступление какого-нибудь суеверия, которое тем отвращается, что согрешивший должен вырезать болванчика и, отнесши в лес, на дереве поставить.
Шаманят же они и во время праздников, когда грехи очищаются, шепчут, курят, машут, отирают тоншичем, обвязывают перевяслами, отговаривают пришедших в изумление и другие делают непристойности, о чем в следующей главе писано пространнее.
Если который младенец родится в бурю или ненастье, то на возрасте, когда он говорить будет, шаманят над ним и примиряют с бесами таким образом: в жестокую бурю раздевают его донага, дают в руку раковину морскую, которую ему, подняв кверху, должно обегать вкруг юрту, балаган и собачьи конуры, говоря сии слова к Билюкаю и к другим врагам: "Раковина привыкла к соленой, а не к пресной воде, а вы меня весьма мочите, и мне от мокроты будет погибнуть; видите, что на мне нет платья и что я весь дрожу".
По окончании сего примиряется он с бесами, а в противном случае бывает причиною погод и ненастья.
Таким же образом гадают они и трудные сновидения: ибо камчадалы столько в том любопытны, что поутру самое первое у них дело - рассказывать сны, рассуждать и заключать из того счастье или злополучие. О некоторых снах имеют они верные и неприменяемые правила, как, например, если вшей видят, то на другой день ожидают к себе казаков без сомнения. Испражнением желудка предзнаменуется прибытие гостя из их народа, плотским совокуплением предвозвещается счастье в промысле.
Кроме шаманства упражняются они в хиромантии и рассуждают о счастливых и несчастливых приключениях по линиям на руке, но правила свои в тайне содержат. Если у кого появится на руке точка, пятно или линия или вдруг пропадет, то спрашивают о том у старой шаманки, как то сам Стеллер приметил, притворясь сонным.
Глава 13. О праздниках и наблюдаемых при том церемониях
У всех камчадалов один токмо годовой праздник, в который они грехи очищают, а отправляется оный неотменно в ноябре месяце, чего ради и очистителем грехов называется.[408] Стеллерово мнение о сем празднике, что оный от предков их уставлен был в благодарение богу за его благодеяния, но после сущая причина празднования помрачена дурацкими смехами и нелепыми баснями.
Мне кажется мнение его основательно, тем наипаче что по окончании летних и осенних трудов не принимаются они ни за какую работу прежде праздника, не ездят в гости и на промыслы, почитая все то за великий грех. Ежели же кому преступить случится, волею или по нужде, то во время праздника необходимо должен очиститься, ежели не очистился прежде.
Из сего несколько видеть можно, что предки сего народа по заготовлении в зиму съестных припасов имели обычай начало трудов своих приносить богу в жертву, а потом сами между собою веселиться, приходя друг к другу в гости.
При праздновании бывает у них между прочим много и таких мелочей, которые недостойны воспоминания, но понеже всему у них непременный порядок, то опишу я все обряды их с начала до конца праздника обстоятельно, не опуская никакой безделицы не столько для удовольствия читателя, ибо такие мелочи читать больше скуки, нежели приятности, но наипаче для того, чтоб не погибла память толикого их заблуждения, из которого они выведены высокоматеринскою милостию Ее Императорского Величества, Всемилостивейшей Нашей Государыни: ибо ныне все оные языческие обряды оставлены и чрез несколько лет совершенному предадутся забвению, к некоторому ущербу истории.
И понеже южные камчадалы имеют некоторую разность в обрядах против северных, то объявлю я порознь о праздновании их, начав от южных камчадалов, к которым я в 1738 и 1739 годах нарочно для того ездил и в знатном их остроге, Чаапынган называемом, что на реке Кыкчике, жил по трое суток.[409]
Церемония началась метением юрты. Потом два старика, имевшие в руках по повесму[410] тоншича, нечто пошептав над сором, приказали его вон носить.
С полчаса спустя вынули из места вон старую лестницу, место вычистили, и старик, неведомо что пошептав, положил туда щепочку, обвитую тоншичем, после того новую привязали с равным шептанием, а старую поставили к стеке, ибо вон ее выносить, не окончив праздника, не дозволено.
Между тем, прибор, к езде на собаках принадлежащий, санки, алаки, узды, побежники, ошталы и прочее из юрты вон вынесли, для того что оное ожидаемым на праздник врагам, по их мнению, противен.
Немного помешкав, принесли в юрту сухой травы и постлали под лестницею. Старик, который обыкновенно на все нашептывал, придя к лестнице с тремя бабами, сел по правую сторону, а бабы по левую. У каждого из них была рогожка, а в ней юкола, сладкая трава, сухая икра, тюлений жир в кишках и кусками.
Из юколы делали они топоры и сладкою травою увивали, а изготовив все по обычаю, старик и каждая баба отправляли от себя по человеку в лес за березою, навязав, как пояса, на топоры и на голову тоншич и отдав рогожки с объявленным запасом на дорогу, немного себе из того оставив.
После того старик и бабы, встав с мест своих, обошли вкруг лестницы один раз, махая тоншичем, который в обеих руках имели, и приговаривая "акхалалалай"; а за ними обходили и те, коим надлежало идти за березою, которые, обойдя, и отправились в путь свой, а старик и бабы тоншич свой на очаг положили, а оставшийся запас бросили малолетним как бы на драку, который они, расхватав, съели.
Между тем, бабы делали из сладкой травы и из юколы кита, а сделав, вынесли вон из юрты до времени и положили на балагане. Потом затоплена юрта, а старик, выкопав перед лестницею ямку, принес камбалу, обернутую тоншичем, и, пошептав, положил в ямку, и сперва сам на том месте обернулся трижды, а после и все мужчины и женщины до малолетних.
По окончании сего действия другой старик начал сарану варить в корытах каленым каменьем, которою сараною имели быть потчиваны враги их, а между тем, у кого были болванчики, называемые урилыдач, обвязывали их сладкою травою, а другие делали новых болванчиков, итунг именуемых, и в потолок над очагом тыкали.
В то ж время некоторый старик принес в юрту березовый кряж и начал из него хантая делать, а сделанному первый тойон того острожка навязал сладкой травы на шею, а по нем и прочие сладкую ж траву или тоншич приносили ему в жертву, по совершении которой поставили его на очаге вместе со старым хантаем.
Часто упоминаемый старик. взяв два небольшие камня и обернув в тоншич, неведомо что наговаривал, потом, закопав их на очаге по разным углам, расклал небольшой огонь, а вкруг лестницы посадил малолетних, чтоб им хватать болванчиков, которые сверху имели быть в юрту брошены. Дети, расхватав их, обвязали сладкою травою, а один из них, взяв нового хантая, потащил вкруг очага за шею, а прочие за ним следовали и "алхалалалай" кричали, а потом на старом его месте поставили.
После того обсели вкруг очага все старики, сколько их в юрте ни было: тот, который на все нашептывал, взяв в руки обвитую тоншичем лопату, следующую речь к огню говорить начал: "От Кутха нам приказано воздавать тебе жертву по однажды в год, что мы и исполняем; чего ради просим, чтоб ты нас хранил и миловал, не причинял бы скорбей и бед и не делал пожара".
Сию речь перерывал он несколько раз; между тем, все прочие старики вставали и, топая ногами и плеская руками, кричали "алхалалалай", а по окончании все старики встали с мест своих, взяв друг друга за руки, заплясали и закричали "алхалалалай", а с ними и все бывшие в юрте тоже кричали.
Во время крика начали выбегать из углов бабы и девки, искося глаза, искривя рот и представляя себя как возможно страшными, которые дошли до лестницы, подняли руки кверху и, делая странные телодвижения, плясали и кричали во всю голову, а потом одна за другою падали на землю, будто мертвые, и разносимы были мужчинами по местам своим, где лежали, аки бы бесчувственны до тех пор, пока некоторый старик не отшептал каждую порознь.
Сие позорище показалось мне страннее и противнее якутского шаманства, ибо там один токмо шаман бесится, а здесь целый острожек. Отшептанные бабы и девки весьма много кричали и плакали, будто от великой болезни и тягости, а между тем старик, поворожив над пеплом, бросал его дважды кверху лопатой, а по нем и прочие то ж учинили.
После того объявленный старик, насыпав пеплу в два ковша, посылал с ним двух человек дважды из юрты, которые выходили не обыкновенным окном, но шопхадом, и усыпали пеплом дорогу.
Несколько времени спустя обтянули вкруг всей юрты веревку, из травы плетеную, к которой местами привязан был тоншич.
И таким образом день они препроводили, а ввечеру возвратились посланные за березою, которые, совокупно с некоторым числом выбежавших из юрты камчадалов, взнесли на юрту срубленную под корень превеликую березу и начали бить ею в окно или в двери юрты, причем, топая ногами, кричали, сколько у кого было голоса; напротив того, и бывшие в юрте ответствовали равным образом, от мала и до велика, и сей вопль продолжался около получаса.
После того выскочила из угла девка как бешеная и, взбежав по лестнице, за березу схватилась, а к ней на помощь прибежало было еще баб с десять, но тойон того острожка, стоя на лестнице, не допустил их. Между тем береза спускалась ниже, и уже с пола достать оную возможно было; тогда все бабы, ухватившись за березу, начали тянуть ее в юрту с ужасным криком и с плясанием, но стоящие на юрте держали крепко.
Напоследок весь женский пол, аки пораженный нечистым духом, попадал на землю, выключая ту девку, коя прежде всех за березу схватилась, ибо она до тех пор висела на ней и кричала, пока береза концом на полу стала, тогда и она по примеру прочих на землю поверглась как мертвая.
Всех баб и девок старик по-прежнему отговаривал и всех отшептал скоро, кроме одной девки, над которою он трудился долгое время. Она, очнувшись, закричала необычным голосом, что ей весьма тошно, притом исповедывала грех свой, что она до праздника собак обдирала. Старик, утешая ее, советовал болезнь нести великодушно, которой сама она причиною, что греха своего до праздника не очистила и рыбьи шаглы в огонь не бросила.
По прошествии одного или полутора часа брошено в юрту восемь тюленьих кож, в которых навязана была юкола, сладкая трава и пузыри с тюленьим жиром, а за ними брошены и четыре рогожи, которые даваны были с кормом посланным за березою, а в них находились березовые обрубки и запас остаточный.
Рыбу из тюленьих кож, сладкую траву и жир камчадалы разделили по себе, кожи постлали перед лестницею, а из березовых обрубков начали делать остроголовых болванчиков, камуда называемых, во образ тех бесов, кои в женский их пол вселяются во время плясания. Помянутые кожи тюленьи отсулены были тем бесам еще с осени, когда камчадалы сряжались на тюленьи промыслы, чего ради и не употребляют их ни на что кроме того, что под себя стелют.
Сделав 55 болванчиков, посадили их рядом и сперва вымазали брусникою лицо им, после того поставили перед ними в трех посудах толченой сараны и перед каждым положили маленькую ложку; таким образом стояло кушанье несколько времени, а как болванчики, по мнению камчадалов, уже довольны были, то сарану съели они сами, а болванчиков, надев на головы травяные колпаки и навязав сладкой травы и тоншича на шеи, связали в три пучка, и каждый пучок по два человека с воплем и плясанием в огонь бросали, а с ними вместе жгли и щепы, которые при делании их нарублены.
Около полуночи вошла в юрту шопхадом, или выводом, баба, у которой на спине привязан был кит из сладкой травы и рыбы, сделанный в начале еще праздника, и ползла вкруг очага, за нею следовали два камчадала с тюленьими кишками, сладкою травою перевитыми, и, крича по-вороньи, кишками по киту били.
Как баба очаг миновала, то бросились все бывшие в юрте малолетние и кита у ней растерзали, а баба побежала вон тем же выводом; но стоявший вне юрты нарочно для того камчадал поймал ее и, взведя на юрту, начал спускать по лестнице вниз головою.
Для принимания ее бросились несколько баб и девок с таким же, как прежде. воплем, а после все вместе плясали и кричали до тех пор, пока на землю попадали, причем было и отшептыванье по-прежнему ж; а между тем камчадалы растерзанного малолетними кита по себе делили и ели.
Вскоре после того затопили юрту, и бабы стряпать начали. Каждая принесла свою посуду и толкушу и стали толочь шеламайное коренье, икру и кипрей с нерпичьим жиром; а как все оное истолкли, как тесто, то старик, взяв хомягу, (посуда) ходил по всем бабам и с каждой брал по ложке толкуши; а собрав, отдал хомягу другому старику, который на все нашептывал и баб падающих на землю отговаривал.
Оный старик сел к огню с толкушею и, неведомо что наговаривая, по обычаю бросил из толкуши несколько в огонь, а остальное отдал обратно тому, кем толкуша была собрана, а старик разносил паки по бабам и каждой давал по ложке вместо жертвенного. Между тем вся ночь прошла, и никто из камчадалов спать не ложился.
На другой день, то есть ноября 22 числа, около 9 часа поутру постланы перед лестницею две нерпичьи кожи, а между ними рогожа, на которых сели три старухи. Каждая из них имела пучок тоненьких ременных гайтанов[411], раскрашенных нерпичьей шерстью и тоншичем.
В прислужниках у них был старик, который, собрав гайтаны и обжегши на огне, обратно им отдал. Старухи, встав с мест своих, ходили одна за другою по юрте и окуривали везде обожженными оными гайтанами, а камчадалы, жены их и дети во время прохождения старух хватались за гайтаны, как за некоторую вещь освященную, и трясли их.
Окурив всех, сели старухи по своим местам, и одна, взяв у прочих гайтаны, вторично пошла по юрте, прикладывая их ко всем столбам и подпорам в юрте; между тем все камчадалы кричали, а все старухи, у которых пучки с гайтанами были, плясали и бесились по-прежнему; то ж учинила, обойдя юрту, и третья, а наконец все попадали замертво.
Прислужник, взяв гайтаны у лежащей старухи, приложил их к лестнице и до тех пор держал, пока все бывшие в юрте, от мала до велика, к ним не прикоснулись. Напоследок роздал их по углам, где бабы разобрали гайтаны, каждая по числу семьи своей, и надевали их на каждого человека, окурив прежде мужа, себя и детей своих.
Спустя полчаса камчадалы постлали перед лестницей нерпичью кожу, а к двум столбам, что по сторонам лестницы, привязали по мальчику; после того вошли в юрту два старика, и спрашивали у мальчиков: когда приезжает отец их? На что от всех камчадалов ответствовано им: зимою.
Старики, положив перед мальчиками по кишке с нерпичьим жиром, которые сладкою травою обвиты были, вон вышли, но вскоре возвратились в юрту и начали кричать и плясать, а с ними и все бывшие в юрте кричали.
Между тем, вошла шопхадом баба, у которой под пазухой был сделанный из сладкой травы волк, набитый медвежьим жиром, кишками с тюленьим жиром и другими съестными их припасами, о которых выше упомянуто. За бабою шел тойон того острожка, с натянутым луком, у которых и голова, и руки обвязаны были тоншичем, сверх того, у тойона на поясе, на сайдаке и на стреле навешен был тоншич же повесмами.
Как баба обошла подле стены вкруг юрты с последовавшими за ней всеми жителями того острожка мужского пола и женского, скачущими и кричащими, и дошла до лестницы, то несколько человек камчадалов выхватили у ней волка из-под пазухи и взбежали с ним по лестнице под самый верх юрты; чего ради все бабы, обступя лестницу, и всякими образами домогались взойти на оную и достать волка, но стоявшие на лестнице мужики до того их не допускали, и хотя они некоторых силою с лестницы низвергали, однако же, намерения своего не могли произвесть в действо, но утрудясь и, обессилев, все попадали и замертво разнесены по местам и отговариваны по-прежнему.
После того тойон, который с натянутым своим луком стоял между тем одаль, приступил к лестнице и стрелил в волка, а прочие мужики стащили его на пол и, растерзав, съели, уделя некоторое число медвежьего жира для потчивания хантаев.
О сем действии, так как и о китовом, о котором выше объявлено, хотя сами камчадалы сказать и не умеют, касается ли оно до их суеверия или нет и для чего бывает, однако же, мне кажется, что оное представляется вместо комедии только для увеселения или чтоб им прямых китов и волков промышлять и есть, как с травяными поступали. А баснь, которую они представляют, есть следующего содержания.
На некоторой реке жил одинокий камчадал и имел у себя двух малых сыновей. Отходя на промысел, принужден он был детей одних оставлять в юрте и для безопасности, чтоб не ушиблись, привязывать к столбам. В небытность его приходили к детям его волки и спрашивали, скоро ли отец их будет, которым они ответствовали: зимою. Дети его от того страха чрез долгое время без ума были.
Между тем отец с промысла возвратился и, уведав, что во время его отлучки происходило, пошел промышлять волка и застрелил его из лука. Что же касается до китового действия, то травяной кит делается во образ носимого волнами мертвого кита, вороны из кишок - во образ воронов, клюющих труп его, а малые ребята, терзающие его, - во образ камчадалов, режущих жир его.
По окончании игры о волке старик обжигал тоншич, которого по повесму с каждой семьи на жертву собрал, и окуривал оным юрту два раза. Обожженный тоншич положил он весь на очаг, выключая одно повесмо, которое на потолке над очагом повесил, где оно висит во весь год.
Вскоре после того нанесли в юрту березового прутья, по числу семей, из которого каждый камчадал взял на свою семью по одному пруту и, изогнув кольцом, пропускал сквозь оное жену и детей своих по два раза, которые, выступив из кольца вон, обертывались кругом. Сие почитается у них за очищение грехов их.
Как все очистились, то камчадалы пошли с прутьями вон из юрты жупаном, а за ними следовали и все сродники их мужского и женского пола. Вне юрты проходили сквозь кольца вторично, а потом оное в снег втыкали, приклоня на восток вершинами. Камчадалы, сбросив на том месте весь тоншич и отрусив платье свое, возвратились в юрту настоящим входом, а не жупаном.
Из бывших на месте очищения случилась одна больная девка, которую старик, посадив на снег, с полчаса отговаривал, прикорнув перед нею и опершись о палку; напоследок, обтрусив платье ее, прутом опустил в юрту.
После очищения принесли камчадалы малую сухую птичку да гольца, нарочно для того изготовленных, и, пожаря на огне по частям, разделили и, придя к огню, бросили в огонь три раза в жертву тем врагам, кои на праздник приходят и в баб вселяются. Они, сказывают камчадалы, живут на облаках, видом, как люди, только остроголовы, ростом с трехлетнего младенца, ходят в лисьем, собольем и росомашьем платье.
Понеже они сказывают, что враги к бабам в рот входят до 50 и больше, то спросил я у них, как можно толикому числу врагов величиною с трехлетнего младенца в одной бабе уместиться и как пройти в такое узкое горло, в которое руке такого младенца пройти кажется невозможно. Нам-де и самим, ответствовали они, то дивно, может-де быть, они весьма малы, да нам такими кажутся.
Потом затопили юрту и, накаля каменья, начали сухую рыбу варить в корытах, а сварив, обливали щербою хантаев, обретающихся при них болванчиков и березу, которая еще в юрте стояла, а рыбу сами ели.
Напоследок должно им было березу из юрты вынести, чего ради два человека, взлезши по ней на юрту (а по лестнице выходить - грех), подали оную сидящим в юрте, которые, обнесши вкруг всей юрты, отнесли оную на балаган, где лежит она во весь год, а почтения ей никакого не отдается. Таким образом праздник их окончился.
У северных камчадалов есть в обрядах немалая отмена в сравнении с южными. На праздник их приехал я ноября 19 дня поутру, однако не застал начала, ибо до моего еще приезда юрта у них была выметена, над полками сделаны грядки, а на них накладены поперечные колья с обтесанными головками, которые у них называются урилыдач.
Сверх урилыдачей около очага накладены были сухие дрова для праздничного употребления. За дровами и за кольем на урилыдачей ездили камчадалы с церемониями, как вышеописанные камчадалы за березою.
Немного спустя по моему приезду все бабы из юрты вон вышли и разошлись по балаганам и, несколько помешкав, возвратились. В юрту входили сперва старухи, после малые девочки и бабы, а наперед себя опускали они сладкую траву, к которой у некоторых привязаны были кипрей и юкола.
Оные припасы принимали у них нарочно определенные к услужению при праздновании два камчадала, которых я называть буду ниже сего служителями, и вешали на урилыдачей над их местами. Каждая баба, войдя в юрту, клала на очаг понемногу тоншича, а потом отходила на свое место.
Между прочими спустилась в юрту одна баба с двумя двойняшными девочками. У бабы была в руках сладкая трава, а у девочек и в руках и на голове тоншич. Баба, сняв у девочек с головы тоншич, положила на очаг, а после нее и девочки тоншич из рук на огнище бросили. Помянутая баба не мать оным девочкам была, но нянька, а мать их одна входила в юрту.
После того привели к очагу дряхлую старуху, у которой и в руках, и на голове, так как и у других, был тоншич, и она, сбросив его на огнище, отрясалась, приговаривая неведомо что.
Вскоре потом вышли два мужика из углов, сели по сторонам лестницы с топорами и с деревянными чурками. Служители приносили к ним со всякого угла по пластине юколы, которую они, положив на чурки, топорами надрубывали, приговаривая, чтоб юкола была спора и из балаганов не убывала.
Надрубленную юколу разносили служители по тем же углам и раздавали обратно, у кого взяли, отломив сперва по малому кусочку и на огнище бросив. После того стали они есть, потчуя друг друга с угла на угол. И первый день праздника их в 11 часу пополудни тем окончился.
На другой день поутру рано от каждой семьи мужик или баба поехали по соседним острожкам к друзьям своим, для сбирания корма на праздник. Ибо хотя у них и своего довольно, однако ж, по обыкновению их, припасы на то время у соседей сбирают, подобно как у наших под наседку яйца.
В острожек возвратились они уже вечером и, затопив юрту, бабы начали стряпать, толочь ягоды и коренья, и оная стряпня продолжалась почти во всю ночь. Между тем огонь на очаге не угасал, но бесперемежно курился. Ибо, по их обычаю, должно быть неугасимому огню до тех пор, пока стряпня окончится, и угашение огня при оном случае за великий грех почитается.
Изготовив кушанье, что учинилось часа за два до света, юрту скутали, и бабы начали вить из травы веревки, головы рыбьи обертывать в тоншич, накладывать на шеи травяные плетешки, а при всем том неведомо что наговаривая, пробавились до самого свету.
По окончании помянутого действия служители начали со всех сбирать рыбьи головы, обверченные в тоншич, огню в жертву, и класть на очаг, а при положении каждой головы приседали подле лестницы на колоду.
После того все бывшие в юрте обоего пола, от мала и до велика, приходили к очагу и бросали с себя тоншичевые перевязки, а некоторые семьи, изогнув кольцом объявленные травяные веревки, сквозь них проходили, а после на огнище клали. Сие у них за очищение грехов почитается.
Вскоре после очищения пришел к очагу старик и, пошептав над травою и тоншичем, которые на очаг набросаны были, начал из них веревки вить, а свивши, махал два раза по юрте, крича изо всей силы неведомо что, а по нем и прочие то ж делали. Сие значит у них изгнание всех болезней из юрты.
Напоследок камчадал очищал у очага двойнишных дочерей своих, положа на оный хахалчу рыбку и омегу из четырех мешочков, которые над постелей своей повесил.
Немного времени спустя служители со всех четырех углов юрты крест-накрест брали юколу и потчивали урилыдачеи, а за ними следовали и все камчадалы и мазали их: иной толкушей, иной сараной, иной сунилом или что у кого пристряпано было. А после стали друг друга потчивать, переходя с одной стороны юрты на другую.
Потчиваются они, кормя друг друга из своих рук ложкой. Как обед их окончился, то камчадалы, раздевшись донага, взяли по хомяге (посуда, с чем по воду ходят) в руки, а вместо платья получив от служителей по тоншичной перевязке на шеи, которые сняты с урилыдачеи, вышли из юрты вон и пошли на реку по воду, следуя один за другим рядом.
У передовщика была в руках хомяга да толкуша, а у другого хомяга ж да лучина. При выходе из юрты двое камчадалов, из которых одному спереди, другому назади идти надлежало, садились на малое время подле лестницы, а придя на прорубь, передовщик, околотя оную толкушкою, черпал воду, сперва оборачивая хомягу против воды, потом по воде, а по нем и все то ж делали; и сколько кто в один раз зачерпнуть мог, то и нес с собою.
С проруби шли они тем же, как и прежде, порядком и, взойдя на юрту, спускались в оную по веревкам с великою осторожностью, чтоб не расплеснуть, ибо оное за грех почитается, а принимали у них двое подростков, нарочно для того оставленных, потому что служители сами за водою ходили.
На юрте стояли они до тех пор, пока от всех посуда с водою принята была. Между тем четыре раза кричали они изо всей силы, плеща руками и топая ногами. А войдя в юрту, тот, который ходил с лучиною, обжигал оную на огне и обмакивал во все посуды с принесенною водою. Напротив того, из воды вынув кусок льда, в огонь бросил и воду давал всем пить вместо освященной.
Потом бабы с остальным от потчивания кушаньем пошли по своим балаганам и там остались.
Напоследок старики и мужиков всех вон выслали, и мы по просьбе их выйти принуждены были, для того что имело у них происходить тайное действие, при котором, кроме некоторых стариков и двух служителей, никому быть не должно. Однако же я упросил, чтоб они толмачу моему при том быть позволили, который рассказал мне, что у них происходило.
Сперва старики приказали служителям затопить юрту, а когда она истопилась, то служители принесли по горсти сухой травы и разбросали по юрте, потом всю юрту и полки устлали чирелами (травяными рогожами), в двух углах зажгли по жирнику, а напоследок все старики начали вязать тоншич и, поменявшись друг с другом, повесили оный на спицы, служителям отдали приказ, чтоб в юрту и из юрты никого не пускали, и юртеную дверь наглухо закрыли, а сами легли и имели между собою разговоры о промыслах звериных и рыбных.
Несколько времени спустя приказали они одному служителю за дверь пощупать, а после открыть, и принести из балагана рыбью щеку да целую рыбью ж голову, а самому ему на балаган ходить не велели.
Принесенные щеку и голову рыбью принял старик и, обернув в тоншич, нечто пошептал на них и сел у очага, а к нему приходили прочие старики и, потоптав объявленную щеку и голову, перейдя через огнище, возвращались на свои места. Потом служители вышли из юрты вон, и тем окончилось первое тайное их действие.
По прошествии двух часов собрались в юрту все мужики, бабы и малые ребята, которые того года или хворали, или тонули. Бабы всем мужикам и малым ребятам обвязали головы тоншичем и, дав им в одну руку тоншич, в другую сладкой травы, выслали вон из юрты.
При выходе обносили они сладкую траву вкруг лестницы и, взойдя на юрту, обошли вкруг оной три раза по солнцу, а после того, стоя на верху юрты, рвали мелко сладкую траву и тоншич и бросали в юрту, а перебросав, и сами входили и, сняв с себя тоншичевые перевязки, на огнище клали, и, потоптав ногами, те, которые хворали, отходили по своим местам; а которые тонули, те легли на огнище, и все то представляли, что они в то время как тонули, делали и кликали поименно, от кого тогда требовали помощи, которые, придя к очагу, из пепла их, аки бы из воды, таскали.
Напоследок принесена была рыбья щека и брошена на огнище с приговором "ту, ту, ту", и изломаны на обеих сторонах юрты по две рыбки-рогатки и разбросаны по полу.
Между тем служители, побывав на дворе, жирники загасили, чирелы, которыми юрта устлана была, собрали и расклали маленький огонь, а в него положили камень и, сжегши все перевязки, бывшие на головах у больных и у утопленников, приказали ребятам погасить оный каменьем. Таким образом тайное их действие окончилось, и того дня ничего больше не происходило.
На третий день поутру рано затопили юрту и положили перед огнем два пука сухой травы или соломы и прутьев, вместе связанных, и праздничные служители стали один у одного, а другой у другого пука.
Как огонь разгорелся, то они, поменявшись пуками, начали их развязывать и прутья роздали по мужчинам, из которых иные их мелко ломали, а иные в кольца вили с неким наговором. Солому всю перенесли на одну сторону очага и стали делать пома.
Что значит оный пом и для чего делается, того и сами камчадалы сказать или не умели, или не хотели, впрочем, сделали его наподобие человека, вышиною около полуаршина, а тайный уд приплели ему сажени в две и долее и положили его головою к огню, а тайный уд к потолку привязали.
Между тем как пома делали, несколько человек, взяв по одной травинке, выходили вон из юрты и, обтерев столбы у своих балаганов, возвратились в юрту и бросили оные в огонь, а с ними вместе и розданное прутье сожжено ж было.
Как пом несколько времени повисел, то старик, придя, отвязал его и, согнув тайный уд кольцом, обжег на огне и махал им по юрте, приговаривая "уфай", а за ним и все бывшие в юрте то же кричали. Напоследок сожгли реченного пома.
По сгорении пома стали мести юрту, пригребая весь сор к лестнице, из которого каждый камчадал брал помаленьку и относил в лес, усыпая дорогу, по которой на промыслы ходят. В то же время и бабы все на юрту вышли и стали в кучу.
Камчадалы, возвратясь из лесу, кричали, стоя на юрте, четыре раза плеща руками и топая ногами, а после вошли в юрту, а на их места сели бабы и многократно кричали "алулулу".
Между тем юрта истопилась, и оставшиеся головни, по обыкновению, начали выметать, но сидевшие наверху бабы, ухватив оные, обратно в юрту метали и, чтоб мужчинам ни одной головни вон не выбросить, закрыли они дверь или окно рогожами, а по краям их сели сами. Мужчины, взбежав по лестнице, силою двери раскрыли и, выйдя на юрту, баб долой сгоняли, между тем другие головни метать успевали.
Но понеже бабы мужчин числом превосходили, то иные их таскали, иные головни обратно в юрту бросали, чего ради в юрте от дыма и искр и сидеть почти невозможно было: ибо головни, как ракеты, то вверх, то вниз беспрестанно летали, и продолжалось сие веселие их с полчаса. Напоследок бабы попустили головни выбросать, а тех мужиков, которые выбежали их отбивать, до тех пор таскали и мучили, пока они от других, вышедших на помощь, не выручены были.
После объявленной потехи бабы, попев несколько наверху, стали спускаться в юрту, а мужики стояли по обе стороны лестницы фронтом, и каждая сторона домогалась сходящих баб перетащить на свою сторону, отчего происходило между ними сражение; и которая сторона перемогала, та бабу как в полон отводила.
Когда случается, что бабы взяты бывают на противные стороны, то каждая сторона выкупает своих пленников равным числом завоеванных, а ежели одна сторона овладеет бо́льшим числом, так что другой нечем выкупить будет, то оная ходит как бы войною, для их освобождения, при чем немалый бой происходит. Однако при мне так сделалось, что пленниц на обеих сторонах было поровну, чего ради камчадалы и в поход ходить не имели нужды.
По окончании объявленной потехи расклали они небольшой огонь и сожгли тоншич с урилыдачей и по другим местам висевший, а служители принесли по два маленьких голичка и, испекши, мелко на лотке искрошили и поставили у лестницы по правую сторону.
После того пришел старик и перебросал в огонь бо́льшую часть рыбы, приговаривая "та", то есть "возьми", а остатки разделили служители по камчадалам, имеющим у себя маленьких болванчиков, урилыдач называемых. Головни после сего огня вон не мечутся, но перегорают в юрте.
Наконец делили они по себе омег, который остался в мешочках после очищения двойняшных девок. Самое последнее действие их праздника: сходить в лес и поймать маленькую птицу, которая жарится и делится по куску всем камчадалам и которую каждый, надкусив, в огонь бросает.
Сей праздник, по объявлению Стеллера, праздновали камчадалы до прибытия россиян по целому месяцу, начиная с новолуния, что также подает причину думать, что предки их были разумнее, и сие торжество уставлено было не без доброго основания, особливо же что камчадалы и ныне, как из вышеописанного явствует, все в огонь бросают и все обожженное им в праздник почитают за священное.
Ибо как новомесячье, так и священный огонь у многих народов в почтении были, особливо же у еврейского, который, наблюдая в том Божте повеление и отеческое предание, один токмо по потопе не утратил истинного богопочитания, а у прочих, подобно как у камчадалов, следы токмо некоторые остались, впрочем, все приведено в злоупотребление.
Что ж касается до вышеописанного пома, то подобное сему объявляет Лукиан в разговорах своих о капище богини Сирской, где такие ж идолы были деланы и назывались фаллы. Там же упоминается что и евнухи носили женское платье, как камчатские, и хотя таких обстоятельств у других народов по историям, сколько я знаю, не примечается, однако может ли сие употреблено быть к некоему доказательству происхождения народов, оное оставляется на рассуждение искуснейших.
Глава 14. О пирах и забавах камчатских
Пиры у них бывают, когда один острог соседей вздумает потчивать, особливо когда где бывает свадьба или великий какой промысел, а препровождаются наибольше в объедении, в пляске и пении.
В таких случаях хозяева гостей потчивают большими чашами опанги столь довольно, что их рвет по нескольку раз.
Иногда употребляют для веселья и мухомор, известный оный гриб, которым у нас обыкновенно мух морят. Мочат его в кипрейном сусле и пьют оное сусло или и сухие грибы, свернув трубкою, целиком глотают, который способ в большем употреблении.
Первый и обыкновенный знак, по чему усмотреть можно человека, что его мухомор разнимает, дергание членов, которое по прошествии часа или меньше последует, потом пьяные, как в огневой, бредят, и представляются им различные привидения, страшные или веселые, по разности темпераментов: чего ради иные скачут, иные пляшут, иные плачут и в великом ужасе находятся, иным скважины большими дверями и ложка воды морем кажутся.
Но сие о тех разуметь должно, которые чрез меру его употребляют, а которые немного, те чувствуют в себе чрезвычайную легкость, веселье, отвагу и бодрость так, как сказывают о турках, когда они опия наедаются.
Сие примечания достойно, что все, кои мухомор едали, единогласно утверждают, что какие они сумасбродства тогда ни делают, все делают по приказу мухоморову, который ими повелевает невидимо.
Но все действия их столь им вредны, что если бы за ними не было присмотра, то редкий бы оставался вживе. Я о проказах камчатских, каковы они делают, не упомяну, ибо сам их не видывал, и камчадалы сказывают о том неохотно, но может быть, что у них дальних и не бывает, для того что они в него въелись или что не употребляют чрез меру.
Что ж касается до казаков, которые оный едали, то сообщу я некоторые сумасбродства, которые я отчасти сам видел, а отчасти слышал от самых тех, кои их делали, или от других людей, коим не верить нельзя.
Денщику подполковника Мерлина, который был на Камчатке для следствия и розыска, мухомор приказал удавиться, с таким представлением, что все ему дивиться будут. И сие действительно бы учинилось, если бы не сберегли его товарищи.
Другому из тамошних жителей показались ад и ужасная огненная пропасть, в которую надлежало быть низверженным: чего ради по приказу мухомора принужден он был пасть на колени и исповедовать грехи свои, сколько мог вспомнить.
Товарищи его, которых в ясачной избе, где пьяный приносил покаяние, было весьма много, слушали того с великим удовольствием, а ему казалось, что он втайне пред Богом кается о грехах своих. По сей причине подвержен он был нарочитому посмеянию, ибо между тем сказывал то, о чем не всякому знать надлежало.
Некоторый служивый едал, сказывают, мухомор умеренно, когда ему в дальний путь идти надлежало, и таким образом переходил он знатное расстояние без всякого устатка, наконец, наевшись его допьяна, раздавил себе яйца и умер.
Бывший у меня в толмачах большерецкий казачий сын, опоенный мухомором в незнании, разрезал было себе брюхо по приказу мухоморову, отчего насилу его избавить успели, ибо уже в самом замахе руку ему удержали.
Камчадалы и сидячие коряки едят мухомор и тогда, когда убить кого намереваются. Впрочем, у сидячих коряков мухомор в такой чести, что пьяному не дают мочиться на пол, но подставляют посуду и мочу его выпивают, от чего также бесятся, как и те, кои гриб ели: ибо они мухомор получают у камчадалов, а в их сторонах не родится. Умеренное употребление - четыре гриба или меньше, а для пьянства едят до десяти грибов.
Женский пол как не объедается, так не употребляет и мухомора, чего ради все веселье их состоит в разговорах, в пляске и пении.
Пляска, которую мне случилось видеть, происходила таким образом: две бабы, которым плясать надлежало, постлали на полу посреди юрты рогожку и стали одна против другой на коленях, имея в руках по повесму тоншича, и сперва начали поводить плечами и взмахивать руками, припевая в такт тихим голосом, потом час от часу большие телодвижения представляли и громче пели и до тех пор не перестали, пока и из голосу вышли, и из силы выбились.
Мне казалось оное действие странным, диким и противным, но камчадалы смотрели с крайним удовольствием. Таким образом, природные забавы сильны произвесть во всяком некоторое движение, хотя бы другим казались и странными.
Другие роды пляски сообщим мы из описания господина Стеллера, который упоминает о них пространно и обстоятельно, так как и о некоторых песнях их, которые у него и на ноты положены.
Первый род пляски, пишет он, вообще употребителен у курильцев на Лопатке, также и у всех камчадалов, кои морских зверей на байдарах ловят. Оная пляска принята из давних лет от курильцев дальних островов и почитается за пляску мореходов. Казаки называют оную хаюшки, а плясать - хаюшки сказывать, которое происходит от камчатского слова хаюшкукинг. Южные камчадалы называют оную ирскина, а курильцы - римзег.
Сей род пляски состоит в том: десять человек мужчин и женщин, холостых и женатых, становятся в круг в лучшем своем платье, ходят кругом тихо, поднимая одну ногу за другой в такт, один за другим говорит слова так, что когда половина выговорит последние слова, то другая говорит первые, подобно как бы кто стихи по стопам читал.
Употребляемые при том слова все принадлежат до их промысла, и камчадалы хотя их и говорят при пляске, однако большей части не разумеют, ибо иные слова у них курильские. Они их не поют, но выговаривают одним голосом, как, например:
Типсаинку фравантаг ткеани тифрорпа.
(Отчаль байдару, стреляй близко берега.)
Сколь дики помянутые пляски, столь странен крик, при том происходящий, однако они столько от того забавы имеют, что ежели плясать начнут, то до тех пор не перестанут, пока не запыхаются и не обессилеют. Великая честь тому, кто всех перепляшет.
Иногда они беспрестанно пляшут часов по 12 и по 15, с вечера до самого утра, и ни один в юрте не остается, кто бы ни пожелал тем забавляться; самые дряхлые старики не жалеют терять при том последней силы. Впрочем, ежели сию пляску снести с описанием американских плясок барона Лагондона[412] в Канаде, то сыщется между оными и сими великое сходство.
У женщин есть особливый танец: они становятся двумя рядами, женщина против женщины, и кладут обе руки на брюхо и, поднимаясь на носках, поводят плечами, не шевеля руками и не сходя со своего места.
Третий род пляски состоит в том, что все мужчины по разным углам прячутся, и, невзначай выскочив, сперва один, как бешеный, бьет в ладоши, после в груди, по бедрам, поднимает руки кверху и делает диковинные телодвижения; после того выбегают другой, третий и четвертый и представляют такие ж действия, а все кругом вертятся.
Четвертый род пляски, что они, стоя на коленях, как лягушки, в круг прыгают, плещая руками и представляя странные фигуры. И сия пляска одним человеком начинается, а другие из углов припрыгивают к нему после.
Камчадалы имеют еще старинные и как бы собственные свои танцы, которые от южных называются хаютеля, а от северных - кузелькинга.
Главнейший танец, когда девки и бабы садятся в круг, после одна встает и, запев песню, машет руками, а в руках на средних пальцах имеет тоншич, движет всеми членами столь проворно, что надивиться тому довольно нельзя, и кричит голосами различных зверей и птиц столь хитро, что в одном голосе три разные слышатся. Есть же у них и круговой танец, только и Стеллеру, и мне видеть его не случалось.
Что касается до пения, то можно сказать, что оное не неприятно: ибо в нем ничего дикого не примечается, как можно видеть из сообщенных ниже сего некоторых песен в нотах; но в материи песен нет никаких замыслов, токмо одни простые понятия о вещах, которые им странными кажутся, или смешными, или достойными удивления.
Во всякой почти песне употребляют слова "ганика" и "баюн", так же как казаки - "здунай", а якуты - "нага", которые, разделяя по членам, иногда сокращают, иногда продолжают, как того голос песни требует.
В любовных песнях изъявляют они склонность к своим любовникам, печаль, надежду и другие обстоятельства; а все песни сочиняют наибольше девки и бабы, которые имеют весьма чистые и приятные голоса. Из чего видеть можно, что сей народ имеет к музыке великую склонность, токмо то удивительно, что сей народ никакого инструмента не выдумал, кроме дудок дягильных, на которых, однако же, песен не может наигрывать.
Майора коказол таалагек кирхул куэкарет тамбезен.
Ежели бы я был майорский повар, то б снял с огня котел с кушаньем.
Прапорщик коказол теелезик кисгарулилель кукарет там-я-бе-зе-н.
Ежели бы я был прапорщиков повар, то б всегда снимал котел в перчатках.
Павлоцка кеницег теелезик тикало галстугал кинингизик.
Ежели бы я был Павлуцкий, то бы повязался белым галстуком.
Павлоцка иваннель теелезик чачало чулкил кинингизик.
Ежели бы я был Павлуцкого Иван, то бы носил чулки красные.
Студенталь теелезик битель читеть киллизин.
Ежели бы я был студент, то б описал всех девок.
Студенталь кеницех теелезик ерагут киллизин.
Ежели бы я был студент, то бы описал быка-рыбу.
Студенталь теелезик битель адонот киллизин.
Ежели бы я был студент, то бы описал всех морских чаек.
Студенталь теелезик битель силлеги иирет тамбезен.
Ежели бы я был студент, то бы поснимал все орлиные гнезда.
Студенталь теелезик битель питгатец кавъечав киллизин.
Ежели бы я был студент, то бы описал горячие ключи.
Студенталь теелезик битель ензит киллизин.
Ежели бы я студент был, то б описал все горы.
Студенталь теелезик битель дечум кулец киллизин.
Ежели бы я студент был, то б описал всех птиц.
Студенталь теелезик иеницег игскуеигн енчубец киллизин.
Ежели бы я студент был, то б описал всех морских рыб.
Таким образом все их песни составлены, в которых упоминаются токмо некоторые действия или другие какие обстоятельства, без всякого склада.
Другая песня, называемая "аангич", сложена на голос морской утки, аангич называемой. И хотя подведенные слова с нотами несходны, однако камчадалы дополняют и исправляют оные прибавлением некиих, ничего не значащих слогов, которые при сем подчеркнутыми литерами означены.
1. Гнакоеде олосконга ворока а хитец знитес бине зотес комчул белоон.
2. Капанинача угарен бине зотес комчул беллон.
Весь смысл песни состоит в том: я потерял жену свою и душу, с печали пойду в лес, буду сдирать кору с дерева и есть, после того встану поутру, погоню утку аангич с земли на море и на все стороны поглядывать стану, не найду ли где любезного моего сердца.
Не последняя ж их забава - представлять других людей точно, как кто говорит, ходит, как что делает - словом, по всем приемам.
Как скоро кто на Камчатку приедет, то, во-первых, дают ему новое имя на своем языке, потом высматривают все его действия и при таких весельях представляют точно, а притом не забывают табак курить, сказывать сказки; и все такие веселья больше ночью, нежели днем у них бывают. Сверх того, есть у них и шуты, которые забавляют других своими проказами, но оные столь скверны, что и упоминать гнусно и непристойно.
Глава 15. О сведении дружбы и о потчивании гостей партикулярно [413]
Когда один с другим подружиться желает, то зовет будущего своего друга в гости, и топит для него юрту весьма жарко, и готовит всякого кушанья, какое у них за лучшее почитается, так много, что десятерых удовольствовать можно.
По вступлении гостя в юрту и гость, и хозяин раздеваются донага. Хозяин, скутав юрту, потчивает его приготовленным кушаньем, наливает щербу в превеликую чашу, а между тем как гость щербу пьет или хлебает, хозяин поливает воду на лежащее на очаге каленое каменье, чтоб был несносный жар.
Гость старается все, что у хозяина пристряпано, съесть и жар его вытерпеть, а хозяин старается принудить, чтоб гость взмолился и просил бы свободы от пищи и жара. В противном случае сколько гостю то за удовольствие, столько хозяину за скупость и бесчестие причитается.
Хозяин в то время ничего не ест и из юрты выходить волен. Но гость до тех пор не выпускается, пока побежденным себя признает. Во время еды рвет его раз до десяти, отчего после того потчиванья дня по три не токмо есть, но и глядеть на пищу без движения не может.
Как гость из силы выйдет, так что ни жара терпеть, ни есть ему не можно будет, то откупается от того собаками, платьем или что хозяину нравно и таким образом получает свободу. Напротив того, получает от хозяина вместо хорошего своего платья обноски, вместо добрых собак - худеньких сученок, которые о себе почти ходить не могут.
Однако же, оное за обиду не почитается, но за знак дружества, когда в том с обеих сторон равным образом поступается. Ежели же тот, который друга своего помянутым образом выберет, а сам к нему не будет в гости, то выбранный приезжает вторично в гости, однако же не с тем, чтоб есть, но чтоб за свое получить отдарки.
Хотя гость, как у них обычай, ничего о причине приезда своего не объявляет, однако ж хозяин о том уже ведает и отдаривает ему по возможности.
А буде ничем не подарит, то гость, переночевав у него, запрягает собак своих на самой юрте и сидит на санках, потыкая ошталом в землю, пока чего-нибудь не получит от своего друга.
Ежели же другу его или отдарить случится нечем, или от скупости не захочется, то гость уезжает домой с великим неудовольствием и бывает его крайним неприятелем, но сие весьма редко случается: ибо обидеть друга своего за такое почитается бесчестие, что никто с обидевшим век не захочет дружиться. Таково ж бесчестно и другому за подарки свои требовать отдарков.
Таким же образом потчивают гостей, когда случается у них какая пирушка, однако ж жаром не морят и подарков не требуют.
Ежели потчивают нерпичьим или китовым жиром, то хозяин, накроми жира ремнями, становится перед сидячим гостем на колени, в одной руке жир, а в другой нож имея. Жир сует в горло, крича будто в сердцах "та" ("на"), а ножом отрезает, сколько он в рот захватит.
Завидной вещи и любимой самому, у кого она есть, почти ничем, кроме объявленного способа, достать не можно: ибо при том случае, чего б хозяин у гостя ни потребовал, отказать ему стыдно; чему в доказательство можно объявить здесь смешной пример, который учинил Нижнего Камчатского острога некоторый казак из новокрещенных якутов.
Он имел у себя, по тамошнему обычаю, друга из камчадалов и, проведав, что он промыслил нарочитую лисицу, домогался всякими образами достать оную; однако ж камчадал крепился и, невзирая ни на какие его подарки, не хотел лишиться своего сокровища.
Казак, видя, что друг его ни на что не склоняется, поступил с ним по камчатскому обыкновению: зазвал его в гости, вытопил баню весьма жарко, наварил рыбы довольно и, посадив его на верхний полок, начал потчивать, не поддавая на каменку. Но как приметил, что камчадал недостаточный жар почитает за бедное потчивание, то начал он поддавать и столько наподдал, что и самому в бане быть нестерпимо было.
Чего ради вышел он, как хозяин, которому сие дозволяется, из бани вон и стоял в предбаннике; а между тем, отворяя двери, бесперестанно поддавал на каменку: и таким образом вскоре принудил камчадала взмолиться, но казак мучил его до тех пор, пока камчадал обещал ему отдать, о чем он старался.
Не можно сказать, сколь оное потчивание камчадалу приятно было: он клятвою утверждал, что сроду не видал такого жара, и никогда не мог надеяться, чтоб казаки гостей так изрядно могли потчивать, и лишения своего сокровища не токмо не себе за убыток, но казака оного дружество, яко доброе, прославлял у своих товарищей, объявляя им, что камчадалы нимало не умеют гостей потчивать, не то что русские.
Сие я не токмо от самого того казака, но и от прочих того острога служивых слышал, которые тем над ним смеялись; а происходило оное незадолго до моего в Нижно-Шантальский острог приезда.
Глава 16. О сватанье и свадьбах
Когда камчадал пожелает жениться, то высмотрит себе невесту обыкновенно в другом, а не в своем острожке, переселяется жить туда и, объявя невестиному отцу или матери о своем намерении, несколько времени работает, оказывая удальство свое и проворство и услуживая всем паче холопа, наиболее же будущеим своим тестю, теще и невесте, а потом требует позволения хватать невесту.
И ежели поступки его родителям невесты и сродникам, также и самой ей, понравятся, то получает он соизволение, в противном же случае или вовсе пропадают его услуги, или с некоторым награждением отпускается.
Иногда случается, что такие женихи, никому ничего не сказав, приходят жить в чужой острог и работают; и хотя всякий по услугам их может признать, с каким намерением они то делают, однако никто их о том не спрашивает и не говорит ни слова, пока они или сами, или чрез других не объявят родителям невесты о своем изволении.
Когда жених получает позволение хватать невесту, то он ищет такого случая, чтоб где-нибудь напасть на нее в малолюдстве: ибо она бывает тогда под охранением всего женского пола того острожка, которые редко от ней все отлучаются. Сверх того, во время хватанья бывает она одета в две или в три хоньбы, опутана сетями рыболовными и ремнями увязана так, что она не может поворотиться, как статуя.
И если жених улучит в малолюдстве свою невесту, то бросается с великим стремлением, дерет на ней хоньбы и сети, чтоб коснуться тайного уда: ибо сие у них вместо венчания почитается.
Между тем как от самой невесты, так и от других баб и девок происходит ужасный крик; и хотя сама невеста при том не противится, да и противиться не может, однако охранительницы поступают с женихом немилосердно бьют его, таскают за волосы, терзают лицо и всякие средства употребляют, чтоб ему не дать схватить невесту.
И буде жениху посчасливится предприятие свое произвести в действо, то он сам отбегает прочь от невесты, а она дает знак его победы умильным и жалостным голосом - "ни, ни". В сем состоит вся важность брачного их сочетания.
Однако сие получить жениху не в один раз случается, но между тем проходит иногда целый год или больше, а после каждого хватанья принужден он бывает несколько времени собираться с силою и раны залечивать. А есть примеры, что некоторые по семилетнем хватанье вместо невесты получили увечье, будучи сброшены от баб с балаганов.
Кто схватит невесту, то в следующую ночь приходит к ней невозбранно, на другой день увозит ее в свой острожек, без всяких церемоний[414], а для празднования брака возвращается к невестиным сродникам по прошествии некоторого времени, причем бывают следующие обряды, которые в 1739 году в камчатском острожке, что на речке Ратуге, и мне случилось видеть.
Молодой со сродниками своими и с женою ехал к тестю в трех батах. В батах сидели женщины, в том числе и молодая, и при них довольное число съестных припасов, юколы, нерпичьего и китового жиру, сараны и прочего, а мужчины, не выключая и молодого, вели оные баты на шестах, нагие.
Не доехав до острожка сажен сто, вышли они на берег и начали петь песни, шаманить, тоншич на прутье вешать и нечто на сухую рыбью голову наговаривать, которую потом, обернув в тоншич, отдали бывшей при них старухе.
По окончании шаманства надели на молодую сверх ее платья бараньи хоньбы, а на них натянули четыре куклянки, так что она стояла, как чучело, расширив руки и с нуждою могла двигаться. После того сели паки в баты свои и шли до самого острожка, где к берегу пристали. От пристани до самой юрты вел молодую под руку высланный из острожка небольшой парень, а за нею следовали прочие свиты ее женщины.
Взведя на юрту, перевязали молодую поперек ремнем и на оном опустили в юрту; а прежде ее вошла в юрту помянутая старуха, которой рыбья голова отдана была, коя положена перед лестницей, и от всего их поезда, мужеского и женского пола, в том числе и от молодого с молодою, была топтана, а наконец сама старуха, потоптав ее, положила на очаг между дровами, которые для топления юрты были приготовлены.
Приезжие гости, рассевшись по местам, сняли с молодой излишние куклянки, а молодой затопил юрту и, настряпав кушанья из привезенного запаса, потчивал жителей того острожка. На другой день хозяин гостей потчивал, по обыкновению, с излишеством, на третий день гости разъехались, а молодой с молодою остались работать несколько времени тестю.
Вышеописанные снятые с молодой излишние куклянки раздариваются сродникам, которые за них отдаривать должны, а у кого отдарить нечем, тот должен от даров отговориться.
Все вышеозначенное касается токмо до первобрачных, а когда на вдовах женятся, то сватанье и свадьба состоят в одних договорах, без всяких дальних обрядов; однако вдовы за себя никто не возьмет, пока с ней греха не будет снято, что состоит в одном совокуплении с нею человека стороннего.
А понеже сие почиталось у них за такое бесчестие, что никто грехов не снимал, кроме таких людей, кои не смотрят на то, что им век жить в поругании и презрении, каких, однако ж, между ними немного, то бедные вдовы принуждены бывали в прежние годы искать грехоснимателей с великим трудом и убытком, а иногда и вдоветь век свой. Но как казаки на Камчатку наехали, то оная трудность миновала.
Запрещенные роды супружества - токмо мать да дочь, а пасынкам мачех, отчимам падчериц, братьям двоюродных сестер в жены брать позволяется.
Разводятся с женами без всяких обрядов: ибо весь развод состоит в том, что муж с женою не будет спать вместе. В таком случае муж женится на другой жене, а жена за другого выходит, без хватанья и без грехосниманья.
Камчадалы имеют жены по две и по три, которых иногда содержат в одной юрте, а иногда по разным местам, и живут с ними попеременно. Всякую должно ему хватать вышеописанным образом. Впрочем, сей народ хотя и женолюбив, однако не столько ревнив, как коряки.
При браках знаков девства не наблюдают, а некоторые сказывают, что зятья в порок тещам своим ставят, когда жен получают девицами, однако я не могу утверждать сего заподлинно. Не ревнивы же и бабы их, что можно видеть из того, что не токмо две или три жены одного мужа живут между собою согласно, но сносят и коекчучей, которых некоторые из них держат вместо наложниц.
Женщины ходят, закрыв лицо кулем куклянки, и ежели случится на дороге встретиться с мужчиною в таком месте, где разойтись не можно, то, не хотя показать лица, отворачиваются в сторону и стоят, пока мужчину пропустят.
В юртах сидят за рогожными или из крапивы плетеными занавесками, а у которых занавески пред собою нет, а случится прийти стороннему в юрту, то отворачиваются они в угол лицом и делают свою работу. Но сие токмо о тех разумеется, которые старой своей грубости не оставили, ибо другие не столь зазорны; впрочем, все вообще говорят грубо и противно, и как бы с великого сердца.
Глава 17. О рождении и воспитании детей
О камчатском народе можно вообще сказать, что они не весьма плодородны; по крайней мере, не случалось слышать, чтоб у какого камчадала было десятеро детей с одною женою.
Женщины их, как сказывают, легко родят, выключая несчастливые случаи, когда младенец не на прямом пути бывает. При Стеллере родила одна камчадалка, которая вышла из юрты вон, не с тем, чтоб родить, но с четверть часа спустя возвратилась в юрту с младенцем без всякой в лице перемены.
Он же пишет, что видел другую женщину, которая по трехдневном мучении, к великому его удивлению, родила младенца, у которого прежде всего зад оказался. Шаманки приписывали отцу причину несчастия, что он в то время, когда младенцу надлежало родиться, сани делал и дуги гнул на коленях; из чего можно рассуждать о других камчатских смешных замыслах.
Рождают они, стоя на коленях, при всех людях, сколько б в острожке ни случилось, не выключая никакого пола и возраста. Новорожденного обтирают тоншичем, пупок перевязывают крапивною ниткою и отрезают ножом каменным, а место бросают собакам.
К отрезанному пупку прикладывают кипрей жеваный, а младенца обвивают вместо пеленок тоншичем. После того все жители любуются младенцем, берут его на руки, целуют и обнимают, радуясь родителям, однако кроме того никаких не бывает обрядов.
При родах есть у них и бабки повивальные, однако ненарочные: у которой женщины есть мать, та у ней обыкновенно и бабка повивальная.
Которые женщины детей желают, те едят пауков, как уже выше показано; некоторые родильницы едят и пупок с кипреем, чтоб после очреватеть скорее. Напротив того, много и таких, кои младенцев выгоняют отравами и другие страшные средства употребляют: давят младенцев в утробе, ломают им руки и ноги, чрез старух, искусных в таком злодеянии, и после выкидывают мертвых, часто со своею погибелью.
Такие Медеи хотя иногда и в утробе не вредят младенцев, однако рожденных давят или живых собакам бросают. Для неплодородия же пьют декокт травы, называемой кутахжу, и разные волшебства употребляют; иногда причиною бесчеловечия бывали и их суеверия: ибо когда они рождали двойни, то по крайней мере одному умереть надлежало; то ж делалось и с рожденными в худые погоды, которые оба случаи почитались несчастливыми. Однако последний иногда и некоторыми шаманствами исправляется.
После родов оправляются они опаною, то есть рыбьею ухою, вареною с листьем произрастающего, называемого гале, а по нескольких днях паки за юколу и за обыкновенную свою работу принимаются. Младенцам имена дают отцы умерших своих сродников без всяких же обрядов, которых дети не переменяют и на возрасте.
Но большая часть женщин мужескими именами называются, как, например, Брюч, Быргач, Чекава и пр.
Колыбели у них есть, токмо редко, однако не для качанья, ибо они детей не качают, но вместо кровати детской, делаются коробками из досок, у которых бывает напереди желобок, которым моча сбегает.
Когда дети заплачут, то матери сажают их в куклянки за плечи, которые в таком случае подвязывают, и качают, пока заснет младенец. Таким же образом ходят с ними в дорогу и на работу. Впрочем, они детей своих не пеленают, но в ночное время спят с ними вместе.
И хотя они сонливы и неосторожны, однако нет примеров, чтоб детей засыпали.
Грудью младенцев кормят по три и по четыре года. На другом году учат их ползать, тешат юколою и икрою, березовою и таловою коркою, а наипаче сладкою травою, и часто случается, что дети, приползши к собачьим корытам, остатками опаны забавляются. Когда они начнут лепиться по лестнице, тогда вящее утешение родителей, которые, смотря на них, смеются и разговаривают с весельем.
Дети платье носят подобно самоедскому, которое с ног надевается и состоит из торбасов, чулок, шапок и шубы, вместе сшитых, назади с прорехою и с клапаном.
Что касается до воспитания детей, то пишет Стеллер, что родительская любовь к детям столь велика, сколь велико их презрение к родителям, а особливо к престарелым и дряхлым. Они бранят родителей всякими скверными словами, ни в чем их не слушают и нимало на них не смотрят: чего ради родители не смеют ни бранить их ни наказывать, ниже в чем препятствовать.
Когда родители, не видавшись долго с детьми своими, увидят их, то обнимают их с изъявлением сердечной своей радости; напротив того, дети совсем противно тому поступают. Дети никогда ничего не просят у своих родителей, но берут сами, что им угодно. Ежели хотят жениться, то не токмо не советуются о том с родителями, но и не дают знать им. Над дочерями власть их состоит токмо в том, что могут жениху сказать: "Хватай, буде можешь и на себя надеешься".
Право первородства несколько и у них примечается: ибо больший сын всем после отца своего владеет, а другим ничего не достается, для того что все наследство состоит в одной перемене платья, в топоре, в ноже, в корыте, в санках и собаках; из того числа платье всегда бросали с мертвым, чтоб, надев, самим не умереть, которое суеверие и поныне еще не вывелось.
Глава 18. О болезнях и лекарствах
Главные на Камчатке болезни - цинга, чирьи, расслабление, рак, желтуха и нечисть, которые, по мнению их, от врагов напускаются, живущих по березнякам и ракитникам, в то время когда кто кусты те в незнании рубит. Лечат их больше наговорами, однако не презирают трав и кореньев.
От цинги пользуются листьем некоторой травы мыткажун, которое к деснам прикладывают, и пьют декокт брусничной травы и водяницы. Казаки пьют вместо чая тамошний сланец или кедровник с великою пользою и едят дикий чеснок, черемшою называемый: и оба сии лекарства от цинги за действительные признала вся Камчатская экспедиция.
Чирьи, по их названию оон, - опаснейшая болезнь на Камчатке, ибо от них по большей части люди умирают. В диаметре бывают оные двух или трех дюймов, и когда отворятся, то по 40 и по 50 скважин примечается. За смертельный знак почитают, когда материя из них не пойдет; впрочем, которые от них и не умирают, лежат в постели по шести и по десяти недель. Камчадалы разгнаивают их сырою зайчатиною, а когда отворятся, то стержни стараются выдавить.
Расслабление, рак и французская болезнь почитаются за неисцелимые, и о сей последней сказывают камчадалы, что она появилась у них по прибытии российских людей. Расслабление называют они налач, рак - кайкч, а французскую болезнь - арожич.
Есть еще у них болезнь сужуч ("ящерица"), которая подобна коросте и бывает под грудью, наподобие пояса. Когда оная короста, не загноившись, пропадает, то смерть последует; а по объявлению их, не обходит она никого, как у нас оспа.
Шелеч, или орел-болезнь, которая под видом коросты все тело заражает, напускается от врага того имени, которая иногда бывает причиною смерти. А короста, которая у них по большей части на младенцах бывает, у них теуед называется.
У господина Стеллера о болезнях и лекарствах пространнее писано, чего ради сообщим мы здесь из его описания все потребное.
Морскую губку, пишет он, прикладывают камчадалы к чирьям, чтоб вытягивало материю, с добрым успехом: ибо содержащаяся в ней алкалическая соль не допускает расти дикому мясу. Но токмо лечение происходит трудно, затем что не разбивает она материи. Казаки прикладывают к чирьям сладкую траву, которая после сидения вина в котлах остается, и ею с добрым успехом разбивают материю и выгоняют.
Малину морскую употребляют женщины для скорейшего разрешения от бремени.
Нигну, что по-русски репою морскою называется, трут они как самую раковину, так и ее иглы, и тем порошком пользуются от течения семени, однако оным лекарством одна токмо моча выгоняется.
Жир морского волка употребляют они от жестокого запора с великою пользою.
Курильский чай, что пентафиллоидес фрутикозум[415], пьют от рези и от болезни в животе с простуды, не без успеху ж.
Корку тамошнего кедровника привязывают они ко всяким порезам и сказывают, что ею можно выгнаивать из ран и стрелы.
От запора варят кислую юколу и пьют вонючую уху оную. От поноса едят белую глину, которая земляною сметаною называется и по многим местам в Камчатке находится; от того же употребляют шеламайное и завязное коренья.
У кого моча не держится, тем велят мочиться в кольцо, из тоншича плетенное, у которого в средине рыбья икра кладется; но может быть, что при том бывают и наговоры.
У кого от болезни в горле сохнет, то с добрым успехом пьют кипрейное сусло. Сие ж лекарство употребляют родильницы и для способнейшего разрешения.
Толченое листье шеламайника (Ulmaria) прикладывают они к ранам, когда волк укусит или собака, пьют же то листье и вареное и похваляют как от живота, так особливо от цинготной болезни, а листье, вместе со стеблями толченное, употребляют от ожогов.
От головной болезни лечатся мерзлою брусникою; от зубной - декоктом шеламайника, который, сварив с рыбою, во рту держат, а корень ее кладут на зубы.
Сегельч (каменный папоротник) жуют они от одышки; пьют же ныне и вареный от харканья кровью, когда внутренности повреждаются или упадают с высокого места. Беременные пьют для здравия младенца и для плодородия. Некоторые думают, что от него и голос бывает светлее и чище.
Камчатский зверобой (Gentianae spec.) пьют они от цинготной и от всякой внутренней скорби. А пьяную траву (Chamaerrchododendros), у них называемую кетенано, или мискута, - от французской болезни, токмо без пользы.
Морскую капусту (Quercus marina) пьют от поноса; кутахжу - мужчины от цинги и от лома в членах, а женщины - от неплодия. Траву, моченную в рыбьем жире, прикладывают к больным членам теплую, и тем же сгоняют синие пятна от побоев и уразов.
Траву чахбон (Drymopogon) пьют от опухоли и от цинги в ногах. От бессонницы едят плоды травы эфемера. Глаза лечат, припаривая травою зизом, которую кладут женщины и в тайные уды, для тепла и благовония.
Лопатские жители ставят и клистиры, что переняли, без сомнения, от курилов. Декокт из разных трав, иногда с жиром, а иногда и без жира, наливают в тюлений пузырь и обтягивают отверстие его около какой-нибудь дудки, которую ставят по обыкновению, между тем больной лежит на брюхе вниз головою. И сие лекарство почитают они столь высоко, что употребляют во всяких болезнях.
От желтухи имеют они надежное лекарство: берут коренье лесной фиалки, чистят и свежее толкут с теплою водою; сок, который бывает, как молоко, в нерпичий пузырь наливают и в клистирах употребляют по два дня кряду, а на каждый день по три раза; после чего слабит и фиалковый сок по всем членам расходится. Сие лечение не без основания, когда известно действие фиалки.
Крови ни жильной, ни рожечной не пускают и совсем о том не ведают, а пускают оную особливым образом: около больных мест оттягивают кожу щипцами деревянными и прокалывают оную насквозь хрустальными, нарочно для того делающимися, ланцетами и выпускают крови, сколько надобно.
Если у них болит спина, то трут оную корнем цикуты перед огнем, наблюдая при том, чтоб не коснуться поясницы, от чего последует судорога; и сим лекарством так они хвалятся, будто тот же час бывает им польза, однако то невероятно.
От ломоты ставят ядна из березового трута на больных местах. Когда оный трут догорает до тела, то отскакивает с великим стремлением, а тело от того разгнивается и бывает великая язва, к которой иные присыпают трутовый пепел, а иные ничем не лечат. И сие лекарство известно по всей Сибири.
Корень лютика-травы и омег употребляют они к порче своих неприятелей и к умерщвлению. Лютиком намазывают и стрелы как совершенным ядом.
Глава 19. О погребении умерших
Погребение умершим, буде можно назвать погребением бросать собакам на съедение, от всех тамошних народов отменно[416], ибо другие народы или жгут тела умерших, или кладут в землю с нарочитыми обрядами; напротив того, камчадалы трупы мертвых своих, привязав ремень за шею, вытаскивают из юрты и почти на самой юрте бросают их собакам на съедение, объявляя тому две причины: что которого съедят собаки, тот на другом свете ездить будет на добрых собаках; а на юрте и близ юрты бросают они покойных своих для того, чтоб враги, которые, по их мнению, людей умерщвляют, видя мертвых, довольствовались их гибелью, а других бы не вредили.
Но другая причина кажется мне невероятна: ибо они те жилища, в которых умирать кому случалось, всегда оставляли и переселялись в новые юрты, которые строили в знатном от прежних расстоянии, а трупов, которыми бы, по их объявлению, могли от врагов обороняться, не таскают с собою: разве, может быть, сие почитают они за оборону от них на то одно время, пока они новую юрту делают.
С умершим выбрасывают вон все платье их и обувь не с тем намерением, чтоб было им что носить на другом свете, как другие некоторые язычники думают, но от одной опасности: ибо, по их мнению, и тому умереть должно прежде времени, кто наденет их платье.
Особливо живущие на Курильской лопатке в том суеверны: не возьмут в руки никакой вещи, сколь бы она их ни льстила, ежели услышат, что осталась после мертвого. Чего ради казаки, которые важивали к ним похожие товары, как, например, немецкое и русское суконное платье, фанзовые и камчатные рубахи и пр., не иначе купцов от других отбивали, как сказывая, что платье и другие их товары после мертвых остались.
Очищение после похорон бывает следующим образом: наломав какого-нибудь прутья, приносят они в юрту и, наделав колец, по дважды сквозь них пролазят, а потом относят в лес и бросают на запад.
Который мертвого вон тащил, тому должно изловить каких-нибудь двух птичек и одну из них всю сжечь, а другую съесть со всеми жителями вместе. И сие очищение бывает у них того же дня, которого и погребение, а до того ни сами они не выходят из юрты, и никого к себе не допускают.
Вместо поминок бросают они в огонь шаглы первопромышленной рыбы, что за дар умершему почитается, а тело сами съедают.
Младенцев хоронят в дуплеватых деревьях, по большей части без всяких же особливых обрядов. По умерших сожалеют и плачут, токмо без вопля.
Глава 20. О различных наречиях камчатского народа
В заключение известий о камчатском народе сообщим мы некоторое собрание слов трех главных камчатских наречий, о которых выше сего упомянуто, чтоб сходство и несходство их были видимы.
В столбе А содержится наречие северных камчадалов, Б - южных, а в столбе В - живущих от Воровской реки на север почти до Тигиля. Причем надлежит ведать, что г со штрихом наверху как латинское g произносить надобно.
У господина Стеллера в записках нашел я и "Отче наш" на языке южных камчадалов, но не всю молитву - без сомнения, из-за того что последних слов, каково "оставление долгов", "избавление от лукавого" и пр., камчадалам не понятно было; однако сообщим мы здесь для удовольствования любопытства читателей, сколько нашлось.
Апач бурын кизег итзун кранак когалгу
Отче наш, который живешь высоко на небе,
сыгзул книгн гоуренч теге битель накалк кабилтака кататнока
буди твое имя всегда у всех славно почитаемо,
коттик когльсыг боренако книгн конспалагн елконому,
повели приидти к нам твоему жилищу вечному,
кизек енакч оллогтчазен енду дегѓакен лацѓотус
что ты ни изволишь, буди по твоей воле,
каголк делтгам симск, адонном бурин пыгн гуллс
как на небе, так на земле, пищу нашу, от которой
суглкаизен сугнет католк боренако денѓутем дагс.
всегда живем, дай нам нынешнего дня.
Глава 21. О корякском народе
Излишнее бы дело было, если бы как о сем, так и о курильском народе писать пространно, ибо род жития их весьма сходствует с камчадалами; все вообще они язычники, все крайние невежды и от других животных одним токмо видом человеческим почти разнствуют, как уже выше показано; чего ради довольно будет и того, когда мы о каждом народе объявим кратко, выключая такие обстоятельства, в чем они несходны с камчадалами.
Коряки, как уже выше показано, на оленных и сидячих разделяются.[417] Оленные кочевой народ, а сидячие живут в земляных юртах, как камчадалы, с которыми и больше житием и обрядами сходствуют, нежели с кочевыми коряками; чего ради все, что о коряках объявлено будет, об оленных разуметь должно, разве где точно сидячие коряки будут упомянуты.
Сидячие коряки жилища свои имеют по берегу Восточного моря, от реки Уки почти до Анадыря, а по берегу Пенжинского моря от устья Тигиля до Пенжины, и от Пенжины вкруг Пенжинской губы до хребта Нукчанунин, из которого течет в море Нукчан-речка, и по тем рекам имеют они особливые названия, по которым между собою разделяются, как, например, укинские коряки - по реке Уке, карагинские - по Караге, олюторские - по Олютору, акланские - по Аклаку и пр.; а оленные с табунами своими кочуют по всему пространству земли, которое с востока океаном, с запада вершинами Пенжины и Омолона, с севера Анадырем-рекою, а с юга Лесною и Карагою-рекой заключается.
Иногда прикочевывают они и ближе к Камчатке, особливо когда есть опасность от чукчей, бедственных их неприятелей, однако ж редко. Итак, в соседстве имеют они с одной стороны камчадалов, с другой чукчей, с третей юкагирей, а с четвертой тунгусов или ламуток.
Если чукотский народ причислить к корякам, как то учинить должно по самой справедливости[418], ибо и чукчи сущие коряки, то корякские пределы гораздо далее распространятся; потому что чукчи не токмо живут дале Анадыря к северу в так называемом Чукотском носу, но и по островам около лежащим.
В сем случае Анадырь-река как граница между коряками, подданными российскими, и немирными чукчами[419]; для того что наши коряки не живут далее Анадыря к северу, а чукчи - к югу; однако чукчи часто переходят сию границу и разоряют наших коряков, убивая, отводя в плен и табуны оленьи отгоняя.
В летнее время промышляют они рыбу и по самой реке Анадырю не токмо близ устья, но и вверх по ней на знатное расстояние от моря, так что нашим анадырским жителям часто съезжаться с ними случается не без опасения.
Корякский народ по разности жития разнствует и телесным видом. Оленные коряки, сколько мне случалось видеть, роста малого, сухощавы; головы у них посредственные, волосы черные, которые ежедневно бреют; лица продолговаты и несколько клином; глаза узкие и малые, брови навислые; носы короткие, однако не столь плоски, как у камчадалов; рот большой; бороды клином черные, которые выщипывают часто.
Напротив того, сидячие коряки хотя и не великорослы, однако толсты и присадисты, особливо которые живут далее к северу, в чем чукчи пред другими имеют преимущество, чего ради и больше сходны с камчадалами.
Есть между ними разность и в смысле склонностей и обычаев. Оленные коряки пребезмерно ревнивы, так что может убить жену за одно только подозрение, а когда приличится в прелюбодеянии, то лишаются живота оба прелюбодейцы; чего ради корякские женщины всеми мерами стараются придать себе безобразия: не моют ни лица, ни рук; волос, которые плетут в две косы и по вискам распускают, никогда не чешут; на верху носят платье гнусное, ветхое и залосклое, а под исподом хорошее; ибо и в том у них подозрение, когда женщина ведет себя почище, а особливо когда надевает сверху новое и незагаженное платье.
На что б, говорят коряки, им краситься, когда б не желали они другим казаться хорошими: ибо мужья и без того их любят? Напротив того, у сидячих коряков, а наипаче у чукчей вящая дружба состоит в том, когда, взаимно приезжая друг к другу, гости спят с женами или дочерями хозяйскими, на которое время хозяин нарочно отлучается или отъезжает к жене своего гостя.
Несносная обида хозяину, когда гость с женою его не пребудет: ибо в таком случае может он убит быть, как гнушающийся приязнью хозяина, что с нашими анадырскими казаками, которые оных обрядов их не знали, случалось, как сказывают, неоднократно.
Чего ради и женщины их, по своему обыкновению, щеголять стараются: белятся и румянятся, носят хорошее платье, а чукотские, сверх того, расшивают узорами не токмо лица, но лядвеи и руки[420]; ибо они дома сидят нагие, хотя бы при том случились и сторонние люди.
Все вообще прегрубые, сердитые, несклонные, злопамятные и немилосердные люди. А оленные притом горды и хвастливы, так что они никому в том не верят, что есть в свете благополучнейшее житие человеческого состояния, и почитают таких за сущих лжецов и обманщиков, что случалось часто с нашими купцами в проезде из Якутска на Камчатку чрез Анадырск, которым они вместо улики делали язвительные возражения.
Если бы, говорили коряки, жить у вас было лучше нашего, то вы бы так далеко к нам не ездили, как нам нет нужды к вам ездить, для того что у нас всего довольно; а то-де можно видеть, что вы приезжаете к нам для одной жирной оленины, которой-де вам во всю жизнь вашу нигде инде и видать не случается.
Немалый повод к спеси дается им и от коряков сидячих, которые их боятся и почитают, [как и россиян опасаются,] так что, хотя бы пастух к ним приехал, все выбегают вон из юрты, встречают, довольствуют, провожают и сносят всякую обиду, какую бы ни показал коряк.
Не слыхал я таких примеров, чтоб сидячие убили когда оленного коряка, чего ради ясачные наши сборщики к олюторам никогда без них, как без надежной обороны, не ездят; в противном же случае нередко от несовершенно покоренных бывают убиваемы; и сие тем наипаче удивительно, что сидячие коряки гораздо сильнее оленных и отважнее.
Но сего почтения к опасности кажутся мне две причины: 1) застарелый обычай почитать и служить богатым, который они, может быть, имели, будучи сами оленными, так как и ныне убогие оленные коряки; 2) что они, получая от оленных коряков все свое одеяние, раздражить их опасаются, чтоб не претерпеть холода.
Оленные кормяки всех их называют своими холопами, а особливо олюторов: ибо олюторы - испорченное имя из корякского алютоклаул, что значит "холоп". Да и сами сидячие коряки почти от того не отрекаются.
Одни чукчи их не почитают, но вместо того столь им ужасны, что двадцати человекам чукчам пятьдесят оленных коряков противиться не отважатся, и ежели бы не было им защищения из Анадырска, то чукчи бы разорили их до основания и из господ всех бы претворили в холопов, лишив табунов их, принудив жить в земляных юртах и питаться кореньем и рыбою, по примеру сидячих коряков, как то в 1738 и 1739 годах учинили они с катырскими и апукинскими коряками.
Впрочем, как всякий народ имеет пред другим в чем-нибудь преимущество, так и у коряков сии особливые от камчадалов добродетели, что они правдивы и трудолюбивы, знают стыд и от блудодеяния удаляются, хотя, может быть, и поневоле. Сколько родов оленных коряков и сколько числом их, о том на Камчатке неведомо, потому что они подсудны Анадырскому острогу; однако думать можно, что сей народ, купно с сидячими, многочисленнее камчадалов.
Живут по таким местам, где моху довольно, которым питаются олени их, невзирая на то что водою и лесом скудно, а наипаче в зимнее время: ибо они снег тогда вместо воды употребляют, а варят мохом или сырым сланцем, которого везде довольно. Я могу сказать, что зимнее их житье в сравнении с камчатским гнусно и беспокойно.
В юртах, с которыми они часто кочуют, от сырых дров и оттого, что земля от огня тает, до самого пола такой дым, что человека на другой стороне не можно видеть, а притом столь едкий, что непривычный глаза потеряет в один день. Я не мог пробыть у них ни пяти часов; и хотя между тем от дыма часто выходил вон из юрты, однако без глазной болезни не обошелся.
Юрты у них подобны юртам других кочевных народов, каковы, например, калмыцкие, токмо гораздо меньше. Зимою покрывают их оленьими новыми кожами для тепла; а летом старыми ровдугами[421], которые юртовые крышки чумами называются.
Внутри юрт их нет никаких полов, ни перегородок, токмо посредине четыре колышка с поперечинами вколочены, между которыми огнище[422]. К колышкам обыкновенно привязываются собаки, которые во время стряпанья и из котлов мясо таскают, и с лотков, когда оное вынимается, несмотря на то что хозяйки бьют их половником и отнимают.
Причем сие можно утвердить за истину, что крайний голод человеку надобен, чтоб есть мясо их варения. Котел и лотки у них вместо мытья собаки лижут; бабы и собак бьют половником, и в котле мешают; мясо немытое в шерсти как в коже, а о чистоте стряпающих и упоминать нечего.
Копоть в чукотских зимних юртах не меньше чем в корякских, однако сии в том имеют преимущество, что весьма теплы. Делаются, наподобие камчатских, в земле, но несравненно больше: ибо живут в них по множеству народа. Каждая семья имеет особливый свой полог из оленьих кож, в которых пологах и сидят, и спят[423]. Во всяком пологе денно и нощно огонь горит в поставленной среди полога плошке.
Жгут жир различных морских зверей, а вместо светильни мох употребляют. И хотя для выхода копоти оставляется наверху продушина, однако такой же дым бывает, как в корякских юртах, но притом столь тепло, что в холодных оных и самых северных местах бабы сидят всегда нагие, как выше показано, прикрыв токмо срам свой пятою, красуясь узорами на теле, как бы богатым или покойным платьем.
Платье все носят из оленьих кож, в котором нет никакой отмены от камчатского, ибо и камчадалы от них же получают оленье платье, как уже выше объявлено.
Питаются оленьим мясом, которых у богатых коряков тысяч по десяти, по тридцати и больше, а у тойона Этеля Соплякова сына до 100 000 считают; однако при всем том они столь скупы, что оленя для себя убить жалеют, а довольствуются звероядиною и мертвечиною, чего в таком великом множестве случается с излишеством.
Расхожим гостям не стыдятся они говорить, что у них потчивать нечем, для того что, по их несчастию, олени у них не падут и от волков не давятся. Для других убивают оленей, и в то только время сами досыта наедаются. Впрочем, они не доят своих оленей, и молоком пользоваться не знают.
Едят наибольше вареное мясо, а за излишеством сушат и коптят в юртах. Лучшая у них пища - ямгаю, которая следующим образом приготовляется. Когда убивают оленя, тогда кровь из него вливают в желудок с калом и, положив оленьего жира, сбивают вместе и несколько времени квасят, после того коптят и едят вместо колбас копченых.
Казаки называют оную пищу манялом, и многие едят, похваляя. Едят же коряки и других зверей, каких ни промыслят, кроме собаки да лисицы.
Трав, коренья и коры с дерев не употребляют в пищу, разве бедные, и то в случае голода; рыбу также одни пастухи ловят, и то весьма мало. Ягод в зиму не запасают же, но токмо едят в летнее время. Большей сладости в пище понять не могут, как голубика, толченная с оленьим жиром и сараною.
Мне самому случилось видеть, как знатный корякский князец, который приезжал в Большерецкий острог по случаю, дивился, когда дали ему сахар.
Сперва назвал он его солью, но как ему прикушать велели, то он изумился от такой чрезвычайной сладости и хотел отвезти его несколько жене своей для опыта, однако не имел столько терпеливости, чтоб не истратить его в дороге; жене своей хотя он и клялся, что ему в российском остроге дана такая сладкая соль, которой он ни к чему применить не может, однако она ему в том не поверила, утверждая, что ничего на свете не может быть слаще объявленной толкуши.
Ездят на оленях токмо в зимнее время, а летом - по примеру тунгусов - верхами, как сказывают, не умеют ездить. Сани называют они чаучу-уетик. Длиною делаются они около сажени. Полозья под санями шириною в полтреть вершка, токмо у головашек, где загибается, несколько уже. Копылье, из одного дерева гнутое, прямо ставится, выключая передний, который несколько назад наклоняется.
При каждом копыле пришивается поперек брусочек, на брусочки кладутся во все сани широкие дощечки вместо нащепов, которые к головашкам полозья прикрепляются. На каждом бруске по две дырочки, сквозь которые во все ж сани батожки продеваются. Как сии батожки, так и доски назади изогнуты кверху и покрыты особливым нащепом; и таким образом бывают они будто с козырем, в котором месте сидят обыкновенно женщины.
Впрягают в сани по два оленя. Лямки, которыми они тянут, подобны собачьим алакам; надеваются обоим оленям на правую лопатку. Правого оленя потяг, или ремень, к лямке привязанный, прикрепляется к санной решетке близ правой стороны, а после привязывается к левому нащепу, а левого - к левой токмо, а за правой нащеп не утверждается. Потяг правого оленя дольше левого, чего ради правый олень немного впереди ходит, а оба по левую сторону саней.
Узды оленьи подобны обратям конским. У узды правого оленя бывает на лбу по три и по четыре косточки, наподобие коренных зубов, с четырьмя шипами, а накладываются на узду для того, чтоб оленя на бегу остановить скорее; ибо в таком случае коряк крепко за узду тянет, а шипами оленя в лоб колет и удерживает от бега.
У узды левого оленя нет таких зубов, ибо в нем нет большей силы; ибо когда правый остановится, то не побежит и левый.
Коряк сидит на санях близ головашек и правит их уздою; когда вправо поворотить надобно, то узду токмо дергает, а когда влево, то хлещет ею оленя по всему боку. Погоняют их тонкою палкою, длиною аршина в полтора или и дольше, у которой на одном конце костяная головочка, а на другом - крючок. Головочкою оленей бьют, а крючком отдевают потяги, когда оленю заступить случается. Такие палочки по-тамошнему ключками называются.
Оленные сани по-корякски чаучу-уетик, как уже выше объявлено, решетка - гыву, брусочки - уякау, головки у саней - гыпогынген или якыи, копылье - гынгу, место, где сидят женщины, - моинген ("хвост"), узда правого оленя - коилгнен, левого - явилиган, потяги - илген, ключка - елоель, головка на ней - тымпету, крючок на ней же - калнкал.
Езда на оленях скорее собачьей; на хороших можно легко переехать в день полтораста верст, токмо часто кормить их должно и часто останавливать на дороге, чтобы мочились, а в противном случае в один день так испортятся, что или к езде будут негодны, или издохнут.
Оленей к езде приучают, как коней. Самцов езжалых кладут, перекусывая сквозь ровдугу жилы на ядрах, а их не вынимают. Олени все вместе пасутся - и неезжалые, и езжалые.
Когда коряки надобно одних от других отделить, то сгоняет он весь табун вместе, и кричит изо всего горла, кусая ключу свою, от которого крика олени с возможною скоростью на двое разделяются. Ежели которые не в свою стаю замешаются, тех бьют немилосердно.
Есть олени и у сидячих коряков, токмо у редких и не по многу, а употребляют они их токмо для выезда. У чукчей их табуны превеликие, однако сии, невзирая на то, больше морскими зверями питаются. Если коряк лишится своих оленей, то беднее камчадала бывает.
Нет ему другого способа к пропитанию, как задаться в пастухи к богатому, ибо рыбы он промышлять не умеет, а хотя бы и мог по нужде, то нельзя лодками, сетями и собаками завестись вскорости, а в пастухах пища ему и платье готовое; притом если у него малое число своих оленей, то может он пасти их с хозяйскими и, не употребляя себя на пищу, расплодить со временем нарочитое стадо.
Коряки на оленей своих и на кожи их выменивают у других народов самых лучших тамошних дорогих зверей, которых у многих коряков такое множество, что возят их с собою чемоданами. Напротив того, у сидячих коряков и камчадалов один из сотни человек имеет в запасе лисицу или соболя.
В вере своей коряки такие же невежды, как камчадалы, буде не хуже; по крайней мере, тот князец, с которым мне случилось разговаривать, не имел о Боге понятия. Дьяволов, которыми населены, по их мнению, реки и горы, почитают больше для того, что их боятся. Сидячие коряки признают богом камчатского Кутху.
Жертву приносить уреченного времени не имеют, но когда им вздумается, тогда убивают оленя или собаку, которую совсем на кол втыкают и оборачивают лицом к востоку, а от оленя одну голову да часть языка. Но кому сию жертву приносят, сами не знают, токмо приговаривают: "Ваио коинг якнилалу гангева", то есть "на тебе, да и нам что-нибудь пошли". Которого оленя или собаку отсулят бесам, тех, убив, повергают совсем на землю.
Горам и рекам, где, по их суеверию, живут дьяволы, жертву дают тогда, когда случается проходить мимо них. Не дойдя за несколько, колют оленя и съедают, а головную голую кость, воткнув на кол оборачивают к мнимому дьявольскому жилищу.
Ежели коряки убегают от какой-нибудь болезни, которая им опасна покажется, то убивают они собаку и, растянув на двух шестах черева ее, меж них проходят.
При жертвоприношении шаманы или волхвы их бьют в бубны, которые подобны якутским и других тамошних языческих народов. Но платья особливого не имеют шаманы, как у прочих язычников. Есть же шаманы и у коряков сидячих, которые почитаются и за лекарей: ибо они бьют в бубны и в случае болезней, чем оные, по их суеверию, отгоняются. Впрочем, сие весьма удивительно, что нет такого дикого народа, в котором бы шаман не лукавее других был.
В 1739 году случилось мне видеть в Нижнем Камчатском остроге славного укинского шамана, именем Карымляча, которого не токмо тамошние язычники, но и казаки за великого знатока почитают, наипаче для того что он колет себя ножом в брюхо и пьет кровь свою; однако все оное было столь грубый обман, что всякому бы можно было приметить, если кто не был ослеплен суеверием.
Сперва бил он несколько времени в бубен, на коленях стоя, после того ножом колол себя в брюхо и выманивал рукою кровь из раны, коей не было; наконец таскал из-под шубы по целой горсти крови и ел, облизывая персты. Я между тем довольно смеялся, что он свое дело так худо знает, что к нашим ташеншпилерам не годится и в школу. Нож, которым он колоть себя притворялся, спускал он вниз по брюху, а кровь вынимал из пузыря, который был под пазухою.
По окончании шаманства надеялся он нас привести в удивление, чего ради поднял свою куклянку и показал кровью вымаранное брюхо, уверяя нас, что кровь оная, которая была из нерпы, текла из его брюха, а рану исцелил он своим шаманством.
При том сказывал нам, что дьяволы приходят к нему из различных мест и в различном виде: иные из моря, иные из горелой сопки, иные большие, а иные малые, иные безрукие, иные обгорелые, а другие о полубоке. Морские прочих богатее и в платье, из травы шелковника сделанном, которая по рекам растет; а он их как во сне видит, для того что когда они приходят к нему, тогда мучат его столь жестоко, что он бывает почти вне ума.
Ежели такой шаман больного лечит, то по шаманстве предписывает, чем болящему выпользоваться можно: иногда приказывает ему убить собаку, иногда ставит вне юрты прутье и другие тому подобные безделицы. Собак в таком случае колют в бок ножом или копьями, а держат их по два человека - один за голову, а другой за хвост. Убитых втыкают на кол и ставят, оборотя лицом к горелой сопке.
Оленные коряки не имеют праздников, а сидячие празднуют в одно время с камчадалами, но кому и для чего, столь же мало ведают, как и камчадалы. Вся причина состоит в том, что предки их так поступали.
Праздник недели по четыре продолжается, между тем они ни к себе никого не пускают, ни сами не ездят и никакой работы не делают, но едят довольно и веселятся, бросая в огонь от всякой еды помалу в дар горелой сопке.
В других политических делах такие ж они невежды, как и в законе. Разделение времени на годы и месяцы им неизвестно[424], токмо знают четыре времени в году и лето называют алаалу, зиму - лакалянг, весну - киткетик, а осень - гетига. Ветрам не более как четырем имеют названия: восточный ветер - конгекат, западный - геипекывг, северный - гычигольиоиоа, южный - еутельиоиоа.
Из звезд знают Большого медведя, которого называют диким оленем, на их языке Елуе-кыинг; Плеяды, или "утячье гнездо", - Атага; Орион - Юлтаут ("криво уронил"); Юпитер - Ичиваламак ("красная стрела"); Млечный путь - Чигей-ваем ("древесная река").
Расстояние мест счисляют по дням, так как якуты по днищам, то есть в сколько дней от одного до другого места перекочевать можно, а на каждый день можно положить от тридцати верст до пятидесяти.
У богатых расстояние одного дня больше, нежели у бедных: для того что они надеются тем доказать, что у них лошади или олени хорошие, когда они со всеми своими тяжестями и с домом столько могут переехать, сколько бедные налегке, по причине худых лошадей или оленей.
Владельцев до покорения российскому скипетру у них не было, но тот власть некоторую имел, который был оленями богаче; чего ради и не знали они до тех пор, что есть присяга. Казаки приводят их к присяге, вместо креста и Евангелия, к ружейному дулу - с таким объявлением, что тому не миновать пули, кто присягает неискренно.
Таким же образом и сомнительные дела решаются, ибо виноватый, будучи уверен, что заряженное ружье убьет за неправду, охотнее признается, нежели предается в чаемую опасность жизни. В других случаях клятвы у них нет большей, как "инмокон кеим метынметик", то есть "правда, что я тебе не солгу".
Учтивства в словах и поздравления не знают; гостей, кто к кому приедет, не встречают, но поступают с ними, как большие господа с подчиненными. Гость, выпрягши своих оленей, сидит на санях, ожидая хозяйского повеления войти в его юрту, как на аудиенцию, однако ж соизволение хозяйское не от самого хозяина объявляется, но от жены его - такими словами - "елко", то есть "в юрте", или "хозяин дома".
Как гость, таким образом встреченный, войдет, то хозяин, сидя на своем месте, говорит ему: "койон" (сюда); потом указывает место, где сесть, с таким учтивством - "котвоган" (садись).
В потчиванье гостей наблюдают токмо то, чтоб их удовольствовать, а по камчатскому обычаю не поступают, чтоб гостей принуждать к объедению. Лучшие кушанья - жирное мясо и маняло; и сие не недостойно примечания, что все дикие и кочевные народы жир почитают за приятнейшее кушанье.
Якут даст себе глаз выколоть за жирную кобылятину, а чукча - за жирную собаку. Якут хотя ведает, что лишится всего имения, ежели украдет скотину, однако, невзирая на то, не удержится от жирной кобылы и в случае несчастия тем утешается, что он едал жирную кобылятину.
Воровство во всех диких народах, кроме камчадалов, похвально, только бы оно было не в своем роде и так искусно, чтоб не быть пойманным: в противном случае поступается жестоко не за кражу, но за неумение. Чукотская девка не может себе получить мужа, ежели в воровстве не окажет искусства.
Смертоубийство в своем же роде токмо опасно, для того что сродники не оставляют убиенного без отмщения, а впрочем, никому до того нет нужды. Убийцы тем великодушнее, что не знают о будущем воздаянии.
Всего достохвальнее в сем народе то, что они детей своих хотя и чрезмерно любят, однако издетска к трудам приучают; чего ради и содержат их не лучше холопов, посылают по дрова и по воду, приказывают на себе носить тяжести, пасти оленьи табуны и другое, тому подобное, делать.
Женятся богатые на богатых, а скудные на скудных, невзирая на разум и на пригожество. Жен берут наиболее из своего рода, двоюродных сестер, теток и мачех, токмо не женятся на матерях, на родных дочерях, на родных сестрах и на падчерицах. Невест хватают по-камчатски, чего ради и малолетних, которые не могут хватать невесты, не женят.
Жениху, коли бы кто богат оленями ни был, должно работать за невесту от 3 до 5 лет, между тем вместе им спать дозволяется, хотя невеста и не схватана; впрочем, она до совершения брачной их церемонии для обряда бывает по-надлежащему опутана. При свадьбах не бывает у них никаких обрядов, достойных примечания.
Жен имеют по две и по три и содержат их по разным местам, дав пастухов и табуны особливые. Все удовольствие жизни в том полагают, чтоб, переезжая с места на место, осматривать скот свой. Притом сие весьма удивительно, что коряк, счета почти не знающий, в великом множестве оленей тотчас приметит урон свой и скажет, какого оленя нет и какой шерсти.
Наложниц у них нет, токмо некоторые содержат коекчучей, которые у них кеиев называются, однако не в чести, как у камчадалов, но в презрении: ибо у коряков за великую брань почитается назвать кого кеиевом.
Сидячие коряки, по странному своему суеверию, имеют вместо жен простые камни: одевают их в платье, кладут спать вместе и временами шутят с ними и забавляют, как бы чувствующих забавы. Таких два камня получил я от укинского жителя Окерача, один из них, который называл он женою, был больше; а другой, который сыном, был меньше. Большему имя Яйтель-камак ("целительный камень"), а другому - Калкак.
А каким случаем и по какой причине понял он такую достойную жену, рассказывал он мне следующее обстоятельство. Лет за десять был он в огноище немалое время; между тем, будучи на реке Адке, которая течет в Уку, с юго-западной стороны от устья Уки в 10 верстах, нашел он помянутый большой камень токмо один, и как взял в руки, то камень на него, будто человек, дунул.
Он, испугавшись, бросил камень в воду, отчего болезнь его так усилилась, что он лежал все то лето и зиму. На другой год принужден он был искать с великим трудом объявленного камня и нашел его не в том уже месте, где бросил, но далеко оттуда, лежащим на плите купно с Калкаком, или с малым камнем, которые он, взяв с радостью, принес в острог свой и, сделав им платье, от болезни избавился, и с того времени держит он их у себя и любит каменную жену паче настоящей, а Калкака всегда берет с собою в дорогу и на промыслы.
Правда ли то, что каменная жена милее ему настоящей, утверждать нельзя; впрочем, то могу сказать, что он камни отдал мне не с охотою, невзирая на мои подарки: ибо говорил он, что он, лишаяся их, лишается купно и здравия, которое от них зависело.
Детей своих безмерно любят, однако с младенчества не нежат, как уже выше объявлено. Как скоро родятся, то богатые отделяют им несколько оленей на их счастие, которыми, однако ж, не могут дети пользоваться до возраста совершенного.
Младенцам дают имена старые бабы со следующим колдованием. Ставят две палочки и перевязывают ниткою, на средине вешают на нитке ж камень, обшитый в кожу каменного барана, а при том неведомо что шепчут и спрашивают у камня, как звать младенца, напоминая имена его сродников, и на котором имени покачается камень, то бывает младенцу и имя.
Родильницы дней по десяти не выходят из юрты и не кажутся. При кочеванье возят их в санях закрытых. Детей кормят грудью до трех лет и больше, а после приучают к мясу. Колыбелей и пеленок не знают, но кладут их на земле, а во время кочеванья возят их за плечами и за пазухой.
С болящими водятся прилежно. Все болезни шаманы лечат, как выше показано, а травами пользоваться не знают.
Умерших тела сжигают с нижеописанными обрядами. Сперва наряжают их во все их лучшее платье и отвозят на место сожжения на тех оленях, кои, по суеверию, их умершим любы, кладут с ними на великий костер дров всю сбрую их военную и домашнюю, то есть копья, сайдаки, стрелы, ножи, топоры, котлы и пр., и зажигают.
Между тем как костер горит, колют они оленей, на которых привозят мертвых, и съедают, а остатки в огонь бросают.
Любимыми оленями почитаются, которые, будучи впряжены в сани, перевозят их чрез нарочно подложенный кол без скрипа полозьев. Таким образом переменяют они под умершим пар по десяти оленей, избирая угодных. Лямки таким оленям кладут на левые плечи, а не на правые, как сами ездят.
Поминовение усопшим бывает токмо однажды, спустя год по смерти их. Сродники их берут с собою двух каргин, то есть неезжалых оленей, и великое множество оленьих рогов, которые во весь год нарочно копят, и, придя на место сожжения или на другое какое высокое место, когда место сожжения в дальнем расстоянии, закалывают каргин и съедают, а рога втыкают в землю, которые шаман во образ табуна отсылает к умершему.
При возвращении в дома проходят между двумя прутами, которые ставятся нарочно для очищения, и шаман, стоя при них, бьет проходящих прутом же, отговаривая, чтоб умершие их к себе не брали.
Что касается до других обстоятельств и жития сего народа, то нет между ними и камчадалами разности. Военное их ополчение, сбруя, труды мужеские и женские во всем сходствуют: ибо и коряки по большей части нечаянно нападают на своих неприятелей, и военное их оружие состоит в луках, стрелах и копьях, которые прежде сего из костей же и из камней делали, и женщины их в таких же трудах упражняются, как камчадалки: ибо на них лежит вся кожевенная, портняжная и сапожная работа, токмо корякские бабы и есть варят, чего камчадалки не делают.
Кожи выделывают они лучше и мягче камчатского, а вместо икры намазывают их оленьим калом. Шьют оленьими становыми жилами.
Оленьим кожам как от россиян, так и от коряков разные названия. Рослые кожи россияне постелями, а коряки наман называют. Кожи больших оленей осенние по-российски недорости, а по-корякски гаингай-налган; кожи телячьи, то есть молодых оленей, по-российски пыжики, а по-корякски хаюй-налган. Кожи выпоротые оленьи из брюха по-нашему выпоротки, а у них килкаю-юналган, замша по-российски ровдуга, а по-корякски начеиган.
Главная разность сего народа от камчадалов состоит в языке, в котором, по счислению господина Стеллера, три диалекта. Первым диалектом, или коренным языком, говорят сидячие коряки у Пенжинского моря и оленные, и сей язык выговаривается мужественно и крепко.
Другой диалект, который употребляется у олюторов[425] и от россиян вторым морским корякским языком называется, весьма крепче помянутого. Третий, чукотский, выговаривается легче, мягче и со свистом. Впрочем, между всеми диалектами такое сходство, что коряки, чукчи и олюторы без труда друг друга разуметь могут.
Но если олюторский диалект почесть за особливый, то столько почти будет диалектов в корякском языке, сколько острожков; ибо нет такого осторожка, в котором бы не было против других знатной отмены; таким образом, укинский, карагинский, островной карагинский и чендонский могут назваться особливыми диалектами.
Я за коренной корякский язык почитаю тот, которым говорят оленные коряки[426], для того что в нем нигде нет большой разности, как можно видеть в собрании корякских слов под литерами А и Б. О прочих можно вообще сказать, что сидячие коряки чем далее живут к северу, тем чище говорят по-корякски, а чем далее к югу, тем больше камчатских слов употребляют и больше имеют разности в окончаниях.
Для удовольствия любопытных читателей прилагается собрание слов разных корякских наречий. Под литерою А содержатся слова оленных коряков, которые живут на севере. Под литерою Б - слова оленных же коряков, которые, не в давние годы лишась табунов своих, поселились на реке Аваче.
Под литерою В - слова сидячих коряков, которые живут на Уке-реке, а под литерою Г - слова островных карагинцев. Причем надлежит ведать: 1) где пишется глаголь со штрихом наверху (ѓ), там оный произносить должно как латинское, 2) где против слов столба А в столбе Б, или против слов столба В в столбе Г ничего не писано, но токмо точки поставлены, там сходство в словах разумеется.
Сими именами рыбу, птиц и пр. называют сидячие коряки[427], а оленные не столь любопытны, чтоб они и то знать или называть могли, чем не пользуются.
И хотя, впрочем, много из того им известно, однако как их имена писать, так укинские и карагинские рассудилось мне за излишнее: ибо укинцы называют все вещи отчасти по-камчатски, а отчасти по-корякски, а карагинцы - по-корякски с некоторою малою отменою: так, например, гусь по-камчатски кейшугыш, по-укински кейшугаш, по-корякски гейтуант, а по-карагински отегету.
Которые живут на реке Караге, а не на острова, те от жителей островных в том наипаче отменны, что вместо ф произносят ѓ, вместо Е в начале произносят И: так, например, вместо вихуфи (ногти) веѓевуѓи, вместо етеѓету (гусь) итуит.
Тигильские сидячие коряки также как и укинские больше имеют сходства в языке с северными камчадалами, нежели с оленными коряками, хотя слова их так испорчены, что едва и узнать можно, а особливо в разговорах. Кратко сказать, все сидячие коряки чем ближе живут к камчадалам, тем больше имеют и сходства с ними, а чем к северу, тем чище говорят по-корякски.
Глава 22. Курильском народе [428]
Курильский народ житием своим так сходен с камчадалами[429], что не надлежало бы особо и писать о нем, если бы в телесном виде и в языке не было различия. Откуда сей народ имеет происхождение, о том столь же мало известно, как и о других камчатских народах; а можно ли по их языку сколько-нибудь исследовать, оное оставляется таким людям, кои в том трудятся по искусству своему и по должности: чего ради и приобщено на конце сей главы собрание слов курильского языка.
Сей народ ростом средний, волосом черен, лицом кругловат и смугл, но гораздо пригоже других народов. Бороды у них большие, окладистые, тело мохнатое, в чем состоит знатная разность от камчадалов.
Мужеский пол волосы напереди бреет до самой верхушки, а назади растят, в чем с японцами имеют сходство, от которых, может быть, по причине бывшей прежде сего коммерции и обычай оный приняли[430], а женский токмо подрезает их спереди, чтоб глаза не закрывали.
Губы у мужчин на средине токмо, а у женщин все вычернены, вкруг расшиты узорами. Сверх того, и руки расшивают они почти по локоть, в чем несколько сходствуют с чукчами и тунгусами. Все вообще носят в ушах большие серебряные кольца, которые прежде сего получили от японцев же.
Платье носят из кож морских птиц, также лисье, бобровое и из других морских зверей, которое шьют по тунгусскому образцу, то есть распашное, а не по камчатскому; причем не наблюдают того, чтоб платье было из одной материи, но шьют из чего прилучится, так что и поныне редкую курильскую парку увидишь, которая бы не из лоскутьев разных зверей и птиц была сделана.
До богатого по тамошнему месту платья, каково, например, суконное, камчатое и пр., великие охотники, токмо весьма небережливы. В лучшем алом кармазинном[431] кафтане тюленя на себе нести не устыдится, невзирая на то что измарает платье, которое ему стоит дорого. На покрой не много смотрят: все им равно, мешком ли платье сшито или по кости, только бы ему цвет был люб да надеть на себя можно было.
Стеллер пишет, что некоторому курильцу камчатая телогрея[432] понравилась, в которой он ходил, озираяся и любуясь ею, несмотря на то что другие казаки смеялись над ним, что он носит женское платье. Ему, может быть, казалось равным всякое платье: ибо у них в своем платье разности нет между мужеским полом и женским.
Живут в таких же юртах, как камчадалы, токмо их держат несколько чище, убирая стены и полки травяными рогожами. Питаются наибольше морскими зверями, а рыбы промышляют мало.
Бога столь же мало знают, как и камчадалы. В юртах имеют вместо идолов кудрявые стружки, которые они весьма хитро делают. Сии стружки называют они ингул или иннаху [433], содержат в некоем почтении, однако не мог я того выведать, за бесов ли они их вменяют или за бога.
В жертву приносят им первопромышленного зверя, причем мясо сами съедают, а кожу при них вешают, и когда юрты за ветхостью оставляют, то не берут с собою из них ни жертвенных кож, ни стружек, впрочем, носят они с собою оные стружки во всякие опасные пути на море и бросают в случае бедствия в воду, а наипаче в сувои[434], что между первым Курильским островом и Лопаткою, которые тем умилостивить надеются. Такой образ идолослужения приняли от курил и южные камчадалы, кои живут на первом Курильском острове и на Лопатке, как надежное средство к безопасному плаванию по морю.
Летом ездят на байдарах, а зимою ходят на лыжах, ибо собак не держат и не имеют. Мужеские главные труды: промысел морских зверей; женщины, по примеру камчадалок, в шитье и в плетенье чирелов упражняются, а в летнее время ездят с мужьями и на промысел в гребле.
Что касается до их обычаев, то они несравненно учтивее других народов, а притом постоянны, праводушны, честолюбивы и кротки. Говорят тихо, не перебивая друг у друга речи, как сидячие коряки. Старых людей имеют в великом почтении. Между собою живут весьма любовно, особливо же горячи к своим сродникам. Приятное, сказывают, позорище, когда бывает между живущими по разным островам свидание.
Приезжие из байдар своих, а жители из юрт с великими обрядами сходятся, обе стороны одеты бывают в военное платье и с оружием, махая саблями и копьями, натягивая друг против друга луки, так как бы быть сущему сражению, а притом все пляшут. Сойдясь вместе, оказывают всякие знаки радости: обнимают, лобзают и плачут от радости.
После того приводят гостей в свои жилища, сажают их, потчивают, предстоя и слушая вестей об их приключениях, случившихся в разлучении. Должность рассказывать никому не поручается, кроме старшего. Он как оратор объявляет обо всех мелочах: как промышляли, как жили, куда ходили, что видели, с кем учинилось счастье и несчастье, кто занемог или умер и от какой причины; и иногда более трех часов продолжает речь свою, а прочие слушают с вниманием.
Когда гость окончит речь свою, то из тутошних жителей старший подобным образом сказывает про свое житье и промыслы, и прежде того никому друг с другом говорить нельзя. После того или сетуют, или веселятся, по вестям смотря, а наконец торжествуют по своим обычаям, едят, пляшут, поют и сказывают сказки.
Что касается до прочих обрядов, каковы, например, сватанье, свадьбы, родины, детей воспитание, в том они от камчадалов не разнствуют. Жен имеют по две и по три и вместе с ними никогда не спят, но в ночное время приходят к ним как бы украдкою, по примеру татар магометанского закона, кои к невестам своим приходят аки бы тайно, пока калыма не заплатят по договору. Есть же у них и коекчучи, как у коряков и камчадалов.
Буде кто у них приличится в прелюбодеянии, то бывает странный поединок, на котором бьются они палкою, а вызывает на оный прелюбодеец мужа прелюбодейницы: раздеваются оба донага и разят друг друга по спине. Который вызывает, тот сперва три раза от вызванного должен вытерпеть, а потом берет у него палку и бьет равным образом, и так переменяются до трех раз.
Сие побоище много у них века уносит: ибо бьются они, сколько есть мочи, а палка бывает толщиною в руку, а длиною близко аршина. Не идти на поединок - такое ж бесчестие, как у некоторых европейских народов.
Ежели же кто предпочтет свое здоровье и отречется от боя, тот должен заплатить мужу прелюбодейницы такое бесчестие, какого он потребует: зверьми, платьем, кормом и другими вещами. Родины у женщин их гораздо тяжелее камчатских: ибо они, по объявлению самих курильцев, месяца по три оправляются. Младенцам имена дают бабки повивальные, которых они никогда не переменяют. Из двойняшных одного всегда убивают.
Умерших зимою хоронят в снег, а летом в землю. Самоубийства и в сем народе не меньше бывает, как у камчадалов, токмо того не слышно, чтоб они морили себя голодом.
Курильцев, которые живут на первом острове и на Лопатке, с сими курилами за один народ почитать не должно, ибо оные - сущие камчадалы, как уже выше показано.
Часть четвертая. О ПОКОРЕНИИ КАМЧАТКИ, О БЫВШИХ В РАЗНЫЕ ВРЕМЕНА БУНТАХ И ИЗМЕНАХ И О НЫНЕШНЕМ СОСТОЯНИИ РОССИЙСКИХ ОСТРОГОВ
Глава 1. О первом известии про камчатку, о походах камчатских и о заведении в той стране российского поселения
По распространении российского владения в севере и по заведении селения по знатнейшим рекам, впадающим в Ледовитое море, от Лены-реки к востоку до Анадырска, час от часу более старания было прилагаемо, чтоб от Анадырска далее проведывать земли и живущих там иноверцев приводить в подданство; чего ради всякому приказчику накрепко было подтверждаемо, чтоб всеми мерами домогаться получить известие, где какой народ живет, сколь многолюден, какое имеет оружие, какое богатство и пр.
Таким образом, не могла Камчатка не быть известна еще в то время, когда несколько коряков Пенжинского и Олюторского морей из Анадырска были объясачены, ибо им как соседям камчатским, а паче оленным корякам, которые часто кочуют внутрь самой Камчатки, тамошний народ довольно был знаем.
Но кто первый из российских людей был на Камчатке, о том не имею достоверного свидетельства; а по словесным известиям приписывается сие некоему торговому человеку Федоту Алексееву[435], по которого имени впадающая в Камчатку Никул-речка Федотовщиною называется: будто он пошел из устья реки Ковымы[436] Ледовитым морем в семи кочах, будто погодою отнесен от других кочей и занесен на Камчатку, где он и зимовал со своим кочем, а на другое, лето обойдя Курильскую лопатку, дошел Пенжинским морем до реки Тигиля и от тамошних коряков убит зимою со всеми товарищи, к которому убийству аки бы они причину сами подали, когда один из них другого зарезал; ибо коряки, которые по огненному их оружию выше смертных почитали, видя, что и они умирать могут, не пожелали иметь у себя гостей столь страшных. [Сие истинно, что знаки зимовий его на помянутой реке Никуле до наших времен были видимы.]
Известие о морском его пути с Ковымы-реки подтверждается отпискою служивого Семена Дежнева, ибо Дежнев объявляет, что морское их путешествие было неблагополучно, торгового человека Федота Алексеева разнесло с ним погодою без вести, его носило по морю долгое время, а напоследок выбросило на берег в передний конец за Анадырь-реку.
Но известие о бытности его на Камчатке и что Никул-речка Федотовщиною по его имени называется, несколько сомнительно: ибо в той же его отписке показано, что в 7162[437] году ходил он, Дежнев, возле моря в поход и отбил у коряков якутскую бабу помянутого Алексеева, которая ему сказывала, что Федот с одним служивым цингою умерли, а иные товарищи их побиты, и осталось немного людей, и ушли в лодках в чем были, а куда неведомо.
Что ж касается до построенных на реке-Никуле зимовий, то и от самих камчадалов подтверждается, что оные российскими людьми поставлены, а развалины их до наших времен были видимы.
Но сия разность в известиях, кажется, отвращена быть может, ежели положить, что Федот со товарищи не на Тигиле погиб, но между Анадырем и Олюторским: ибо таким образом не противно будет известиям, когда представим себе, что он и на Камчатке зимовал с кочем своим, и вкруг Лопатки доходил до реки Тигиля, что оттуда обратно следовал к Анадырску или морем, или сухим путем по Олюторскому берегу, и на пути умер, а прочие его товарищи или побиты, или безвестно пропали, хотя от убийства избавиться.
Но как бы то ни было, однако сей поход и невольный был, и не великой важности, ибо не последовало от него никакой пользы, не токмо для государственного интереса, но и для надежнейшего известия о земле Камчатке; ибо, как выше показано, никого из объявленного похода не вернулось; чего ради первым походом на Камчатку можно почесть поход казачьего пятидесятника Владимира Атласова.
Оный Атласов в 7203 году прислан был из Якутска приказчиком в Анадырский острог, и велено ему было, так как прочим приказчикам, ясак сбирать с присудных к Анадырску коряков и юкагирей и стараться о прииске вновь людей и о приведении их под самодержавную государеву руку.
В 7204 году послан от него был к акутским корякам Лука Морозко в 16 человеках, за ясачным сбором, который по возвращении своем объявил, что он не только был у оных коряков, но и до Камчатки не доходил токмо за 4 дня, и в том походе взял он камчатский острожек, а на погроме получил неведомо какие письма, которые объявил Атласову.
По сему известию Атласов, взяв с собою 60 человек служивых да такое ж число юкагирей, а в Анадырском оставив 38 человек служивых, отправился в 7205 году после ясачного сбора на Камчатку, и в том походе склонил он ласкою к ясачному платежу Акланский, Каменный и Усть-Таловский острожки, да один боем взял[438].
После того, как сказывают, разделил он партию свою надвое, половину послал на Восточное море под командою Луки Морозки, а с другою сам по Пенжинскому морю следовал.
На Паллане изменили ему союзники его юкагири, 3 человек служивых убили да 15 человек и его, Атласова, ранили, однако намерения своего, чтоб всех побить, не исполнили; ибо казаки, справясь, отбили прочь оных злодеев и, невзирая на то что лишились их помощи, предприятия своего не оставили, но продолжали поход свой далее к югу.
На Тигиле-реке соединились паки обе партии, и собрали ясак с иноземцев, живущих по Напане, Кигилю, Иче, Сиупче и Хариузовой реках, а до Каланской реки не дошли они токмо за три дни[439]. Будучи же на Иче, взял он у камчадалов полоненника Узакинского (Японского) государства.
Оттуда возвратился он назад и шел тою же дорогою до реки Ичи, а с Ичи, перейдя на Камчатку-реку, построил Верхний Камчатский острог и оставив в нем служивого Потапа Серюкова, в 15 человеках выехал в Якутск 7208 года июля 2 дня и вывез с собою японского пленника и ясачную камчатскую казну, которая состояла в 80 сороках соболей, в собольей парке, в 10 бобрах морских, в 7 лоскутах бобровых, в 4 выдрах, в 10 лисицах сиводущатых, в 191 лисице красной, да у него было собственных соболей, на товары, как пишет, вымененных, 11 сороков.
А из Якутска он отправлен с тою казною к Москве, где за помянутую свою службу пожалован казачьим головою по городу Якутску, и велено было ему паки на Камчатку следовать, набрав 100 человек в Тобольске, в Енисейске и в Якутске из тамошних казачьих детей в казачью службу, и для того похода указано было снабдить его как в Москве, так и в Тобольске небольшими пушками, пищалями, свинцом и порохом, и притом дать ему из Тобольска полковое знамя, барабанщика и сиповщика.
Но Атласов на Камчатку не был отправлен по 1706 год из-за бывшего над ним следствия: ибо он, едучи из Тобольска судами в 1701 году, разбил на реке Тунгуске дощаник с китайскими товарами гостя Логина Добрынина, в чем на него приказчик того гостя в Якутске бил челом, и по тому челобитию он, Атласов, с главными 10 заводчиками посажен в тюрьму, а на место его в 1702 году отправлен на Камчатку по выбору служивый Михайло Зиновьев, который бывал на Камчатке, как в отписке из Якутска объявлено, еще прежде Атласова, может быть, с Морозкой.
Между тем оставленный на Камчатке служивый Потап Серюков жил в Верхнем Камчатском остроге три года без всякого утеснения от камчадалов; ибо он из-за малочисленности ясак собирать не отважился, но, под видом купца, торговал с ними; наконец и тот в Анадырск поехал, однако коряки, не допустив его до Анадырска, со всеми товарищами убили.
А выезд его, по-видимому, учинился, как сын боярский Тимофей Кобелев на Камчатку приехал, который почитается первым приказчиком оных острогов.
В бытность свою перенес он жилье Верхнего Камчатского острога на реку Кали-кыг, которая от прежнего острожного места в полуверсте, да вновь построил зимовье на реке Еловке; а ясак, как по реке Камчатке, так по Пенжинскому и Бобровому морю, сбирал он повольно[440] и с ясачною казною выехал в Якутск в 1704 году благополучно.
В то ж время партия анадырских служивых людей, под командою служивого Андрея Кутьина, построила шесть зимовий на впадающей в Восточное море Уке-реке и начала сбирать ясак с тамошних коряков.
Кобелева сменил вышеописанный Михайло Зиновьев, который отправлен из Якутска вместо Владимира Атласова, а правил он камчатскими острогами до прибытия казачьего пятидесятника Василия Колесова, с 1703 по 1704 год. Во время бытности своей первый он завел ясачные книги, в которые камчадалов поименно начал вписывать.
Нижние камчатские зимовья, за неспособностью места, перенес на ключи и на Большой реке острог построил. Он же перевел из укинских зимовий на Камчатку анадырских служивых людей по просьбе их; таким образом, приведя камчатские дела в некоторый порядок, счастливо в Якутск возвратился с ясачною казною.
В 1704 году под осень приехал из Якутска на место Михайла Зиновьева казачий пятидесятник Василий Колесов, который сидел на приказе по апрель месяц 1706 году, для того что отправленные на смену ему якутский сын боярский Василий Протопопов в 1704 да служивый Василий Шелковников в 1705 году убиты на дороге от олюторов, а с ними по десяти человек служивых.
Во время его правления был первый поход в Курильскую землицу, и человек с 20 курильцев объясачено, а прочие курильцы, которых было немалое число, врознь разбежались.
И сей приказчик с ясачною казною в Якутск приехал благополучно, хотя на него августа в последних числах помянутого года около Пенжины-реки и было умышление от немирных сидячих коряков Косухина острожка, который состоит на устье Таловки; ибо он, будучи о том уведомлен заблаговременно от сидячих же коряков Акланского острожка, который от Косухина верстах в 15, следовал с надлежащею осторожностью.
В Акланском жил он 15 недель, ожидая пути зимнего, в которое время коряки Косухина острожка и некоторые другие покушались паки убить его со служивыми, токмо не допущены от акланских жителей.
Колесов в помянутом остроге застал семь человек служивых, оставшихся после Шелковникова с подарочною и пороховою казною, посланною в камчатские остроги, которых он, ведая на Камчатке скудость в свинце и порохе, отправил с двадцатью одним человеком своей команды, а команду поручил над ними выборному служивому Семену Ломаеву, которому и ясак приказал сбирать во всех трех камчатских острогах.
По отъезде Василия Колесова с Камчатки не бывало у ясачных иноземцев знатной измены, а после того, в бытность заказчиками в Верхнем остроге Федора Анкудинова, в Нижнем - Федора Ярыгина, а в Большерецке - Дмитрия Ярыгина, взбунтовали большерецкие камчадалы, Большерецкий российский острог сожгли и бывших в нем служивых без остатка побили. В то ж время и на Бобровом море убит ясачный сборщик в 5 человеках.
Причина бунта их была, может быть, та, что им ясачный сбор, который уже был и с принуждением, показался тягостен, тем наипаче что у них тогда прежняя вольность из памяти еще не вышла, которую они надеялись возвратить убийством российских людей; ибо, по объявлению тамошних старожилов, камчадалы думали, что российские казаки какие-нибудь беглецы, для того что всегда почти одни к ним приходили, а вновь не прибывало; чего ради не сомневались они всех их перевести без остатка, а в непропуске вновь из Анадырска надеялись на коряков и олюторов, будучи известны, что они двух приказчиков - Протопопова и Шелковникова с командами - на дороге побили.
Однако они в том весьма обманулись: ибо вместо приобретения прежней вольности многие потеряли живот свой, отчего и число их умалилось против прежнего, как ниже сего пространнее будет объявлено.
Казаки за малолюдством своим принуждены тогда были жить с крайнею осторожностью, оставив до времени изменников в покое. Между тем в помянутом же 1706 году Атласов освобожден из-под караула и отправлен из Якутска на Камчатку приказчиком с теми же преимуществами, которые даны ему были в 1701 году, чтоб иметь ему полную власть над служивыми и винных, смотря по делу, батогами и кнутом наказывать; а велено ему прежнюю свою вину, что учинил разбой, заслужить и в приискивании вновь земель и неясачных людей оказать крайнюю ревность, обид и налогов никому не чинить и против иноземцев не употреблять строгости, когда можно будет обойтись ласкою, в противном случае и смертная казнь ему предписана.
Но Атласов, отправившись из Якутска с немалым числом служивых людей и с военными припасами, между которыми были и две небольшие медные пушки, вскоре возвратился на прежнее, ибо, не доехав еще до Анадырска, безвинными побоями и другими предосудительными поступками привел служивых в такое огорчение, что все почти послали на него в Якутск челобитные.
За всем, однако, тем приехал он на Камчатку счастливо в 1707 году в июле месяце и принял в команду Верхний и Нижний Камчатские остроги у прежних заказчиков, купно с собранною на тот год ясачною казною.
В августе месяце того ж года отправил он в поход на Бобровое море для усмирения изменников, которые ясачных сборщиков побили, служивого Ивана Таратина человеках в 70, которые были на службе ноября по 27 число того же года. Помянутые походчики от самого Верхнего острога до Авачи не имели никакого сопротивления, но как они близ Авачинской губы, что ныне гавань Петра и Павла, ночевать стали, то служивые камчадалов и камчадалы служивых усмотрели.
А понеже изменников было в собрании сотен с восемь, то уговорились они, чтоб служивых не бить, но по рукам разбирать и вязать, чего ради и каждый изменник по ремню при себе имел; такая была у них надежда на великое свое множество.
Следующего дня Таратин пошел к Авачинской губе, где изменничьи лодки и байдары стояли. Изменники, между тем, скрывшись в лесу по обе стороны дороги, ожидали его прибытия и, пропустив несколько передних, на самую средину напали, и бились со служивыми так долго, пока большая их часть легла на месте, а прочие принуждены были спасаться бегством. Служивых притом убито 6 человек да несколько ранено.
Камчадалов взято в полон токмо три человека из лучших людей, из-за которых собрано с оставших изменников ясака не более как 10 соболей, 4 лисицы красных да 19 бобров морских. Однако тем оная страна совершенно не покорена, ибо до самого главного камчатского бунта, который учинился в 1731 году, тамошние жители почти всегда в измене были.
Оттуда походники возвратились в Верхний острог с ясачною казною и с помянутыми аманатами ноября 27 дня 1707 года, как выше показано. До сего времени правление в камчатских острогах несколько было порядочно, для того что подчиненные командиров своих так, как надлежало, почитали и повиновались им без всякого сопротивления, а потом начали у них отнимать команды, отбирать пожитки, сажать в тюрьмы и убивать до смерти, как в следующей главе пространнее будет объявлено.
Глава 2. О бунте камчатских казаков, об убийстве трех приказчиков, о бывшем по тому делу следствии и об отправлении служивых для проведывания островов и японского государства для заслужения вин своих
Коим образом служивые люди огорчены были на дороге от Атласова, в прежней главе упомянуто. Оное огорчение, также нападки его, и собственное служивых людей своевольство побудили их к умышлению, чтоб Атласова лишить команды, что они в декабре месяце того же 1707 года и учинили.
А в оправдание свое писали в Якутск, будто Атласов не давал им съестных припасов, которые с камчадалов собираются; будто сам пользовался оными, а они, прогуляв рыбную пору, претерпевали голод; будто из корысти своей выпустил аманатов, и от того во всех ясачных иноземцах учинилась такая шатость, что ясачные сборщики, посланные на Пенжинское море, едва спаслись бегством; будто колол он насмерть служивого Данила Беляева, и когда ему от служивых представлено было, чтоб он безвинно палашом не колол, но наказывал бы их за вины батогами или кнутом, как государевы указы повелевают, а он на то в ответ сказал, что государь ему в вину не поставит, хотя он их и всех прирубит; будто он, желая мстить казакам за мнимые грубые их речи, призвал к себе лучшего камчадала и говорил ему, аки бы колол помянутого служивого за то, что служивые хотят всех камчадалов прибить, а жен их, детей и корма по себе разделить; будто по той ведомости камчадалы жилища свои оставили и, соединясь в тесном месте, убили трех человек служивых и многих переранили; будто он посланную из Якутска подарочную казну почти всю употребил в собственную пользу, так что на Камчатке в привозе явилось у него бисера, а по-тамошнему одекуя, и олова не больше полупуда, а медь всю переделал он в винокуренную посуду; и будто у новокрещенного камчадала вымучил он нападками лисицу черно-бурую, которая в казну была приготовлена.
Сие оправдание ясно показывает прежнюю злобу служивых людей на Атласова, хотя не можно сказать, чтоб не больше правды писано на него было: ибо Атласов мог не давать им съестных припасов казенных, мог аманатов из корысти выпустить, мог с палашом метаться пьяный и пользоватьс ясачною казною, как человек лакомый, которое лакомство видимо будет из обранных его пожитков, в краткое время приобретенных.
Но кто тому поверит, чтоб он желал возбудить иноземцев к бунту, ведая, что по убийстве казаков и самому от смерти не избавиться. Что ж камчадалы на Пенжинском море ясачных сборщиков едва живота не лишили, что в другом месте трех человек убили, а иных переранили, оное могло учиниться и без Атласова возмущения, тем наипаче что казаки, может быть, чем огорчили ясачных людей, ибо и на Пенжинском море ясачного сборщика хотели убить камчадалы за то, что он, вместо одного соболя, требовал ясака по два и по три с человека.
Что до черно-бурой лисицы касается, то при обыске не явилось ее у Атласова. По свержении Атласова с приказа выбрали служивые командиром Верхнего острога приказчика Семена Ломаева, которому по памяти бывшего приказчика Колесова велено было быть при сборе ясака во всех острогах.
Атласова посадили в тюрьму, по их называнию - в казенку, а пожитки его в казну забрали, которые, кроме множества мехов собольих и лисьих, состояли в 30 сороках в 34 соболях, в 400 лисицах красных, в 14 сиводущатых, в 75 бобрах морских [да сверх оного мягкой рухляди взято у него: шуба соболья пластинная под чешуйчатым лазоревым байбереком, пушена хвостами собольими, две шубы собольи пластинные под лимонною камкою, пушены морским бобром, три шапки женские пластинные собольи под красною камкою, пушены бобром, в том числе одна с золотым кружевом, одеяло пластинное соболье под атласом, пушено бобром, 3 меха пластинных собольих, полы шубные собольих хвостов, два меха собольих черевей, парка соболья, оплечье и кличье бобровое, куклянка соболья, парка соболья детская, две постели бобровые, шуба бобровая, пушена бобром, санаяк бобровый с оплечьем из лисиц сиводущатых, санаяк выдряный с таким же оплечьем, пушен бобром, шапка женская бобровая, два меха бобровых, санаяк бобровый детский с оплечьем собольим, мех хребтовый сиводущатых лисиц, мех хребтовый красных лисиц, пушен бобром, мех хребтовый красных же лисиц, мех черевей сиводущатых лисиц, мех черевей красных лисиц и куклянка красных лисиц - такое богатство нажил он, быв на приказе менее полугода].
Но Атласов неведомо каким образом из тюрьмы ушел и сбежал в Нижний Камчатский острог, хотя там принять команду; однако бывший тогда в помянутом остроге заказчиком Федор Ярыгин команды ему не отдал, чего ради Атласов принужден был жить праздно до прибытия нижеписанного приказчика.
Между тем дошли в Якутск посланные на него от служивых людей с дороги челобитные, из которых якутская канцелярия тогда еще предвидела, что на Камчатке между служивыми и Атласовым последует вящее несогласие; чего ради, опасаясь вреда для государственной пользы, писала обо всем в Москву обстоятельно и в 1707 году отравила на его место приказчиком сына боярского Петра Чирикова с 1 пятидесятником, с четырьмя десятниками, с пятьюдесятью человеками рядовых.
А военного снаряда дано ему: две пушки медные, 100 ядер, пять пудов свинца, восемь пудов пушечного пороха. Но как в 1709 году в генваре месяце получены с Камчатки ведомости о худых поступках Атласовых и об отнятии у него команды, то Якутская канцелярия отправила вслед за Чириковым указную память, чтоб ему по делу Атласова учинить следствие, и оное дело прислать на рассмотрение в Якутскую воеводскую канцелярию с выборным приказчиком Семеном Ломаевым, также сборную ясачную казну на 1707, 1708 и 1709 годы.
Однако оная указная память Чирикова не застала в Анадырске и на Камчатку не отправлена, за малолюдством служивых людей в Анадырском остроге, ибо малых людей посылать в тот путь было опасно, для того что по Олюторскому и по Пенжинскому морю дорога от многих изменников занята была, так что они в 1709 году июля 20 числа, невзирая на знатную Чирикову команду, днем напасть на него отважились; бывшего при казне сына боярского Ивана Панютина со товарищи в 10 человеках убили, казну и военную амуницию разграбили, а остальных служивых принудили сидеть в осаде на пустом месте, от которой они 24 числа того ж месяца, учиня вылазку и олюторов счастливо отбив, освободились, потеряв двух человек в сражении, чего ради Чириков, прибыв на Камчатку, не производил следствия, довольствуясь одной командой.
В бытность его учинились два обстоятельства, достойные примечания: 1) несчастливый поход на Большую реку казачьего пятидесятника Ивана Харитонова, который послан был для усмирения тамошних изменников в 40 человеках, ибо изменники, собравшись во многолюдстве, 8 человек убили, а большую часть переранили, чего ради оставшие принуждены были сидеть в осаде недели с 4 и едва спаслись бегством; 2) разбитие на Бобровом море японской бусы, к которой Чириков в 50 человеках сам ходил.
И понеже японцы полонены были немирными камчадалами, которые близ оной бусы жили, то Чириков имел случай четырех бывших у них японцев выручить, ибо изменники, увидев служивых, в бой с ними вступить не отважились, но, оставив японцев, разбежались по лесу. В том же своем походе усмирил он изменников от Жупановой до самой Островной реки и привел в ясачный платеж, как прежде.
Между тем как Чириков из похода своего в Верхний Камчатский острог возвратился, приехал в августе месяце того ж года на смену ему казачий пятидесятник Осип Миронов, который отправлен из Якутска по выбору 1709 году в 40 человеках. Таким образом, собрались на Камчатке три приказчика Атласов, Чириков и помянутый Миронов, он же и Липин.
Чириков, сдав Миронову острог и все, что надлежало, в октябре месяце поплыл в Нижний Камчатский острог батами со служивыми и с казной своего сбора, чтоб, там перезимовав, следующего года идти с казной Пенжинским морем. А Осип Миронов, пробыв в Верхнем до зимы, декабря 6 числа в Нижний же острог отправился, для разряда служивых людей к судовому строению и к препровождению ясачной казны, оставив заказчиком в том остроге Алексея Александровых.
Но как он, исправив дела свои в Нижнем, ехал обратно в Верхний острог с прежним приказчиком Чириковым, то 20 человек служивых, которые давно уже были в злоумышлении на приказчиков, не допустив до острога, зарезали его на дороге. А происходило оное убийство 1711 года генваря 23 числа. После того удумали они и Чирикова живота лишить, однако по просьбе его дали ему время к покаянию.
Между тем сами в 31 человеке поехали в Нижний Камчатский острог, чтоб убить Атласова, и, не доехав за полверсты до оного острога, стали они в прикрытие, а в острог послали трех человек и дали им составное письмо к Атласову с таким приказанием, чтоб убить его в ту пору, когда он письмо читать имеет; но посланные вечером застали его спящим и зарезали. Тогда вся партия их в острог вступила, и стали десятками своими на три двора с ружьем и с копьями, а главные из них были Данило Анциферов да Иван Козыревский.
Живя в остроге, делили они пожитки убитых приказчиков, заводили казачьи круги, выносили знамя, призывали к себе в сообщение других людей и таким образом умножили до 75 человек свою партию, Данила Анциферова назвали атаманом, Козыревского есаулом, иных верстали в есаулы ж и десятники, и многие другие наглости делали; перевезли с Тигиля пожитки Атласовы, которые отправил было он с тем намерением, чтоб вести ему Пенжинским морем, пограбили съестные припасы служивых людей, которые на морской путь были заготовлены, расхитили паруса и снасти, которые оставлены были от приказчика Осипа Миронова для отправления Чирикова с казною тем же Пенжинским морем, а потом в Верхний острог уехали, и марта 20 числа Чирикова, оковав, в воду бросили.
Того же 1711 года апреля 17 дня подали они в Верхнем остроге для отсылки в Якутск повинную челобитную, в которой объявили причины, за что они побили двух приказчиков, Петра Чирикова и Миронова, а об Атласове не упомянули.
Вся важность челобитья их состоит в лакомстве приказчиков, коим образом пользовались они государевою казною, покупая на оную товары и тем получая себе непомерную прибыль, как утесняли служивых и ясачных людей и вымучивали из-за побоев и пристрастия пожитки их, как жалованье денежное за себя переводили, а им неволею давали товары по тамошней камчатской цене: за полный казачий оклад 9 рублей 25 копеек по 12 аршин холстины или табака китайского по 6 золотников, да сверх того с каждого оклада брали себе скупа по два рубля; а они, служивые, в расходных книгах расписывались не в товарах, но в деньгах, и прочее тому подобное.
А такое дерзновение учинили они для того, что жалоба их на приказчиков не дойдет за дальним расстоянием, особливо же что приказчики челобитчиков до Якутска не допустили б. При том сообщили они и опись пограбленным пожиткам Чирикова и Миронова, а по описи их досталось им на артель: пожитков Петра Чирикова - 15 сороков соболей, 500 лисиц красных, 20 бобров морских, Осипа Миронова - 20 сороков соболей, 400 лисиц красных да 30 бобров морских.
Из Верхнего острога пошли они весною того года в помянутом числе в 75 человеках, на Большую реку, чтоб тамошних изменников усмирить, Большерецкий острог построить и тем заслужить вины свои. В первых числах апреля разбили они камчатский острожек между впадающими в Большую реку с правой стороны Быстрою и Гольцовкою-реками, где ныне российский Большерецкий острог, в котором они засели и жили по май месяц без всякого нападения от камчадалов.
А мая 22 числа приплыло к их острожку с верха и с низа Большой реки великое множество камчадалов и курильцев для взятия оного острожка и истребления служивых людей, и, обступив оный, всяким образом осажденных страшили и похвалялись шапками их заметать без оружия.
Мая 23 дня казаки, отслужив молебен, ибо взят ими был в объявленный поход архимандрит Мартиан, который от Филофея, митрополита Тобольского и Сибирского, в 1705 году на Камчатку отправлен для проповеди слова Божия, выслали половину партии своей на вылазку, которые, выпалив несколько раз по камчадалам из винтовок, бились с ними на копьях до самого вечера; наконец одержали победу.
На сражении побито и перетонуло изменников такое великое множество, что трупами их Большая река запрудилась, а с российской стороны три человека убито да несколько ранено. Сия победа тем наиначе важна была, что все большерецкие острожки [, которых считалось до 19,] без боя покорились и стали ясак давать по-прежнему.
Ходили же бунтовщики и в Курильскую землицу, были за проливом на первом Курильском острове и жителей тамошних в ясак обложили, а до того времени никто не бывал на острове Курильском.
Между тем в 1711 году приехал на смену Осипу Миронову казачий десятник Василий Севастьянов, он же Щепеткой, не ведая об убийстве трех приказчиков, ибо отписки не дошли еще до Якутска при его отправлении, и собирал ясак в Верхнем и в Нижнем острогах, а в Большерецком - главный бунтовщик Анциферов, который под видом должности своей сам приезжал в Нижний острог с большерецкою ясачною казною, однако в таком числе своей партии, что мог быть безопасен от тюрьмы и от следствия, чего ради и отпущен от Щепеткого на Большую реку паки сборщиком.
На обратном пути по Пенжинскому морю привел он в ясачный платеж Конпаковой и Воровской реки изменников, которые отложились было за несколько времени, но в 1712 году в феврале месяце и сам убит от авачинских изменников обманом, ибо как он в 25 человеках на Авачу поехал, а иноземцы о том сведали, то сделали они крепкий и пространный балаган с потайными подъемными дверями для его принятия.
С приезда приняли его честно, отвели в помянутый балаган, дарили щедрою рукою, довольствовали, богатый ясак платить обещались без прекословия и дали несколько человек в аманаты из людей лучших, но следующей ночью сожгли их в помянутом балагане купно со своими аманатами.
Злобу, какую имели камчадалы на служивых людей, можно видеть по речам помянутых аманатов их, ибо сказывают, что при зажжении балагана камчадалы кричали им, поднимая двери, чтоб они, как можно, вон выбросились, но аманаты ответствовали, что они скованны, и приказывали жечь балаган, не щадя себя, токмо бы служивые сгорели.
Таким образом бунтовщичий атаман Анциферов с некоторыми смертоубийцами предупредил казнь свою, доказав смертью своею истину пословицы, которую бунтовщики обыкновенно употребляли: что на Камчатке можно прожить семь лет, что ни сделаешь, а семь-де лет прожить, кому Бог велит.
И правда что до проведения пути Пенжинским морем, за дальним расстоянием, и трудным проездом чрез землю немирных коряков, в пересылке репортов в Якутск и в получении указов проходило много времени, что бездельникам оным подавало немалый повод к наглостям.
По смерти Данилы Анциферова не такая уже, как видно, опасность была приказчикам от бунтовщиков, ибо Щепеткой нарочных посылал в Верхний острог, чтоб ловить убийц, где попадутся, при котором случае один и пойман, и в Нижнем остроге разыскан и во многих злоумышлениях, кроме убийства трех приказчиков, винился, а именно: что намерены они были разбить Верхний и Нижний Камчатские остроги, приказчика Щепеткого убить, ясачную казну и многих прожиточных служивых людей пограбить, а потом уйти на острова и поселиться; чего ради и Анциферов приезжал к Щепеткому не столько для отдачи ясачной казны, как для похищения собранной и для его убийства, однако за многолюдством служивых противной стороны, предприятия своего в действо произвести не отважились.
Щепеткой, оставив в Верхнем приказчика Константина Козырева, а в Нижнем Федора Ярыгина, отправился с Камчатки в 1712 году июня в 8 день и шел с камчатскою казною по Олюторскому морю до Олюторскюй реки и вверх оной реки 4 дни и, не доходя за 2 дня до Глотова жилья, остановился, для того что выше того, за мелью реки и за быстротою, судами идти не можно было.
Для защищения казны от олюторов огородился он, за оскудением леса, вместо острога земляными юртами, ибо олюторы на дороге с ними бой имели, а тогда по всякий день приступ чинили. В остроге сидел он с 84 человеками команды своей генваря до 9 числа 1713 года.
Между тем послал он нарочных в Анадырск с требованием помощи и подвод для перевоза ясачной казны, которая помощь, в 60 человеках состоящая и довольном числе оленей, под казну ему и прислана.
Таким образом ясачная казна едва спаслась от немирных коряков; в Якутск дошла она в генваре месяце 1714 года, а в вывозе не было ее, за объявленными бунтами и замешательствами и за трудным от коряков проездом с 1707 года по самое объявленное время; было же ее всяких сборов прежних приказчиков: 332 сорока соболей, 3289 лисиц красных, в том числе семь бурых, сорок одна сиводущатая да морских бобров 259.
По выезде с Камчатки Василия Щепеткого взбунтовал Верхнего Камчатского острога заказчик Киргизов и, собравшись со служивыми людьми того острога, приплыл батами в Нижний Камчатский острог, мучил тамошнего заказчика Ярыгина свинцовыми кистенями и клячем вертел ему голову, пожитки его разграбил и разделил со своими служивыми; такое ж несчастье претерпели тамошний священник и несколько казаков нижне-шантальских, которых они били и поднимали на дыбу; чего ради Ярыгин принужден был команду оставить и в монахи постричься, а острог сдал служивому Богдану Канашеву, который правил оным до вторичного прибытия Василия Колесова, что прежде был казачьим пятидесятником, но тогда уже был пожалован дворянином по московскому списку.
А Киргизов, подговорив к себе в злоумышление 18 человек нижне-шантальцев, возвратился в Верхний Камчатский острог и был страшен Нижнему острогу долгое время, не токмо до приезда приказчика Колесова, но и в бытность оного.
Помянутый Колесов отправлен из Якутска на смену Василию Севастьянову в 1711 году, а в Нижний Камчатский острог приехал сентября 10 числа 1712 года, получив на дороге указ о розыске бунтовщиков, кои убили трех приказчиков, по которому указу два человека смертью казнены, иным были вставлены клейма.
Есаул их Иван Козыревский, который по смерти атамана Данилы Анциферова был в Большерецке приказчиком, с большею частью единомышленников штрафованы.
Но последнего бунта начальник Киргизов не токмо не пошел под суд к Колесову, но и острога ему не отдал, а притом угрожал быть в Нижний острог и, взяв пушки, сбить двор его, по которому обещанию и приехал в 30 человеках своей партии, в то самое время, как большерецкие казаки приехали к следствию, однако не мог совершенно исполнить своего предприятия.
Колесов, опасаясь обеих партий, не приказал было въезжать им в острог многолюдством, но Киргизов, несмотря на то, стал на квартиру и содержал у себя денно и нощно караул крепкий.
Между тем подзывал нижне-шантальских казаков в сообщение и с угрозами требовал от приказчика указа, чтоб ехать ему для проведывания морского Карагинского острова, однако и казаки к нему не пристали, и указа не дано, чего ради возвратился он в Верхний острог без всякого успеха и вскоре потом от своих сообщников лишен команды и посажен в казенку, ибо оные, видя постоянство нижне-шантальских служивых и не имея никакой надежды, чтоб, сделав суда, мимо Нижнего острога проплыть в море, разделились на две партии, из которых одна держала Колесову сторону, а другая стояла за Киргизова; но первая верх одержала.
По сей причине Колесов принял Верхний Камчатский острог в команду уже в 1713 году, бунтовщиков, кого надлежало, штрафовал, Киргизова с главным его сообщником казнил смертью, и таким образом бунты и розыск окончены. Служивые, которые к прежним бунтовщикам не пристали, все пожалованы в конные казаки, а бывшие тогда в Верхнем и в Нижнем острогах заказчиками - в дети боярские.
После того в апреле месяце 1713 года отправил Колесов бывшего есаула Козыревского с 55 человеками служивых и промышленных да с 11 человеками камчадалов на Большую реку, дав им две пушки и несколько военного снаряда, и приказал на Большой реке небольшие суда построить и заслуживать вины свои в приискивании морских острогов и проведывании Японского царства.
Однако из оного отправления дальней пользы не учинилось, токмо покорено и объясачено несколько жителей Курильской лопатки и курильцев первого и второго островов да получены некоторые известия о дальних островах Курильских, что приезжают как на дальние оные, так на второй и первый острова из города Матсмая с торгом и продают им железные и чугунные котлы, всякую лаковую деревянную посуду, сабли и бумажные и шелковые материи, которых товаров Козыревский несколько привез с собою.
Глава 3. О приказчиках, бывших после Василия Колесова до главного камчатского бунта, что при котором достойного примечания сделалось; о приключениях при вывозе ясачной казны с Камчатки и о проведывании пути из Охотска на Камчатку чрез Пенжинское море
В 1713 году в августе месяце приехал на смену Колесову дворянин Иван Енисейский, который в бытность свою, кроме правления всяких дел и ясачного сбора, заложил на ключах церковь с тем намерением, чтоб со временем Нижнему Камчатскому острогу быть на оном месте, что и воспоследовало, ибо казаки не в долгом времени переселились на новое, а прежнее место неспособно было к строению потому, что около оного болота и что оно водою понимается.
И стоял Нижний Камчатский острог на том месте до главного, в 1731 году учинившегося, камчатского бунта, а во время бунта сожжен купно с церковью и со всем строением, как в первой части сего описания упомянуто.
При его же бытности был поход на авачинских изменников, которые Данила Анциферова в 25 человеках убили, а было в том походе служивых 120 да камчадалов 150 человек. Изменники сидели в осаде в таком крепком остроге, что казаки недели с две стоять под ним принуждены были и два раза приступали без всякого успеха; наконец огнем сожгли и всех камчадалов, которые выбегали во время пожара, побили, оставив токмо тех, которые до зажжения к ним вышли и ясак платить обещались.
То же учинили они и с жителями Паратуна острожка, который приступом взяли. С того времени авачинские камчадалы начали ясак платить погодно, а прежде служивые довольны бывали тем, что камчадалы им давали, и то не повсякгодно, ибо они по большей части бывали в измене.
Енисейский, собрав ясак на 1714 год, весною того же года на судах по Олюторскому морю отправился[441], купно с прежде бывшим приказчиком Василием Колесовым, который в 1713 году со сбором своим в Якутск не поехал, за малолюдством, опасаясь коряков немирных.
И того ж 1714 года августа в последних числах дошли они благополучно до реки Олюторской и застали там дворянина Афанасия Петрова, который, погромив олюторов и разорив славный острог их, Большой посад называемый, строил Олюторский российский острог с немалым числом анадырских казаков и юкагирей.
В оном остроге жили они с ясачною казною до зимнего пути, а казны у обоих приказчиков было, 141 сорок и один соболь, 751 лисица красная, 10 сиводущатых, 137 бобров морских, 11 пластин лисьих, 2 выдры, 22 золотника золота в кусках и в плашках с японскою надписью, которые взяты прежде сего на разбитых японских бусах, да денег сорок рублей.
Как зимний путь настал, то все трое дворян со служивыми и ясачною казною поехали в Анадырск. В Олюторске оставлено служивых 55 человек; а с ними было: казачьих сотников 4, рядовых человек около пятидесяти да двое священников.
Декабря 2 дня 1714 года бывшие с Афанасием Петровым юкагири, не доходя до Акланского острожка, на Таловской вершине убили его, Петрова, со служивыми и камчатскую казну разграбили, а камчатские приказчики, Колесов и Енисейский, в 16 человеках ушли в Акланский острог, но и тем от смерти не избавились, ибо юкагири, обступив помянутый острог, склонили тамошних коряков угрозами к измене и убийству камчатских приказчиков.
А учинилась помянутая измена, как после сами юкагири и некоторые казаки показывали, от несносных обид и налогов [и грабительства] Афанасия Петрова; особливо же что он, будучи при осаде Олюторска [более полугода морил их голодом, чтоб у него награбленных им оленей покупали дорогою ценою, и что он], не отпускал их по указу из Анадырска на промыслы, но взял под камчатскую казну в подводы, чего ему по тому указу делать не надлежало, а должно было вести на корякских подводах, которые были действительно уже собраны.
Вышеописанная казна отыскивана была с крайним старанием, однако она так была рассеяна, что в сыске происходили крайние затруднения; много ее досталось не токмо корякам, но и камчадалам, и анадырским служивым, бывшим в новопостроенном Олюторском остроге, ибо юкагири, придя после измены под оный острог, торговали со служивыми, однако так, что друг к другу не подходили на выстрел из лука; меняли тех соболей и лисиц на табак китайский и отдавали соболя по три и по четыре трубки табака, а трубок их из одного золотника по малой мере 50 будет.
Таким образом один пятидесятник, Алексей Петриловский, который вскоре после поехал на Камчатку приказчиком, наменял, кроме другой мягкой рухляди, соболей двадцать сороков, которые, однако, после на нем в казну доправлены. Несколько соболей и лисиц сами изменники приносили, иное отдавали посланным для уговора их служивым людям; а сколько той казны сыскано и утратилось, того доподлинно мне не известно.
Впрочем, юкагири и коряки были в измене немалое время, как видно из анадырских отписок в Якутск, по которым явствует, что коряки Пенжинского моря в 1720 году уговорены и в ясак приведены по-прежнему якутским дворянином Степаном Трифоновым, который с знатным числом служивых нарочно для того прислан был, а до того времени, особливо же в первых годах по убиении приказчиков, угрожали они нападением на Анадырский острог и намерены были призвать к себе на помощь чукчей.
После объявленного убийства приказчиков камчатской казны чрез Анадырск больше уже не высылали, ибо между тем проведан из Охотска на Камчатку морской путь, [чрез служивого Кузьму Соколова, который в 1714 году отправлен из Якутска в Охотск с мореходами, с плотниками, с матросами и со всякими к морскому ходу надлежащими потребностями, о которого сыскании тем больше старания было прилагаем, о не токмо для трудного проезда], который по близости, способности и безопасности несравненное имеет преимущество против прежнего; чего ради и путь из Якутска чрез Анадырск, кроме нужных посылок с письмами, почти совсем оставлен.
А погибло по той дороге с 1703 года до проведения морского пути человек с 200, который урон, по дальности места и по малолюдству казаков, можно почитать за весьма чувствительный. Объявленный морской путь проведан в 1715 году командой отправленного для сыскания островов морских полковника Якова Елчина, чрез якутского служивого Кузьму Соколова, в бытность камчатским приказчиком казачьего пятидесятника Алексея Петриловского.
При сем приказчике паки начались между казаками возмущения, ибо казаки, по согласию с Соколовым, сменили его с приказа, и посадили под караул, а пожитки его в казну обрали. Причиною тому был сам Петриловский, который, по ненасытному своему лакомству, не имел уже меры в граблении, хищении и мучительстве: редкий прожиточный человек мог избежать разорения по каким-нибудь его припадкам, а один служивый бедственным образом на вилах окончил жизнь свою.
Таким образом, награбил он в краткое время такое богатство, которое превосходило похищенную двухгодовую ясачную казну со всей Камчатки, сбора убитых двух приказчиков: ибо взято у него, кроме многого числа собольих и лисьих шуб, одной мягкой рухляди более 140 сороков соболей, около 2000 лисиц, 207 бобров да 169 выдр.
Что касается до тамошних народов, то от них не было большого возмущения, кроме что на Камчатской лопатке между самыми курильцами учинилось несогласие, по причине которого один род курильцев, который был начинателем несогласия и разорения многим ясачным иноземцам, не захотел ясака платить и не отдался на разговор служивым, опасаясь достойного наказания; да на Хариузовой реке убиты 4 человека служивых, которые посланы были с казною к морскому судну, однако все помянутые мятежники вскоре принуждены были покориться по-прежнему.
Впрочем, поступки некоторых приказчиков и служивых людей еще в то время были столь предосудительны, что, без сомнения, надлежало опасаться худых следствий от камчадалов, которые теми их поступками весьма недовольны были [, особливо когда они сверх ясака брали у них что ни попало, вводили их неволею в долги неоплатные, навязывая насильно товары свои и всякую безделицу дорогою ценою и за те долги брали детей их себе в холопство].
После Петриловского был приказчиком Кузьма Вежливцев, после Вежливцева - присланный из Анадырска служивый Григорий Камкин, а в 1718 году прислано из Якутска уже три приказчика из детей боярских: Иван Уваровский в Нижний Камчатский острог, Иван Поротов в Верхний, а в Большерецкий Василий Кочанов, которого, однако, казаки скоро команды лишили и в тюрьму посадили по обыкновению, где он более полугода был мучен и наконец избавился бегством. Но Кочанов, видно, без довольной причины с приказа свержен, ибо мятежники взяты были в Тобольск и наказаны за своевольство.
Между такими замешательствами сделалась измена на Воровской реке, побиты ясачные сборщики и ясачная казна разграблена, но оные того ж года усмирены военною рукою.
В 1719 году прислан был на смену тем приказчикам дворянин Иван Харитонов, который ходил в поход против немирных сидячих коряков на Паллан-реку, и в оном походе убит обманом: ибо коряки сперва приняли его честно, дали ясак и аманатов и, таким образом исплоша, за ужиною с несколькими человеками закололи; однако тот подлог не совсем им удался, ибо большая часть казаков, справясь, имели счастье из юрты выйти и изменников сжечь без остатка в остроге.
В следующие годы, до самого главного камчатского бунта, ничего особливого не происходило, кроме некоторых мелких возмущений в Курилах и на Аваче, ибо приказчики ежегодно переменялись по-прежнему и на другой год выезжали с собранною казною, а камчадалы время от времени били по два и по три человека сборщиков; но в смысле экспедиции достопамятны 1720, 1728 и 1729 годы.
В 1720 году по именному указу ездили для проведения и описания Курильских островов навигаторы Иван Евреинов да Федор Лузин, которые с нарочитым плодом назад возвратились в Якутск, 1721 году, ибо они первые доезжали почти до Матсмая. В 1728 году Первая Камчатская экспедиция ходила в море для проведывания и описания северных берегов до 67° и 17° северной широты, следующего года выехала на Ламу, а в 1730 году - в Санкт-Петербург.
В 1729 году прибыла в тамошние места так называемая партия, под командою капитана Дмитрия Павлуцкого да якутского казачьего головы Афанасия Шестакова, которым велено было все берега северные и южные описать по всем обстоятельствам, всех тамошних коряков и чукчей, кои в ясак не положены, привести в подданство ласкою или оружием, в пристойных местах остроги построить, проведывать вновь земли и стараться о заведении с окрестными коммерции, которого, однако, предприятия не могла партия произвести в действо так, как надлежало, кроме того что некоторые остроги построила, нескольких немирных коряков покорила, описала берега к китайскому владению до реки Уди и несколько ходила в курильскую сторону: ибо Шестаков убит от чукчей в 1730 году, которые приходили громить во многолюдстве ясачных оленных коряков, а капитан Павлуцкий, что после майором был, определен к следствию камчатского бунта к подполковнику Мерлину в товарищи, в том только он счастливее был Шестакова, что на многих сражениях перевел великое множество упорного чукотского народа, и на несколько времени учинил безопасными коряков и анадырских жителей.
В том же 1729 году летним временем принесло к камчатским берегам между Курильскою лопаткою и Авачею японскую бусу*, на которой было 17 человек и несколько товаров, но оные несчастливые люди побиты от случившегося в тех местах пятидесятника Штинникова, кроме двух человек, которые в Санкт-Петербург высланы и имели, без сомнения, случай, к удовольствию своему, слышать о казни сего злодея за неповинное убийство земляков своих[442].
В 1730 году сбирал ясак на Камчатке служивый Иван Новогородов, а на 1731 год - казачий пятидесятник Михайло Шехурдин, о которых надлежит упомянуть для того, что они за главную причину камчатского бунта почитаются, который вскоре по выезде Шехурдина и последовал.
Глава 4. Об измене камчадалов, о сожжении нижнего камчатского острога, о покорении их и о бывшем по тому делу следствии и розыске
Хотя тамошние народы давно намерение имели искоренить всех российских жителей на Камчатке, чтоб получить прежнюю вольность, однако, за многолюдством их, а особливо что по сыскании морского пути чрез Пенжинское море, ежегодно суда приходили со служивыми, и что последовали экспедиции, одна за другою в скорости, не оказывали злобы своей до способного времени.
Но как капитан господин Беринг и вся Камчатская экспедиция отбыли в Охотск, а партии, которая жила на Камчатке в немалом числе, велено следовать на боте "Гаврииле" к Анадырю, чтоб соединиться с капитаном Павлуцким, который главную команду имел над партиею, и идти бы с ним вместе против немирных чукчей, то камчадалы согласились произвести умышление свое в действо в то самое время, когда партия из устья камчатского на судне выйдет; и сие тем более не сомневались исполнить, что на Камчатке[443] оставалось казаков весьма малолюдно.
Чего ради нижне-шантальские, ключевские и еловские камчадалы во всю зиму разъезжали, под видом гощения, по всей Камчатке, делали советы между собою, уговаривали не желавших идти к ним в согласие и угрожали погублением всего их рода; таким образом привели они всю Камчатку в возмущение, а между тем ведая, что Шестаков убит от чукчей, пустили слух, аки бы чукчи на Камчатку войною идут, может быть, для того, чтоб в случае неудачи в их предприятии казаки не подумали, что они тому злу начальники, или чтобы казаков привесть в такую робость, чтоб они их изменников содержали при себе как надежную помощь.
Правда, что из тех казаков, которые оставались на Камчатке, не осталось бы ни единого человека, но все бы побиты были или поморены голодом, если бы не поспешествовало особливое к народу нашему Божие милосердие, да и партии бы надобно было много трудиться и много потерять людей, чтоб вновь покорить такой отдаленный народ, тем наипаче что они, ведая свое злодеяние, могли жить всегда в осторожности, притом умели из ружья стрелять[444], имели винтовок и пороха довольно, а многие знали все российские тамошние ополчения, и коим образом защищать себя, и потому имели не варварские уже предприятия и советы, но подлинно хитрые, ибо хотели они стараться всеми мерами, чтоб не пропустить ведомости до Анадырска, у морских гаваней намерены были содержать многочисленные караулы и с приходящих морских судов принимать служивых раболепно, под видом перевода в остроги, и на дороге побивать порознь всех без остатка; а главные того бунта начальники были еловский тойон Федька Харчин, который часто при ясачных сборах толмачом бывал, да дядя его Голгоч, ключевский тойон.
Между тем последний приказчик Шехурдин выехал с камчатскою казною благополучно; партия вся съехала на устье с Камчатки для похода к Анадырю, совсем сгрузились на судно и вышли в море; однако близ самого устья на якорь стали, за нечаянно учинившимся противным ветром.
А камчадалы, которые у них в подводах были и которым велено было об отбытии партии дать ведомость бунтовщичьим тойонам, которые на ключах ожидали оный в собрании и во всякой готовности к нападению на Нижний Камчатский острог, не дождавшись совершенного их отбытия и не чая их возвращения, июля 20 дня 1731 года устремились в батах своих вверх по Камчатке, начали казаков бить, кого ни встретят, начали пленить и жечь их летовья, жен и детей брать в холопство и в наложницы, а с ведомостью об отбытии судна к главным своим отправили наскоро, которые того ж вечера в острог и приплыли, зажгли попов двор с тем намерением, чтоб казаков, как охотников ходить на пожары, способнее побить и безопаснее, в чем им так посчастливилось, что они без всякого сопротивления почти всех бывших в остроге побили, не щадя и малых детей, и женского пола, над которыми чинили до убийства всякие наругательства, и дворы все пожгли, кроме церкви и крепости, в которой все имение жителей лежало в сохранении.
Немногим удалось избавиться и приехать на устье с известием. Таким образом, морской путь к Анадырю остановился, ибо сперва надлежало свое удержать, нежели вновь покорять немирных.
Между тем знатный изменник, ключевский есаул Чегеч, который оставался у моря, слыша, что Нижний Камчатский острог взят, побежал к объявленному острогу, пленив все, что от передних осталось, и побивая всех, которые попадались навстречу, наконец соединился с Харчиным и объявил, что партия на судне стоит еще при устье Камчатки.
Чего ради изменники, предостерегая себя от оной, засели в Нижнем Камчатском остроге, вкруг которого из церковной трапезы сделали другую стену, а вверх по Камчатке послали ко всем камчадалам ведомость о взятии острога - с таким приказом, чтоб все съезжались в завоеванный острог российский.
На другой день разграбили они все пожитки казачьи, нарядились в самое их лучшее платье, в том числе иные в женское, а иные в священнические ризы, отправляли великое торжество, по обыкновению в объедении, пляске и шаманстве, а Федька Харчин, как новокрещенный, призвав новокрещенного же, умеющего грамоте, приказал ему петь молебен в священном одеянии и за тот молебен велел выдать ему 30 лисиц, записав в книге таким образом: "По приказу комиссара Федора Харчина выдано за молебен Савину" - ибо так оный новокрещенный назывался - "30 лисиц красных", чего ради после, до самого выезда моего, называли его попом поганым.
На другой день по взятии острога, то есть июня 21 числа, командир партии штурман Яков Генс отправил для отнятия у камчадалов острога партию, в 60 человеках состоящую, которые, прийдя под острог, уговаривали их всеми мерами, чтоб они покорились, и обнадеживали их императорскою милостию и прощением, но они не хотели того и слышать; напротив того, ругали их и укоряли, а особливо Харчин, который, насмехаясь, им со стены кричал: "Зачем вы пришли? Разве не ведаете, что я комиссаром камчатским? Я буду сам ясак собирать, а вы, казаки, здесь в земле не надобны".
Чего ради казаки принуждены были с судна требовать пушек, по получении которых, июля 26 дня, того ж месяца по острогу стрелять начали и пробили великие проломы, так что пленные женщины при робости осажденных могли выбегать из острога.
Харчин, видя, что ему в остроге на защититься, одевшись в женское платье, ушел из острога; и хотя за ним была погоня, однако не могли догнать, ибо он так резво бегал, что мог настигать диких оленей, как о том сказывают многие казаки и брат его, которого я застал вживе.
После того человек с 30 осажденных сдались, прочие в остроге перестреляны. Один ключевский есаул Чегеч с малым числом подчиненных даже до смерти оборонялся, при котором случае от стрельбы загорелась пороховая казна и крепость со всем бывшим в ней богатством обратилась в пепел; одна уцелела церковь, но и та сожжена от камчадалов по отплытии казаков к морю.
На приступе казаков убито четыре человека, но много переранено, а сколько погибло камчадалов, про то неизвестно, для того, что трупы их погорели в остроге. Не спаслись же и те, которые сдались во время приступа, ибо казаки, будучи огорчены насилием жен своих и тратою имения, перекололи их без остатка.
К столь скорому разбитию бунтовщиков много способствовало неукоснительное отправление партии, которая не допустила им в остроге умножиться: ибо в противном случае соединились бы с ними Камакова острога камчадалы, которых считалось человек до ста или более, а малолюдные бы остроги и поневоле поспешили в сообщение, опасаясь бедствия, но тогда, видя отправление партии, принуждены были ждать окончания дела, под видом людей беспристрастных и верных России.
За всем тем походом дело не приведено к совершенству, ибо Харчин, собравшись с другими тойонами во многолюдстве, намерен был плыть к морю и дать бой со служивыми; токмо встречен от партии при самом отправлении в путь свой и, по малом сражении, принужден был отступить на отъемное высокое место и укрепляться по левую сторону Ключевки-речки, где сражение происходило, а казаки стали по другую сторону той речки.
И хотя Харчин всякие способы употреблял, как бы устрашить казаков и принудить возвратиться к морю, однако они, вместо робости, не переставали советовать ему и сообщникам, чтобы сдались, и наконец убедили, что Харчин с другим тойоном и с братом своим на переговор вышел и, стоя при речке, показывал свою охоту, что он желает быть в стане казачьем, токмо требовал за себя аманатом одного служивого, что с казачьей стороны учинено беспрекословно.
А Харчин, будучи в стане их, требовал, чтоб они камчадалов не разоряли, для того что он более воевать не хочет и поедет уговаривать сродников своих и подчиненных, но, будучи назад отпущен, прислал ответ, что сродники его к миру не склоняются, а брат его и тойон Тавач, которые приходили вместе с Харчиным, к своим возвратиться не пожелали.
На другой день Харчин, придя на берег с другими тойонами, требовал, чтоб его казаки к себе перевезли, а в аманаты бы за него дали двух человек, в чем ему казаки и вторично не отказали, однако умышленно, ибо как он к ним переехал, то они взяли его под караул, а своим закричали, чтоб в реку бросались; для предосторожности же, чтоб оставшиеся на берегу их не закололи, приложились на них ружьями, чего камчадалы устрашась, разбежались.
Таким образом главный изменник пойман, данные в аманаты спаслись, а остальные тойоны со своими подчиненными, по двоекратном выстреле из пушек, разогнаны. Верхне-еловский тойон Тигиль со своим родом побежал в еловские вершины, ключевский тойон Голгоч[445] - вверх по Камчатке, а другие - по другим местам, однако вскоре все погибли, ибо казаки многими партиями устремились вслед за бегущими и били, кого ни постигали.
Тойон Тигиль по долговременном сопротивлении, переколов жен и детей своих, сам себя живота лишил. А Голгоч по погромлении камчатских острожков на реке Козыревской и на Шаниной за то, что жители не хотели идти к нему в сообщение, убит от них при своем оттуда возвращении.
Между тем как слух прошел о разорении Нижнего Камчатского острога, то камчадалы по большей части взбунтовали, всех, кто в их острожках из казаков ни прилучился, убили, размучив тирански; начали соединяться вместе, чтоб идти под оставшие остроги - под Верхний и Большерецкий, начали призывать к себе в сообщение всех своих соседей угрозами и ласкою, при чем много из тех, которые к ним не пристали, и побито.
А казаки принуждены были жить в великом страхе, пока не получили помощи из Нижнего; однако партии из обоих острогов ходили в поход по Пенжинскому морю и громили всех без пощады и милости.
А когда прибыла команда из Нижнего, тогда они соединенными силами пошли на азачинских изменников, которых было более 300, брали приступом крепкие и нарочно сделанные острожки их, побивали изменников купно и с невинными, жен их и детей в холопство брали и, таким образом погубив их множество и успокоив, паки на Камчатку возвратились по своим местам с великою прибылью.
И с того времени не бывало уже убийства на Камчатке по 1740 год, в котором по разным местам человек с семь от коряков переколоты, в том числе один матрос команды покойного капитана-командора господина Беринга.
После того вскоре прибыл на Камчатку для розыска якутского полка майор, что потом был подполковником, Василий Мерлин, с одним офицером, с капральством солдат и с малым числом иркутских служивых, а по нем в товарищи ему майор Павлуцкий, которым велено было исследовать о причине бунта, об убийстве японцев и о других тамошних непорядках, а исследовав оное дело, прислать с подписанием своего мнения в Иркутск для конфирмации, и притом новый острог построить, которые и жили там по август месяц 1739 года.
В бытность свою построили они Нижний Камчатский острог немного ниже устья Ратуги-речки, исследовали о помянутом бунте, и по получении конфирмации на следственное дело казнены смертью трое из российских, а именно комиссар Иван Новогородов, пятидесятник Андрей Штинников, который убил японцев, и Михайло Сапожников, в каждом остроге по человеку да с ними человека по два камчадалов из главных бунтовщиков, в том числе и Федька Харчин; прочие казаки, по состоянию вин, штрафованы.[446]
Служители их камчадальского народа, которых они боем, куплею и за долги получали и владели как крепостными [, продавали и проигрывали в карты], отпущены на волю, и впредь кабалить их запрещено накрепко. Бесстрашие, с каким тамошний народ к смерти ходит, можно всякому рассудить по одному сему примеру, что при помянутой казни один, смеясь, жаловался на свое несчастье, что ему на виселице последнему быть надлежало.
Подобно бесстрашию и жестокосердие их в терпении телесного наказания. Как их ни мучь, более не услышишь, как "ни, ни" - и то от первого удара, а потом, как бесчувственные, молчат, закусив язык, и более того допытаться у них пристрастием не можно, как токмо что в допросе добровольно сказали.[447]
С того времени мир, покой и тишина в Камчатке[448], да и впредь опасаться нечего; ибо по высокоматеринскому всемилостивейшей государыни нашей императрицы Елизаветы Петровны о подданных своих попечению сделаны такие учреждения, что тамошним жителям лучшего удовольствия желать невозможно.
Ясака они платят токмо по одному зверю с человека, какой где промышляется, то есть по лисице, бобру или соболю, а других они сборов уже не знают. Суд и расправа, кроме криминальных дел, поручены тойонам их, а комиссарскому суду они не подвержены.
Старых долгов, которые казаки на них почитали, править на них, под жестоким истязанием, не велено[449], а что всего паче, все почти они приведены в христианскую веру чрез проповедь слова Божия, к чему способствовали отменные щедроты и милосердия всеавгустейшей монархини нашей, что новокрещенным дана от ясака на 10 лет свобода.
Для умножения же их в православии определены учителя, и во всех почти острогах заведены школы, в которых невозбранно обучаться как детям казачьим, так и камчадальским, без всякой платы; и ныне христианская вера в тамошней стороне к северу до коряков, а к югу до третьего Курильского острова распространилась, но можно твердо надеяться, что вскоре и коряки просвещены будут святым крещением, тем наипаче что многие из них приняли христианскую веру.
Сие же между славными и великими делами всепресветлейшей самодержицы нашей почитать должно, что зверский оный народ, из которого до времени счастливого владения ее ни ста человек крещенных не было, в краткое время познав истину, оставил свое заблуждение так, что каждый ныне с сожалением и со смехом вспоминает прежнее житие свое.
Глава 5. О нынешнем состоянии камчатских острогов, об их преимуществе и недостатках в сравнении между собою
Российских острогов на Камчатке пять, как уже выше показано: 1) Большерецкий, 2) Верхний Камчатский, 3) Нижне-Шантальский[450], 4) при гавани Петропавловской, 5) при реке Тигиле.
Большерецкий острог стоит да северном берегу Большой реки между впадающими в оную посторонними реками, Быстрою и Гольцовкою, в 33 верстах от Пенжинского моря.
Крепость в оном остроге четвероугольная, во все стороны по 10 сажен, с востока и севера огорожена палисадником, южную и западную стену составляет строение, а именно: ясачная изба, аманатская казенка, между которыми сделан амбар для содержания аманатской юколы да двоежилой[451] амбар, в котором ясачная казна хранится.
Вход в острог с западной стороны через небольшие воротца. За острогом строения: часовня, что ныне уже церковь, во имя Николая Чудотворца, с колокольнею на столбах, а при ней церковный амбар; обывательских домов по разным островам тридцать, кабак с винокурнею, служивых 45 человек да казачьих детей, положенных в подушный оклад, которые, однако, служат вместе с казаками, 14 человек.
В крепости сей острог всех хуже, но и нужды нет в укреплении, потому что подвластные сему острогу камчадалы издавна надежны и верны. По местоположению же имеет оный перед другими великую выгоду: 1) что морские суда пристают на Большой реке, чего ради жители всегда получают привозные товары из первых рук; 2) что жители содержат у себя приезжих на квартирах и довольствуют столом из платы, от чего получают немалую прибыль; 3) что кладь оттуда в другие остроги поднимают на своих собаках, а за перевоз берут немалые деньги; 4) что морских бобров, которые ныне за главный камчатский товар почитаются, получают они больше жителей других острогов; 5) что в летнее время имеют они рыбы с излишеством и ловят с малым трудом и коштом, ибо по состоянию реки не употребляют они сетей больше 20 сажен; чего ради и главный командир камчатских острогов по большей части живет в Большерецком, а в другие остроги посылает от себя заказчиков.
Тем токмо сей острог недостаточен, что в летнее время, когда рыба из моря идет и запасается в зиму, всегда бывает морская погода, от чего происходит в приготовлении кормов великое затруднение, ибо от несказанного множества рыбы с нуждою запасается столько, чтоб на зиму стало, а по большей части к весне бывают великая дороговизна съестных припасов и голод.
Если бы лесом сия река была довольна, то бы сей недостаток отвратить можно было копчением и сушением рыбы в шалашах, по примеру охотских жителей, но такой шалаш сделать немало денег надобно, ибо лес, к строению годный, издалека плавится, с великим трудом и опасностью. К каждой лодке привязывается не более десяти бревен, да и таким образом на быстрых местах часто разбивает их.
Для большего изъяснения трудности в плавлении леса довольно только то объявить, что от моря не по лес годный, но по сухие дрова, которые употребляют на варение соли и жира, ездят по трое и по четверо суток, а привозят только, что не сварить и пуда, от чего там и соли не столь довольно, как в Нижнем Камчатском остроге или на Аваче. У которого казака одна лодка, тот в месяц балаган строит у моря, для которого токмо колья, трава да 9 подстав потребны.
Верхний Камчатский острог, который прежде всех построен и был несколько лет главным острогом, для того что комиссары в нем жили, а в другие остроги посылали заказчиков, стоит на левом берегу реки Камчатки при устье речки Кали, от камчатской вершины в 69 верстах, от Большерецка по прямой дороге в 242, а по дороге чрез Оглукоминский хребет в 436 верстах 50 саженях. Крепость в нем четвероугольная, с палисадником во все стороны по 17 сажен.
Ворота с речной стороны стены, а над воротами амбар, в котором хранится ясачная казна. Внутри крепости: ясачная изба с каморкою, в которой аманаты содержатся, два амбара жилые, в которых кладутся жир на свет и аманатская юкола. За крепостью часовня, что ныне церковь, во имя Николая Чудотворца, государев дом с принадлежащим строением, кабак с винокурнею, обывательских домов 22, а служивых и казачьих детей 56 человек.
Сей острог в смысле погоды и леса великое имеет пред Большерецким преимущество, ибо там всегда бывает изрядная погода, а лес хотя и тополевый, однако толстый и с малым трудом его добыть можно, чего ради и хоромное строение в оном остроге гораздо лучше Большерецкого.
Имеет же помянутый острог и то преимущество, что земля там способна к плодородию и пахотных мест больше, и лучше их нигде не находится. Но про рыбные промыслы ведаем, что рыбы, по дальности расстояния его от моря, немного туда доходит и весьма поздно, так что нижне-шантальские жители тогда кормом совсем исправляются, когда в Верхнем начинается промысел.
Чего ради жители во всякую почти весну претерпевают голод и принуждены бывают весною закупать рыбу по Пенжинскому и Бобровому морю. Соль и жир они покупают в Нижнем Камчатском остроге или сами на устье Камчатки для варения ее ездят, невзирая на великое расстояние, ибо от Верхнего Камчатского острога до устья Камчатки более 400 верст.
Прежде сего помянутые недостатки награждаемы бывали морскими бобрами с Бобрового моря, которых казаки получали довольно; но ныне и та их польза миновала, для того что на Бобровом море мало теперь привалов, где самый лучший того зверя промысел.
Если же у помянутого острога Бобровое море приписано по близости к Авачинскому острогу, то жителям сего острога вся надежда на земледелие останется, чем они, ежели не поленятся, более прибыли получать будут, нежели от торга с камчадалами; в противном случае и жить им там почти не с чего будет.
Нижний Камчатский, или Нижне-Шантальский острог, от Верхнего Камчатского острога в 397 верстах, стоит на том же берегу реки Камчатки, не доезжая за 30 верст до ее устья. Крепость в нем четвероугольная, огорожена палисадником длиною 42, а шириною 40 сажен, с проезжею рубленою башнею, которая сделана посреди стены западной.
Внутри крепости строения: церковь во имя Успения Пресвятой Богородицы с пределом Николая Чудотворца, ясачная изба с сенями и амункою, дом государев, в котором живут приказчики, два амбара кладовые, в которых содержатся ясачная казна и военные припасы.
Все строение в сравнении с другими острогами изрядное и прочное, для того что все из листвинничного дерева. За крепостью строения: обывательских домов 39 да кабак с винокурнею. Жителей всякого чина 92 человека.
По потребным к человеческому содержанию вещам сей острог по тамошнему обстоятельству можно почесть преизобильным и преспособным местом: 1) что там довольно преизрядной рыбы, которую жители и солят, и сушат с излишеством; 2) что леса изобилие, не токмо к хоромному, но и к судовому строению годного; 3) что по реке плавить его можно безо всякой опасности, чего ради жира и соли варится там столь много, что и другие остроги оными снабдеваются; 4) что около тех мест множество дичи промышляется, которой жители получают от камчадалов так много, что нет такого бедного казака, который бы нарядный обед сделал без лебедя, а о гусях, утках и упоминать нечего; 5) что они получают завсегда свежую рыбу, которая на ключах и зимою ловится; 6) что родится там много ягод морошки, брусники и голубики, которых прожиточные люди запасают в зиму великие кади, а сие составляет по рыбе главную часть съестных припасов; 7) что могут они, сколько надобно, достать всякой домовой посуды, притом дешевою ценою, которую в Большерецке едва можно получить за великие деньги; 8) что им достаются самые лучшие камчатские соболи с реки Тигиля; 9) что корякские товары, оленье платье, камасы, постели, пыжики, ровдуги и самых оленей на пищу, без которых им меньше, нежели без российских и китайских обойтись можно, получают они дешевле других и способнее; 10) что там в близости есть и места плодородные, где всякий хлеб и овощи родятся.
Один недостаток состоит в том, что российские и китайские товары дороже у них продаются, нежели в других острогах, для того что купцы должны провоз на товары накладывать, которого от Большерецка до сего острога не меньше четырех рублей на пуд приходится.
Четвертый острог заведен при Авачинской губе в 1740 году, а жители переведены туда из Нижнего и Верхнего Камчатских острогов.
Там построены преизрядные дома, особливо же великолепно, по тамошнему состоянию, строение Камчатской экспедиции, которое стоит около Петропавловской гавани. Вящее еще украшение придает ему церковь с пристойным зданием, что на изрядном месте воздвигнута.
Преимущества и недостатки сего места почти те же, что и Большерецкого острога; в том токмо есть некоторая отмена, что на Аваче бобровые промыслы перед руками, напротив того, вода не столь хороша и здорова, как в Большой реке. Многие от нее хворали одышкою, чего ради знатнейшие из Камчатской экспедиции нередко за водою посылать принуждены бывали на реку Авачу, которая в Авачинскую губу впадает.
В каком состоянии пятый острог, что при реке Тигиле, про то объявить нельзя, ибо оный зачали строить уже по выезде моем с Камчатки; токмо то известно, что отправлено в оный 37 человек на поселение. Господин Стеллер пишет, что помянутый острог за благо рассуждено строить для трех причин: 1) чтоб бунтующих сидячих коряков содержать в послушании; 1) чтоб оттуда проложить дорогу вкруг Пенжинского моря до Охотска; 3) чтоб защищать в нужном случае оленных коряков от чукчей, которые их всегда разоряют.
Жители сего острога могут много пользы отнять у нижне-шантальцев: 1) что им не столь способно будет получать соболей тагильских; 2) что корякские товары прежде тигильцам доставаться имеют; 3) что ясачные коряки Пенжинского моря, которые были под Нижним, чаятельно, к Тигильскому острогу как к ближайшему приписаны будут.
Глава 6. О житии тамошних казаков, об изобретении травяного и ягодного вина, о курении, о прежней винной продаже и о доходах казачьих
Казачье житье на Камчатке не разнствует почти от камчадальского, ибо как те, так и другие питаются кореньем и рыбою и в тех же трудах упражняются: летом промышляют рыбу и запасают в зиму, осенью копают коренье, дерут крапиву, а зимою вяжут из оной сети.
Вся разница состоит в том: 1) что казаки живут в избах, а камчадалы по большей части в земляных юртах; 2) что казаки едят больше вареную, нежели сухую рыбу, а камчадалы больше сухую; 3) что казаки из рыбы делают различные кушанья, как, например, тельные, пироги, блины, оладьи и пр., чего камчадалы до российских людей не знали.
Но понеже в таком житии без женского пола обойтись никак невозможно, для того что большая часть помянутых трудов лежит на оном, как, например, чищение рыбы, копание коренья, портная и сапожничья работы, сучение пряжи и пр., а казаки поселились на Камчатке без женского пола, для того что по трудности пути и одни проходили с нуждою, того ради сообщу я средства, которые они употребляли.
Что казакам новое оное место не все ласкою, но иногда и силою покорять надлежало, о том всякому довольно рассудить можно. Из острожков покоренных силою брали они довольное число в полон женского пола и малолетних, которых разделяя по себе, владели ими как холопами [и продавали, и пропивали, и проигрывали, как бы право на то имели].
Оные холопы должны были стараться обо всем потребном к содержанию, а они как господа довольствовались готовым ни за какие труды не принимаясь. Для присмотра за холопами употребляли они наложниц своих из числа же холопов, на которых они, по прижитии детей, по большей части и женились.
А которые желали чрез супружество свойство иметь с вольными камчадалами, те давали им на себя записи, что они по прибытии священника дочерей их за себя возьмут.
Таким образом случалось, что у казака крестины невесты, свадьба, молитва и крестины детей отправлялись вместе, ибо во всех острогах один был священник, который жил в Нижнем остроге, а в другие приезжал чрез год или чрез два года, между тем многие, женившись по вышеписанному обыкновению, дав на себя запись, детей рождали, которых дьячку должно было крестить, а священнику, приехав, и родителей венчать, и совершать тайну крещения.
Камчатское житие казакам, как таким людям, которые не видали лучше, не неприятно казалось, тем наипаче что жили они, как дворяне за холопами. Соболей и другой мягкой рухляди получали довольно. В карты, которая их вящая была забава, имели что проигрывать.
Одно их мучило, что вина достать им было негде, однако и тот недостаток от охотников награжден вскоре, как ниже сего объявлено будет; а здесь надобно упомянуть о карточном их увеселении, какое они получали удовольствие и прибыль. Прежде сего лучшее сходбище у них было в ясачной избе; там были суды, советы, споры и зерновое место; а когда завелись кабаки, тогда все помянутое в них происходить начало.
Игроки приходили туда с соболями или лисицами, а когда того не доставало, приводили холопов. Лучшее у них место на полатях; игрывали в великую сумму до тех пор, пока оба оставались наги, ибо соболи и лисицы расходились на вино, на картяное и световое; а кто в выигрыше оставался, тот доволен бывал мнимою прибылью, ибо брал письмо о долге, которое они кабалой называли.
Почти поверить тому нельзя, какое при том бедные холопы терпели мучение: часто случалось, что в один день доставалось им иметь по двадцати хозяев, о чем и поныне многие с горестью воспоминают.
Что касается до изобретения вина, то оное нашли казаки большерецкие таким образом. Обычай у них есть всякие ягоды заготовлять в зиму, как уже выше объявлено. Некогда случилось, что ягоды к весне окисли и ни в какую потребу, кроме кваса, не были годны; между тем некоторые, пьючи скислый цельный рассол, почувствовали хмель в себе, чего ради, приготовив котел, перегнали оные с желаемым успехом, к великой радости всех жителей.
С тех пор на Камчатке без вина уже не было, а особливо когда проведано, что и из сладкой травы вино родится. Когда у них не доставало на вино ягод, тогда мочили они сладкую траву в воде и, положив в сусло толченых кедровых орехов и сквася, пили вместо меда. Но как и от того почувствовали шум в голове, тотчас устремились на опыты.
Вначале квасили сладкую траву в кипрейном сусле и то сусло перегоняли, но без успеха; потом начали и самую траву в котлы класть - тогда получили, чего искали. Но понеже сладкую траву в кипрейном сусле мочить убыточно было, то отведывали они гнать вино и из одной сладкой травы, в чем не меньший успех имели. И сей способ поныне в употреблении.
Каким образом сладкая трава заготовляется, о том во второй части сего описания упомянуто, а здесь осталось объявить, как из заготовленной травы вино выгоняют.
Сухую траву пластинами мочат они в теплой воде, налив воды в небольшое судно столько, чтоб трава могла погрузиться, и, положив в оную жимолостных ягод или пьяницы, замазывают крепко и ставят в теплое место. И сие называют они приголовком, который киснет с превеликим шумом.
Знак его совершенства: как перестает греметь, тогда мочат они сладкой травы в больших кадях пуда по два и по три и квасят объявленным приголовком, и при всем поступают, как выше показано, а сие называют они брагою. Когда брага греметь перестает, тогда кладут оную в чугунные или медные котлы, накрывают деревянной крышкой, в которую вместо трубы обыкновенно вмазывается ружейный ствол, и гонят раку до тех пор, пока в ней есть кислость.
Сия рака крепостью подобна хорошему вину, чего ради и пьют оную за вино, не перегоняя в другой раз. А ежели перегнать, то вино столь крепко бывает, что можно травить железо. Делают же брагу и без приголовка, заквасив водою, в которой мочена негодная трава, что по выгнании вина в котлах остается.
Из трех пудов или и из двух с половиною выходит раки печатное ведро, которое из казны по 20 рублей продавалось. [Прежде сего во всяком дворе бывала винная продажа у кого вина бывало насижено, тот и сам пивал, и других паивал за соболи, а когда у того не ставало, то все перехаживали к другому, и с тем, у которого пили.
Таким образом мягкая рухлядь вся вкруг ходила, а как учреждена казенная продажа, то вся начала в казну доставаться целовальникам, ибо казаки, выпив все вино у себя, со всем на кабаки приходят и пропиваются.
Но с тех пор как учинилось запрещение, чтоб вина им не сидеть, не столько они разоряются, потому что в долг им не дают, а на то, что купить, не завсегда имеют, притом которые из них редко в кабак зайдут, ежели не пьяные, приходят с тем, чтоб допить, как им надобно, в меру, которая состоит в том, чтоб повалиться бесчувственным.]
Если кому неизвестны тамошние обстоятельства, тот, проведав о помянутом пространном казачьем житье, без сомнения, пожелает ведать, откуда получают столь великие доходы; чего ради сообщу я здесь для таких любопытных краткое о прибытках их известие.
С начала завоевания Камчатки имели они хороший случай богатиться: 1) от частых походов на немирных камчадалов, которых они покоряли военною рукою; 2) от ясачного сбора, при котором каждому рядовому казаку по несколько мягкой рухляди доставалось на пай, ибо каждый камчадал, кроме ясака, должен был дать им по четыре лисицы или соболя: одного зверя - сборщику, другого - подьячему, третьего - толмачу, четвертого - на рядовых казаков; а такие излишние поборы назывались у них чащинами, а в Якутске - беляком; 3) от торга с камчадалами, которым они при сборе всякие мелочные товары продавали или в долг отдавали дорогою ценою, [в том числе бывали такие бессовестные люди, что однажды задолжив камчадала, вечно должником почитали, ибо ежели камчадал не в состоянии бывал заплатить всего долга, то уплата его не почиталась в уплату, хотя бы на нем и один токмо соболь остался, а 30 уплачено было].
И хотя по бывшем следствии оные излишние сборы отвращены [и старинных долгов править не велено], однако повольный торг с камчадалами состоит за казаками. Они снимают товары у купцов и, развозя по камчадалам, продают им двойною ценою и выше, но не все на мягкую рухлядь, ибо берут они по цене и потребное к своему содержанию, как, например, лодки, сети, съестные припасы и пр.
И сие есть одно средство, что казаки в бесхлебных оных и всем скудных местах могут содержать себя жалованьем пеших казаков, которого денежный оклад 5 рублей да за хлеб денег по якутской цене, а каждому исправному казаку, кроме нужного к пропитанию, на одно платье летнее и зимнее, на собак и на военные припасы надобно не меньше 40 рублей на год, ибо пара куклянок продается по 6, по 7 и по 8 рублей, штаны теплые рубля по 2 и по 3, на торбасы зимние и летние, на шапку и рукавицы не меньше четырех рублей положить должно, на чулки шерстяные - рубль, на две рубахи пестрядинные или холстинные - 4 рубля, ибо там пестряди и холста по 4 аршина на рубль продается, на летние ровдужные штаны - 2 рубля, нарту самых плохих собак с прибором ниже десяти рублей достать не можно, винтовка по тамошнему месту немалой цены стоит, а пороха и свинца и за великие деньги достать не без трудности.
Глава 7. О подчиненных каждому российскому острогу камчатских и корякских острожках, о посылаемых к ним сборщиках и о других казенных камчатских доходах
Понеже выше сего показано, что российских острогов на Камчатке ныне пять, а есть ли к ним приписные камчатские и корякские острожки или нет, про то неизвестно, того ради сообщу я здесь известие, какие иноземческие острожки в бытность мою к трем старинным острогам, к Большерецкому, Верхне- и Нижне-шантальскому принадлежали, кто именно в них тойоны были, и сколько имели подчиненных, и каких окладов, а наконец, по сколько сборщиков из каждого российского острога, и в которые именно места отправлялись.
Большерецкий присуд, как выше сего писано, по берегу Пенжинского моря, от устья Большой реки к югу до реки Опалы, к северу до Воровской, по берегу Восточного моря от Авачи до Налачевой реки простирается, а всех острожков в тех местах, по переписным книгам, считается семнадцать, а именно[452]:
За сбором в помянутые места присылается ныне из Охотска ежегодно комиссар из тамошних служивых людей, который на Авачу и по Пенжинскому морю сам ездит, а с Опалы и из других посторонних острожков сами камчадалы в острог приезжают.
Сколько же ясака самому комисару добрать не случится, то по возвращении в острог посылает он от себя служивых за недобором, одного по Пенжинскому морю, другого на Авачу, третьего на Опалу, а иных к тем камчадалам, которые, оставив прежние жилища, поселились в ведении других российских острогов.
Прежде сего и курильцы состояли под Большерецким острогом, и туда посылался из Большерецка сборщик, но ныне из Охотска нарочный присылается. При каждом сборщике бывают писчик, толмач, целовальник да несколько человек служивых людей, которым казну караулить должно.
Ясак принимает комиссар при всех объявленных людях к совету их, который годен или негоден, причем толмач переводит, что надобно, писчик вписывает в шнуровые книги и дает отписи. Ясак отдается на руки целовальнику, а хранится за его ж и за комиссарскими печатями. И сие обо всех комиссарах разуметь должно.
К Верхнему Камчатскому острогу, которого ведомство от вершины Камчатки до Вытылгиной речки, по берегу Пенжинского моря от Конпаковой на север до реки Коврана, а по берегу Восточного моря от Кроноцкого носа на юг до Шипунского острожка простирается, принадлежат следующие острожки:
За ясаком в помянутые острожки обыкновенно посылались по три сборщика, один на Бобровое, другой на Пенжинское море, а третий по реке Камчатке, но ныне присылаемые из Охотска сборщики иногда по всем местам сами ясак собирают, а от себя уже посылают токмо за недобором.
К Нижне-Шантальскому острогу принадлежат следующие иноземческие острожки:
За ясаком в помянутые острожки посылаются по трое сборщиков, один на Тигиль, другой на Уку, третий на Карагинский остров; а живущие по реке Камчатке, яко подгородные, сами с ясаком в острог приезжают, который от комиссара принимается.
Всех камчатских острогов ясачный сбор с 2716 душ состоит из 34 бобров и кошлоков, из 17 сороков 26 соболей и из 1962 лисиц, к которому надлежит еще присовокупить до 100, например, бобров с островных и живущих на Лопатке курильцев, которого сбора по тамошней цене можно положить на 10 000 рублей, тем наипаче что иногда вместо красных лисиц приносятся в ясак соболи, сиводушки, черно-бурые, крестовки, а где бобры ловятся, там и бобры или кошлоки, а по иркутской цене вдвое или, свыше.
По ясачном сборе главный казенный тамошний доход от винной продажи, которого будет до трех или четырех тысяч. Подушного сбора с казачьих детей малое число, а других казенных доходов никаких при мне не было, ибо с купечества десятая выделяется в Охотском остроге. Но, может быть, ныне казенные оные доходы умножились - отдачею на откуп Берингова и других островов, где бобры промышляются.
Глава 8. О купечестве
К аково было на Камчатке купечество[453] с начала ее покорения, коим образом оно состояло за одними приказчиками и за служивыми, которые из Якутска присылались за ясачным сбором, и как у служивых торг бывал с камчадалами, оное уже из вышеописанного явствует, а здесь должно объявить особливо о том, с которого времени начали приезжать купцы настоящие, какие товары в тех местах похожи и какова прибыль от тамошнего торга.
Хотя мелочники езжали на Камчатку при сборщиках и с самого покорения Камчатки, однако их за купцов почитать нельзя, для того что они не столько пеклись о купечестве, сколько о службе, которую и наряду с казаками служили, а часто и команду получали над ними от приказчиков; особливо же что никто почти из них не желал казаком не быть, которое, однако, счастье случалось не всякому: ибо большая часть, невзирая на военную службу, остались под именем посадских, [которые там гораздо ниже казачьего почитаются,] и при первой ревизии в подушный оклад положены, как тамошние настоящие жители.
Уповательно, что тогда из столь отдаленного, нового и малолюдного места никого вывозить не велено было.
Настоящих купцов приказчики с довольным числом товаров начали приезжать сперва в Охотск, а потом и на Камчатку, в то время как Вторая Камчатская экспедиция в оные места переехала и, по многолюдству, был от нее великий расход товарам со столь великою прибылью, что некоторые мелочники, которые из России пришли на судах в работе, в шесть или семь лет сделались такими купцами, у которых торга до 15 000 и более.
Напротив того, некоторые от чрезвычайной той прибыли и свое потеряли, не хотя скоро выехать и желая больше обогатиться. Между тем, вдавшись в роскоши и не смея своим хозяевам явиться, там было и поселились, уповая, что и их, так как вышепоказанных, защитит от вывоза в свои места дальнее расстояние и малолюдство камчатских обывателей; однако в том ошиблись, к немалой пользе купцов, которые посылают в те места приказчиков.
Но с Камчатской экспедицией был у купечества весьма другой торг, в сравнении с камчатским, ибо все бывшие при оной жалованные люди покупали товары на наличные деньги, а камчатским обывателям принуждены они все отдавать в долг и ждать, пока они зимою из Орды возвратятся.
Тогда берут у них за товары свои мягкой рухлядью по тамошней цене, с преизрядною прибылью, так что хотя почти все купцы выезжают с Камчатки, оставив по несколько сотен долга безнадежного, однако барыша вывозят по самой малой мере вдвое или втрое.
Ежели же взять в рассуждение мену камчатских товаров на китайские, то за всеми проторями, которым по дальности расстояния, по трудности проездов, по дороговизне найма подвод и своего содержания весьма знатным быть должно, без ошибки можно получить по четыре тысячи на тысячу, как из нижеописанного можно будет яснее видеть. [Таким образом, не надобно удивляться, что вышеописанный мелочник в краткое время учинился купцом, по тамошним местам не постыдным.]
Но такую прибыль по большей части получают купцы, которые не свыше года живут в Камчатке; в противном случае немалый ущерб претерпевают.
Причины тому: 1) что они с приезда распродают, как можно, все свои товары и вещи, не жалея и платья, льстясь на дороговизну, а сами остаются ни с чем, уповая на скорый выезд; а когда остаются, за каким препятствием, в другой год, тогда нужные себе товары принуждены перекупать между собою двойною ценою; 2) что мягкая рухлядь чем более лежит, тем более отцветает, а следовательно, теряет свою доброту и цену; 3) что лежачие товары никакой им не приносят прибыли; а о скуке не привычному к тамошним местам, о бедном, но дорогом пропитании, о найма квартир и кладовых амбаров и о других тому подобных обстоятельствах и упоминать нечего, что все в случае скорого выезда избегается.
Похожие на Камчатке товары отчасти российские или вообще европейские, отчасти сибирские, бухарские и калмыцкие, а отчасти корякские из Анадырска.
Из Европы идут туда сукна цветные недорогой цены, холст, пестрядь, стамед, усольские ножи, всякая обувь, которая в Казань или в Тобольске закупается, платки шелковые и бумажные, вино красное, токмо помалу, сахар-леденец и белый, табак листовой, всякие серебряные мелочи и несколько позумента, также зеркала, гребни, пронизки и бисер.
Из Сибири - железная и медная посуда, железо полосное и деланное в разные инструменты, как, например, ножи, топоры, клепешные зубки и огнива. Оттуда ж возят воск, соль, пеньку и пряжу на сети, приятнейшие тамошние товары, а сверх того, лосину деланную, хрящ и сермяжные сукна. Из Бухарии и калмыцкой земли - выбойки, чалдары, зедени и другие еркецкие товары.
Из Китая голи, полуголи и другие, сим подобные материи, фанзы, лензы, китайка, шелк, китайский табак, китайские корольки, иглы, которые российским предпочитаются, и другие мелочи.
Из корякской земли - гарно, то есть всякие деланные и неделанные оленьи кожи, которые лучший тамошний товар составляют и которым много расхода, ибо других товаров надобно привозить, смотря по тамошнему месту, умеренно, ежели кто их желает продать хорошею ценою.
В противном случае, несмотря на дешевизну товаров, залежаться могут, для того что купить будет некому, ибо тамошние посадские о торге не стараются и при отъездах купцов остальных товаров не скупают, чтоб со временем с барышом продать, хотя могли бы от того получать и немало прибыли.
Для того что камчатские жители, будто бы последуя камчадалам, по большей части так поступают, что ничего себе не покупают, в чем не имеют нужды, какой бы дешевой ценой товар ни отдавали, а буде тот же товар понадобится после, то у своей братии или покупают, или выменивают четверной или пятерной ценой.
По какой цене привозные товары продаются, оного по вышепоказанной причине точно объявить нельзя. Токмо можно вообще сказать, что товар осенью, когда купцы приезжают и когда бывает как бы ярмарка, продается дешевле; а к весне, когда товары расходятся, дороже.
Но чтоб прибыль, которую купцы получают, изъяснить некоторым образом, то сообщу я здесь роспись некоторым товарам по цене, соответственно, как покупной, так и продажной:
А всякого товара расходится на Камчатке по привозной цене тысяч на десять, по продажной - тысяч на тридцать или на сорок; а на Кяхте получается по малой мере двойная прибыль. И ежели которому купцу случится в год на Камчатке и на Кяхте, когда позволяется, или в Иркутске исторговаться, то сей торг не можно почесть не прибыточным для купечества.
Вывозные с Камчатки товары состоят в одной мягкой рухляди, а именно: в морских бобрах, соболях, лисицах и малом числе выдр. И понеже прежде сего денег на Камчатке не бывало, но все покупали на мягкую рухлядь, а деньги вступили не весьма давно, того ради тамошние жители обыкновенно торгуют товары на лисиц, которые у них за рубль почитались; однако отдают деньгами или и лисицами, токмо уже не по рублю лисицу, но по чему когда цена состоит.
С вывозных товаров в Охотске берется десятая пошлина да за провоз по одному соболю с сорока, итого по пяти зверей с сорока.
Глава 9. О разных дорогах, которыми из якутска на камчатку ездят
Хотя о разных дорогах на Камчатку писать и нет нужды, для того что иные ныне почти вовсе оставлены, но довольно объявить о проезжих дорогах, которыми обыкновенно ездят, однако любопытный читатель и того не почтет за излишество, когда обо всех порознь объявлено будет, тем наипаче что такое описание имеет служить к изъяснению, какие в тех местах российские поселения, сколько к которому зимовью или острогу приписано ясачных и какого народа, сколько с них ясака и аманатов бралось, и по скольку человек посылалось из Якутска служивых; особливо же с какой трудностью и с каким продолжением времени ясачным сборщикам на Камчатку уходить должно было, хотя бы и от неприятельских людей не было им тогда в дороге опасности, ибо они и без того неизбежными имели неприятелями голод и холод, которые их часто губили.
А что сие правда, оное всякому легко рассудить можно, что казаки хаживали тем путем токмо в зимнее время. Скарб, амуницию и потребное к пропитанию важивали на нартах чрез знатное расстояние, самыми дикими, пустыми, и многим ужасным вьюгам подверженными местами, от которых по несколько времени обыкновенно стоят на одном месте; в таком случае не можно не изойти съестным припасам прежде времени.
Тогда сыромятным сумам, ремням, обуви, особливо же подошвам расход бывает, которые они, пожарив на огне, употребляют в пищу. Поверить почти не можно, чтоб человек дорожный мог снести голод через 10 или 11 дней, однако в тех местах никто тому не удивляется, ибо редко кто, бывший в той стороне, путь свой без оной нужды оканчивал.
Из Якутска на Камчатку езжали: 1) по реке Лене вниз до ее устья, где она пала в Ледяное море, от устья по Ледяному морю до устья Индигирки и Ковымы-реки, с Ковымы сухим путем чрез Анадырск до Пенжинского или до Олюторского моря, а оттуда или байдарами по оным морям, или и сухим же путем.
Токмо сия дорога была весьма продолжительна; ибо в благополучную погоду, когда на море льдов не бывало и при способных ветрах, требовалось целое лето; в противном случае кочи, на которых они плавали, часто разбивало, и оттого бывали они в пути года по два и по три. Расстояния от Якутска до устья Яны 1960 верст, а именно: от Якутска до Усть-Билюйского зимовья 351, оттуда до Жиганского 465, от Жиганского до Сиктанского 224, от Сиктанского зимовья до устья Лены-реки 500 1⁄2 от устья Лены до Усть-Янского зимовья 419 верст.
Сим путем отправлялись прежде сего из Якутска ясачные сборщики в три зимовья индигирских, в Алазейское и в три зимовья ковымских, токмо сей путь ныне вовсе оставлен; а сколько с Ковымы-реки до Камчатки расстояния, сколько в помянутые зимовья посылалось служивых, сколько к ним ясачных людей приписано было, о том ниже сего будет объявлено.
Другая дорога все сухим путем: от Якутска ездят на Алданскую заставу, с Алданской заставы в Верхоянское зимовье, оттуда чрез Зашиверское, Уяндинское, Алазейское, Среднее и Нижнее Ковымские зимовья до Анадырского острога, из Анадырска в Нижний Камчатский, а из Нижнего Камчатского чрез Верхний в Большерецкий острог.
Верхоянское зимовье от города Якутска в 554 верстах, стоит над рекою Яною, впадающею в Ледяное море, от устья в 310 верстах, а конной езды до оного со вьюками пять недель. В сие зимовье отправлялось из Якутска по 6 человек служивых. Ясачных приписных к зимовью якутов 195 человек, а ясака с них собиралось по 10 сороков и по 22 соболя, да по 50 лисиц красных.
Зашиверское зимовье от Верхоянского в 360 верстах, стоит по правую сторону реки Индигирки, которая впадает в Ледяное ж море; а санной езды от Верхоянска до сего зимовья скорою ездою две, а тихою - четыре недели. Юкагирей приписано к нему 86 человек, а ясака собиралось по 11 сороков соболей и по соболю.
Подшиверное, или Среднее Индигирское, зимовье, которое в описании геодезистов не упоминается, стоит над Индигиркою же рекою, в двух днях нартяного хода от Зашиверска. Ясачных юкагирей приписано к нему 32 человека, а ясака собиралось по шести сороков по 34 соболя.
Уяндинское, или Нижнее Индигирское, зимовье стоит на устье впадающей в реку Индигирку с левой стороны Уяндины-реки, от Зашиверска в 220 верстах, а нартяного до него хода пять дней. Ясачных юкагирей приписано к нему 57 человек, а ясака собирается 8 сороков 28 соболей.
Во все помянутые три зимовья посылался из Якутска один приказчик с 15 человеками служивых, которые должны были хранить до них аманатов человек с сорок.
Алазейское зимовье стоит при впадающей в Ледяное море реке Алазее, в знатном от устья расстоянии. Мерных до оного верст от Уяндинска 509, а нартяного хода три недели. Ясака собиралось там с юкагирей по 8 сороков и по 1 соболю, да по 20 пластин собольих.
Аманатов бралось с них по 6 человек, а служивых присылалось по 10 человек за сбором.
Среднее Ковымское зимовье стоит по левую сторону Ковымы-реки, которая впадает в Ледяное ж море. Мерных верст от Алазейска до сего зимовья 103 версты, а ясака там собиралось с 25 человек юкагирей пять сороков и четыре соболя.
Нижнее Ковымское зимовье стоит по правую сторону той же реки, в 442 верстах от Среднего, а нартами доходят до него в три недели. Ясака собиралось там с 32 человек юкагирей по 8 сороков по 17 соболей.
Есть еще и Верхнее Ковымское зимовье, токмо в стороне от камчатской дороги. Оно стоит выше Среднего зимовья в 4 неделях нартяного хода, а ясака в нем собиралось с 43 человек юкагирей по 5 сороков по 38 соболей.
Во все помянутые три зимовья посылался из Якутска один приказчик в 20 человеках служивых, которые должны были содержать под охранением 25 человек аманатов.
Анадырский острог стоит по левую сторону впадающей в помянутое ж море реки Анадыря, в 963 верстах от Нижнего Ковымского зимовья, а нартами доходят в шесть недель. Ясака собиралось там с 31 человека юкагирей 78 соболей да 19 пластин собольих.
А сколько коряков оленных и сидячих ему подсудно, про то известия получить не мог, токмо можно думать, что число немалое. Ибо платят в оный не токмо якутские и катырские коряки, но и живущие по Олюторскому и Пенжинскому морю до самого Охотского уезда.
От Анадырского острогу до Нижнего Камчатского 1144 версты, а езды на оленях с кладью до Пенжины недели с две, а оттуда по берегу Пенжинского моря и от Тигиля, через хребет на Еловку и по Еловке до Нижнего Камчатского острога недели с две же или немного больше.
Сею дорогою и поныне ездят во все объявленные остроги и зимовья до Анадырска, выключая Камчатку, куда оною, кроме курьеров с нужными и времени не терпящими делами, никого не посылают.
Третья дорога по большей части водяным путем. От Якутска вниз по Лене до устья реки Алдана, которая впадает в Лену с правой стороны по течению. Алданом вверх до устья текущей в оный с правой же стороны реки Маи, Маею вверх же до впадающей в оную с той же стороны реки Юдомы, Юдомою вверх же до так называемого Юдомского креста, от креста сухим путем до Охотска, или токмо до Уракского плотбища, а с плотбища вниз по Ураку до Охотского моря, морем до Охотского порта.
Из Охотска на морских судах морем до Большой реки или сухим путем вкруг губы Пенжикской, которая, однако, дорога недавно проложена и ради немирных коряков опасна, как уже в первой части упомянуто. Но от Якутска до Юдомского креста и по Ураку водою не ездят тамошние обыватели, для того что путь оный труден и весьма продолжителен.
За счастье почитается, если суда одним летом до креста дойдут: и для того помянутыми реками почти одна только Камчатская экспедиция перевозила на судах провиант и тяжести. А по Ураку никто ж судами не плавал, кроме объявленной экспедиции, для великих, может быть, и опасных порогов.
Четвертая и как бы проезжая дорога, которою в летнее время всяк ездит, лежит чрез горы; и понеже мне самому оною ехать случилось, то я сообщу описание моего пути, которое для пополнения наших ландкарт не бесполезно быть имеет, тем наипаче что в наших картах не токмо малые речки, но почти все знатные реки по той дороге опущены, каковы, например, Амга, Белая, Юна, Юнакан и пр.
От города Якутска плавают судами до урочища, называемого Ярманка, которое от города в 10 верстах, против лежащего на Лене острова Медвежьего, а по-якутски Еселяла.
Ярманкою она, может быть, для того называется, что летним временем случается там немало людей, отправляющихся в Охотск, которые там стоят по несколько дней и в дорогу отправляются, то есть вывязывают лошадей, готовят вьюки и разравнивают побочни, чтоб каждый был в полтрети пуда, ибо вьючная лошадь более пяти пудов глухой клади редко возит, выключая что наверх несколько запаса или другой мелочи кладется, что называется прикладкою. Впрочем, помянутая Ярманка - пустое место.
От Ярманки первое знатное урочище - Кумахтай Хортыга, то есть "песчаный взвоз" или "взъем", на верху которого по деревьям навешано от якутов множество волосов лошадиных в подарок месту оному, чтоб им и подниматься, и опускаться безопасно было, а расстояния от Ярманки до сего места версты с три. Между взъемом и Ярманкою по левую сторону дороги есть озеро, по-якутски Намтага, которое вокруг версты на две.
Потом следуют Булгунняхтах пригорок, Олионг озерко, Букулуг, Есе Елбют, Усун-Ерга и Сюбтюр. Долгота пустоши между оными урочищами не больше как по версте расстояния. На последней пустоши имели мы первый свой ночлег, поехав от Ярманки.
Следующего дня переезжали реку Солу, которая в версте была от нашего стана. Вершины ее верстах в 100 из хребта, а устье, где пала в Лену, верстах в 6 от переезда. Лошадей кормили при Кутчугуй Тылгыяхтак озерке, между которым и речкою Солою нижеследующие урочища: Кутердяк и Урасагаг пустоши, Олбут озеро, Миогурте пустошь, Кайгарамар и Улахан Тылгыяхтак озера. Все помянутые урочища почти в равном между собою расстоянии, а всего от Солы до кормовища верст с 11.
Того же дня проехали мы Барынияктак, Сыгыннах, Коромок и Конморор пустоши, а ночевали при озере, Урюн-хамус ("белый камыш") называемом, которое от кормовища верстах в 13. Близ помянутого озера по левую сторону дороги живут якуты, которые поселены там в 1735 году для содержания ямской станции.
На другой день, проехав Хатыли и Чупчулаг озера, кормили лошадей при Арылаке ("островистом") озере, которое в длину от запада к востоку версты на три простирается, а в ширину от одной версты до полутора а третий ночлег имели при озерке Талба, где якуты содержат станцию.
Между кормовищем и ночлегом были урочища Кордюген и Кутчугуй Наарыгана озера, первое по правую, а другое по левую сторону дороги, одно против другого, потом Улахан Носрагана - немалое озеро, в которого верхний конец пала речка Тангага, текущая из хребта верст за 40.
Мы, вверх по сей речке следуя, переезжали речку Кулулджу, которая впала с северной стороны в Тангагу близ переезда, от устья ее в 4 верстах, да проехали Кыттагай, Сынгасалак и Биттагай озера, из которых первое от речки Кулулджу верстах в 4, второе от первого в 5, а третье от второго верстах в 4.
За версту от Биттагая озера переехали мы на другую сторону Тангаги-речки, а Талба озеро, где ночевали, от переезда в полуторе, а от Биттигая озера в одной версте. Всего объявленного дня переехали мы верст с 30.
От озерка Талбы следуют озерки ж Кыл-Сарыннак - в 7 верстах, Кучугуй Бахалджима - в 3, Улахан Бахалджима - в 2 верстах, и все остаются справа. От последнего озерка верстах в полутора поднимаются на хребет, а по другую его сторону проезжают пустоши Кубалаг, Кеинду, Намчаган, Курдюгень да Сатагай озерко, при котором лошадей кормят. Всего от озерка Талбы до Сатагая верст с 20.
Пополудни проехали мы Чабыичай, три Бысыктака, Ханчалу и Ала-атбага ("пегой лошади голова") озерки, из которых над последним учрежден ямской станок, который якуты содержат. Тут мы ночлег имели. Все помянутые озерки были по правую сторону дороги, а расстояния от кормовища до сего станка с 13 верст.
От Ала-атбаги верстах в двух следуют два озерка Буердаты, одно близ другого, от них в версте Егдегась озерко, а версте в полуторе Кокора-речка, которая от того места, где мы к ней приехали, в 22 верстах в речку Татту впала по течению с левой стороны.
Мы вниз по ней ехали до ее устья, а на оном расстоянии нижеследующие урочища: Огусбаса ("бычья голова"), Кыбычжа пустошь, Кутчугуй и Улахан Кыллагы озера, Улус Исы и Кураннак-алас пустоши, Детчимей, Лампарыкы, Урасалад, Куагалы и Чиранчи озера.
За версту не доезжая до последнего озера, при помянутой Кокоре-речке есть Татская станция, где обыкновенно лошадей берут и отправляют на Беловскую переправу для перемены тех, которые везли от Якутска, да закупают скот на пропитание в пустых местах, который с собою гоняют, и когда нужда потребует, то убивают оный дорожные поочередно, делят на всю свиту по равным частям и, запекши, довольствуются, пока изойдет.
Впрочем, стараются, чтоб скот был небольшой, чтоб мяса доставалось не помногу на человека, в противном случае и на жареное нападают черви. На помянутую станцию посылается из Якутска служивый, а расстоянием она от того места, где мы к Кокоре приехали, верстах в 15.
Переночевав на объявленной станции, послав вперед подводы на перемену якутским к реке Алдану и исправив все потребное, отправились мы в путь наш и ехали мимо озер Имитте и Талбакана, от которого устье речки Кокоры, где в Татту пала, было в виду, например версте в полутрети по правую сторону дороги, мимо озерка Менга-аласа и чрез пустоши Каракак, Титиктяк, Туара-сысы, Булгунняктак, до пустоши Титтяка, на которой при озерке и ночевали; всего расстояния переехали того дня с 15 верст, а дорога от самого Талбакана озера была вниз по реке Татте неподалеку от оной.
За Титтяком следуют Чоараитта, Менне, Куротток, Табалак и Сусун-сысы пустоши, потом Тиоуля-речка, которая верстах в 4 от переезда в Татту пала, а расстояния от ночлега до переезда сей речки с 12 верст.
В 13 верстах от Тиоули впала в Татту с левой же стороны по течению, от переезда верстах в 5, Намгара-речка, которая вершинами вышла из гор верстах в 60 от устья, между помянутыми речками знатные урочища - Кунгай озеро да три пустоши, из которых первая Саадахтак, а две ближайшие к Намгаре одним именем, Битигитте, называются.
От Намгары следуют Нирга озерко да пустоши Тюулюгутте, Каялаху, Булгунняктак и Таалджиран, при которой, не доезжая до реки Татты за две версты, есть Джоксогонская станция, на которую служивые из Якутска присылаются; помянутая станция от Намгары верстах в 14. Здесь мы ночевали, а лошадей в полдень кормили на Кунгае озере, которое от Тиоули верстах в 41⁄2.
Отъехав от станции вышеписанное расстояние, переправлялись мы за речку Татту, которой устье, где в реку Алдан пала, по объявлению тамошних обывателей, около 160, а вершина около 150 верст от переправы. Близ переправы есть два озерка, называемые Куллу, одно по правую, а другое по левую сторону дороги.
Верстах в 4 от переправы переезжали мы Леебаганю-речку, которая пала в Татту с правой стороны от переезда около 4 же верст; не доезжая до ней за версту, есть Елиегниок озерко, по правую сторону дороги.
В полуверсте от переезда Леебаганю переезжали мы Бес Уряк (Сосновку-речку), которая впала в оную с правой стороны неподалеку от переезда, а верстах в 5 от Сосновки - Бадараннак, который близ переезда пал с правой же стороны в Сосновку-речку; отъехав от него версты с 2, приехали к вершине Бес Уряка, оттуда, переправясь за хребет, на вершину речки Тюгутте, которая оттуда верстах в 30 пала в Амгу-реку по течению с левой стороны, а хребтом езды было версты с 3.
Следуя вниз по речке Тюгутте, по левому ее берегу, проехали вначале озерко Утя, потом переезжали впадающие в Тюгутте речки Кыртак, которая от вершины Тюгутте верстах в 8, и Быелтыны, до которой от Кыртака с полтрети версты. Ночевали у озерка Бысыттаки, в 3 верстах от Быелтылы-речки, а лошадей в полдень кормили при озерке Умя, которое между вершиною Тюгутте и Кыртаком-речкою на половине.
От Бысыттака в двух верстах переезжали мы небольшую речку Бес Уряк, которая пала в Тюгутте с левой стороны, а в двух же верстах от Бес Уряка проехали Майчарылак озерко, от которого верстах в 5, переехав речку Тюгутте, в сторону от нее поворотили.
От поворота в версте следует немалое озеро Тегутте, потом Тарага, Маралак, Тыгытты, другой Маралак и Мелкей, из которых Тыгытты в длину от S к N верст на 5, а шириною местами на полторы версты, а прочие озерки небольшие. В полуверсте от Мелкея следует переправа Амгинская, а всего расстояния от Бысыттака до Амгинской переправы с 18 верст; впрочем, Тыгытты озеро от реки Амги не больше версты расстоянием, ибо мы от него до переправы вверх по Амге ехали версты с четыре.
Амга-река шириною от 40 до 50 сажен, пала в Алдан верстах в ста от переправы. Между устьями ее и вышеописанной Татты-реки считают тамошние якуты верст сто, а по журналу морских служителей, которые по Алдану на судах ходили, 119 верст.
Сия река особливого примечания достойна потому, что около тех мест издавна поселены пашенные крестьяне, токмо об успехе пахотного дела ничего ныне не известно, для того что потомки поселенных крестьян не токмо пашню, но и российский язык позабыли, а напротив того, и обычай. и язык от якутов приняли, так что их от якутов ни по чему распознать нельзя, кроме того что они христиане.
Здесь мы за проводниками и за переправою ночевать принуждены были.
Переправясь за Амгу, ехали вверх по ней версты с две, до впадающей в оную небольшой речки Оулбута, в которую верстах в двух же от устья пала с правой стороны Аиспыт-речка.
Оулбутом ехали мы вверх до самой ее вершины, а с вершины выехали на вершины ж Чиопчуню-речки и следовали вниз по ней до речки Ноху, в которую она устьем впадает с левой стороны расстояния от устья Оулбута до вершины верст с 10, от вершины ее до вершины ж Чиопчуню верста, а от вершины Чиопчуню до устья, где в речку Ноху течет, верст с 15.
По речке Чиопчуню следующие знатные урочища: Даркы озерко, сквозь которое она течет, Оюн озерко, по левую ее сторону, Хат-речка, текущая в нее с левой же стороны, Табхалак и Куталак озерки.
Хат-речка пала в Чиопчуню версты за три до ее устья. Ноху-речка вышла из хребта и пала в Алдан-реку. До вершины ее 120, а до устья верст с 40 полагается.
От Ноху дорога лежит чрез хребет на 12 верст до речки Соарданака ("вороньей"), которая течет в Ноху с правой стороны, а устье ее ниже переезда чрез Ноху в 8 верстах.
Верстах в 2 от Соарданака течет речка Елгей, которая верстах в 10 от переезда в помянутую ж речку Ноху впадает, а до вершины ее считается 20 верст. Здесь мы ночлег имели, а лошадей кормили у вышеописанного Даркы озерка, сквозь которое речка Чиопчуню течет.
В версте от ночлега пала в Елгей с правой стороны Актахачи-речка, по которой мы верст с 8 вверх ехали, после поворотили к речке Чипанде, которая верстах в 4 от поворота, Чипандою ехали до реки Алдана, в который она устьем впадает с левой стороны по течению, а езды Чипандою до Алдана было 16 верст, на котором расстоянии три озера: Билир, Дрюк и Чипанда - по тому знатные, что сквозь них течет Чипанда-речка
Алдан - великая и судовая река - пала в реку Лену с правой стороны от Бельской переправы верстах в 800, а ниже города Якутска верстах в 200 или более.
Перевозятся за Алдан-реку судами, и переправа оная называется Бельскою, потому что в 24 верстах выше того места пала в Алдан с правой стороны река Белая, а устье помянутой Чипанды - речки ниже переправы в 8 верстах, ибо дорога от ее устья до переправы лежит вверх по Алдану на объявленное расстояние.
От Ярманки до Бельской переправы ехали мы больше лесами, а лес - листвяк и березняк, сосняк редко попадает по Бес Уряку и Амге-реке, а осинник примечен токмо по речке Егею.
Переправясь за Алдан и следуя к реке Белой, проехали следующие урочища: Чичимык озеро, длиною версты на две, а шириною на версту, Кереатм-речку, которая пала близ переезда в протоку реки Алдана, Оулбут-речку, которая в ту же протоку Алдана пала, которою ехали вверх мимо Тубуляги озерка до ее вершины, а от вершины выехали на Белую реку, которая по-якутски Тайдага называется.
Она течет из хребта, в Алдан пала от того места, где мы к ней приехали, верстах в 20. От переправы до сего места всего расстояния верст с 30, а порознь от переправы до Чичимыка озера - 15, от озера до речки Кереатм - 5, от Кереатма до Оулбута - верста, Оулбутом вверх до Тыбыляги озера - 4, от озера до вершины Оулбута - верста, а от вершины через хребет до реки Белой - две версты. Здесь ночевали, а лошадей кормили у Чичимыка озера.
От ночлега путь наш был вверх по реке Белой, чрез впадающие в оную с правой стороны по течению Сасыл, Улак и Лебини речки, у которой мы и ночевали, а лошадей кормили, не доезжая версты за 3 до реки Улака. Расстояния от ночлега до речки Сасыла 6, от Сасыла до Улака - 17, а от Улака до Лебини - 3 версты.
Следующего дня переехали мы впадающую в Белую с той же стороны Аргаджики-речку, которая от Лебини около 7 верст, а лошадей кормили у горы Тыллай-хая, то есть "ветряной камень", который так назван от беспрестанно веющего вкруг его ветра, а расстояния до него от Аргаджики верст с девять.
Верстах в 5 от Ветряного камня начинается черный лес, который верст на 10 простирается. Проехав им версты с три, ночевали. На другой день, выехав из помянутого леса, ночевали, для того что за сильным дождем до 4 часов пополудни с ночлега ехать не можно было.
Хаджала-речка от конца черного леса верстах в 5, пала в Белую по течению с левой стороны.
В 20 верстах от Хаждалы течет в Белую с той же стороны Чагдала-речка, по которой мы в сторону от Белой поехали.
Едучи вверх по Белой, переезжали ее три раза: в первый - между речками Улаком и Лебини, в другой - не доехав за две версты до Аргаджики-речки, а в третий - близ ВетреЯного камня.
И понеже тогда лето было не весьма дождливое, то переезды были благополучны, для того что вода токмо по черево была лошади, в противном случае по несколько дней бывает там простоя, ибо за чрезмерною быстриною реки в малолюдстве и на плотах перебираться опасно, для того что стремлением воды несколько верст на низ плоты уносит.
Между тем может посадить плоты на каржу или на камень, где и плот разнесет, и люди потонут, какие несчастия и при переборе на лошадях неоднократно случались.
По Белой реке леса весьма довольно, а лес еловый, сосновый, лиственничный и березовый. Много же по ней ерьника, тальника и смородины, а местами и можжевельника, особливо ревеня черенкового такое изобилие, будто бы оный нарочно был сеян.
Следуя вверх по Чагдале 23 версты, на 16 верстах надлежало нам переправляться чрез реку семь раз, и для того оного дня ночевали мы у четвертого переезда, в 8 1⁄2 верстах от устья Чагдалы речки, а лошадей в полдень кормили, не доехав за 5 верст до Чагдалы-речки.
От седьмого переезда в 15 верстах течет Юнакан-река, которая шириною около 30 сажен, а устьем пала в Алдан-реку. По сей реке ехали мы до самой вершины.
В 10 верстах от того места, где мы к реке Юнакану приехали, течет в Юнакан с левой стороны небольшая речка, которой якуты имени не знали, а по ней в полуверсте от устья есть накипной лед, Бусь-киоль ("ледяное озеро") называемый, который ни в какие летние жары не тает.
Оный лед находится между высокими каменными горами, которые по-тамошнему Аранцы называются; в длину простирается оный сажен на полтораста, в ширину на - 80, толщиною - четверти на три, а видом совсем походит на вешний лед таков же синь, таков на поверхности шероховат и таков тропореховат от солнечного зноя. В проезде мимо устья объявленной речки в самые жары бывает холод.
На объявленных десяти верстах надлежит переезжать чрез Юнакан-реку 8 раз. Выше последнего переезда в версте разделилась она на две рассошины, из которых одна с юго-восточной стороны в северо-западную, а другая с востока на запад простирается.
У соединения рассошин, перебравшись за Юнакан в девятый раз, поехали мы по рассошине, которая к западу имеет течение, а до вершины ее только было восемь верст, однако и на оном расстоянии надлежало переезжать чрез нее три раза.
Между устьями сей реки и Белой, где они в Алдан впадают, по описанию морской команды, токмо тридцать одна верста расстояния. На вершинах объявленной реки, накормив лошадей и ехав чрез горы верст с 20, увидели паки вышеописанную реку Белую, чрез которую в версте от приезда и переправлялись; а по переправе, доехав до речки Букакана, которая от переправы в 3 верстах течет в Белую с правой стороны, ночевали.
Следующего дня, отъехав вверх по Букакану верст с 6, в сторону от нее поворотили и выехали на вершину Акыру-речки, которая устьем впадает в реку Юну верстах в 15, а от Букакана до вершины ее верст с 8.
Отъехав вниз по ней верст с 7, поехали в сторону и в 3 верстах лошадей кормили; потом, следуя вверх по Юне не в дальнем от нее расстоянии, к переправе приехали и стояли там для отдыха лошадям целые сутки, а переправа чрез Юну в 18 верстах от Акыры. Устьем она пала в Алдан-реку.
Тумусактак киоль ("мысовое озеро") по правую сторону дороги от Юнской переправы в 3, а от берега ее версте в полуторе. Потом следует река Анча, почти не меньше Юны, однако в Юну впадает от того места, где мы к ней приехали, верстах в 5, а от Тумусактак-киоль 7 верст до ней положить можно.
Отъехав вверх по ней верст с 8, ночевали, а на другой день, в 13 верстах от стана, переехав Анчу против устья впадающей в оную с левой стороны речки, Темень Юльбюния ("верблюжье падалище") называемой, следовали вверх по Верблюжьей речке и, отъехав верст с 10, лошадей кормили, а ночевали на Кучугуй-тарыне, то есть "малой наледи", которая поперек пади сажен на 200, а вдоль сажен на 50 простирается; толщина льда в пол-аршина, вид таков же, как у Бусь-киоля, а расстояния до ней от речки Верблюжьей верст с 10.
В 5 верстах от Кучугуй-тарына по той же Верблюжьей речке есть другая наледь, длиною 7, шириною трех сажен, а в 10 верстах от оной третья наледь - по той же речке, от которой в 5 верстах находятся вершины впадающей в Юдому реки Аканача.
В 18 верстах от вершины реки Аканачи по левую ее сторону есть наледь, Капитан-тарын называемая, которая в длину версты на три, а в ширину на версту простирается. Здесь мы стояли целые сутки.
От Капитан-тарына в 50 верстах следует наледь же, Кемь-тарын, которая и в длину, и в ширину по одной версте. Не доезжая за 20 верст до сей наледи, ночевали, а на другой день при наледи лошадей кормили, ночевали, же верстах в 8 от оной при озере.
Потом следуют так называемые большие и малые гари, а по-якутски Кем-орт и Кутчугуй-орт. Большие гари продолжаются верст на 5, а малые верст через 15; расстояния от озера до начала больших гарей 12 верст, а малые по окончании больших начинаются. Между гарями лошадей кормили, а ночевали изъехав малые гари.
В 15 верстах от малых гарей течет река Юдома, которая устьем в Маю-реку впадает. У переправы чрез оную реку поставлен крест, по которому место сие под именем Юдомского креста известно.
Строения по левую сторону реки Юдомы: две горницы, в которых живали морские офицеры, для приема и отправления привозимого из Якутска провианта и для караулу; две юрты и одна казарма для служителей, 5 амбаров, в которых экспедиционный провиант складывался, да в версте ниже креста - одна горница, зимовье да один амбар для поклажи провианта охотской команды.
Выше Юдомского креста в полуверсте течет в Юдому с левой стороны Ала-агус-речка, по которой мы, верста 10 отъехав, ночевали, а у Юдомского креста в близости корма лошадям не было.
Следующего дня поднялись со стана после полудни и, проехав озеро Сас, которое от стана было верстах в 10, оставили Ала-агус-речку и верстах в 3 от Сас озера при маленьком озерке ночевали.
На другой день приехали мы к знатной реке Ураку, которая устьем пала в Охотское море, в 20 верстах от устья Охоты, как в первой части объявлено, и следовали вниз по ней, а езды до ней от стана было с 22 версты.
В 5 верстах от приезда к Ураку пала в оную с левой стороны Коршуновка-речка, против устья которой учреждена от Охотска застава, где осматривают всех, в Охотск и из Охотска проезжающих. Здесь ночевали.
От заставы в 16 верстах на левой стороне Урака есть урочище, Шангина гарь называемое, и зимовье того ж имени, откуда верстах в 14 Уракское плотбище, где живали морские служители, для строения судов плоскодонных, на которых по реке Ураку сплавливают провиант экспедиционный до Охотска.
Того дня, проехав плотбище, ночевали мы на урочище, Кононов столб именуемом, от плотбища в 5 верстах, а лошадей кормили в 4 верстах от Шангиной гари.
Потом следуют Таланкино зимовье, которое стоит на левом берегу Урака, и Поперечная речка, которая пала в Урак с левой же стороны, а расстояния от Кононова столба до зимовья 23, а от зимовья до Поперечной речки 16 верст. Здесь мы ночевали.
В 3 верстах ниже Поперечной есть на реке Ураке порог, а в 2 верстах ниже порога поворачивают от реки Урака в сторону. Едучи по сей реке, пять раз чрез оную переезжали. Первый брод у самого приезда к ней, другой - верстах в 6 ниже Коршуновской заставы, третий - в 4 верстах ниже Шангиной гари, четвертый - не доезжая версты за три до Таланкина зимовья, а пятый - в версте ниже порога.
Отъехав горами от Урака-реки верст с 13, приехали к реке Блудной, которая верстах в 30 от того места в Урак пала, по течению с правой стороны. Здесь ночевали.
Луктур-речка, от стана верстах в 16, пала в Блудную близ переезда, с правой стороны по течению.
Боброво поле от речки Луктура верстах в 9, а от устья Блудной речки, где в Урак пала, верстах в 2, длиною версты на две, которое проехав, паки прибыли к реке Ураку и в пятый раз чрез оную перебродили - от Боброва поля в 5 верстах; наконец, в 3 верстах от брода прочь от нее поворотили и на повороте ночлег имели.
В 12 верстах от повороту следует речка Поперечная, которая верстах в 30 от переезда в Джолокон пала.
Ночевав на Поперечной, следующего дня переезжали речку Мету, которая близ переезда в реку Охоту пала, по течению с правой стороны. Оттуда ехали мы вниз по Охоте, до старого Охотского острога чрез Джолокон и Амунку-речку. Ночевали в старом остроге, а лошадей кормили близ речки Меты.
Расстояния от Поперечной до Меты 10, от Меты до Джолокона 15, от Джолокона до Амунки столько же, а от Амунки до Старого острога одна верста.
В Старом остроге было в то время строения только три избы, а стоял он над протокою Амунки-речки, чрез которую там, следуя к порту, и перебираться надобно, а оная протока верстах в 3 ниже острога впадает в реку Охоту.
На другой день приехали мы в Охотский порт поутру рано, ибо оный от Старого острога не более как в 6 верстах. Строений тогда в нем было: часовня во имя Спаса Всемилостивого, канцелярия, управителей дом, 5 изб тамошних обывателей да морской команды строения - четыре дома, 6 изб и две казармы. Впрочем, много строений вновь заводилось.
От Ярманки поехали мы 9 числа июля 1737 года, а в Охотск приехали августа 19. Простоя на дороге было у нас на Бельской переправе три дня, на урочище Хорамас - день, на Капитан-тарыне - два дня, да на малых гарях - день, всего простоя было 7, а езды 34 дня.
Вообще о сей дороге объявить можно, что она от Якутска до Бельской переправы гораздо сносна, а оттуда до Охотска столь беспокойна, что труднее проезжей дороги представить нельзя, ибо она лежит или по берегам рек, или по горам лесистым. Берега обломками камней или круглым серовиком так усыпаны, что тамошним лошадям довольно надивиться нельзя, как они с камня на камень лепятся.
Впрочем, однако. ни одна с целыми копытами не приходит до места. Горы чем выше, тем грязнее; на самых верхах ужасные болота и зыбуны, в которые ежели вьючная лошадь проломится, то освободить ее нет никакой надежды. С превеликим страхом смотреть должно, коим образом земля впереди сажен за 10 валами колеблется.
Лучшая езда оным путем из Якутска - с весны до июля месяца, а ежели подняться в августе, то надлежит опасаться, чтоб снега не захватили, которые весьма рано на горах выпадают.
В Охотске жили мы октября по 4 число того ж 1737 года, пока прибывшее с Камчатки августа 23 числа перевозное судно "Фортуна" сгружено и починкою было исправлено.
Около Охотска живет пеших ламутов, которые в оный острог ясак платят, пять родов: Ивьянский, Адганский, Шолганский, Уяирский, и Нюичинский. В Ивьянском роду князец Чалык, ясачных ламутов 4 человека.
В Адганском - князец Унды-Дедянович, ясачных у него 12 человек.
В Шолганском - князец Курука, ясачных 4 человека.
В Уяирском - князец Шарыган, ясачных три человека.
В Нюичинском - князец Джолдоикур Буйнаков, ясачных девять человек.
Все помянутые роды живут неподалеку от Охотска, по рекам Охоте, Кухтую и подле моря, питаются рыбою, а ясаку платят по соболю и по лисице с человека.
Оленных ламутов, которые с ясаком в Охотск приезжают, семь родов: Уяганский, Готниканский, Горбиканский, Келарский, Еджганский, Долганский и Кукуирский, а кто именно в тех родах князцы и сколько в каждом роду ясачных, о том узнать было не через кого, потому что оленных ламутов близ Охотска не было.
Как судно перевозное совсем было исправлено, то сентября 30 дня от охотского командира отдан приказ, чтоб грузиться на судно, а октября 4 числа последовало и отправление оного.
Из устья реки Охоты вышли мы часу во втором пополудни благополучно и к вечеру из вида от берегов отбежали. А в 11 часу оказалась в нашем судне такая течь, что люди в интрюме по колено в воде ходили. И хотя в две помпы, в котлы и что кому попало вода выливаема была, однако не убывала.
Судно наше так уже грузло, что вода заливалась в шпигаты. Другого спасения не было, как облегчить его извержением клади, ибо тогда случилась на море совершенная тишина (что немало к спасению нашему способствовало), а в Охотск воротиться не можно было.
Чего ради все, что наверху ни лежало и что около судна навешено ни было, побросано в море, но как и от того не последовало пользы, то изнутри судна до четырехсот пудов выброшено в море без всякого разбора. Несчастливы были, которых кладь наверху лежала.
Наконец вода начала убавляться, а после и вся вылита, однако помпы из рук выпускать не можно было, ибо в полуминутную склянку по два дюйма воды прибывало в судне. Все бывшие на судне, выключая больных, должны были сменяться один за другим и качать сто раз насосом.
Таким образом бежали мы до 14 числа октября, претерпевая, сверх объявленного неспокойства. стужу и слякоть ежедневную, а помянутого числа около 9 часу поутру пришли к большерецкому устью и пустились в оное. Но и вход наш не благополучнее был пути нашего.
Мореходы не узнали, убывает вода или прибывает, чего ради, почитая отлив за прилив, едва только вбежали в белые валы, которые в начале прилива и отлива и в самую тихую погоду на устье ходят, а тогда от великого северного ветра были весьма велики, тотчас пришли в отчаяние, ибо валы ходили чрез судно.
Утлое судно везде трещало, и никакой надежды не оставалось войти судном в устье, отчасти из-за бокового ветра, а отчасти из-за стремительности отлива.
Многие советовали отойти в море и ожидать прилива, и ежели бы по сему было поступлено, то бы судно наше совершенно погибло, для того что северный прежестокий ветер продолжался больше недели, и нас отнесло бы в открытое море, а чрез такое время не спастись бы было от разбития нашему судну; однако другим безопаснее показалось пустить судно на берег, что и воспоследовало, и судно наше выкинуло саженях в 100 к югу от устья Большой реки, которое тот же час и на суше стало, ибо отлив еще продолжался.
К вечеру в следующий прилив выбило из него мачту, а на другой день находили мы токмо обломки нашего судна, а прочее все унесло в море, тогда могли мы видеть, сколь "Фортуна" наша была ненадежна, ибо доски внутри были все черны и гнилы и можно было их ломать руками без трудности.
У моря жили мы по 21 число того месяца, ожидая лодок из острогу в балаганах и барабарах, а в то время происходило беспрестанное почти землетрясение, но понеже оно там легко было, то мы, шатаясь в ходу, причитали трясение нашей слабости, что от морского качания ходить не можем; однако вскоре узнали, что мы ошибались в мнении, ибо прибывшие из Курил, которые застали нас у моря, сказали, коим образом были в тех местах и ужасное трясение и странное наводнение, о чем сообщено во второй части сего описания.
От моря поднялись мы октября 21 числа, а в Большерецкий острог приехали на другой день под вечер.
Сколь труден и продолжителен путь от Якутска до Камчатки, столь, напротив того, способен и скор с Камчатки обратно: 1) что судно всегда зимовало на Камчатке, оттуда отправлялось в Охотск в такое время, в которое больше приятности, нежели опасности на море, ибо тогда и дни ясные, и погоды умеренные; одна скука, что часто не бывает ветра, 2) что из Охотска можно плыть понизною водою до самой Бельской переправы или и до Алдана, кто пожелает, а оттуда до Якутска верхами; одна трудность - переехать до Юдомского креста.
Мы от Охотска к помянутому кресту приехали в седьмой день, по Юдоме с простоем выплыли на Маю в пятый день, а плыли токмо днем, на устье Майи приехали на другой день, в Якутск оттуда - на пятый, всего, и с простоем, - в двадцатый день. А вверх по объявленной Юдоме, которою мы плыли, не считая простоя, меньше трех дней; судами ходят по 5 и по 6 недель, из которого одного примера о быстрине тамошних рек и о трудности хода по ним рассуждать можно.