text:
За гранью непознанного
Предисловие
В чудесной книге "Мост короля Людовика Святого" есть такие слова: "Она принадлежала к тем людям, чья жизнь источена любовью к идее, опередившей на несколько веков назначенное историей время. Она билась с косностью своей эпохи..."[1]. О нас, верящих в психическое откровение и понимающих, какое огромное значение имеет восприятие подобных вещей, уж точно можно сказать, что мы бьемся с косностью своей эпохи. Возможно, мы позволили некоторым из наших жизней быть источенными тем, что пока воспринимается как бессмысленное и неблагодарное занятие. Только будущее покажет, стоило ли идти на такую жертву. Лично я считаю, что стоило. Среди разнообразных струн, коих коснулась эта небольшая книга, быть может, найдутся и такие, которые прозвучат в унисон с разумом читателя, а возможно, и подтолкнут его к поиску Святого Грааля{1}.
Артур Конан Дойл
Кроуборо{2}. 1930
Загадка Гудини{3}
Часть I
Кто был самым ярым противником медиумизма нашего времени? Несомненно, Гудини. Кто был величайшим физическим медиумом нашего времени? Многие назовут то же имя. Я не вижу способа подтвердить это окончательно и однозначно, но косвенные доказательства могут быть очень сильными, как сказал Торо, обнаружив форель в кувшине с молоком{4}. Я предвижу, что вопрос этот будет вызывать споры еще не один год, поэтому, поскольку я хорошо знал Гудини и уделил много внимания этой теме, думаю, мое мнение может вызвать определенный интерес. Если и другие добавят свои воспоминания о нем, чтобы подтвердить или опровергнуть мои выводы, вполне возможно, что истина в конце концов будет найдена.
Сначала я расскажу о том, какое впечатление произвел на меня Гудини. Потом я остановлюсь на некоторых этапах его карьеры, которые лучше других показывают, каким необыкновенным человеком он был, после чего возьму на себя смелость предположить, что послужило источником его уникальных способностей.
Во-первых, должен сказать, что Гудини, проживший долгую, затронувшую все стороны человечества жизнь, бесспорно, является самым интересным и загадочным человеком из всех, с кем я когда-либо сталкивался. Я встречал людей лучших, чем он, и неимоверное множество худших, но я никогда не встречал другого человека, в котором бы так же сочетались контрасты и чьи поступки и мотивы было бы столь же трудно предугадать или привести в соответствие.
Сначала, отдавая ему должное, я остановлюсь на положительном в его характере. Он обладал в высшей степени важным для мужчины качеством - исключительным бесстрашием. До него никто не совершал и вряд ли кто-нибудь в будущем осмелится совершить подобные безрассудно отчаянные трюки. Вся жизнь его представляла собой их сплошную долгую череду, и если я назову среди них прыжок с одного аэроплана на другой с закованными руками на высоте три тысячи футов{5}, становится понятно, на что он был готов. Однако в этом, как и во многом другом, что касалось его, важную роль играл некий психический элемент, с чем он сам с готовностью соглашался. Он рассказывал мне о голосе, не зависимом от его разума или суждений, который говорил ему, что нужно делать и как именно это делать. Он чувствовал себя в полной безопасности до тех пор, пока следовал указаниям этого голоса. "Все это не сложнее, чем спрыгнуть с бревна, - говорил он мне. - Нужно только дождаться голоса. Ты просто стоишь там, глотая то желтое вещество, которое есть в каждом человеке, а потом слышишь голос и прыгаешь. Однажды я прыгнул, не услышав голоса. Чуть шею не сломал". Из всех признаний, которые я от него слышал, это можно считать самым близким к подтверждению того, что я не ошибся, полагая, что в каждом из его трюков определенную роль играет психический элемент.
Помимо поразительной смелости, одной из его отличительных особенностей была жизнерадостная вежливость и учтивость в повседневной жизни. В его обществе о более приятном собеседнике можно было и не мечтать, хотя за глаза он мог говорить и делать самые неожиданные вещи. Как большинство евреев, он поддерживал прекрасные, достойные всяческого уважения отношения с родственниками. Любовь к покойной матери, похоже, была главной страстью, определившей всю его жизнь, о чем он неоднократно во всеуслышание заявлял и, по моему убеждению, делал это вполне искренне, хотя нам, в чьих жилах течет более холодная западная кровь, это и кажется необычным. Восточного в Гудини было не меньше, чем в нашем Дизраели{6}. К тому же он был предан своей жене и имел на то все основания, потому что она в не меньшей степени была верна ему, хотя и в этом его чувства находили необычные проявления. Когда во время его осмотра в присутствии сенаторской комиссии какой-то поборник спиритуализма{7} усомнился в искренности мотивов, заставляющих его вести жестокую и беспощадную кампанию против медиумов, Гудини повернулся к жене и сказал: "Я ведь всегда был хорошим мальчиком, правда?"
Еще одной положительной чертой его характера была забота об окружающих. Я слышал и искренне верю, что он был последним прибежищем для разорившихся, особенно таких же, как он, людей, связанных с публичными представлениями. Эта его благотворительность распространялась даже на умерших, поскольку, когда он слышал, что могила какого-нибудь старого фокусника нуждается в ремонте, то тут же брал дело в свои руки и неизменно доводил его до конца. Вилли Давенпорт{8} в Австралии, Боско{9} в Германии и многие другие его коллеги по актерскому цеху получили от него благодарную помощь. Все, за что он брался, делалось с размахом. Многие люди получали от него регулярную материальную помощь. Один человек заключил его в объятия посреди улицы, и на вопрос возмущенного Гудини, кто он такой, человек этот сказал: "Я тот, чье жилье вы оплачиваете последние десять лет". Гудини очень любил детей, хотя собственных не имел. Он всегда находил время, чтобы дать для молодежи бесплатное представление. В Эдинбурге его настолько поразил вид босоногих малышей, что он собрал их в театре и роздал пятьсот пар обуви. Он был величайшим рекламным агентом всех времен, поэтому можно смело предположить, что об этом поступке было заранее сообщено в местные газеты и что затраты на подобную рекламу себя полностью окупили. Однако есть примеры тому, что благотворительность его не всегда была такой нарочитой. Гудини очень любил животных и обладал удивительным талантом приручать их и обучать различным трюкам. Все эти качества, собранные воедино, делали этого импульсивного человека еще более привлекательным. Стоит отметить, что щедрость странным образом сочеталась в нем с бережливостью. Жертвуя на благотворительность такие суммы, которые пугали его жену, он тем не менее в своем дневнике не преминул со злостью отозваться о прачечной, в которой с него взяли два лишних шиллинга за глажку белья.
На этом можно завершить перечисление его добродетелей, добавив лишь, что каждый из нас был бы очень рад иметь подобный список. Однако все, что он делал, было исключительным, поэтому и другая чаша весов не останется незаполненной.
Одной из главных черт его характера было самолюбие, причем самолюбие до того откровенное и детское, что оно казалось больше привлекательным, чем отталкивающим. Я, например, помню, как, представляя мне своего брата, он сказал: "Это брат великого Гудини". Произнесено это было совершенно серьезным тоном, без тени иронии.
Его огромное тщеславие сочеталось с безграничной тягой к славе, которой он готов был добиваться любой ценой. Ничто не могло остановить его, если он видел способ привлечь к себе внимание. Даже когда он возлагал цветы на могилы мертвых, об этом заранее уведомлялись местные фотографы.
Именно желание быть постоянно в центре внимания тесно связано с той яростной кампанией, направленной против спиритуализма, которую он развернул. Он знал, что людей очень интересует этот вопрос, и понимал, какую славу можно на этом заработать. Он постоянно предлагал огромные суммы любому медиуму за выполнение того или иного задания, прекрасно понимая, что, даже если кому-то и удастся его выполнить, всегда можно найти какое-нибудь возражение и отвертеться от выплаты. Иногда он прибегал к уловкам, чересчур показным, чтобы их можно было назвать артистичными. Во время турне по мюзик-холлам в Бостоне он прибыл к зданию городского управления и торжественно пронес перед огромной собравшейся толпой акции на десять тысяч долларов - свою ставку против медиумов. Демонстрация богатств была излюбленным приемом самого Гудини и его собратьев-фокусников. Все это, конечно же, являлось полной нелепостью, поскольку деньги эти могли выплачиваться только в том случае, если будет удовлетворен тот, кто бросил вызов, а поскольку деньги предоставлялись самим бросающим вызов, естественно, удовлетворить его оказывалось невозможно. Классический пример подобной тактики - предложение журнала "Сайентифик американ"{10} выплатить значительную сумму за любую подтвержденную демонстрацию какого-либо психического феномена и отказ сделать это после экспериментов Крандонов, которые были, пожалуй, наиболее подтвержденным опытом за всю историю психических исследований. Помню, когда я приехал в Нью-Йорк, Гудини побился со мной об заклад на очень большую сумму, что повторит любое из чудес медиумов, которые я когда-либо видел. Я сразу же принял его вызов и предложил ему материализовать лицо моей покойной матери таким образом, чтобы его узнал не только я, но и другие люди, которые ее знали. Дальше слов дело не пошло, хотя в Англии один медиум проделал это. Если бы он согласился, я бы специально для этого привез своих свидетелей через Атлантику.
Я с готовностью соглашусь, что кампания Гудини, направленная против людей, наделенных сверхчувственным восприятием, была полезна в том смысле, что помогла на какое-то время уменьшить количество фальшивых медиумов, но она носила такой неразборчивый характер и сопровождалась таким количеством фактов нетерпимости и откровенной грубости, что заставила отвернуться от него многих истинных спиритуалистов, озабоченных чистотой своего движения, которые с радостью предоставили бы ему свою помощь и поддержку. Для нас разоблачение ложных медиумов - задача первостепенной важности, но, когда, несмотря на наши собственные свидетельства и свидетельства трех поколений людей, живших до нас, нам говорят, что настоящих медиумов не существует, мы утрачиваем интерес к ним, поскольку понимаем, что имеем дело с некомпетентным человеком. В то же время в Штатах да и в самой Англии, хотя и в меньшей степени, строгий контроль за тем, что происходит в этой области, необходим. Я признаю, что недооценил степень развращенности, существующей в Америке. Впервые я осознал это, когда мой близкий друг миссис Крандон рассказала мне, что получала каталоги товаров от фирм, производящих оборудование для обмана зрителей. Если такие фирмы получают прибыль, значит существуют нечестные на руку медиумы, и перед каким-нибудь новым, еще более решительным Гудини может открыться широкое поле деятельности. Именно эти гиены замедляют наше развитие, и я сам приложил руку к разоблачению многих из них.
В Бостоне есть один зал, который Гудини использовал для выступлений против спиритуалистов. Через несколько недель после завершения его кампании там произошел один интересный и неприятный случай. На головы зрителей там вдруг начали сыпаться мелкие камешки или гравий, кое-кто даже получил легкие травмы. Какое-то время это продолжалось, потом помещение взяла под наблюдение полиция, и вскоре выяснилось, что причиной этого "чуда" был один из служителей зала, вполне добропорядочный человек с прекрасной репутацией, которому ни с того ни с сего пришло в голову пробираться на галерею и посылать эти снаряды на головы сидящих внизу. Когда во время допроса его спросили, зачем он это делал, тот смог лишь сказать, что им овладело бессмысленное, но совершенно непреодолимое желание. Многие исследователи сверхъестественного увидят в этом проявление полтергейста с одной стороны и пример одержимости - с другой.
В Бостоне произошел и другой, гораздо более серьезный случай, который подтверждает мое убеждение в том, что Гудини ради популярности готов был на все. В то время специальная комиссия от журнала "Сайентифик американ" проводила проверку выдающихся сверхъестественных способностей миссис Крандон, знаменитой "Марджери". Многие члены комиссии, проведя за одним столом с Крандонами несколько сеансов, поверили в паранормальную природу увиденного, остальные, хоть и были не в силах дать рациональное объяснение этим явлениям, все еще колебались. Гудини увидел в этом прекрасный шанс возвысить себя в глазах публики. Для этого ему всего лишь требовалось появиться в нужную минуту на сцене и с ходу раскрыть эту тайну. Завидное положение! Гудини все обдумал заранее и был настолько уверен в успехе, что перед выездом в Бостон написал письмо (я его видел своими глазами) нашему общему другу в Лондон, в котором сообщил, что собирается разоблачить ее. И он бы непременно взялся за это, если бы не необъяснимое и загадочное вмешательство провидения. Я придерживаюсь достаточно высокого мнения о благородстве Гудини, чтобы надеяться на то, что, если бы он осознал, каким крахом и бесчестием обернулась бы его победа для его жертв, он все же протянул бы им руку дружбы. В действительности блеск славы заставил его отбросить всяческие сомнения. За этим следила вся Америка, и он не мог воспротивиться искушению.
Он заранее ознакомился с тем, как проходят сеансы Крандонов и какие демонстрируются феномены. Составить план разоблачения ему было несложно. Единственное, чего он не учел, это того, что руководящий дух, Волтер, покойный брат миссис Крандон, был вполне реальной и живой сущностью и не собирался позволить выставить свою сестру на посмешище перед всем континентом. Именно этот невидимый Волтер помешал осуществиться тщательно продуманным планам фокусника. Свидетельства того, как это происходило, я почерпнул из записей, которые велись непосредственно во время сеанса. Первой проверялась способность медиума включить помещенный в деревянную коробочку электрический звонок, находящийся вне пределов досягаемости. Это можно было сделать лишь одним способом - нажать на одну из дощечек коробки. Комнату затемнили, но звонок не зазвонил. Неожиданно раздался громкий рассерженный голос Волтера: "Гудини, это вы, ..., подложили что-то, что мешает надавить на дощечку". Надо сказать, что Волтер имеет привычку не сдерживаться в выражениях и не пытается притворяться возвышенным существом. В потустороннем мире люди сохраняют свои привычки, и, по крайней мере в данном случае, использование крепких выражений было обоснованно, поскольку, когда включили свет, обнаружилось, что под дощечкой лежит резинка с кончика карандаша, которая не давала ей опуститься и произвести звонок. Конечно же, Гудини заявил, что понятия не имеет, каким образом резинка попала туда, но кто еще из присутствующих обладал достаточной ловкостью, чтобы подложить резинку под дощечку в полной темноте, и почему это произошло только тогда, когда именно он присутствовал при эксперименте? Понятно, что, если бы он, после того как молча вытащил из-под дощечки резинку, смог сказать, что его присутствие сделало невозможным любое дальнейшее жульничество, первая партия осталась бы за ним.
Гудини бы следовало сделать соответствующие выводы и понять, что он вступил в противоборство с силами слишком могущественными, которые, если их подталкивать к этому, могут оказаться опасными, но написанные им письма и сделанные заранее самонадеянные прогнозы отрезали ему путь к отступлению. Следующая ночь поставила его в еще более неудобное положение. Он привез с собой большой ящик, в который должны были заключить медиума. Дверца его запиралась ни много ни мало на восемь висячих замков, и можно было подумать, что ящик готовился не для хрупкой леди, а для гориллы. Силы, стоящие за Марджери, дали понять, что они думают об этом хитроумном изобретении, когда в первую же секунду, после того как Марджери поместили внутрь и пристегнули, у ящика отвалилась дверца. Этому весьма неожиданному происшествию Гудини смог дать какое-то объяснение, однако затруднился объяснить, зачем, если этот снабженный восемью замками и массой других приспособлений ящик был таким непрочным, понадобилось везти его с такой помпой в Бостон из самого Нью-Йорка.
Впрочем, худшее было впереди. Леди вновь поместили в починенный ящик. Когда она просунула руки в отверстия на стенках, Гудини без всяких видимых причин провел по ее руке ладонью и запустил руку внутрь ящика. Наконец, после нескольких экспериментов руки леди поместили внутрь, и была сделана попытка заставить зазвонить звонок, пока из ящика торчала только ее голова. Внезапно вмешался ужасный Волтер. "Гудини, вы ... мошенник! - загремел его голос. - Вы подложили в футляр линейку. Ах, вы ...! Ну, запомните, Гудини, вы не будете жить вечно! Когда-нибудь вы все-таки умрете". Включили свет, и, к изумлению всех присутствующих, внутри ящика действительно оказалась двухфутовая складная линейка. Это был убийственно хитрый ход. Конечно же, если бы звонок прозвенел, Гудини потребовал бы обыскать ящик, обнаружилаь бы линейка, которой медиум, если бы зажал ее в зубах, мог надавить на дощечку, включающую звонок, и на следующий день вся Америка говорила бы о проницательности Гудини и о подлости Крандонов. Не думаю, что даже самые близкие друзья последних стали бы спорить с очевидными фактами. Это был самый опасный момент всей их карьеры, и только Волтер спас их от краха.
Когда это произошло, Гудини совершенно смешался и преисполнился страха, словно осознав, что находится в присутствии незримых сил. Его хитрость была настолько очевидна, что, когда он совладал с чувствами, в голову ему не пришло лучшего объяснения, кроме как заявить, что это, очевидно, кто-то из его помощников случайно оставил там линейку. Правда, если принять во внимание, что никакой другой инструмент, ни молоток, ни долото, ни гаечный ключ, но только лишь складная двухфутовая линейка могла бы стать доказательством мошенничества со стороны медиума, становится понятно, насколько безнадежным было его положение. Однако одна из особенностей характера Гудини заключалась в том, что ни в этом мире, ни в ином ничто не могло заставить его утратить веру в себя. Он не мог переложить вину на Крандонов, тем более, что они просили его проверить ящик после того, как в него вошла леди, от чего он сам же отказался. И все же, каким бы невероятным это ни показалось, после того эксперимента он тем не менее сумел даже приумножить свою славу, когда по всей Америке разошелся его памфлет, в котором он заявлял, что убедился в том, что Крандоны - обманщики и что каким-то невероятным образом он сумел вывести их на чистую воду. Поскольку ящик стал темой щекотливой, Гудини обвинил миссис Крандон в том, что она сумела высунуть из него ногу и каким-то образом дотянуться до коробки со звонком. Хотя ему, в отличие от его доверчивых читателей, должно было быть известно, что во время сеансов звонок из деревянной коробочки доносился и тогда, когда одному из зрителей разрешили взять ее в руки, поднять в воздух и даже походить с ней по комнате.
Я заявляю, что этот бостонский инцидент стал разоблачением не Марджери, а самого Гудини и остался самым большим пятном на всей его карьере.
Чтобы дать хоть какое-то объяснение тому, что там произошло, он готов был утверждать, будто не только доктор, но даже некоторые члены комиссии зачем-то вступили в сговор с медиумом. Самое интересное то, что остальным членам комиссии властный фокусник внушил такой благоговейный страх, что по его указанию они даже сменили своего секретаря, уважаемого мистера Малкольма Берда. Следует заметить, что мистер Берд, умом намного превосходящий Гудини, побывал до этого на пятидесяти сеансах и к тому времени уже не сомневался в истинности феномена.
Может показаться некрасивым, что я пишу об этом теперь, когда Гудини покинул сей мир, но о том, что я пишу сейчас, я заявлял и при его жизни. Я очень сдержан в своих оценках и все же должен напомнить, что важность этого вопроса намного выше любых мирских соображений и что честность Крандонов все еще подвергается сомнению многими на основании не только тех ложных обвинений, которыми пестрели газеты, но и тех, которые со всех подмостков выкрикивал Гудини с такой неистощимой энергией и яростью, которая наводила страх и лишала дара речи многих друзей истины. Сам Гудини не понимал всей серьезности своих действий и их последствий. Крандоны - добрейшие и терпеливейшие из людей, относящиеся к самым злобным нападкам в свой адрес совершенно спокойно и даже добродушно. Однако существуют другие силы, неподвластные человеку, и с того достопамятного дня над Гудини начала сгущаться тень. Его нападки на спиритуалистов становились все более и более беспочвенными, пока это не приобрело форму мании. Хоть как-то объяснить это можно было бы, разве что предположив, что он получал за это деньги от неких религиозных фанатиков, хотя лично я отбрасываю подобное обвинение. Да, действительно, чтобы сохранить хоть какую-то видимость присутствия здравого смысла в своем поведении, он заявлял, что атаки его направлены лишь на нечестных медиумов, но когда он тут же утверждал, что честных медиумов не существует, становилось понятно, что умеренность его скорее притворная, чем искренняя. Если бы он почитал отчеты Национальной ассоциации американских медиумов, он бы увидел, что этот представительный орган проводит намного более эффективную работу по борьбе с мошенниками, чем он, поскольку обладает знаниями, необходимыми для того, чтобы отделить истинное от фальшивого.
Я предполагаю, что в то время, с точки зрения страховщиков, по состоянию здоровья Гудини был самым надежным клиентом его возраста в Америке. Он постоянно тренировался и не употреблял ни алкоголя, ни табака. И все же тревожные предупреждения доносились со всех уголков континента. Он сам постоянно упоминал об этом во время выступлений перед публикой. На одном из спиритических сеансов, проводимых у меня дома за несколько месяцев до его смерти, я сам получил послание: "Гудини обречен, обречен, обречен!" Я настолько серьезно воспринял это предупреждение, что написал бы ему, если бы имел хоть каплю надежды на то, что мои слова как-то на него подействуют. По своему опыту я знал, что все мои письма, даже сугубо личного характера, он всегда предавал огласке, так что предупреждение с моей стороны для него стало бы только лишним поводом посмеяться над тем, что я считаю святым делом.
Однако месяцы шли, из независимых источников появлялись все новые и новые предупреждения, и в конце концов и у меня, и, как я думаю, у Крандонов стали возникать серьезные опасения относительно его безопасности. Несмотря ни на что, он оставался таким приятным человеком, что даже жертвы его самых жестоких нападок не хотели, чтобы с ним случилось что-нибудь действительно серьезное. Но он продолжал неистовствовать, и тень над ним сгущалась. У меня в Америке есть друг, который выступает в прессе под псевдонимом Самри Фрикелл. В действительности это Фултон Аурслер{11}, неплохой романист, чей "Приемыш Луны", по моему мнению, является одним из лучших романов нашего времени. Аурслер был близким другом Гудини, и я получил от него разрешение процитировать некоторые из его писем.
"Вы знаете его так же хорошо, как я, - пишет Аурслер. - Вы знаете, насколько безграничным было его тщеславие. Вы знаете, как любил он осознавать свою важность. Но мне поведение Гудини в течение последних трех месяцев его жизни показалось весьма необычным. Он мог звонить мне по телефону в семь часов утра в сварливом настроении. Он мог целый час рассказывать о том, как он нужен и как прекрасно у него идут дела. В голосе его слышалась истерическая, почти женская нотка отчаяния, словно он обеими руками пытался пробить стену извечной предопределенности.
Во всех этих случаях Гудини демонстрировал четкое понимание близкого конца. И осознал это я не после его смерти, я говорил об этом и тогда. У меня нет сомнений в том, что Гудини чувствовал приближение конца, но не понимал, что это означало смерть. Он не мог понять свои чувства и ненавидел их, душа его разрывалась от негодования".
Через какое-то время он позвонил тому же другу, и на этот раз терзания его обрели уже более определенную форму. "Я обречен, - сказал он. - Я имею в виду, что в спиритических кругах по всей стране мне предсказывают смерть". В это время он находился в отменной физической форме и готовился отправиться в новое турне по мюзик-холлам. Этому турне суждено было стать для него последним. Через несколько недель он умер.
Обстоятельства его смерти во многом весьма необычны. Одиннадцатого октября с ним произошел болезненный, но, как все посчитали, незначительный несчастный случай, когда во время представления он получил травму лодыжки. В прессе не придали этому большого значения, но те, кто имел другие источники информации, были настроены более серьезно. Тринадцатого октября джентльмен, которого я цитировал выше, получил письмо от медиума миссис Вуд.
"Три года назад, - говорилось в этом предвещающем беду послании, - от духа доктора Хеслопа я услышала такие слова: "Над Гудини нависло черное облако", и далее он предсказал, что беда случится с ним во время представления на сцене театра перед зрителями. Сейчас доктор Хеслоп говорит, что его травма серьезнее, чем сообщается в газетах, и что на этом карьера Гудини закончена".
Мрачное пророчество сбылось, хотя поврежденная нога была лишь прелюдией к еще более страшной беде. Выглядело это так, будто некая мантия, хранящая его от несчастий, по какой-то причине вдруг исчезла. Поврежденная лодыжка продолжала доставлять ему боль, хотя еще несколько недель он продолжал выступать. В Монреале кто-то из зрителей криком с места выразил свое недовольство тем, с какой агрессивностью он выступал против последователей спиритуализма, и в частности, против меня. Подобные нападки он не воспринимал слишком серьезно, поскольку частью его кипучей натуры было считать любого, кто придерживался иных, не его взглядов, либо простофилей, либо подлецом. Он мужественно боролся с болью, которая, очевидно, терзала его постоянно, но уже менее чем через две недели, выступая перед публикой в Детройте, Гудини потерял сознание, и его отвезли в больницу, из которой живым он уже не вышел.
Смерть его сопровождалась рядом особенностей. В пятницу двадцать второго октября он отдыхал у себя в номере, лежа на диване и читая письма. Было примерно пять часов вечера. За несколько дней до этого он прочитал лекцию в университете Макгилла{12}, и в тот вечер с обычной вежливостью позволил зайти к себе нескольким студентам, которые хотели посмотреть на великого мага поближе. Рассказ одного из этих молодых людей о том, что произошло потом, стоит привести дословно.
"Гудини лежал на кушетке правым боком к нам и читал какие-то письма. Этот первокурсник все время что-то спрашивал Гудини, стараясь втянуть его в разговор, а мой друг мистер Смилович рисовал его. Первым о силе Гудини заговорил тот студент. Нас с моим другом больше занимала не его физическая сила, а его ум, способности, убеждения и вообще, что он за человек. Гудини сказал, что у него необычайно сильные мышцы в предплечьях, плечах и на спине, он даже предложил нам пощупать мышцы, что мы и сделали.
Этот первокурсник из университета Макгилла спросил Гудини, правда ли, что удары в живот не приносят ему никакого вреда. Гудини как-то рассеянно ответил, что его живот может многое выдержать, говорил спокойно, не хвастался. После этого студент несколько раз изо всех сил движением сверху вниз ударил Гудини кулаком ниже пояса, спросив предварительно у него разрешения. Гудини тогда полулежал правым боком к Вайтхеду, и тот, когда его бил, немного склонился. Удары попали в живот правее пупка. Они пришлись на ближнюю к нам сторону тела, то есть на правый бок Гудини. Сколько раз он его бил, я точно не помню, но в том, что нанесено было не меньше четырех сильнейших ударов, я уверен, потому что тогда я удивился, что он накинулся на него с таким остервенением, и после второго или третьего удара попытался его остановить, сказав ему: "Да ты что? С ума что ли сошел? Что ты делаешь?" или что-то вроде того, но этот Вайтхед не остановился и продолжал бить Гудини изо всех сил.
Потом Гудини неожиданно остановил его, жестом показав, что ему хватит. Когда Вайтхед его бил, вид у Гудини был такой, словно ему очень больно, при каждом ударе он морщился.
Сразу после этого Гудини сказал, что не успел приготовиться к ударам, потому что не ожидал, что Вайтхед начнет бить его сразу и с такой силой, и что ему было бы удобнее принимать удары стоя, но травма ноги не позволила ему быстро встать".
Установлено, что непосредственной причиной смерти Гудини был разрыв аппендикса, и все три доктора, которые осматривали его, подтвердили наличие травматического аппендицита. Однако это очень редкое явление, один из врачей даже сказал, что впервые столкнулся с чем-то подобным. Если вспомнить о том, как часто боксеры получают сильнейшие удары в эту область живота, становится ясно, что этот орган не так уж раним. С той минуты, когда Гудини попал в больницу, он, похоже, понял, что обречен.
Даже после его смерти происходили связанные с ним странные вещи, которые нельзя объяснить случайностью или простым совпадением. Незадолго до смерти Гудини заказал богато украшенный, дорогой гроб, который собирался использовать для какого-то очередного сногсшибательного трюка. Заплатил он за него не меньше двух с половиной тысяч долларов. Я думаю, что смысл фокуса должен был заключаться в том, чтобы приделать к гробу стеклянную крышку и позволить зрителям наблюдать за находящимся внутри герметически закрытого гроба магом. В предыдущем эксперименте Гудини уже продемонстрировал необъяснимую способность обходиться без воздуха. Гроб этот он возил с собой в одном из многочисленных деревянных ящиков вместе с остальным оборудованием. Мне рассказывали, что после его смерти все его вещи были отправлены в Нью-Йорк, однако оказалось, что по случайной ошибке один из ящиков остался. Когда его осмотрели, выяснилось, что в нем находился тот самый гроб. В этом гробу его и похоронили. Во время похорон раввин Барнард Драчман произнес довольно странные и неоднозначные слова: "Гудини не понимал, какой чудесной силой обладал, и за всю свою жизнь он так ее никому и не открыл". Подобное высказывание в столь торжественный момент человека, который, очевидно, обладал неким знанием, давшим ему повод выразиться именно так, должно подтвердить то, что мои рассуждения о природе этих сил не нелепы и не надуманы. Говоря о речи раввина, нужно вспомнить и слова самого Гудини, который однажды в разговоре с моей супругой заметил: "Секрет некоторых моих трюков не знает даже моя жена". Один знаменитый китайский фокусник, посмотрев одно его представление, сказал: "Это не трюк, это дар". Гудини часто повторял, что работа его умрет вместе с ним, и, насколько мне известно, после себя он не оставил каких-либо записей, в которых раскрывал бы все свои тайны, хотя вполне очевидно, что подобный документ имел бы огромную ценность. Чем можно объяснить все эти факты, кроме как тем, что в его силе был некий элемент, удивительный для него самого, элемент, указывающий на его связь со сверхъестественным... другими словами, что он сам был медиумом?
Во время необычной церемонии, проведенной его коллегами-фокусниками у гроба Гудини, оратор преломил символическую волшебную палочку и сказал: "Жезл преломлен.{13} Господь осенил его чудесным даром, и наш брат воспользовался им. Но вот жезл преломлен". Может быть, действительно не ловкость рук и выдумка, а Божественный дар возвел Гудини на такую высоту? И почему он не мог воспользоваться своим даром, если он в самом деле был от Бога? Я не вижу причины, почему медиум, как любой другой одаренный Богом человек - такой, как художник, поэт или писатель, - не может воспользоваться своим даром, чтобы зарабатывать с его помощью деньги и славу. Однако ему следует дважды подумать, прежде чем броситься в атаку на тех, кто пользуется тем же даром, что и он, но для достижения более высоких целей.
Были и другие необычные происшествия, связанные со смертью Гудини, которые, возможно, объясняются простым совпадением. Например, один мой друг получил письмо от некоего мистера Джизела, разделявшего взгляды Гудини на спиритизм, в котором он писал:
"Мистер Фрикелл,
В воскресенье вечером, 24-го октября 1926 года в 10:58 в моей спальне произошло что-то непонятное. У меня на стене висела фотография Гудини под стеклом, которую он подарил мне. В указанное время фотография упала со стены, и стекло разбилось. Теперь я знаю, что Гудини умрет. Возможно, в этих паранормальных явлениях все-таки что-то есть".
К этому мистер "Фрикелл" добавляет: "Вспоминая то, что случилось со мной, я сам начинаю склоняться к мысли, что в этих паранормальных явлениях все-таки что-то есть". Его признание тем более заслуживает внимания, что я прекрасно помню те дни, когда он был непримиримым и умным противником спиритуализма.
Теперь я рассмотрю природу дара Гудини. Чтобы разобраться в этом вопросе, нужно для начала вспомнить некоторые из трюков, которые он исполнял. Их полный список занял бы слишком много места, но из них можно вычленить несколько типичных. Не лишним будет вспомнить и основные факты его биографии.
Настоящее имя Гудини - Эрих Вайс. Родился он в 1874 году в штате Висконсин в одном из тех провинциальных городков, из которых, похоже, происходит все оригинальное, что есть в Америке.{14} Он был седьмым сыном иудейского раввина, и, по его воспоминаниям, мать его даже не знала английского языка. По его же воспоминаниям, уже в ранней молодости ему пришлось столкнуться с медиумизмом, хотя и весьма сомнительного характера. Он не побоялся признаться, что его дар, возможно, появился у него, когда он, бродя по местным кладбищам, читал имена на могилах. Но только много позже он впервые встретился с настоящим медиумом в лице Айры Давенпорта, последнего оставшегося в живых из знаменитых братьев Давенпорт, талант которых поразил всю Англию в шестидесятых годах, и тайны которых, вопреки заявлениям Маскелина{15} и других фокусников, так и не были раскрыты. Более того, никто даже не смог повторить их трюков. Сейчас, когда я пишу эти строки, передо мной лежит письмо от самого Гудини, в котором он сообщает мне:
"Я был близко знаком с Айрой Эрастом Давенпортом и могу с уверенностью утверждать, что секреты братьев Давенпорт никогда и никем не были раскрыты. Я знаю о Давенпортах больше, чем кто-либо из ныне живущих".
Потом он добавляет весьма интересное и примечательное предложение:
"Мне доподлинно известно, что им для того, чтобы освободиться, не приходилось даже снимать пут".
Принимая во внимание, что "путами" чаще всего были наручники или скрученная медная проволока, и освобождение во многих случаях происходило за считанные секунды после закрытия ящика, подобное утверждение того, кто говорит, что знает точно, представляется чрезвычайно важным. Мы еще вернемся к этому, после того как перечислим некоторые из его собственных достижений.
Он мог - и постоянно это проделывал - освобождаться из любых тюремных камер. В Вашингтоне его поместили в камеру, в которой сидел Гито, убийца президента Гарфилда{16}, и он вышел из нее безо всякого труда. В письме, которое я уже цитировал, он пишет мне:
"Я даю слово чести, что мне никогда никто не помогал и что я никогда и ни с кем не вступал в сговор".
И этому можно верить, потому что он проделывал этот трюк много раз в самых разных местах и его всегда предварительно тщательно обыскивали, чтобы убедиться в отсутствии при нем каких бы то ни было инструментов. Иногда ухмыляющиеся надзиратели только выходили из тюремного коридора, как их заключенный появлялся вслед за ними. Несколько легкомысленно, как мне кажется, утверждать, что это просто фокус, в обычном значении этого слова.
Любые наручники он снимал с себя так, словно они были сделаны из желе. В Скотленд-Ярде на него надели сразу несколько наручников и поместили за специальный экран. Тут же из-за экрана один за другим начали вылетать наручники, после чего вышел сам Гудини, совершенно свободный. Все это он проделывал за секунды. Как-то я читал лекцию в нью-йоркском Карнеги-холле{17}. После лекции моя супруга вместе с Гудини, направляясь на встречу со мной, зашла в какой-то боковой коридор, который заканчивался дверью, запертой на висячий замок. Моя жена хотела повернуть обратно, но каково было ее изумление, когда спутник ее протянул руку и просто снял закрытый замок, как срывают сливу с ветки. Что это было? Фокус? Или же все эти разговоры о ловкости рук являются тем, что можно, используя слова самого Гудини, назвать "ахинеей" и "болтовней"?
В Голландии он попросил местных корзинщиков сплести вокруг себя большую корзину и вышел из нее. Позже его заключили в запечатанный бумажный мешок, из которого он выбрался, оставив при этом мешок неповрежденным. Вокруг его тела был заморожен ледяной блок, и он сумел пробиться наружу. Кто-то из желающих втиснуть его трюки в рамки обычных объяснений, сказал, что ему это удалось сделать, "подавив свои внешние границы перед энергичным раскрытием", не уточнив, правда, что это означает. В Калифорнии его похоронили в яме глубиной шесть футов, из которой он сумел выбраться, не пострадав. Интересно было бы узнать, какое "раскрытие" помогло ему сделать это.
В Лидсе{18} его запечатали в пивную бочку, но он скоро из нее выбрался. На заводе Круппа он заявил, что может освободиться из любых оков, какие бы они ни изготовили, и успешно проделал это, когда тамошние инженеры соорудили специально для него набор оков. В Москве его закрыли в фургоне, в котором каторжников возят в Сибирь, - он вышел и из него. 2 декабря 1906 года в Детройте он, закованный в наручники, спрыгнул с моста Олд-бел-айл и освободил себя под ледяной водой, которая парализовала бы конечности любого другого человека. 26 августа 1907 года его бросили в залив Сан-Франциско со связанными за спиной руками, утяжелив железной цепью и ядром общим весом в семьдесят пять фунтов. Он и с этим справился. Он освободился из закрытого на замок почтового мешка для посылок. Наконец, его заковали в наручники, связали, заперли в ящик и бросили в Ист-Ривер в Нью-Йорке, и то он сумел выжить.
Каким бы ни был истинный источник сил Гудини (не берусь утверждать, что мне самому известен точный ответ на этот вопрос), я уверен, что те объяснения, которые дают этим трюкам его коллеги-фокусники, не всегда достаточны. Так мистер Гарри Келлок, из книги которого я почерпнул немало дополнительной информации, объясняет умение Гудини освобождаться из заточения тем, что он к подошве своего ботинка медицинским пластырем прикреплял небольшую отмычку. Разумеется, это ему очень помогло, когда его в гробу опустили на дно моря!
Конечно же, я знаю, что Гудини действительно был искусным фокусником. Все, что касается искусства показывать фокусы, было ему известно. Это помогало еще больше изумлять публику, когда он соединял то, что было ей хоть как-то понятно, с тем, что находилось за пределами чьего-либо понимания. Разумеется, мне известно, что не он один показывал фокус с ящиком и фокус с освобождением из наручников и из мешка. Но уровень их исполнения не идет ни в какое сравнение с классом работы Гудини. Я поверю в обратное только в том случае, если увижу своими глазами, как кого-нибудь из этих джентльменов сбросят в закрытом ящике с Лондонского моста. Один бедняга в американском Среднем Западе поверил подобному объяснению и, решив повторить трюк, спрыгнул в мешке с грузом в реку. Другой господин сделал то же самое в Германии. На дне тех рек они находятся до сих пор!
Чтобы показать разницу между приемами Гудини и теми приемами, которые используют для освобождения из ящика другие фокусники, я приведу описание последних, которое дает человек, досконально владеющий навыками демонстрации обычных фокусов. Он говорит:
"Вентиляционные отверстия в ящике нужны не только для поступления внутрь воздуха, но и для других целей, а именно, для того, чтобы человек, находящийся внутри, мог доску с этими отверстиями взять или подхватить. Первое, что делает человек внутри, он садится спиной к стенке ящика, которая обращена к зрителям, упирается ступнями в доску с отверстиями и выдавливает ее, после чего при помощи тонкой струны поднимает ее и кладет на пол. Если возникают помехи в виде гвоздя, который не получается извлечь заранее подготовленным гвоздодером или молотком, он срезает его тонкой пилкой. Таким образом происходит освобождение из ящика. Веревки, которыми ящик обвязан, нужны для отвода глаз, поскольку между ними достаточно места, чтобы протиснуться. Вернуть доску на место достаточно просто. Гвозди вставляются в отверстия, из которых они были извлечены и прибиваются покрытым кожей молоточком".
Это обычная техника освобождения из закрытого ящика, описанная экспертом. Гудини на моих глазах освобождался из ящика менее чем за одну минуту. Кто-нибудь поверит, что все это можно успеть проделать за столь короткое время? Или находясь на дне реки? Я утверждаю, что Гудини пользовался совершенно другими методами, и спорить с этим означает противоречить здравому разуму.
Я хочу привести один пример, иллюстрирующий силы Гудини и то, как он сам о них отзывался, чтобы показать читателям, с какой трудностью им предстоит столкнуться, если они решат придерживаться мнения, что в этих трюках не было ничего сверхъестественного. Это рассказ моего друга, капитана Барлетта, человека, наделенного множеством талантов, в том числе и сверхъестественными способностями. В ходе разговора с Гудини он спросил своего гостя о трюке с ящиком.
"В ту же секунду лицо его изменилось. Глаза его потухли, лицо сделалось усталым, даже измученным. "Я не могу вам рассказать, - ответил он глухим, напряженным голосом. - Я сам не знаю, как это происходит. Более того, меня все время преследует страх, что у меня что-то не получится, и тогда я погибну. Я пообещал миссис Гудини, что, закончив этот сезон, откажусь от трюка с ящиком, потому что она все время ужасно волнуется. Да мне и самому будет спокойнее".
Он наклонился, чтобы погладить наших кошек, но, к нашему изумлению, они, задрав хвосты трубой, бросились вон из комнаты и какое-то время дико носились вверх-вниз по лестнице, разбрасывая во все стороны половики.
После этого у нас состоялся доверительный разговор о спиритуализме, и он рассказал мне о тех необычных случаях, которые с ним иной раз происходят, особенно рядом с могилой его матери, к которой он был очень привязан.
В тот вечер Гудини должен был освобождаться из ящика, который специально для него изготовили бристольские чемоданщики. Он попросил меня прийти на представление и быть недалеко от него, объяснив это тем, что любит ощущать телепатическую поддержку, особенно, когда нервничает. Я, конечно же, согласился, тем более, что он позволил мне привести с собой моего друга, известного инженера-строителя, очень наблюдательного человека.
Ящик был изготовлен из дюймовых{19} досок, соединенных в шпунт и специально утолщенных на концах. Соединялись они трехдюймовыми гвоздями, вбитыми "елочкой" через каждые три дюйма. На одной доске было просверлено несколько отверстий для воздуха. Вся конструкция выглядела массивной и прочной. Как я говорил, ящик этот был изготовлен специально для трюка, поэтому мы внимательно его осмотрели, но никаких тайных приспособлений или чего-то необычного так и не обнаружили.
Гудини лег в ящик, после чего несколько человек из зрителей поднялись на платформу и прибили тяжелую крышку такими же трехдюймовыми гвоздями. Потом ящик крепко обвязали веревками. Веревки тянули три человека. Тем временем Гудини крикнул изнутри ящика, что ему там очень жарко, высунул палец через одно из отверстий и начал им быстро дергать.
Наконец ящик накрыли шелковым балдахином с медным каркасом.
Через девяносто пять секунд Гудини стоял, тяжело дыша, перед аудиторией в изодранной в клочья рубашке. Мастера, изготовившие ящик, после тщательного осмотра, в котором участвовали и мы, заявили, что и ящик, и веревки не повреждены.
Итак, было ли заявление Гудини о том, что он сам не знает, каким образом ему удалось выбраться из ящика, обычной отговоркой, или он действительно использовал сверхъестественные силы для дематериализации? Если бы я посадил в бутылку жука, бутылку эту герметически закрыл, а жук сумел бы из нее выбраться, я, обычный здравомыслящий человек, не волшебник, мог бы сделать единственный вывод: либо жук нарушил законы материи, либо он обладает тайными способностями, которые я бы назвал сверхъестественными".
Еще я хочу привлечь внимание читателей к следующему описанию одного из выступлений Гудини, которое оставил покойный мистер Хьюэт Маккензи, один из самых опытных исследователей сверхъестественного в мире. В своей книге "Духовные контакты" на стр. 86 он пишет:
"На сцену выставили небольшой железный резервуар, наполненный водой. В него поместили Гудини. Тело его погрузилось в воду полностью. Сверху емкость накрыли железной крышкой с тремя застежками, которые надежно закрыли. За полторы минуты, пока автор этих строк стоял прямо над резервуаром, тело, заключенное внутри, полностью дематериализовалось. Не потревожив ни одного из замков, Гудини переместился из резервуара в дальний конец сцены. Вода текла с него ручьем, он был в том же синем костюме из джерси{20}, в котором его поместили в контейнер. С того момента, как он был помещен в резервуар, до выхода на сцену прошло не более полутора минут.
Находясь рядом с закрытым контейнером, пока происходил процесс дематериализации, автор этих строк почувствовал большую потерю физической энергии. Обычно подобное ощущают наделенные большим количеством жизненной энергии люди во время сеансов материализации, поскольку феномен этот требует больших энергетических затрат... Эта демонстрация одного из самых удивительных чудес природы большинством зрителей, вероятно, была принята за очень ловкий фокус".
Другими словами, по мнению мистера Маккензи, он стал свидетелем того, как сверхъестественные силы были успешно использованы в качестве источника прибыли. Примечательно, что в этот раз, как и в бристольском случае, описанном выше, Гудини позаботился о том, чтобы рядом с ним находился медиум, от которого он мог получить энергию.
Может ли любой трезво мыслящий человек, прочтя такое, отмахнуться от предлагаемого мною объяснения этих феноменов, назвав его надуманным? Мне кажется, что надуманным скорее можно назвать нежелание задуматься над этим серьезно.
К тому же стоит обратить особое внимание на тот факт, что, даже если мы предположим, что при помощи постоянных тренировок в сочетании с определенными природными задатками человек способен развить в себе некое умение, которое может со стороны показаться сверхъестественным, диапазон способностей Гудини слишком широк для одного человека. Это соображение подтверждается и тем, что в своей работе он использовал все то, что мы обычно включаем в рамки физического медиумизма в его самых очевидных проявлениях, и, насколько мне известно, трюки его не имеют какого-либо иного объяснения.
Его друг мистер Бернард Эрнст, известный нью-йоркский юрист, человек практического склада ума, рассказал мне, что однажды на веранде его собственного загородного дома на Лонг-Айленде{21} Гудини предложил провести сеанс. Когда на стол положили руки, этот предмет мебели начал подниматься в воздух. Так как в сеансе участвовала и миссис Гудини, Эрнст сначала решил, что это делалось с помощью рук или ног. Однако, проведя осмотр, он удостоверился, что это не так, и что в рукавах у них не было спрятанных стальных стержней, которые иногда используются мошенниками. Этот трюк показался Эрнсту, который сам является опытным фокусником, совершенно необъяснимым. Сам Гудини был очень серьезен, и ему не понравилось, что все собравшиеся отнеслись к происходящему легкомысленно.
Теперь давайте вспомним сеанс, который Гудини провел для президента Рузвельта{22}, по признанию самого Гудини, фальшивый. Произошло это в июне 1920 года на борту "Императора". Все шло по сценарию обычного феномена с грифельными досками, которые проводятся многими медиумами, как настоящими, так и ложными. Лист бумаги с записанным на нем вопросом складывается, запечатывается и кладется внутрь складной грифельной доски. Когда доска раскрывается, на одной из створок появляется ответ. Рузвельт написал такой вопрос: "Где я провел прошлое Рождество?" Он сложил лист, положил его в конверт, запечатал и поместил между створками доски своими собственными руками. Когда доску раскрыли, на створке была нарисована карта его путешествия по Южной Америке с такой подписью: "Вблизи Анд"{23}. Разумеется, президент очень удивился, но Гудини отказался объяснить, как ему это удалось, хотя, если бы это был обычный фокус и причин сохранить тайну не существовало, Гудини, вполне естественно, объяснил бы такому важному человеку, как он это сделал, чтобы показать, с какой легкостью фальшивые медиумы могут обманывать людей.
Впоследствии он все-таки дал объяснения, но настолько невероятные, что я воспринимаю это как яркий пример того презрения, которое Гудини питал к умственным способностям обывателей, не сомневаясь в том, что они проглотят все, что он выложит перед ними. Долгое "объяснение", которое читатель может найти на стр. 244-246 весьма любопытной книги Келлока, вкратце было таким: Гудини знал, что президент будет на борту. От друзей из "Дейли телеграф"{24} он заранее получил информацию о его поездке по Южной Америке и взял ее на заметку на тот случай, если на борту будет решено провести сеанс. Пока что ничего необычного. Гудини предположил возможность проведения подобного сеанса и заранее подготовил грифельную доску. Это мы также можем допустить. Потом он попросил пассажиров написать свои вопросы и добавил к ним несколько вопросов от себя. Конверт с вопросом "Где я провел прошлое Рождество?" он положил поверх остальных. И этому можно поверить, если согласиться с тем, что пассажиры были настолько слепы, что не заметили подмену той доски, которую они проверяли, на заранее подготовленную. Но далее следует то фатальное слабое звено, из-за которого рассыпается вся цепочка. В объяснении говорится, что "ни телепатии, ни передачи мысли не использовалось". Президент "по чистой случайности" задал именно тот вопрос, ради которого была проведена вся эта тщательная подготовка. И люди покупаются на подобное, хотя и обвиняют спиритуалистов в доверчивости! Может ли кто-нибудь, имеющий хотя бы наименьшее представление о том, что такое вероятность, принять подобное "объяснение"? Такое характерно только для области психического и противоестественного (не путать со сверхъестественным).
Вот свидетельство еще одного друга:
"Однажды к Гудини подошел скептически настроенный человек. Гудини, осмотрев его руку, сделал прогноз о его будущем, а потом, окинув взглядом лицо, рассказал о прошлом, хотя ему назвали только дату рождения этого человека. Точность рассказа поразила скептика".
Все это очень смахивает на ясновидение, к которому простые фокусники обычно не прибегают.
Есть много указаний на то, что Гудини обладал той психической чувствительностью, которая является основой медиумизма, хотя, по моему мнению, ее наличие указывает на необычайную развитость душевной силы самого субъекта, силы, для которой не требуется помощь извне. В эту категорию попадает и чтение мыслей. Был случай, когда Пулитцер, знаменитый владелец газеты "Нью-Йорк Ворлд"{25}, заинтересовался результатами телепатического сеанса, проведенного профессором Гилбертом Марри в Англии. Тут же появился Гудини и со всей свойственной ему пылкостью заявил, что может повторить их. Для проведения эксперимента в его доме собралась комиссия, которая разместилась на первом этаже, в то время как Гудини заперли в одной из комнат под самой крышей. У его двери поставили охрану. Из четырех проведенных тестов с тремя он справился более-менее успешно. Когда его попросили дать объяснение, он отказался, сказав лишь, что это был "научный фокус". Как всегда, он не сомневался, что и прессу, и публику подобное объяснение удовлетворит, и будущее показало, что он не ошибся.
Если однажды человек приходит к ложному заключению, что психические силы не существуют, его умственные способности неизбежно начинают атрофироваться, как это происходит со всеми религиозными направлениями фанатичного толка. Для примера можно привести повторенные много раз слова: "Как может Дойл приписывать наличие психических сил человеку, который сам их отрицает!" Неужели не очевидно, что, если бы он не отрицал их, он бы не мог заниматься своим делом? Что бы сказали его коллеги-фокусники о человеке, который признался бы, что в основе половины его трюков лежит то, что для них является недозволенными силами? Они бы сказали: "Гудини среди нас не место".
А теперь, вспомнив некоторые проявления необъяснимых сил Гудини, давайте обратимся к его непосредственной связи со спиритуализмом.
Часть II
Публично, и это очень важно, он всегда выставлял себя бескомпромиссным врагом спиритуализма. Нет смысла верить его словам о том, что все его нападки были направлены исключительно на медиумов-шарлатанов. Мы все готовы бороться с этими негодяями, и рады любой искренней помощи. В 1925 году в июльском номере "Кристиен реджистер" Гудини писал:
"Пусть люди знают, что я всего лишь хочу уберечь их от обмана в минуты скорби и печали и убедить их отвернуться от спиритуализма и обратиться к какой-нибудь истинной религии".
Мы видим, что он говорит в общем, обо всем движении.
Однако в личной жизни дело обстояло совсем иначе. Я думаю, что не много есть предводителей движения и известных медиумов, которые не получали бы от него писем, написанных будто бы человеком сочувствующим, которому не хватает лишь малого, чтобы стать приверженцем идеи. Его необычный склад ума заставлял его полностью игнорировать тот опыт, который имели другие, но очень живо реагировать на все, с чем он сталкивался сам. Однажды он показал мне фотографию, которую сделал в Калифорнии. "Я думаю, что это единственная в мире подлинная фотография духа!" - горячо воскликнул он. Мне же она показалась весьма сомнительной, ни один серьезный медиум не признал бы этот снимок заслуживающим внимания. Но, в любом случае, если его фотография, как он утверждал, была подлинной, почему все остальные фотографии он называл фальшивкой? У него тогда был при себе и другой снимок, на который он смотрел с отвращением, хотя мне показалось, что именно эта фотография могла иметь действительно психическое объяснение. Фоточувствительный слой на пластинке был поврежден, по нему по всей длине проходила глубокая царапина, похожая на след от острого ногтя, хотя он утверждал, что, когда вставлял ее в рамку, ничего подобного на ней не было. Конечно, это могло быть просто случайностью, а могло быть и знаком неодобрения того же порядка, что и метание гравия в бостонском мюзик-холле.
Опыт его общения с признанными медиумами на удивление не богат. Несколько раз он участвовал в сеансах Евы во время дурно организованных экспериментов Лондонского общества психических исследований{26}. В то время он писал мне: "Мне это показалось очень интересным". Ни о каком разоблачении речи не шло, и он признался, что стал свидетелем как появления, так и исчезновения эктоплазмы{27}, и что объяснить увиденное не мог. Насколько известно мне, один единственный раз он принял участие в сеансе великого медиума миссис Врайдт, во время которого вообще ничего не произошло, что со всеми честными медиумами, в отличие от фокусников, порой случается. Никаких заявлений о ее нечестности он не делал. Он ни разу не участвовал в сеансах мисс Безиннет, миссис Пруден, Джонсона из Пасадены{28}, Хоупа, миссис Дин, Эвана Пауэлла, Феникса или Слоуна. Он утверждал, что разоблачил Килер, медиума, о которой я слышал, но с которой никогда не встречался лично. Обобщая, можно сказать, что его личный практический опыт (если не принимать во внимание общение с людьми той категории, к которой ни один истинный медиум не обратится сам и не станет советовать обращаться другим) очень ограничен. Его теоретические познания в этом вопросе также были весьма скудными, поскольку, хоть он и владел прекрасной библиотекой, но совершенно не каталогизированной и не упорядоченной в то время, когда я ее осматривал. Мне рассказывали, что впоследствии ее привели в более-менее удовлетворительный порядок, но я говорю о том, что видел собственными глазами. Его книга "Маг среди духов" полна фактических ошибок, и за всю свою жизнь он ни разу ничем не показал, что знает хоть что-то о более высоких религиозных притязаниях движения.
Вопреки столь ограниченным познаниям, на публику он производил впечатление знатока. Одному репортеру он сказал, что присутствовал на десяти тысячах сеансов. Я тогда указал на то, что для этого ему потребовалось бы посещать по одному сеансу в день на протяжении тридцати лет. Обвинения, которые он предъявлял спиритуалистам, также безрассудны. Человек по имени Фрэнк Макдауэлл совершил удивительное по своей жестокости убийство в городе Клируотер во Флориде. Гудини распространил идею о том, что на это его подвигло спиритическое учение. К счастью, в дело вмешался медиум мистер Эллиот Хаммонд, который сумел убедительно доказать, что в основе действий преступника лежало полное отрицание жизни после смерти. Спиритуализм мог бы спасти его.
Я повторяю, что в личной жизни Гудини отношение к спиритуализму сильно отличалось от того, которое он демонстрировал в обществе. Однажды нам удалось окончательно обратить его в свою веру, хотя у нас не было ни малейшего намерения добиться такого результата. Это произошло в Атлантик-Сити в 1922 году. Он с большой нежностью рассказывал нам о своей матери, и моя жена, которая обладает великим даром автоматического письма{29} (письмо, которое полностью оторвано от разума пишущего), попыталась связаться с ней, чтобы передать Гудини от нее какое-либо послание. Это было сделано по моему предложению, и я хорошо помню, что жену пришлось долго уговаривать, прежде чем она на это согласилась. Как только мы заняли места в нашей тихой гостиной, сила вступила в действие, и медиум, затаив дыхание, начала писать с огромной скоростью. Она исписывала страницу за страницей, я отрывал их и передавал Гудини, который сидел за противоположным концом стола. Насколько мы поняли, это было трогательное и взволнованное послание сыну от покойной матери. Он мысленно задал вопрос матери, не произнося его вслух, и рука медиума тут же вывела на бумаге то, что он воспринял как прямой ответ. Гудини был глубоко тронут, и нет никаких сомнений в том, что в тот день он не сомневался в реальности происходящего.
Когда через два дня мы встретили его в Нью-Йорке, он сказал нам: "С того дня я словно обрел крылья". Я описал этот случай в своем "Американском приключении"{30}, чтобы ему пришлось объяснить его во время своей антиспиритической кампании. Он ответил заявлением, что автором того письма не могла быть его мать, поскольку наверху страницы стоял крест, а она была еврейка. Если бы он потрудился обратиться к нам за объяснением, мы бы сказали ему, что медиум всегда ставит наверху листа крест в качестве святого символа. Этого ответа вполне достаточно.
Еще одним его возражением было то, что письмо написано по-английски. Звучит убедительно, но указывает на его незнание психических методов. Если бы медиум находилась в полном трансе, можно было бы ожидать, что она заговорит или начнет писать на незнакомом ей языке. И примеров этому не так уж мало. Однако в том случае, когда медиум не находится в трансе, а всего лишь прислушивается к мыслям и ощущениям, которые охватывают его в определенный момент, ему приходится облекать их в форму слов, пользуясь тем словарем, которым он владеет. В подтверждение могу сказать, что мне известно о случае, когда два медиума, находящиеся в одной комнате, одновременно получили одно и то же послание, но записали его совершенно разными словами. Таким образом, второе возражение также можно считать несостоятельным. В любом случае, человек, который пытается искренне и бескорыстно помочь кому-то, вправе рассчитывать на уважение и благодарность. Ничего подобного мы от него не дождались. Объясняется это тем же странным умственным зигзагом, который заставил его сначала использовать для своего же псевдонима имя великого француза, отца современной магии, а потом написать целую книгу "Разоблачение Удина", чтобы доказать, что тот был обманщиком{31}.
Однако с этим сеансом автоматического письма в Атлантик-Сити связан еще один весьма любопытный и заставляющий задуматься эпизод. Когда взволнованный Гудини встал из-за стола, он взял карандаш, наклонился к листу бумаги и произнес: "Интересно, а у меня что-нибудь получится?" Карандаш пришел в движение, и он вывел одно слово. После этого он посмотрел на меня, и я пришел в изумление, потому что увидел в его взгляде хорошо знакомое мне выражение медиума, находящегося под влиянием силы, выражение, которое невозможно подделать. Глаза устремлены на тебя, но ты понимаешь, что сфокусированы они не на тебе. Я взял лист, на нем было слово "Пауэлл". В Англии незадолго до этого умерла моя близкая знакомая Эллис Пауэлл, поэтому для меня это слово имело особенный смысл. "Господи, Гудини! - воскликнул я. - Неужели и Саул во пророках?{32} Да вы сами - медиум". Лицо его сделалось каменным, и он ничего не сказал, но мне показалось, что мое замечание привело его в замешательство. Потом он пробормотал что-то о том, что знал одного человека в Техасе по фамилии Пауэлл, хотя и не смог объяснить, почему именно эта фамилия пришла ему на ум в тот миг. После этого он собрал все бумаги и поспешил покинуть комнату. Возможно, в тот день я коснулся главной тайны его жизни, тайны, которую не до конца понимали даже самые близкие к нему люди. Каждый из фактов в отдельности можно как-то объяснить, но, когда дюжина фактов указывает на одно и то же, есть повод задуматься.
Я уже говорил, что склад мышления Гудини был совершенно непредсказуем. Посудите сами. Когда мы с женой хотели помочь ему, мы руководствовались, как я показал, лишь одним побуждением - как-то утешить его, потому что он всегда говорил, что хотел бы связаться со своей матерью. Подобное мы делали не раз с другими людьми. Даже если допустить, что мы ошиблись, мы были, как он часто говорил, до смерти искренни. Но после того как мы встали из-за стола, он сам написал слово "Пауэлл", которое для меня очень много значило. Если это написано не под психическим влиянием, зачем вообще он взялся что-то писать? Ведь никто не просил его этого делать. Когда ему пришлось давать этому объяснение, Гудини столкнулся с определенной трудностью, поэтому в своей книге он написал, что это была "целенаправленная мистификация" с его стороны, и что эту фамилию он написал, руководствуясь своим собственным волеизъявлением. Таким образом, если мы были с ним искренни, он нас, скажем так, разыграл. Стоит ли удивляться, что теперь мы вспоминаем этот случай с определенной горечью? Он не делает попытки объяснить, почему из всех известных ему фамилий он выбрал именно ту, которая была близка мне. Должен же быть какой-то предел совпадениям.
Любопытно то, что ни моя жена, ни я не знали, что было написано в той записке от матери, пока не прочитали об этом в его книге. Записка писалась так быстро, что медиум, пребывая в полубессознательном состоянии, могла, в лучшем случае, лишь получить смутное представление о ее содержании. Я же на письмо даже не взглянул. Когда я прочитал его, мне оно показалось очень трогательным и нежным, наполненным любовью. Как я объяснял выше, медиум, получающий мысли, вынужден переводить их на свой язык. Поэтому в некоторых предложениях я узнаю стиль жены, но в основном письмо намного экспрессивнее, можно даже сказать, намного восточнее, чем все, что я знаю о своей жене. Вот короткий отрывок:
"О, мой дорогой, мой дорогой! Слава Богу, все закончено. О, как же долго я старалась. Теперь я счастлива. Конечно же, я хочу поговорить с моим мальчиком, моим родным любимым мальчиком... Меня расстраивало только то, что мой любимый сынок не знал, как часто я была рядом с ним все это время... Я только хочу, чтобы он знал, что... что... я перекинула мост через пропасть... Это все, чего я хотела... так сильно. Теперь я могу обрести покой".
Это было длинное и нежное письмо, полное внутренних указаний на подлинность. У меня нет ни малейших сомнений в том, что Гудини был потрясен и после этого еще несколько дней не находил себе места. Все возражения были придуманы им впоследствии, для того чтобы спасти ситуацию.
В своем описании этих событий Гудини делает акцент на том факте, что миссис Гудини за день до того разговаривала о его делах с моей женой. Если послание в действительности пришло из подсознания моей жены, я не сомневаюсь, что какая-то часть этой информации непременно просочилась бы. Мне известно, что подобное происходило с медиумами, в честности которых я не сомневаюсь. Именно поэтому правильнее до сеанса медиуму вообще ничего не рассказывать, ведь лучше всего писать на чистой доске. Однако в длинном послании, записанном моей женой, не было никаких следов тех знаний, которые она получила до этого обычным путем и которыми она очень эффективно могла бы воспользоваться, если бы была настолько безнравственна, чтобы опуститься до обмана. По моему мнению, это прямое доказательство того, что послание это не являлось продуктом подсознания, а действительно пришло из того источника, который в нем указывался. Замечание Гудини о том, что его мать не упомянула, что в тот день был ее день рождения, несущественно. Что такое день рождения для тех, кто находится по ту сторону? Для них настоящим днем рождения является день смерти. Зачем бы ей упоминать об этом факте в тот миг, когда она была охвачена радостью и так взволнованна. Желание Гудини отрицать очевидное, методы, которыми он пользовался, чтобы свести до минимума и исказить нашу попытку помочь ему восстановить душевный покой, которая была предпринята по его просьбе и вопреки желанию моей жены, оставили тень в моей душе, из-за чего мое отношение к нему несколько изменилось. Я отнюдь не перестал сомневаться в его многочисленных удивительных положительных качествах, но подобный инцидент пошатнул мое доброе расположение к нему и охладил нашу дружбу.
Когда несколько лет назад мой друг, покойная мисс Скэтчерд, приезжала в Нью-Йорк, она часто виделась с Гудини. Я думаю, она пользовалась его полным доверием, и в общении с ней, так же как и со мной, он не выказывал никакой враждебности по отношению к психическим явлениям, даже напротив, загорелся идеей показать единственного настоящего медиума, которого он открыл в Америке. На мисс Скэтчерд, насколько я понял, его открытие не произвело большого впечатления, поскольку она знала гораздо лучших медиумов. Кстати, она не преминула указать ему на то, что, признавая истинность одного медиума, ему придется признать и то, что все спиритическое движение имеет право на существование, а после этого она сказала, что он сам является сильным медиумом. Мисс Скэтчерд была очень чувствительна, и все ее психические силы указали ей на их родство. Кроме того, она в своей обычной очаровательной и непринужденной манере упрекнула его в том, что он не очень красиво повел себя в деле с Марджери, чего он не стал отрицать. Но самое главное было впереди. Пересекая Атлантику, она по беспроволочной связи получила от него следующее послание: "От восприимчивого восприимчивой. Желаю приятного путешествия. Гудини".
Восприимчивый - это медиум, и есть ли логика в том, чтобы с общественной трибуны называть всех медиумов лжецами, в то же время признавая себя одним из них?
Теперь давайте посмотрим на это дело с другой стороны. Ни у кого, кто владеет фактами, не вызывает сомнения, что Айра Давенпорт был истинным медиумом. Если не принимать во внимание свидетельств тысяч очевидцев, бесспорно то, что он мог в любое время, провозгласив себя и своего брата фокусниками и выдавая свои умения за обычные фокусы, заработать огромные славу и состояние. Но с точки зрения честного медиума это было совершенно неприемлемо, поэтому Давенпорты пошли на крайнюю для себя меру: оставили за зрителями право решить, в чем заключался источник их сил. Гудини воспользовался этим в своих целях и объявил, что Айра в старости признал, что все, что они делали, на самом деле было лишь ловкими трюками. Чтобы показать несостоятельность подобного взгляда, я приведу следующее письмо, написанное Айрой в 1868 году в "Бэннер оф лайт"{33}:
"Очень важно, чтобы каждый, будь то скептик или верующий в возможность общения с потусторонним миром, поверил в искренность заявлений, сделанных после четырнадцати лет травли и гонений, кульминацией которых стали бунты в Ливерпуле, Хаддерсфилде{34} и Лидсе, где разъяренная толпа готова была казнить нас, где дома наши разрушались лишь потому, что мы отказывались отречься от спиритуализма и признать себя мошенниками, когда от нас этого требовали, угрожая расправой. Наше последнее слово: мы отвергаем все подобные заявления как ложные".
К счастью, нам многое известно о братьях Давенпорт, потому что, помимо рассказов множества известных людей, которые проверяли их способности, о них написано три книги, авторы которых знали их достаточно близко, чтобы не дать ввести себя в заблуждение. В меньшей из книг, описывающей их детство, автор, Оррин Абботт, рассказывает о своей дружбе с братьями, о том, как ему приходилось видеть и испытывать на себе их удивительные силы, когда они еще были детьми. Похоже, что, как это часто случается с медиумами, в детстве они были сильнее, чем во взрослой жизни. Абботт пишет, что был свидетелем левитации{35}, хотя ни в каком другом источнике не упоминается, что братья владели подобной силой. Вторая и самая полная из биографий братьев Давенпорт - это "Факты небесные" преподобного Дж. Б. Фергусона. Фергусон был достойнейшим человеком, с безупречной репутацией. Он путешествовал вместе с Давенпортами во время их турне по Англии и был рядом с ними днем и ночью. Благодаря ему мы знаем, что в личном общении они были столь же интересными людьми, как и на публике. Стоит заметить, что программа их выступлений включала не только мгновенное освобождение от веревок (как бы хитро и крепко их ни завязывали сами зрители). Иногда они освобождались от наручников или скрученной проволоки и демонстрировали умение открывать запертые двери. Другими словами, Давенпорты обладали теми же силами, которыми был наделен Гудини, с той лишь разницей, что последний был больше развит физически и обладал большой ловкостью, чем и пользовался во время своих представлений.
Итак, моя позиция начинает вырисовываться. Если Давенпорты были настоящими медиумами (пусть сомневающиеся прочтут их биографии, прежде чем отрицать это[2]), а Гудини добивался в точности таких же результатов, что и они, что в обоих случаях было необъяснимо для современников, возможно ли, чтобы результаты эти достигались принципиально разными способами? Если Айра Давенпорт был медиумом, следовательно, и Гудини prima facie[3] являлся медиумом. Теперь мы можем как-то объяснить таинственное высказывание раввина над могилой: "Гудини не понимал, какой чудесной силой обладал, и за всю свою жизнь он так ее никому и не открыл". Что это за сила, если не то, что мы называем силой медиума?
Миссис Гудини вспоминает один случай, который включил в свою книгу и мистер Келлок. Вскоре после свадьбы Гудини повез молодую жену и своего брата в уединенное место, где в полночь вывел их на мост. Когда пришло время, он попросил их поднять руки и сказал: "Беатрис, Дэш, возденьте руки к небу и поклянитесь, что всегда будете верны мне. Не предавайте меня никогда, и да поможет вам Бог!" Я не хочу придавать этому эпизоду слишком большого значения. Это могло быть поступком человека, который уже обладал неким странным и тайным знанием, которое в будущем могло быть использовано и могло удивить окружающих.
Разбирая это сложное дело, я хочу еще раз подчеркнуть важность слов раввина о том, что Гудини обладал чудесной силой, не догадываясь об этом. Это высказывание как нельзя лучше соответствует тому, что мне рассказывали о нем люди, знавшие его при жизни ближе других. "Если это и так, то он не знал об этом", - отвечали они, когда я осторожно намекал им на свои подозрения. Это трудно понять, но все же что-то в этом есть. Сам он не был абстрактным мыслителем и логичностью мышления тоже не отличался. В подтверждение этому можно вспомнить тот факт, что, отрицая медиумичество как явление, он тут же заявляет, что открыл величайшего медиума в Америке; или, посмеявшись над фотографиями духов, приносит мне весьма посредственный снимок, который сделал сам. Представьте себе, что чувствует этот человек, оказавшись внутри закрытого ящика. Следует какой-то промежуток времени, когда он впадает в состояние, похожее на транс, мозг его наполняется смутным ощущением некоего напряжения сил, после чего он видит себя вне ящика. Очевидных доказательств вмешательства духов или какой-либо другой внешней силы нет. Все совершается как бы само собой. Точно так же происходит освобождение из оков, но он просто не обладает той философией, которой мог бы объяснить подобные вещи. Если бы мы были в силах представить себе нечто настолько странное и маловероятное, это, по меньшей мере, дало бы нам честное и разумное объяснение многих из тех загадок, которые до сих пор остаются неразгаданными. Часто случается такое, что медиумы сами не понимают, как они добиваются своих результатов, однако кажется почти невероятным, чтобы кто-нибудь, добиваясь таких результатов на протяжении многих лет, не соотнес бы их с подобным опытом других людей. Я, как его бывший друг, приветствовал бы такое объяснение, если бы его можно было подтвердить.
Но откуда многоуважаемому раввину было известно, что Гудини не понимал природы своей силы? Об этом мог знать только один человек, но он покинул этот мир с сомкнутыми устами, оставив, впрочем, после себя множество указывающих путь к истине знаков для тех, кто достаточно умен, чтобы суметь пройти по ним. Одно можно сказать наверняка: судьба Давенпортов должна была стать предостережением для Гудини. Они лишились всего и были изгнаны со сцены, потому что считалось, что они претендуют на связь с психическим миром. Если его силы происходили из того же источника и если он не хотел повторить их судьбу, его первым правилом было бы - ни при каких обстоятельствах не выдавать этого, чтобы ни одна живая душа не проникла в его тайну. Если допустить, что это предположение истинно, множество разрозненных фактов тут же соединятся в единое целое. Становится понятно, что он имел в виду, когда говорил, что его собственная жена не знает секрета его трюков. Мы понимаем, что это за голос, который он слышал. Нам становится более-менее понятно, о какой силе говорил раввин. Мы даже можем представить себе, что направленная против медиумов кампания, подкрепленная знанием о том, что фальшивые медиумы действительно существуют, была бы отменной дымовой завесой, хотя, возможно, сам он задумывался о том, как невидимые силы отнесутся к подобному двуличию, не больше, чем о вмешательстве Волтера в том случае с саботажем Крандонов. Я не берусь утверждать, что все это истина, и лишь хочу сказать, что подобная версия объясняет факты в том виде, в каком я их знаю.
Безусловно, я знаю, что у него был ящик с секретом. Мне даже известно, кто его сконструировал и какую огромную сумму он за него заплатил. Но, зная о том, что он успешно освобождался и из любых других ящиков, в которые его заключали, я не склонен придавать факту его существования большого значения. Гудини не был простачком и к выступлениям всегда готовился основательно, однако, поняв со временем, что может выполнять свои трюки без риска, стал относиться к ним достаточно легкомысленно.
Гудини удивительно противоречив в оценке методов Давенпортов. В своей книге "Маг среди духов" он говорит:
"Их способ освобождения был прост. Когда один из них вытягивал ногу, второй поджимал, тем самым добиваясь того, что путы на запястьях затягивались не сильно, что позволяло им освободить руки из петель. Второй брат освобождался, повторяя те же действия в обратном порядке".
Но, о чем я уже говорил выше, в письме ко мне он писал: "Мне точно известно, что им, чтобы освободиться, было даже необязательно снимать путы".
Значит, первое объяснение нужно считать ложным, придуманным с одной целью - скрыть истину.
В другом письме он пишет: "Боюсь, что духи участвовали не во всей их работе".
Употребление слова "всей" мне кажется немаловажным. Я ни в коей мере не склонен думать, что вся работа Давенпортов - как, впрочем, и самого Гудини - была целиком и полностью творением духов. Мы не должны забывать, что каждый из нас сам является духом, и что любой человек способен производить психические эффекты, не выходя за пределы собственного тела. Именно в этом смысле я подозреваю, что трюки Гудини имели психическую природу, и я ни в коем случае не хочу настаивать на вмешательстве внешних сил. Впрочем, между этими понятиями не такая уж большая разница, и они очень легко перетекают друг в друга. Я придерживаюсь мнения, что существует область использования медиумом собственных сил, существует некая размытая пограничная область, и существует целый мир вне его, в котором его силы используются силами внешними. Я убежден, например, что постукивания, которые слышны во время сеанса, могут целенаправленно производиться психической энергией медиума, но на другом уровне эти же самые постукивания могут быть использованы другими силами, неподвластными медиуму, о которых он может даже не знать.
Возможно ли такое, чтобы человек всю жизнь был мощным медиумом, постоянно пользовался этой силой и не догадывался, что именно такие люди, как он, во всем мире зовутся спиритами? Если подобное возможно, то загадку Гудини можно считать разгаданной. Один человек, который с ним работал и хорошо его знал, часто писал мне подобное:
"Ему не раз приходилось сталкивался со сложными замками. Я, стоя рядом с его ящиком, слышал, как он шептал: "Это не для меня". Шли минуты, публика начинала волноваться, и тогда я говорил ему: "Может быть, в этой вере в духов что-то есть, попробуйте призвать их на помощь". После этого проходило еще несколько минут, и Гудини освобождался. Он никогда не говорил, что получал помощь из психического мира, он просто знал, что именно этот конкретный инструмент откроет тот или иной замок. Так он делал все свои трюки".
Следует обратить внимание на то, что мой корреспондент, который находился достаточно близко к Гудини во время исполнения трюков, чтобы говорить со знанием дела, отрицал использование потусторонних сил. И все же, если "этот конкретный инструмент" был, как он сам говорит, обращением к духам, утверждение, что результат был достигнут естественным путем, кажется неправомерным.
Я не хочу свести свою теорию до идеи о том, что впервые его необычные силы проявились у него только после встречи с Давенпортами. Насколько мне известно, с Айрой он впервые встретился лишь в 1909 году, а к тому времени на его счету уже было немало чудесных выступлений. Но история и опыт Давенпортов должны были быть ему хорошо известны и, очевидно, стали наглядной демонстрацией того, чего нужно избегать.
Защищая свою точку зрения, я, естественно, понимаю, что ее критики вправе требовать от меня примеров того, что результаты, подобные тем, которых добивался Гудини, когда-либо достигались при помощи психических сил. Для любого, кто занимался изучением этого вопроса, в том не может быть никакого сомнения. Я уже упоминал случай Давенпортов, которые подверглись общественной травле в Англии и репутацию которых своим эпигонством{36} опорочили Маскелин и прочие английские фокусники, заявлявшие, что раскрыли их тайны. Они с легкостью освобождались от наручников и любых других самых прочных пут, что возможно только путем прохождения одной материи через другую (например, прохождением кистей рук через металл), и, если какому-нибудь современному ученому подобное кажется невозможным, ему стоит вспомнить, что всего лишь одно поколение назад радиосвязь и полеты так же считались невозможными. Здесь спиритическое вмешательство не кажется обязательным, подобный трюк лежит в области скрытых сил человеческого организма людей, наделенных особенными способностями. Мне думается, в данном случае мы можем говорить о проявлении конструктивных и деструктивных сил, подобных той вере, которая может "сдвинуть горы". Я не знаю, какие флюиды{37} должен испускать человеческий мозг, чтобы на мгновение разъединить молекулы того твердого объекта, на который они направляются, однако результаты подобного воздействия очевидны и, возможно, в скором будущем так же будут очевидны и их причины.
На основании собственных наблюдений я пришел к выводу, что медиумы, заключенные в опечатанные оковы, могут их сбрасывать, свободно перемещаться по комнате, а потом снова надевать их на себя. Допустим, освобождаются они при помощи каких-то хитрых уловок, но как они попадают обратно внутрь оков, я не могу понять. Поэтому мне приходится настаивать на существовании такой дематериализующей и восстанавливающей силы, наличие которой и у Давенпортов, и у Гудини объяснило бы их способности. Такая сила была продемонстрирована в экспериментах со Слейдом, проведенных Цёльнером{38} и тремя другими немецким профессорами, которые он описал в своей "Трансцендентальной физике". В этой книге описывается множество задокументированных случаев прохождения материи сквозь материю и содержится интересное наблюдение о том, что данный феномен часто сопровождался повышением температуры и сильным запахом горения[4]. Присутствовавший при экспериментах фокусник Беллачини признает, что то, что он наблюдал, не имело ничего общего с его искусством[5]. Но предположим, Слейд объездил мир, всюду убеждая зрителей, что это не более чем обычные фокусы, для чего включал в свою программу действительно настоящие фокусы. Не означает ли это, что он занимал ту же позицию, что и Гудини?
Однако нам придется иметь дело с феноменом более высокого уровня, когда мы станем рассматривать случаи прохождения человеческого тела сквозь твердую преграду и его появления с другой стороны. Если мне удастся доказать, что подобные случаи происходили на самом деле и были подтверждены показаниями заслуживающих доверия свидетелей, возможно, это поможет понять, как проходили выступления Гудини. В апрельском номере "Сайкик сайентс" помещена статья некой американки миссис Хэк, в которой она описывает происшествие, случившееся во время проведения спиритического сеанса в замке Миллезимо, расположенном недалеко от Генуи. На сеансе, кроме самой миссис Хэк, присутствовали известный профессор Боззано{39} и другие уважаемые лица, в числе которых был и владелец замка - маркиз Центурионе Скотто. Неожиданно посреди сеанса он исчез из кресла, на котором сидел. Все его друзья пришли в ужас. Они обыскали комнату, обыскали весь замок, но его нигде не было. Наконец, после нескольких часов смятения его нашли в состоянии глубокого транса в запертом сарае во дворе. Чтобы попасть в этот сарай из основного здания, ему нужно было пройти через несколько дверей, которые на тот момент были заперты. Маркиза отвели обратно, но на вопрос, как он туда попал, ответил, что не помнит. Все это произошло при свидетелях и описано достаточно подробно. Человеческое тело дематериализовалось, прошло сквозь несколько твердых препятствий и материализовалось с другой стороны здания. Чем это отличается от прохождения тела Гудини через деревянные доски, кирпичные стены, бумажные мешки, стеклянные емкости и другие предметы, которые использовались, чтобы ограничить его передвижение?[6]
В книге мистера Кемпбелла Холмса "Факты психической науки", которая является и всегда будет оставаться наиболее полным и ценным справочником по этим вопросам, описывается много случаев того, как люди перемещались сквозь твердые предметы. Люди неопытные и недалекие могут посмеяться над этим, но опровергнуть факты им будет намного труднее, чем растянуть рот в усмешке. Например, 3 июня 1871 года миссис Гаппи исчезла из собственного дома в Хайбери{40} и появилась на столе в одной из комнат дома 61 на Лэмс-Кондуит-стрит{41}, где за закрытыми дверями проводился спиритический сеанс. Одиннадцать человек, присутствовавших при этом, подписали документ о том, что они не имеют оснований говорить неправду или лжесвидетельствовать. Как пояснила миссис Гаппи, последнее, что она помнит, - это то, что она сидела со своей подругой мисс Нейланд, которая в свою очередь показала, что миссис Гаппи неожиданно исчезла. Четверо из участвовавших в сеансе провели миссис Гаппи домой и выслушали рассказ ее подруги. Трудно найти какой-либо изъян в таких показаниях, и они стали бы решающими, если бы это дело рассматривалось в зале суда как преступление. Такое перемещение - трюк намного более эффектный, чем все то, что показывал Гудини, и если бы она делала подобные вещи на публике, то добилась бы не меньшей славы, чем он.
В другом случае, упомянутом мистером Кемпбеллом Холмсом и описанном более подробно в "Спиричуэл мэгэзин"{42} за 1874 год на стр. 22, в присутствии как минимум десяти человек мистер Хендерсон, фотограф, исчез из комнаты и почти мгновенно появился в другом месте, расположенном в миле оттуда, на глазах девяти свидетелей. Мысль о том, что свидетельства девятнадцати человек ничего не значат, конечно же, абсурдна. Это еще один из тех случаев, которые подтверждают возможность перемещения человеческого тела через твердые препятствия путем дематериализации и последующего восстановления, совершаемого психической силой. Я мог бы привести еще массу примеров, но все они сводятся к одному: трюки Гудини, которые не имеют какого-либо иного объяснения, сразу же складываются в единую систему, если сравнить их с другими подтвержденными примерами проявления психических сил. Если добавить это свидетельство к остальным собранным здесь разнообразным указаниям на наличие у него подобных сил, мои позиции в значительной степени укрепляются.
То, что представления Гудини качественно отличались от представлений других фокусников, доказывает тот факт, что люди, находившие удовольствие в раскрытии секретов магов, которым это обычно удавалось, становились в тупик, пытаясь дать им какое-либо рациональное объяснение. Так мистер Х. Л. Адамс, английский журналист, эксперт в данной области, писал мне, что понимал многое из того, что делали Маскелин и другие, но...
"... фокусы Гудини так и остались для меня загадкой. Почему? Я находился почти рядом с ним на сцене во время исполнения многих его трюков, но с таким же успехом между нами могла стоять кирпичная стена, настолько непостижимыми они казались. Помню, как-то раз, когда Гудини дожидался за кулисами своего выхода, мы с ним оживленно разговаривали, как вдруг он сел на стул, запрокинул голову, закрыл глаза и словно погрузился в глубочайшую медитацию. Прошло минут десять, он "пришел в себя" и продолжил беседу как ни в чем не бывало.
У Гудини однажды возникла идея публично раскрыть секрет своего трюка с освобождением от наручников, и он предложил мне напечатать его рекламное объявление об этом. Но его так называемое "объяснение" (которое строилось вокруг спрятанного ключа) показалось мне слишком уж неубедительным, поэтому из этой затеи ничего не вышло. Ближе чем в тот раз он меня к своим тайнам не подпускал".
Это похожее на транс упражнение перед выходом на сцену лишний раз указывает нам на возможное психическое влияние.
Гудини не прекращал повторять, что сталкивался с психическими явлениями, которым не мог дать объяснение. Замечу в скобках, что человек сам может быть сильным медиумом и при этом весьма смутно представлять себе природу способностей других людей. Прекрасный пример этому - случай Д. Д. Хоума{43}. Вот рассказ Дона Райана[7].
"В Лос-Анджелесе Гудини отправился на собрание спиритов, прихватив с собой фотографа со спрятанной камерой. В их планы входило дождаться той минуты, когда обычно появлялся дух, и сделать фотографию. Им удалось смешаться с толпой и не привлечь к себе внимания. Наконец время пришло, и появился дух. Пока предводитель группы разговаривал с невидимым призраком, на него нацелилась фотокамера, о чем не знал никто, кроме Гудини и его фотографа.
На проявленной пластинке, которую показал мне Гудини, четко видна прозрачная человеческая фигура в белых одеждах.
"Я не могу этого объяснить и не знаю, что об этом думать", - сказал мне в тот день Гудини. Было видно, что это произвело на него огромное впечатление.
"Но это не удивительнее, чем ваша способность полтора часа оставаться под водой в свинцовом гробу", - возразил ему я.
"Ну, как это делается, я-то знаю", - ответил Гудини".
Попытки его коллег-фокусников как-то объяснить трюки Гудини только запутали дело. Мистер Говард Тарстон{44} - мнение которого я уважаю, поскольку считаю его единственным в Америке фокусником, который действительно разбирается в психических вопросах - говорит, что все его трюки являются обычными фокусами, но высочайшего уровня мастерства. Мне известно, что в репертуар других фокусников входят трюки с такими же названиями, но я возьму на себя смелость утверждать, что то, что делал Гудини, никогда и никем не было объяснено, и поэтому его трюки следует относить к совсем другому классу. Мистер Вилл Голдстоун{45}, известный и уважаемый авторитет в области фокусов, в одной из книг даже описал механизм их исполнения. Мне кажется, что он описывает общепринятые приемы, которые никоим образом не применимы к тем результатам, которых добивался Гудини. Чтобы продемонстрировать неадекватность "разъяснений"[8] мистера Голдстона, приведу следующий пример. Говоря об освобождении из ящика под водой, он замечает: "Не желая раскрывать его тайн, могу сказать, что Гудини практически всегда освобождался из ящика еще до того, как он достигал воды". Если принять во внимание, что заколоченный и обвязанный веревками ящик опускался в воду на глазах у сотен зрителей, подобное объяснение не вызывает доверия. Я признаю, что в технической стороне дела разбираюсь намного хуже столь авторитетных знатоков, как Голдстон и Тарстон, но, с другой стороны, я обладаю достаточно глубокими техническими познаниями в области психических возможностей человека, чтобы считать себя вправе вынести этот вопрос на рассмотрение и обсуждение.
Как уже говорилось, Гудини участвовал в спиритическом сеансе с медиумом по имени Ева, проводившемся в очень строгих, даже жестких условиях, навязанных Лондонским обществом психических исследований. Официальный отчет об этом эксперименте был неудовлетворительным и во многом противоречивым, но, похоже, именно тогда Гудини впервые увидел эктоплазму, хотя и в ее самом скромном проявлении. Вот отрывок из его письма, написанного мне на следующее утро (22 июня 1920 года):
"Они заставили Еву выпить чашку кофе и съесть несколько печений (думаю, чтобы чем-то наполнить ее), и после того, как ее связали и накинули на голову сетку, она начала манифестировать.
1. Какая-то пенообразная субстанция внутри сетки около пяти дюймов в длину. Она сказала, что это "поднялось", хотя никто из нас, четверых наблюдателей, не видел, чтобы оно откуда-то поднималось.
2. Белое, похожее на штукатурку вещество вокруг ее правого глаза.
3. Нечто, напоминающее маленькое лицо, около четырех дюймов в окружности. Оно было терракотового{46} цвета, Дингволл, который держал ее за руки, мог лучше всего рассмотреть этот "объект".
4. Какая-то субстанция, пенообразная, появившаяся из ее носа. Бэггели и Филдинг говорят, что она появилась из носа, но Дингволл и я уверены, что это находилось внутри сетки, а не вытекло из ноздрей. Поскольку мне с двух разных мест было лучше всего видно, я специально внимательно рассмотрел ее.
5. Медиум попросила разрешения извлечь что-то изо рта, показала пустые руки и вытащила какую-то штуку, похожую на резинку, показала нам ее на раскрытой ладони, у нас был электрический светильник, все видели ее очень четко, и тут presto![9] она исчезла. Это действительно было весьма неожиданно и эффектно! Сеанс начался в 7.30 и продлился за полночь".
Такие отрывки указывают на то, что перед лицом фактов его отношение к подобным вещам резко отличалось от того, что можно было бы ожидать после его публичных заявлений.
Что бы ни скрывалось за его тайной, Гудини был одним из самых удивительных людей, о которых нам что-либо известно. Он навсегда останется в истории в одном ряду с Калиостро{47}, шевалье д'Эоном{48} и другими загадочными личностями. Он обладал массой выдающихся качеств, и с его уходом наш мир обеднел. Никто не может сказать убедительно и окончательно, что его сила была аномальной, но я надеюсь, что читатель согласится с тем, что тут есть над чем подумать.
Тени на экране
Нет ничего более удивительного, более невероятного и в то же время, как кажется мне, более истинного, чем то, что события прошлого могут оставлять след на окружающем нас мире, который можно почувствовать, услышать или увидеть еще очень долгое время. Я перечислил чувства восприятия в последовательности их частоты, поскольку намного чаще люди чувствуют прошлое, чем слышат, а слышат его куда чаще, чем видят. Дома, в которых слышны странные звуки, встречаются намного чаще домов, посещаемых видениями, и некоторые семьи годами страдают от присутствия и вмешательства в свою жизнь полтергейстов, хотя никогда не встречались со своими мучителями.
Чувствительный разум всегда реагирует на то место, где недавно что-то произошло. Одна моя знакомая не так давно отправилась навестить свою подругу, работающую в больнице, но не застала ее в своем кабинете. "Миссис Доджсон вышла", - сказала ей одна из медсестер. - "У нее что-то случилось?" - "Да, она только что получила телеграмму, что ее муж серьезно заболел". Как моя знакомая догадалась, что у нее что-то случилось? Она это почувствовала, заходя в комнату, когда у нее у самой замерло сердце, еще до того, как туда же вошла медсестра. "Телепатия!" - повторит услышанное от кого-то слово человек несведущий. Что ж, если мысль способна не только передаваться от одного мозга к другому, но и может на час оставаться стационарно в одном месте, при этом сохраняя способность проникнуть в любой чувствительный мозг, оказавшийся поблизости, то я не буду спорить с этим термином. Но если на час, то почему не на год, а если на год, то почему не на век? Мысль оставляет след на эфирном экране, который может неопределенное время сохранять мельчайшее изменение, которое обозначает и может даже воспроизвести то чувство, которое пережил человек, попавший в его поле.
У меня был друг, который жил в старом доме, построенном сто лет назад. Его жена, которая была наделена телепатическими способностями, спускаясь по лестнице, постоянно чувствовала сильный толчок и всегда на одной и той же ступеньке. Впоследствии было выяснено, что некую престарелую леди, которая раньше жила в этом доме, именно в этом месте толкнул заигравшийся ребенок, из-за чего она потеряла равновесие и упала. Вовсе не обязательно думать, что какой-нибудь домовой все это время находился на лестнице и повторял тот фатальный толчок. Объяснение, скорее, заключается в том, что испуганный мозг старухи, которая осознала, что падает, оставил некий след, который сохранился и до сих пор может проявляться таким странным образом.
Но на какой основе мог быть запечатлен этот след? След такой природы, каким бы неуловимым он ни был, превращается в материальную вещь, что предполагает наличие материальных связей с внешним миром. Насколько нам известно, существуют лишь два варианта ответа на этот вопрос: воздух и эфир{49}. Воздух подвижен и поэтому не может сохранять какие-либо постоянные отпечатки. А эфир? Подвижен ли он? Обычно его представляют тончайшей средой, по которой плавают вибрирующие течения, но мне кажется, что более точной аналогией будет очень разреженное подрагивающее и колеблющееся желе. Мы можем себе представить, что вся материальная вселенная запечатлена в этом легчайшем веществе и пронизана им, и вещество это не имеет склонности к перемещению, поскольку оно слишком разрежено, чтобы на него мог повлиять ветер или другой более плотный материал. Боюсь, что я вторгаюсь в такие сферы, в которые не осмеливался проникать даже Лодж{50}, но если моя версия верна, то тот извечный экран, на который падают тени, действительно существует и масса эфира на лестнице остается той же, какой была всегда, и, следовательно, несет на себе след, оставленный в прошлом.
Невидимые глазу записи подобного рода способны объяснить многое из того, что сегодня считается непостижимым. Известны случаи, когда мужчины, наделенные железными нервами, в определенных местах испытывали неожиданный и беспричинный страх. На их чувства мог оказывать воздействие некий ужас из прошлого, который для их глаз был невидим. И вовсе не обязательно иметь какой-то спиритический дар, чтобы почувствовать нечто подобное на том месте, где когда-нибудь в прошлом происходило сражение. Сам я напрочь лишен психических способностей, и все же, попав на старое поле боя, я ощущаю (и воображение мое тут не при чем) необычный эффект, отчетливое чувство тяжести, доходящее чуть ли не до потемнения в глазах. Особенно сильно я это почувствовал на тех местах, где проходили Куллоденская битва{51} и битва при Гастингсе{52}. Две борющиеся за правое дело силы были окончательно разгромлены в этих местах, и великая горечь и боль могла наполнить здесь сердца побежденных. Тень остается там до сих пор. Более привычный пример подобной способности - тревога, которая возникает в душе даже обычных людей, когда они входят в определенные дома. Даже самым яростным борцам с классовой несправедливостью не стоит завидовать старинным родовым замкам наших дворян, поскольку лучше счастливо и спокойно прожить всю жизнь в самом скромном коттедже, не ощущая никакого психического беспокойства, чем жить в огромном мрачном доме, стены которого, возможно, были свидетелями жестокости или других пороков и сохранили воспоминания о них до наших дней.
Итак, чувствительный человек может ощутить некий отголосок от событий прошлого, однако существуют свидетельства того, что люди еще более восприимчивые могут даже видеть тех людей, которые оставили следы на экране. То, что это действительные люди, воплощенные в духах, в большинстве случаев кажется мне совершенно невероятным. Действительно, трудно поверить, что жертва какого-нибудь случившегося сто лет назад преступления будет в своих старинных одеждах лично являться на место своих мучений. Хоть мы и знаем об этих процессах очень и очень мало, проще поверить в то, что некая мысленная форма была в свое время излита и остается видимой в том месте, где некогда произошло сильное душевное борение. "Как?" и "почему?" - это те вопросы, ответы на которые будут найдены нашими потомками. Если бы мы могли осознать, что одна форма находится внутри другой, наподобие слоев луковицы, что под воздействием какого-либо чувства внешний уровень должен отслоиться и продолжить механическое существование на данном месте, в то время как весь остальной организм продолжает путь, даже не заметив потери, подобное предположение, каким бы смехотворным оно ни казалось, объяснило бы зафиксированные факты лучше всего, что мне известно. Каждый вновь обнажившийся участок слоя луковицы станет новой мысленной формой, и наш жизненный путь будет отмечен длинным следом из таких вот многочисленных форм, отслоившихся в переломные для наших чувств минуты. Эта идея может показаться нелепой, но я могу с уверенностью сказать, что истинное объяснение, когда оно появится, будет казаться не менее нелепым.
Теперь давайте рассмотрим несколько случаев того, как эта мысленная форма прошлого проявляется. Я не знаю лучшего примера, чем тот, который описала покойная мисс Гудрич-Фриер, леди, в которой крепкие нервы и трезвость ума соединились с характером, консервативным до уровня скептицизма. Она провела ночь в одной из комнат дворца Хэмптон-Корт{53}, который известен частыми посещениями духов, и очень подробно рассказала нам о том, что там случилось. Не найдется такого непредубежденного человека, который, прочитав ее рассказ, не поверит в то, что все происходило именно так, как она описывает.
Это была небольшая спальная комната с единственной дверью рядом с кроватью. Тот факт, что леди, которая прибыла туда в надежде увидеть явление духа, проводила время за чтением статьи лорда Фаррера{54} "Стоит ли понижать стандарт цен?", позволяет нам лучше понять ее характер. Несмотря на чтение, а может быть, именно благодаря ему, леди уснула и через несколько часов была разбужена звуком движения. В комнате было темно, и, похоже, какая-то сила удержала ее от того, чтобы зажечь свет. Она спросила, кто здесь, но ответа не последовало. Неожиданно в темноте появилась сверкающая точка, которая постепенно расширялась, пока не превратилась в высокую худую женскую фигуру, которая медленно двинулась через комнату. В дальнем конце она остановилась, и наблюдающая за ней мисс Гудрич-Фриер смогла рассмотреть ее. "Черты ее лица были правильными, но неинтересными. Лет ей было тридцать-тридцать пять. Она была стройна, платье ее было из темного мягкого материала, пышное, на талии - широкий пояс или кушак, на плечах - мягко ниспадающая шаль, рукава, как я заметила, были очень узкими ниже локтей, а волосы были подняты наверх и собраны в пышную прическу". Вопрос, адресованный фигуре, остался без ответа. Женщина подняла худые бледные руки, опустилась на колени и закрыла лицо ладонями, похоже, начала молиться. Потом свет начал меркнуть, и вскоре видение исчезло. В поведении и позе, принятой призракомом, наблюдатель почувствовала некий упрек и в то же время легкий оттенок смирения. Ее саму это происшествие, похоже, ничуть не взволновало, поскольку остаток ночи (о чем мы знаем из ее записей) она провела за чтением "Развития психических исследований" Майерса{55}. Случай этот, один из целого класса ему подобных, не может быть объяснен рационально ни с точки зрения спиритуализма, ни с точки зрения физики. Даже если все так и было (а у нас нет другого разумного выхода, кроме как признать, что все действительно так и было), мы не можем представить себе, чтобы эта несчастная женщина на самом деле сто или больше лет занималась тем, что расхаживала по комнате, в которой на нее при жизни, возможно, обрушилось какое-то несчастье. Судя по ее внешнему виду, можно заключить, что она была не так грешна перед другими, как другие перед ней. За что же тогда законы неведомого нам правосудия обрекли ее на такую странную однообразную и бессмысленную судьбу? Впрочем, если мы сможем представить себе, что это не сама она, а некая "тень", отделившаяся некогда от нее, осталась на этом месте с того самого злополучного для нее дня, тогда, конечно же, ситуация становится более понятной. Сама та женщина, очевидно, благоденствует в каких-то других местах. Такая тень, как и большинство психических феноменов, вполне могла показаться светящимся объектом человеку, наделенному, как мисс Гудрич-Фриер, определенным даром ясновидения. Однако, если вы спросите меня, почему подобные мысленные формы всегда являются в определенное время, я честно отвечу, что не знаю.
Схожее свидетельство можно найти в книге миссис Твидэйл{56} "Привидения, которые я видела". Под этим броским названием скрывается поразительный рассказ о личных встречах с проявлениями потустороннего мира. Миссис Твидэйл - прекрасный свидетель, поскольку она сама, как и мисс Гудрич-Фриер, ясновидица и сохраняет при этом строгость и чистоту суждений, к тому же занимаемое ею положение и личная репутация не оставляют сомнения в ее абсолютной честности. Материалисты никогда не признают, что существование подобных историй может иметь лишь два очевидных объяснения. Первое: вполне достойный и уважаемый человек вдруг решает пуститься во все тяжкие и начинает беспросветно и бесцельно лгать, и второе: все, что он говорит, - это истинная правда. Когда ясновидящая может четко описать собственный опыт, книга ее становится действительно бесценной, и из последних работ я могу назвать лишь "Начала пророчествования" Тарвея, которая сравнима с произведением миссис Твидэйл по количеству включенных в нее фактов из личного опыта.
Автор одно время жила в старом доме в лондонском Вест-Энде{57}. Как-то зимним вечером она дремала у себя в кровати, когда внезапно до ее слуха донесся звук, похожий на шуршание пергамента. Открыв глаза, она увидела мужчину, который сидел в кресле у камина. Он был в военной форме, по виду похожей на ту, которую носили во времена Нельсона{58}, с медными пуговицами, волосы его были напудрены и украшены черным бантом. Мужчина был красив и статен. Не двигаясь он смотрел на огонь и мял в правой руке какой-то документ. Так он просидел несколько часов, огонь, пляшущий в камине, отражался на пряжках и пуговицах его костюма. Наконец под утро видение медленно рассеялось. Потом леди еще несколько раз видела это явление. Можно предположить, что оно находилось там постоянно, но "видимость" его зависела от состояния ясновидящей. В конце концов в той комнате был проведен религиозный ритуал изгнания нечистой силы, после чего призрака больше не видели.
Этот случай вписывается в выдвинутую здесь теорию о том, что в момент сильного переживания происходит выброс картины-формы. Пергаментный документ наводит на мысль о завещании или каком-либо другом важном документе, который офицер подготовил или получил и который мог вызвать такое душевное переживание, что заставил этого господина так сильно задуматься над ним у камина, что он оставил свою постоянную тень на экране времени. Следует упомянуть, что случаи, подобные этому, очень часто сопровождаются соответствующими звуками. Какой бы сложной ни казалась моя теория, нам не стоит забывать, что есть лишь два допустимых иных объяснения данного примера: либо то, что сам этот человек во плоти оказался в кресле у камина после ста лет существования в форме духа, либо то, что его мысли в потустороннем мире об этом эпизоде его земной жизни были настолько постоянными и яркими, что вызвали к жизни его образ в той комнате. Если бы этот случай был единичным, последнее объяснение можно было бы принять, но если он повторялся несколько раз, и если принять во внимание, сколько других воспоминаний о земной жизни должен был иметь такой человек, это кажется маловероятным.
В той же захватывающей книге описан другой подобный случай, произошедший с леди Рэй. Она проводила ночь в старинном доме с несколько зловещей репутацией, и следует признать, что разум ее был настроен на встречу с привидением. Однако внешний вид призрака был настолько определенным и до того похожим на то, что наблюдали в той же комнате в разное время другие независимые очевидцы, что приписать его появление исключительно фантазии леди Рэй невозможно. Ее разбудил стон. В комнате царила полная темнота, но в одном месте был виден круг света, наподобие того, какой отбрасывает волшебный фонарь{59}. Скорее всего, это было психическое свечение, сходное с тем, что видела мисс Гудрич-Фриер в описанном выше эпизоде. Некоторые ясновидцы, которые часто наблюдают такое явление, говорят, что свет этот имеет металлический желтый оттенок. В этом освещенном круге находилась женщина в костюме эпохи Тюдоров{60}, которая перемещалась по комнате, бросаясь на стены, как птица в клетке, и ужасно стонала. Насколько я знаю, нет никаких записей о том, кем была эта несчастная, но до леди Рэй (о чем самой ей не было известно) ее видел капитан Эрик Стритфилд, еще в детстве. Я не понимаю, как можно не поверить таким свидетельским показаниям. Недоверчивость подобного рода можно было бы назвать научной осторожностью, но те, кто понимает истинный вес существующих ныне доказательств, увидят в ней лишь упрямство и тупость. Когда задумываешься о важности спиритических знаний и сравниваешь ее, скажем, с важностью факта искривления проходящего Солнце света Гиад{61}, поневоле начинаешь задумываться о непропорциональности распределения внимания к миру физики и миру психики.
Происшествие, случившееся с одним моим другом, похоже, тоже вписывается в рамки рассматриваемого вопроса. Его семья снимала старый загородный дом, в который в свое время заключили Нелл Гвин{62}, любовницу короля Карла II{63}. Однажды вечером, когда мой друг спускался по лестнице, в дальнем конце прихожей он увидел фигуру, очень похожую на их семейную няню, которую назовем Нэнни. "Нэнни! Нэнни!" - удивленно окликнул он ее и направился к ней, но, дойдя до того места, обнаружил, что там уже никого нет. Последовавшее расследование показало, что служанки в тот день не было ни в доме, ни где-либо поблизости. Мой друг любопытства ради собирал старинные портреты Нелл Гвин и все, что попадало ему в руки, развешивал на стенах своего дома. Однажды к нему в гости приехала сестра. Осмотрев эти портреты, она воскликнула: "Ты никогда не замечал, как эта Нелл Гвин похожа на нашу Нэнни?" Конечно же, в данном случае нельзя исключать случайное совпадение, но, по крайней мере, существует большая вероятность того, что несчастная Нелл, уставшая и изнывающая от тоски вдали от шумного города, отбросила некую мысленную форму, ставшую постоянным напоминанием о ее переживаниях.
Во всех перечисленных случаях на экран проецировалась лишь одна фигура, но дело значительно усложняется, когда речь заходит о группе людей. Часто группа состоит из того, по отношению к кому совершается зло, и самого злодея, но, поскольку как первый, так и второй в момент совершения действия могут находиться на одинаково напряженном эмоциональном уровне, теория о мысленных формах вполне применима к подобным ситуациям. При любых обстоятельствах проще согласиться с ней, чем считать, что жестокому убийце и невинной жертве была уготована одна общая судьба, заключающаяся в бесконечном повторении трагедии, в которой они однажды сыграли свои роли. Мне подобная идея кажется чудовищной и совершенно невероятной.
В качестве хорошего примера составной мысленной формы я бы выбрал случай, о котором несколько лет назад писал "Вайд ворлд мэгэзин"{64} и который, в чем у меня нет причин сомневаться, основан на реальных фактах, хотя указанное имя, Грейс Дандес, является вымышленным и события происходили двадцать лет назад. События этой весьма драматичной истории развивались в одиноком доме на корнуоллском побережье, в котором жила леди со своими детьми. Хозяйку дома очень беспокоило присутствие призрака, который проявлялся в глухих шагах на лестнице, повторяющихся в одно и то же время по ночам. Шаги доходили до лестничной площадки и там замолкали. Однажды леди набралась храбрости и притаилась ночью на лестнице, чтобы посмотреть на непрошеного гостя. Она увидела маленького старика в потертом твидовом костюме, который нес в руке свои ботинки. Он излучал "какой-то призрачный желтоватый свет". Это создание поднялось по лестнице в час ночи и в 4.30 появилось вновь, но на этот раз спустилось с лестницы с тем же отчетливо различимым топотом. Леди не стала никому рассказывать об этой встрече. Однажды один из детей леди заболел, и для него была нанята сиделка. Как-то раз эта сиделка посреди ночи с криком прибежала в комнату хозяйки, чтобы сообщить, что в доме появился "жуткий старикашка". Служанка спустилась в столовую, чтобы набрать воды для своего пациента и увидела это создание. Он сидел на стуле и снимал ботинки. Увидеть его помогло его собственное свечение, поскольку сиделка не успела зажечь спичку. Брат леди и ее супруг так же стали свидетелями этого феномена. Последний решил разобраться в сути происходящего. Он выяснил, что под домом находится подвал, имеющий выход в пещеру, которая во время приливов полностью заполнялась водой. Это было идеальное место для контрабандистов. В ту же ночь муж и жена спустились в подвал, в котором на их глазах разыгралось страшное представление. В серебристом свечении, напоминавшем лунный свет, они стали свидетелями жуткой борьбы двух стариков. Один затащил вниз второго и убил его. После этого через люк в полу сбросил тело в пещеру, а нож, которым зарезал жертву, закопал. Интересно, что эту деталь заметил только муж и впоследствии нашел этот нож на том же месте. Затем убийца прошел мимо супружеской пары, и свидетели последовали за ним в столовую. Там он выпил бренди (правда, это его действие видела только жена), потом снял ботинки, точно так, как это описывала служанка, поднялся, неся их в руке, по лестнице и, как всегда, скрылся в стене. Можно предположить, что сцена в подвале предваряла каждое его появление.
Как удалось выяснить, много лет назад в доме этом жили два брата, которые разбогатели, занимаясь контрабандой. Деньгами они владели совместно, но однажды один из братьев объявил о своем желании жениться, и это означало, что его доля богатств будет изъята из сокровищницы. Вскоре после этого он пропал. Поговаривали, что он отправился в длительное плавание. Насколько я помню (у меня сохранились лишь отдельные записи о том случае), второй брат сошел с ума, и при его жизни дело это так и не было раскрыто. Остается добавить, что за той стеной, в которую уходил призрак, обнаружился большой потайной шкаф, который вполне мог служить сокровищницей братьев-контрабандистов. Оживляющий общую картину штрих - снятые ботинки - может свидетельствовать о присутствии в доме слуги или какого-либо другого жильца, чье внимание могли привлечь шаги убийцы.
Можно не сомневаться, что во время этого братоубийственного поединка обе стороны пережили чувства невероятной силы, которые и оставили после себя заметный след, если такое вообще возможно. То, что след был действительно очень заметным, подтверждается тем фактом, что видимым он становился не только для людей, наделенных особенными психическими качествами, как в двух предыдущих примерах. Видение наблюдали все: муж, жена и сиделка, то есть оно не утратило силы даже после стольких лет. В качестве дополнения к теории о выбросе мысленных форм в минуты наивысшего эмоционального напряжения можно выдвинуть идею о том, что их стойкость и яркость проявления зависят от силы испытанного чувства.
Еще один похожий случай можно найти в воспоминаниях миссис Твидэйл. Я черпаю примеры из ограниченного количества книг ради удобства работы со справочным материалом, хотя они типичны для всей литературы на эту тему. Вообще же самым абсурдным из множества абсурдных обвинений, предъявляемых спиритуализму, является то, что на эту тему нет литературы. На самом же деле объем такой литературы настолько велик, что в этом с ним не сравнится никакая другая религия, и можно с уверенностью сказать, что, если какой-нибудь усердный читатель решит изучить ее всю, то и после пятидесяти лет упорного чтения он все еще будет очень и очень далек от конца. Если говорить обобщенно, качество ее уступает количеству, но, даже при этом, я мог бы назвать пятьдесят книг о научной и религиозной сторонах спиритизма, которые будут интереснее, достойнее и умнее, чем подобный список по любой другой философии. Тем не менее публика по-прежнему не знакома с большей частью этих потрясающих работ, многие из которых со временем станут знамениты на весь мир. Люди, которые жили и писали в апостольский период христианской церкви{65}, мало задумывались над тем, как их поступки будут восприниматься через две тысячи лет, и, уж конечно, высокомерные философы и возмущенные первосвященники изрядно удивились бы, узнав, как со временем изменилась система ценностей.
Впрочем, вернемся к нашему примеру. Действие происходило в Аргайллшире{66} в охотничьем домике, в котором в 1901 году жили майор Стюарт со своей женой, сестрой миссис Твидэйл. Отправным пунктом в этой истории стала ситуация, которую какой-нибудь писатель мог бы посчитать неплохой сюжетной линией для "черного романа"{67}. Пожилой фермер, вдовец, отец взрослого сына, женился на молодой девушке. Случилось так, что сын его вскоре полюбил свою мачеху, и вполне возможно, что пылкое чувство было взаимным. Дело дошло до драки, в которой отец убил своего отпрыска. Неудивительно, что столь страшное событие оставило после себя значительный психический след, и охотничий домик превратился в эпицентр буйства потусторонних сил. Еженочные проявления этого заключались в громких ударах и грохоте, разносившихся по всему дому, но особенно хорошо слышных в одной, расположенной на верхнем этаже комнате, которая раньше, должно быть, служила спальней. Лестница оглашалась громким топотом, после чего ужасная драка разъяренных мужчин, со всеми ударами, криками и проклятиями, продолжалась внизу. Похоже, что роковая ссора началась в верхней комнате, заслуживший отцовский гнев сын бросился к двери, но был перехвачен родителем в передней. Все проявления были исключительно звуковыми, хотя не вызывает сомнения, что любой ясновидец смог бы наблюдать и зрительные образы. Этот пример во многом напоминает предыдущий. Здесь тоже вырвались наружу самые необузданные человеческие чувства, поэтому сложились все условия для их постоянного психического запечатления. Следует добавить, что в последнем примере жившие в этом доме четыре шпица{68} во время проявлений испытывали очень сильный страх, и это доказывает отсутствие галлюцинаций со стороны людей.
При обсуждении подобных случаев было бы ошибочно полагать, что одним-единственным объяснением можно охватить все разнообразие фактов. Такое предположение стало бы шагом к катастрофе, потому что когда-нибудь кто-то в конце концов найдет пример, который не впишется в эти рамки. Все описанные выше случаи основывались на проявлении сильных эмоций, и я осмелюсь предположить, что они являются простыми мысленными формами, отделенными в прошлом от настоящих живых людей. Однако существует иной класс явлений, который дает тот же результат (появление призрачных форм), но имеет совершенно другую природу: проявляющиеся формы есть по сути настоящие материализовавшиеся духи умерших, привязанных своими мыслями и желаниями к определенным местам, которые они любили при жизни. Эта связь для них, должно быть, очень приятна, и им, судя по всему, доставляет удовольствие в промежутках между теми обязанностями, которые, возможно, занимают их в новой жизни, возвращаться туда, где они были счастливы во времена пребывания на земле. Так брат Йоханнес во "Вратах памяти" был совершенно счастливым и добрым духом и наверняка имел дела поважнее в других местах, но все же огромная любовь к Гластонберийскому аббатству{69} возвращала его к этому месту всякий раз, когда того требовали нужды этих старых развалин. Рассказы о призраках разных скупцов и других подобных им персонажей, обходящих места своих честолюбивых земных чаяний, вероятно, относятся к тому же разряду, но к более низкой и не такой счастливой его категории. Прекрасным и типичным подтверждением моей мысли может послужить случай, произошедший в одной кентской{70} усадьбе, о котором рассказал мистер Дейл Оуэн{71}.
Усадьба, о которой идет речь, называется Рэмхерст и находится в Кенте, недалеко от городка Ли. История эта произошла в 1857 году. В доме жила семья британского генерала, которая очень страдала от непрекращающихся шумов по ночам и других необъяснимых явлений. Пригласили одну молодую леди, наделенную даром ясновидения, которая смогла объяснить, что происходит, лишний раз подтвердив приведенное выше правило: звуковые психические проявления встречаются чаще и доступны для восприятия больше, чем зрительные. Она увидела то, что остальные могли только слышать. Призраки оказались престарелой парой в старинной одежде. Когда ясновидящая приехала, они встречали ее в дверях. Потом последовало еще несколько встреч, после чего они с ней заговорили, в чем и заключается разница между этим случаем и всеми описанными выше, где тени не демонстрировали умения самостоятельно мыслить или говорить. Старики эти объяснили, что когда-то жили в этой усадьбе и что на земле они носили фамилию Чилдрен. Они поведали, что дом этот был для них фетишем{72}, смыслом их жизни стало его благоустройство, и что теперь им тяжело видеть, что у него появились новые владельцы. Это типичный случай того, как чрезмерная привязанность к материальным вещам, даже в такой невинной форме, стала непреодолимой преградой к духовному развитию. Всем нам нужно быть очень осторожными, чтобы не повторить их судьбу! Как показалось молодой леди, разговаривали они обычными голосами. Больше всего ей запомнилась ажурная вышивка на пышном парчовом платье старухи. Живая хозяйка дома вскоре получила возможность подтвердить слова своей ясновидящей подруги, потому что тоже увидела женский призрак, над которым фосфорическим огнем светилось имя "Дейм Чилдрен" и приписка о том, что она была "связана с землей". Какое-то время, несмотря на упорные поиски, никаких подтверждений тому, что пара с такой необычной фамилией[10] когда-либо жила в этом доме, найти не удавалось, но наконец сыскалась некая очень старая женщина, которая в молодости встречала одного старика, упоминавшего, что в детстве работал на псарне у Чилдренов. Мистер Дейл Оуэн так заинтересовался этим делом, что решил сам навести справки и опросил всех свидетелей. Когда он спросил у юной ясновидящей, говорили ли призраки что-нибудь еще, она вспомнила, что называлось имя мужчины, Ричард, и что 1753 год был как-то связан с его смертью. Продолжив расследования, мистер Дейл Оуэн обнаружил какой-то документ, имеющий отношение к усадьбе Рэмхерст, который заканчивался словами: "Ричард Чилдрен, эсквайр{73}, проживал здесь и умер в 1753 году в возрасте восьмидесяти трех лет, оставаясь его владельцем. Дом унаследовал... Джордж Чилдрен, являющийся его нынешним владельцем".
Нет сомнения, что любой думающий человек найдет этот рассказ убедительным, хотя за мелкими подробностями, которые всегда так много значат, я вынужден отослать читателя к "Шагам" Дейла Оуэна. Случай этот говорит о том, что все разнообразие психических проявлений подобного рода происходит от чрезмерного увлечения материальным и недостатка духовных сил. Один такой случай может служить лучшим предостережением, чем все проповеди, вместе взятые. В то же время Провидение не жестоко, и, как я уже говорил, узы, сформированные приземленными мыслями, не обязательно неприятны тем, кто ими скован.
Анализ и осмысление огромного количества противоестественных проявлений значительно упрощается при разделении их на две категории: во-первых, простые тени, или мысленные формы и, во-вторых, настоящие духи, "привязанные" к земле. Нужно признать, что подобное разделение является лишь, так сказать, рабочей гипотезой, но оно помогает поддерживать некое подобие порядка в той области знаний, которая до недавних пор представляла собой беспорядочное нагромождение удивительных случаев, не имеющих никакого рационального объяснения. Впрочем, нет сомнения в том, что нам придется столкнуться и с такими примерами, которые поломают даже самые продуманные теории. И я не знаю случая более необъяснимого, чем тот, который произошел с двумя школьными учительницами и который они прекрасно описали в своей небольшой книге, названной "Приключение".
Приключение их состояло в том, что во время поездки в Париж они заглянули в версальские сады, чтобы посмотреть на Большой Трианон{74}, и в этих садах с ними произошел исключительно необычный случай, который почти в точности повторился с одной из них, когда она побывала там во второй раз. Они вдруг поняли, что сад, который их окружал, неожиданно стал таким, каким он был сто лет назад, во времена Французской революции{75}. Они видели садовников, посыльных и других людей, которые были там во времена Марии Антуанетты{76}. С некоторыми из них они даже разговаривали. Путешествие из обычной жизни в прошлое и обратно произошло настолько естественно и незаметно, что обе леди, похоже, даже не понимали, что с ними произошло, до тех пор, пока не стали сверять записи и не выяснили, что своими глазами видели постройки и участки сада, которые уже давно не существовали. Обе леди хорошо запомнили важных чиновников в серо-зеленых камзолах и маленьких треуголках, очень спокойный ландшафт, деревья, похожие на гобелены, фигуры в плащах и высоких шляпах, бегущего посыльного, который выкрикивал им на ходу какие-то указания, затянутую в тугой корсет даму в пышном платье и бледно-зеленом фишю{77}, бойкого молодого лакея и другие характерные мелкие подробности - все это в четыре часа дня летом. Когда одна из леди спустя примерно четыре месяца приехала туда во второй раз, с ней повторилась та же история с незначительными изменениями в деталях.
Этот случай до того не похож на большинство психических явлений, что не вписывается ни в какую категорию. Человек, не зная, в какой ящик картотеки положить документ, готов отправить его в мусорную корзину, и именно эта склонность на многие годы задержала развитие этой новой науки. Любой, кто внимательно прочитает рассказ этих двух леди и заметит сходство, а также очень любопытные расхождения в их воспоминаниях, не сможет не воспринять их всерьез. То, что они пережили, не было ни их вымыслом, ни игрой воображения, ни, как кое-кто может посчитать, галлюцинацией. Но что это было на самом деле, и почему какая-то странная психическая рефракция{78} отбросила этот образ из прошлого на современность, остается неразрешимой загадкой. По крайней мере, это должно научить нас тому, что, как бы мы ни напрягали свои скромные мозги, дабы понять и классифицировать поразительные явления подобного рода, остается еще такое огромное количество неведомых нам причин и необъяснимых условий, что еще очень и очень долго все прилагаемые нами усилия и потуги можно будет считать лишь приближением к истине.
Странные записки из почтовой сумки
О снах
Много лет подряд я получаю настоящий поток писем. Мне пишут самые разные люди, ставшие очевидцами всевозможных проявлений психического рода. От меня они хотят, ждут совета и объяснения. Если первое и второе я могу им дать, то с последним не все так просто. Ежедневная работа с этой корреспонденцией сделала мою и без того напряженную жизнь еще более загруженной, но поручить ее кому-нибудь из своих помощников я не могу, поскольку почти всегда работа эта требует тонкого знания вопроса, да и письма зачастую носят личный и доверительный характер. Мне приятно осознавать, что лишь немногие из них остались без ответа, однако все это отнимает у меня очень много энергии и времени, которые, возможно, я мог бы с большей пользой использовать для других, более масштабных целей. И все же делается это не зря, если я могу осторожно использовать некоторые из этих писем для того, чтобы вынести на общественное обсуждение те разнообразные темы, которые в них затрагиваются.
Если читатель хочет воспринимать эти истории как обман или интересные примеры психических расстройств, он имеет на это право. Я лишь скажу, что для людей, которые их писали, все это является истиной. Остальное - вопрос личного мнения. Из шкафа, в котором хранится моя картотека, я извлекаю ящик с пометкой "Сны" и достаю из него несколько конвертов почти наугад.
Вот очень яркое письмо от женщины-композитора. Ей приснилось, что она видела огромный небесный хор. Рассказ ее весьма увлекателен, и можно не сомневаться, что для нее увиденное стало настоящим потрясением.
"Оркестр был огромным, музыкантов - примерно столько, сколько зрителей помещается в Альберт-холле{79}. Дирижер и певцы находились справа от меня (правда, после того, как они начали играть, я поняла, что они окружают меня со всех сторон), слева же расположилась большая группа струнных. Они играли мелодию, похожую на финал какой-то классической симфонии, но только очень быструю, такого темпа я еще никогда не слышала. Как будто целое море смычков то опускалось, то поднималось. Пока я на них смотрела, произошло нечто неожиданное. У меня возникло такое ощущение, будто мои зрение и слух слились в единое чувство, мне показалось, что я стала "видеть" вибрации, идущие от этих скрипок. Вы, наверное, помните, какой туман висит над Ниагарским водопадом. Вот такое же блестящее облако стало плавать над музыкантами. Еще меня поразила идеальная слаженность оркестра. Огромная группа музыкантов думала и двигалась как единый организм. Все это не шло ни в какое сравнение с тем, что я когда-либо слышала наяву, настолько, что я готова была раствориться в этом звуке. Музыка превосходила мое собственное чувство прекрасного. Это было восхитительно. Конечно, в жизни я все время думаю о музыке, репетициях, так что в таком сне нет ничего удивительного. Но мысль о том, что можно видеть звуковые вибрации, никогда раньше не приходила мне в голову, и это было самое яркое впечатление во всем сне".
Хотя леди об этом известно не было, но близкая связь цвета и звука всегда казалась нам характерным свойством жизни в загробном мире. Я легко могу найти дюжину иллюстраций этого факта среди рассказов о жизни после смерти, которые описывают то, что ожидает нас там. Общая идея исполняемой совместно музыки также характерна. "Я играю в оркестре, и для меня это настоящее счастье". Такое послание я сам недавно получил от одного своего знакомого, который был любителем музыки. Лестер Колтман, гвардеец, в том, что принято считать его рассказом о загробной жизни, говорит:
"Мое главное увлечение здесь - оркестровка, - и добавляет: - Перейдя сюда, я некоторое время не мог решить, чему себя посвятить, науке или музыке. После долгих и серьезных размышлений я пришел к выводу, что музыкой буду заниматься в свободное время, а основным моим делом должна стать наука во всех ее проявлениях".
Можно сделать общее замечание: свидетельства исследователей психического сходятся с христианской традицией в идее о том, что музыка играет большую роль в высших сферах.
В следующем послании, которое попадает ко мне в руки, рассказывается о гораздо менее возвышенных материях. Это письмо из Калифорнии, от американца, живущего в Сан-Хосе, которому снятся имена.
"Я обнаружил, что, если есть скаковая лошадь с таким именем, то в девяти случаях из десяти она выигрывает. Сам я скачками не увлекаюсь и последний раз на ипподроме был двадцать лет назад".
Следующее письмо тоже о скачках. Прислал мне его отставной капитан из Ирландии. Он пишет, что видит не имя, а картинку, но сам он ставок никогда не делает, поэтому информацией этой не пользуется (букмекеры{80} ему должны быть благодарны!). Проверив его результаты, я установил, что победителя угадывает он нечасто, но лошади его неизменно приходят вторыми. Конечно, при только визуальном образе лошадей угадывание их имен превращалось в довольно интересное занятие, похожее на игру в шарады-пантомимы{81}, но было и такое, что в момент пробуждения он слышал голос, отчетливо произносивший имена. Как объяснить подобное? Может быть, это всего лишь игра воображения, сопровождающаяся совпадением? Или во всем этом есть какая-то сверхъестественная подоплека? На другую чашу весов нам придется положить все те многочисленные сны, которые обманывали нас. Только в прошлом году я, доверившись предсказанию своего друга, сделал ставку на дерби{82} и в результате обеднел на пять фунтов.
Следующее письмо возвращает нас к суровым дням войны. Оно от англичанки, живущей в Финляндии. Ее младший брат погиб на фронте во время одной из последних битв, когда их части на рассвете пошли в наступление. Именно в этот час леди испытала во сне все те чувства, которые пережил ее брат. Ей представилось поле боя, она слышала выстрелы и видела старого усатого немца, который бросил что-то (скорее всего, бомбу), что сразило ее. Через несколько дней ей приснился другой такой же яркий сон, в котором испускающий сияние дух вел ее по обсаженной тополями французской дороге, пока наконец не остановился у того места, где лежало мертвое тело ее брата. Леди утверждает, что, когда ей это приснилось, она считала, что брат ее находился в учебной части, а не на передовой. Официальное сообщение о его смерти пришло только после заключения перемирия. Примеров, подобных этому, так много, что ни один здравомыслящий человек не станет их отрицать. Однако объяснить подобное не так-то просто, ибо даже для того, кто полностью принимает спиритическую веру, многое остается непостижимым.
Следующее послание прибыло с запада Америки. Его автор в течение десяти лет трижды видел один и тот же необычный и очень яркий сон. Ему снилось, что он командует отрядом личной охраны какого-то восточного султана, и ему нужно защитить дворец от повстанцев. В каждом из трех снов его убивали, и он уже после смерти как бы с высоты рассматривал разбросанные мертвые тела. Постепенно он понял, что страной, в которой происходило все это, был Оман на восточном побережье Аравии. Этот мужчина даже вступил в переписку с султаном Маската{83}, письмо от которого вложил в качестве подтверждения своих слов. Султан этим очень заинтересовался и даже стал настойчиво приглашать сновидца посетить свой дворец, но этому помешало начало войны. Американец пишет, что пока в его планы не входит поездка в Маскат, очевидно, его совершенно не смущает мысль о том, что это именно то место, от которого ему следовало бы держаться как можно дальше. О том, было ли у этой истории продолжение, мне пока неизвестно, хотя письмо от него я получил два года назад.
А теперь я беру очень необычное письмо. Оно от одной женщины из Чикаго. Находясь на краю смерти, с температурой 105°[11], она была без сознания, но видела очень яркие сны. Ей казалось, что она слышит музыку неземной красоты и видит лица многих близких и дорогих ей людей, которые уже умерли. Единственным ее ощущением была восхитительная расслабленность.
"Это был самый яркий и самый восхитительный сон из всех, которые я когда-либо видела. Когда я очнулась, то подумала, что, если это была смерть, то я готова умереть в любое время. Означает ли это, что душа на какое-то время может покинуть тело, а потом снова в него вернуться?"
Я ей ответил, что мне известно множество подобных случаев, которые доказывают, что такое действительно возможно, и что те, кто это знает, уже не ощущают страха перед смертью.
Следующее письмо тоже от американки и несколько сходно с предыдущим. В этом случае речь идет не о слабости, вызванной болезнью, а о чувстве, навеянном музыкой, которое, похоже, вызвало эффект временного разъединения души и тела. Это была опера "Манон Леско"{84}, пел Карузо.
"В финале, - пишет она, - я как будто взлетела вверх, настолько меня переполнили чувства. Когда закрылся занавес, я все еще была там, наверху. Живая часть меня отделилась от тела, и лишь с большим трудом я смогла заставить себя вернуться в обычное состояние. Сидевшая рядом со мной женщина смотрела на меня с ужасом".
Проще говоря, все это означает лишь то, что леди эта была на грани обморока, и все же это заставляет задуматься, а что мы подразумеваем под этим понятием?
Сон, воспроизводящий действительное событие, трудно объяснить, но еще более сложной задачей является сон вещий, который показывает, что случится в будущем. Следующее письмо я получил из Ливерпуля, от мужчины, который во сне увидел себя стоящим у железнодорожной станции и смотрящим на дорогу, которая поднималась на горку. Невдалеке под прямым углом ее пересекала другая дорога. Над ним был мост, и по мосту этому ехал трамвай с какими-то необычными названиями, которые он никогда раньше не слышал. Через какое-то время мужчина этот в первый раз оказался в Рексеме{85}, где и увидел эту станцию, дорогу, горку, мост и трамвай с уэльскими названиями на борту. Ничего особенного там не произошло и кажется непонятным, почему все это было явлено ливерпульцу во сне за несколько месяцев. В этом и других подобных случаях, которые имеют признаки сверхъестественного, можно только предположить, что кем-то (мы не знаем, кем именно) совершается попытка пробудить у получателя интерес к спиритуализму, показывая ему нечто, не вписывающееся в рамки материалистической науки. Надо сказать, что прием этот достаточно эффективен, потому что человек, столкнувшийся с чем-то подобным, в будущем уже гораздо более открыт для психического знания. Можно допустить и другое объяснение: во время одной из тех ночных прогулок, которые, судя по всему, совершают наши души или эфирные тела, сновидец посетил Рексем (возможно его привлекло туда то, что в этом городе живут его родственники) и сохранил некоторые воспоминания о том, что увидел там. Трамвай тот был просто одним из первых утренних трамваев, которые ходят каждый день.
Еще один случай с этим джентльменом подтверждает последний вариант объяснения. Во сне он увидел свою знакомую, которая работала с каким-то розовым материалом. На следующий день, когда он ей об этом рассказал, она подтвердила: "Да, действительно, вчера вечером я допоздна работала, хотела закончить розовую крепдешиновую юбку". Поскольку она работала ночью, можно предположить, что мужчина видел во сне то, что происходило в ту самую минуту в другом месте. Возможно, это пример того, что называется "странствующее ясновидение", когда эфирное тело приносит с собой информацию - порой на удивление малозначимую, - которая запечатлевается в мозге спящего.
Следующий случай не такой сложный. Произошел он в Баттерси{86}. Некая миссис Эрбатнот увидела во сне, что ее жизни угрожает опасность, и источником опасности являлась ее подруга, которую мы назовем миссис Бартон. Когда она писала мне об этом, то еще не знала, что с миссис Бартон случился маниакальный приступ, в котором той привиделось, будто бы она затаила какую-то смертельную обиду на свою подругу. Очень похоже на явный случай телепатии. Я могу добавить, что телепатия, которой очень часто объясняют другие случаи сверхъестественных проявлений, по-моему, не так уж распространена и проявляется далеко не так ярко, как некоторые другие психические манифестации.
Но вернемся к вещим снам. Как покажет следующий пример, иной раз они бывают весьма полезны. Автор этого письма живет в Манчестере{87} и недавно окончил Кембридж. Во время поездки в Швейцарию ему приснилось, что он оказался в тропических краях, где видел перед собой песок, дрожащий от жары воздух и неимоверно синее небо. Неожиданно перед ним появился огромный человек с треугольным кинжалом необычной формы в руках. Он сделал им движение, напоминающее удар, после чего исчез. На следующий день молодой человек исследовал заброшенный тоннель.
"Я зашел внутрь и увидел удивительные свисающие с потолка сосульки. В глаза мне бросилась одна просто огромная сосулька, она была треугольной формы и имела острый конец. Вспомнив свой сон, я узнал в ней тот треугольный кинжал. От удивления я остановился, и в ту же секунду эта штуковина с грохотом обрушилась. Весила она, наверное, не меньше двух сотен фунтов{88} и вполне могла убить меня".
Что об этом сказать? Не слишком ли для обычного совпадения? А как объяснить сцену в тропиках? Тут можно осторожно вспомнить о том, что многие из нас считают, будто имеют своих собственных проводников или ангелов-хранителей. Очень часто проводники эти имеют вид представителей восточных рас. Если предположить, что хранитель этого юноши был египтянином, то он мог, явившись, чтобы предупредить его, принести с собой какой-то образ своей родины. Молодой ученый упоминал, что кинжал по форме напоминал те, которыми пользовались в древнем Египте. За неимением лучшего объяснения можно пока удовлетвориться этим.
Многие из таких снов связаны с предметами, которые были потеряны, а потом вновь найдены при помощи полученного откровения. Конечно, нужно иметь в виду, что к подобным находкам может приводить некая подсознательная цепочка мыслей, что так часто случается в повседневной жизни, когда, например, решение какой-нибудь проблемы вдруг возникает в голове из неведомых глубин сознания. Однако в некоторых случаях подобное объяснение кажется невозможным. Вот, например, письмо, пришедшее из Бата. Его автор работал солиситором{89} в одном южноафриканском городе. У него был клиент, отцу которого много лет назад был выделен земельный участок в пригороде. В то время эта земля почти ничего не стоила, но когда город стал развиваться, цена ее значительно возросла. Однако, поскольку прошло уже много лет, документ, подтверждающий факт передачи права на участок, потерялся. И вот однажды ночью клиенту приснился сон, в котором он увидел, где находится этот документ. На следующий день мой корреспондент, прихватив с собой знакомого, который хорошо знал город, отправился на это место и нашел коттедж, увиденный во сне. Когда он постучал, дверь ему открыла женщина, которую он тоже видел во сне. Он прошел во двор коттеджа, зашел в сарай, нашел там старую шкатулку, открыл ее и достал оттуда документ, который находился внутри запечатанного конверта, приклеенного к крышке шкатулки. К сожалению, документ, обнаруженный при таких драматических обстоятельствах, не был принят властями. Однако история эта в том виде, в каком ее изложил солиситор, кажется вполне правдоподобной. Итак, как же понимать этот случай? Похоже, нам снова придется решать, с чем мы имеем дело: с возможностями странствующей души или с вмешательством стороннего разума. Каков бы ни был ответ, случаи, подобные этому, заслуживают самого внимательного отношения, и нашим ученым стоит на какое-то время оторваться от насекомых и камней, чтобы попытаться разрешить проблемы, которые так тесно связаны с нашей собственной природой и судьбой.
Следующее письмо посвящено той же теме. В нем рассказывается история "Мейзенбергской" леди, которая потеряла свою шкатулку и впоследствии, на протяжении нескольких месяцев, наблюдала в снах за ее разнообразными приключениями, пока путь ее наконец не прервался на полке одного из бюро находок, откуда леди и забрала ее на следующий день. Когда читаешь такое, становится даже немного обидно: почему кому-то оказывается такая помощь, а кому-то нет? Нужно признать, что такие вопросы относятся к области неизведанного. Радиосообщение приходит, когда настраиваешься на нужную частоту. Сдвиг на одно деление вверх или вниз - и оно исчезает. И в нашем примере настройка внутреннего "приемника", возможно, произошла на подсознательном уровне. Но что является "передатчиком"? Поиск ответа на этот вопрос - следующая великая задача, с которой предстоит справиться человечеству.
Ясно, что найти нужный "приемник" не так-то просто, иначе послания отправлялись бы не косвенно, а напрямую. Следующий пример объяснит, что я имею в виду. К леди, живущей в Лондоне, приходит послание, или, точнее, является видение: какая-то неизвестная ей женщина, обнимающая двух детей, готовится "отправиться в последний путь... долгий неизведанный последний путь". Последние слова и имя женщины - миссис Лоример - были провозглашены вслух. Наведя справки, леди, узнала, что такая женщина действительно существовала, что у нее было двое детей и что она погибла. Можно сделать вывод, что, если бы с принимающей силой не возникло каких-то трудностей, послание наверняка было бы отправлено напрямую, а не таким образом, что могло и вовсе не найти адресата.
Выше я уже говорил о ночных путешествиях эфирного тела. Теперь мне попался очень интересный пример этого явления. Даже, можно сказать, уникальный пример, поскольку возвращение эфирного тела в тело материальное проходило постепенно и хорошо запомнилось спящему. Джентльмен, который написал мне об этом (он живет в Манчестере), заснул у своего камина. Проснувшись, он увидел, что все еще сидит в кресле, и взглянул на часы. Они показывали 12:15, но это были не его часы.
Удивившись, мужчина обвел взглядом каминную полку. Все было чужое. Он увидел две большие бронзовые фигуры, изображающие всадников, сама полка была из красного мрамора, каминная решетка - из массивных медных прутьев. Это его настолько поразило, что он долго не мог оторвать взгляд от камина, и прошло немало времени, прежде чем он наконец сумел заставить себя посмотреть по сторонам. Осторожно повернув голову, он увидел, что находится в большой комнате, сплошь уставленной книгами. Посреди комнаты стоял длинный стол, на котором горела лампа, за столом сидел незнакомый мужчина и читал какую-то книгу. Моему корреспонденту пришла в голову мысль, что он каким-то образом зашел в чужой дом. С трудом встав с кресла, он окликнул читающего. Не получив ответа, он прикоснулся к его плечу. Видя, что незнакомец его не замечает и сидит неподвижно, автор письма начал подумывать, уж не умер ли он, но тут читающий неожиданно перевернул страницу, и в этот миг стены комнаты словно завертелись, и корреспондент мой увидел, что сидит в своем кресле и смотрит на свои часы, стрелки которых показывали 12:25. Заканчивает он свое послание такими словами: "Я клянусь честью, что действительно все это видел".
Поверив последнему утверждению, попытаемся найти этому происшествию рациональное объяснение. Самым рациональным из объяснений можно считать следующее: несомненно, что процесс "странствования" ясновидения и возвращение в спящее тело проходил медленно и осознанно, а не мгновенно, как это происходит обычно. Если бы оно было обычным, спящий наверняка сохранил бы в памяти лишь смутное воспоминание о большой комнате с книгами, которое он вряд ли бы отличил от обычного сна. Однако по какой-то причине процесс проходил медленно и поэтапно. Эфирное тело влилось в сознательную жизнь (жизнь, которая отражается на материальном предмете - мозге), удобно устроившись в кресле у камина в комнате, похожей на библиотеку какого-то клуба рядом с последним зачитавшимся членом его. Призрачное тело не смогло воспроизвести воздействие на материальное восприятие читателя, хотя, если бы он в ту минуту поднял глаза, то, возможно, увидел бы что-нибудь такое, о чем потом всю жизнь рассказывал бы, как о встрече с привидением. Затем началось запоздалое возвращение, когда странствующая душа, как перелетная птица, быстро и безошибочно вернулась в родное тело. Если бы она сбилась с пути, врачи зафиксировали бы очередную смерть во сне.
Есть свидетельства, указывающие на то, что послания, которые мы принимаем во сне, проще передаются зрительными образами и символами, чем словами, хотя бывает и такое, что сначала появляется картинка, а за ней следует объяснение. В самом начале войны, когда у всех на слуху были поиски пропавшего сына Мориса Хьюлетта{90}, одной леди в Шотландии было видение о том, как какого-то мужчину спасают из гидросамолета, после чего она услышала слова: "Это сын Мориса Хьюлетта. Он спасен". Тогда же была сделана запись об этом событии. Я сам проверил этот факт, и сейчас передо мной лежит документ, это подтверждающий: "Мы, нижеподписавшиеся, заявляем, что об этом сне нам было рассказано до того, как появилось сообщение о спасении". Документ этот подписан двумя свидетелями. Нужны ли еще какие-нибудь доказательства? Похоже на то, что странствующая душа спящего принесла с собой и изображение, и послание. У меня есть еще один рассказ, на этот раз одной француженки, которая была недовольна тем, как ее супруг ведет домашнее хозяйство. Она увидела своего покойного отца, который вручил ей большой ключ. Этот ключ отпер дверь самой запущенной комнаты, но, как только леди вошла в нее, там воцарился идеальный порядок. Она восприняла этот сон как призыв брать дело в свои руки и самой стать хозяйкой. Так она и поступила, о чем потом совершенно не жалела. В данном случае появление отца определенно указывает на вмешательство потусторонних сил.
Такие сны полезны, но иногда мне пишут о настолько бесполезных снах, что их вообще трудно соотнести с какой-либо философией. Так, один корреспондент написал, что во сне у него родился ребенок, до того бледный, что, казалось, все тело его было обожжено. Во сне каким-то образом присутствовала полиция. На следующее утро в его магазин зашел полицейский с вызовом на суд присяжных. Оказалось, что ему предстояло разбирать дело о смерти какого-то нищего бродяги, который получил сильные ожоги, когда загорелась его соломенная подстилка. Этот случай нельзя назвать простым совпадением, хотя и увидеть во всем этом какой-то смысл тоже затруднительно.
Иной раз люди видят такие сны, которые кажутся бессмысленными, но явно имеют какой-то психический подтекст и, очевидно, служат для того, чтобы подтолкнуть сновидца к спиритическому пониманию жизни. Вот, например, случай миссис Лофти. В письме ко мне она написала, что ее сын, Грэнтэм Лофти, погиб в авиакатастрофе.
"Однажды я переделала всю работу, и у меня вдруг возникло такое чувство, что я должна подумать о том сне".
Это было два года назад, когда эта леди и ее подруга в одну ночь увидели один и тот же сон. Во сне этом содержалось послание о том, что Джеймс Лофти умер или умирает в палате номер 7.
"Тогда я сразу же села и написала сестре письмо, в котором рассказала о том, что мне приснилось".
Сразу после того, как произошла трагедия (спустя два года после того сна), леди поехала в больницу Хаслар, где узнала, что ее сын умер в палате под номером 7 и что по какой-то ошибке его зарегистрировали под именем Джеймс. Безусловно, это сложный и интересный случай, но то, что произошло, кажется, вселило в мать веру в то, что душа ее сына продолжает существовать, и это стало ей утешением в трудную минуту.
Во сне часто возникает ощущение, связанное с теми странствиями души, которые, на мой взгляд, можно считать доказанным фактом. Я говорю об ощущении полета. Оно возникает у всех спящих, только у кого-то в большей степени, а у кого-то в меньшей, в зависимости от того, насколько глубок сон. Один человек из Южной Каролины{91} пишет:
"Меня все время преследует один и тот же сон. Уже, наверное, тысячу раз я видел во сне, что могу перемещать свое тело по воздуху вопреки закону гравитации. Обычно я просто отрываю от земли ноги и направляю себя в нужном направлении, не прикладывая для полета никаких физических усилий. Бывает и такое, что, когда у меня возникает желание подняться повыше, я машу руками, как крыльями. Во сне мне кажется, что я пытаюсь привлечь к своим действиям внимание обычных людей, но, если они и видят меня, то никогда ничего не говорят".
Конечно же, эти люди видят не больше, чем видел тот одинокий читатель в библиотеке, когда эфирное тело прикоснулось к его плечу.
В некоторых из этих писем - возможно, самых важных из всех - говорится, что спящим снятся какие-то удивительно красивые земли, которые многие из нас считают эфирным миром, где живут эфирные тела, а кто-то пытается представить земными тропиками или просто вымышленными, не существующими в реальности землями. Для спящего они так же реальны, как те часы на каминной полке в клубной библиотеке, по которым спящий сверял время. Не менее реальными кажутся им и те люди, с которыми они во сне разговаривают.
Вот пример от одного из корреспондентов:
"Дважды я во сне перемещался в мир духов. Яркий свет и неземная красота этих земель - вот что поразило меня больше всего. Но главное то, что во сне я чувствовал, что это страна полного счастья. Когда мне это приснилось в первый раз, я там встретился и поговорил со своим братом. Во второй раз я не встретил никого, но меня ошеломила красота озера и гор, среди которых я оказался. Цвета там не такие, как на земле. Все намного ярче, все словно испускает лучезарное сияние".
Это очень напоминает огромное количество других описаний. Я понимаю те сложности, с которыми связано объяснение подобного видения потустороннего мира. Нам приходится считаться с тем, что горы и равнины являются результатом геологических изменений, выпадения дождей и многовековой денудации, так что их существование там, с нашей точки зрения, подразумевает в том мире наличие тех же процессов. Законное и обоснование замечание. И все же свидетельством столь многих очевидцев нельзя пренебречь. Некоторые полагают, что сама наша Земля может иметь свое собственное эфирное тело, точно так же, как и те, кто ее населяет. Нет сомнения, что, если исключить все свойственные земле процессы формирования ландшафта, то небеса должны выглядеть как бескрайняя безводная гладь, в которой больше логики, чем красоты.
Обсуждая внешний вид иных сфер, я возьму на себя смелость привести в качестве примера собственное наблюдение, хотя, со всем почтением, должен повторить слова: "не знаю - в теле или вне тела". Во время проведения одного из сеансов мне было сказано, что во сне я посещу какую-то внешнюю сферу. Я мог лишь умолять, чтобы после пробуждения у меня сохранились воспоминания об этом. Последующая ночь была для меня наполнена событиями, многие из которых я помню так же хорошо, как свои приключения на земле.
Первое, что я увидел, были ряды довольно ветхих вилл с каменными стенами, нечто похожее можно увидеть в пригородах Эдинбурга. Снаружи они выглядели еще более-менее аккуратно, но внутри казались недостроенными, хотя всюду я видел картины, вернее фрески, нарисованные на самих стенах. Вокруг был широкий пустынный двор, запущенный и заросший сорняками. Никого из обитателей этих неуютных строений я не встретил, но все время ощущал, что рядом со мной кто-то есть, какой-то спутник, лица которого я, впрочем, так и не увидел. Его невидимость, меня, похоже, совершенно не удивляла и не раздражала.
Потом, не заметив какого-либо перехода, я оказался в другом месте. Это был большой вестибюль какого-то общественного здания. Опять я увидел фрески на стенах, но каких-то четких воспоминаний о них у меня не сохранилось. Там были колонны и лепной потолок. Рядом со мной стоял мужчина в костюме елизаветинской эпохи{92}, в камзоле темно-фиолетового цвета и коротких штанах. Мы переглянулись, и я чувствовал себя настолько свободно, что улыбнулся и сказал ему: "Если вы, ребята, собираетесь так одеваться, то дальше у нас, бедных современных людей, нет никаких шансов". Он ничего не ответил, и лицо его осталось совершенно невозмутимым. Я смог бы узнать этого человека, если бы увидел его снова. Румяное лицо, лет около тридцати пяти, статная фигура, энергичный, с короткими курчавыми черными волосами и черными усами. Однако вид у него был угрюмый, недобрый. Я увидел или даже почувствовал, что приближается еще кто-то в черной короткой испанской накидке. Потом все это пропало.
Теперь я оказался в какой-то повозке. Лошади я не видел, но, как и до этого с невидимым спутником, был уверен, что она есть. Присутствовало смутное ощущение того, что нам надо торопиться. Мы должны были успеть до определенного времени попасть в определенное место. Дорога была широкой и извилистой, и с левой стороны были видны горы с какими-то древними развалинами, которые как будто росли прямо из склона. Выехав на вершину холма, мы остановились, и внизу я увидел прекрасную панораму города. Дома начинались на склонах холма и уходили до горизонта. Небо и воздух были серыми, но не более, чем зимой в Лондоне. Никогда еще мне не приходилось видеть такого огромного города. Казалось, он весь состоял из высоких домов и башен, но шпилей я не видел. Потом все померкло и я проснулся.
Видение было очень ярким. Если читателю нужно объяснение, я приведу то, которое получил на следующий день из психических сфер в ответ на свой вопрос.
"Это был испытательный город. Видения были ознакомительными для людей на данном уровне. Своего проводника вы не видели, потому что на это ушла бы энергия. В конце энергия стала заканчиваться, поэтому нам пришлось торопиться. Вас отвезли в серый город, потому что именно эта сторона спиритической жизни всегда пробуждала в вас сочувствие и интерес".
Это было самое яркое из моих ночных "приключений".
Откровенно говоря, сновидение - единственная не связанная с медициной психическая сила, которой я пока овладел. До того, как мы отправились в Австралию{93}, в одном из снов я увидел слово "Нальдерн". Проснувшись, я записал его. Потом оказалось, что плыть нам предстоит на пароходе "Нальдера", хотя изначально планировалось совсем другое судно, и мы никогда не слышали этого названия раньше. Был и другой случай, еще до того, как произошло само событие, я записал свой сон о том, что Пьяве станет поворотным пунктом в войне, и было это за много месяцев до того, как итальянские войска были отброшены на шестьдесят миль назад на те позиции, на которых одержали решающую победу{94}. В литературе мои сны мне почти не помогают. Однажды я проснулся со строчкой "Она шла одна по Холмам Судьбы" в голове. Вокруг этого предложения я написал стихотворение, назвав ее "Victrix"{95}, и она, возможно, стала моим наивысшим поэтическим достижением.
В конце я хотел бы подытожить свои взгляды на то, в чем заключается сущность снов, что я уже делал в своем "Новом откровении"{96}. Судя по всему, существует две и только две их формы: первая - опыт, полученный освобожденным духом, вторая - беспорядочные метания обычных чувств восприятия, которые остаются в теле, когда дух покидает его. Сны первой формы на редкость прекрасны, но не всегда остаются в памяти спящего. Сны второй более разнообразны и встречаются чаще, но обычно кажутся фантастическими или неприятными. Заметив, чего не хватает в снах более низкого порядка, можно определить отсутствующие качества и на основании этого судить, какая часть нас является строительным материалом для духа. Так в подобных снах не хватает юмора, поскольку мы видим такие вещи, которые потом, после пробуждения, кажутся смешными, но во время сна вовсе нас не смешат. Чувство пропорции и рассудительность отсутствуют полностью. Короче говоря, отсутствует все возвышенное, а низшее (чувства страха и самосохранения, сластолюбие) властвует безраздельно, поскольку утрачивает контроль высшего порядка.
IV
Призрак рва
Если кому-то не хватает ярких впечатлений от жизни, ищите их в спиритуализме. Я сам был свидетелем таких вещей, до которых бы не додумался, если бы даже дал полную свободу своему воображению.
В прессе иногда появляются имена доктора Виклэнда и его жены, миссис Виклэнд, живущих в Лос-Анджелесе. Доктор изучает психические феномены, веря (и в этом я с ним согласен) в то, что большая часть маний и преступлений объясняется навязчивыми идеями, и что, прежде чем заниматься этой проблемой, первым делом необходимо признать этот факт.
Миссис Виклэнд - медиум, очень чувствительный к присутствию духов, и всегда готова бесстрашно отдать себя их воле, если считает, что это может послужить доброй цели. На мой взгляд, она является одной из самых героических женщин нашего мира. С этой доброй, спокойной престарелой парой я однажды и отправился посмотреть, как живут люди в суссекской{97} глубинке.
Я отвез их к старой, окруженной рвом ферме под названием Грумбридж, которую в своем "Дневнике" упоминает Ивлин{98}. Когда мы рассматривали кирпичные, покрытые лишайником стены, дверь, выходящая на глубокий ров, приоткрылась, и из нее выглянула женщина. Потом дверь закрылась, мы двинулись дальше, и это происшествие вылетело у меня из головы.
Когда мы проходили через луг, по тропинке, которая должна была вывести нас к главной дороге, миссис Виклэнд то и дело оборачивалась. Потом она сказала:
- За нами идет какой-то странный старик.
- Как он выглядит?
- Очень старый, горбатый, шея вытянута вперед. Он с землей связан.
- Во что он одет?
- Штаны до колен, полосатый жилет и какой-то очень короткий пиджак.
- Откуда он появился?
- Вышел из той двери, что открывалась.
- Как же он перебрался через ров?
- Не знаю. Я не знаю, что ему нужно, но он не отстает от нас.
В деревне я пригласил своих гостей зайти в местный постоялый двор "Корона" выпить чаю. Миссис Виклэнд все время смотрела на стоящее в углу рядом с ней кресло.
- Он там.
Когда мы вышли, миссис Виклэнд рассмеялась.
- Мне вовсе не хотелось той второй чашки чая, и я была не настолько голодна, чтобы съесть два кусочка хлеба, но, если бы я их не взяла, тогда их взял бы он.
Мы (Виклэнды, моя жена и я) приехали домой, сели на веранде в окружении роз и стали о чем-то разговаривать, когда ясновидящая неожиданно вздрогнула.
- Он здесь.
И в этот миг случилась удивительная вещь. Прямо на наших глазах она превратилась в мрачного угрюмого старика с горбатой спиной и обвислыми старческими губами. Лицо ее сделалось совершенно неузнаваемым. Она закашляла и что-то залепетала, пытаясь высказать какие-то мысли того, кто вселился в нее.
Доктор Виклэнд привычным движением помассировал ей горло.
- Тише, тише, друг мой, не спешите.
Новый член нашей компании недовольно потряс головой.
- Оставьте меня в покое. Что это вы ко мне руки суете? - прохрипел он.
Последовавший разговор я приведу без своих комментариев. Мы задавали вопросы по очереди. Время от времени беседа прерывалась скоротечными приступами удушья и кашлем.
- Вы кто?
- Из Грумбриджа я. Как меня зовут? Что-то не могу припомнить. А, вот, вот, вспомнил! Дэвид. И Флетчер. Да-да, именно так, Дэвид Флетчер. Да, я там работал. Лошади. Точно, я за лошадьми присматривал. Какой сейчас год? Не знаю. Что-то у меня мысли путаются. Наверное, 1808 или 1809? Что-что вы говорите? 1927? Да, ну и дела.
Как же мертвый?! Я ж вот с вами тут разговариваю, как я могу быть мертвым-то? Ежели б я умер, то был бы рядом с Богом. (Неожиданно вздрагивает.) Посмотреть на свою руку? О, да на ней кольца! Надо же, похожи на кольца супруги моей. Нет, я не знаю, как они здесь очутились.
Я много чего не понимаю. Я не знаю, что это за люди, которые живут в доме. Их туда никто не звал. Я и остальные вместе пытаемся заставить их уйти. ("Другие, - пояснил доктор Виклэнд, - это, вероятно, остальные духи, обитающие в старом доме".)
Да, хозяин был добрым человеком, да только умер он, а потом него пришли другие. Дом продали. После этого к нам хорошо уже не относились. Но что я мог поделать? Нет, уйти я не мог. Куда мне с таким горбом на спине! Я, можно сказать, прирос к этому дому. Но от работы не отлынивал.
Что я натворил? Да я и сам не понимаю. Я всегда сплю в одном и том же старом углу. Уже очень, очень давно.
- А скажите нам, Дэвид, вы не помните, чтобы сильно болели?
- Я болел? Нет, я никогда не болел. Но я могу вам сказать, что случилось. Он толкнул меня в воду.
- В ров?
- Ну да, в воду.
- Кто это сделал?
- Сэм. (Долгий приступ кашля.) Но я вцепился в него что есть силы, так что в воду мы полетели вместе. (Доктор Виклэнд заметил, что этот человек, должно быть, тогда и погиб.)
- А среди мертвых был кто-нибудь, кто любил вас? Может быть, ваша мать?
- Да, родительница моя умерла. Никто меня никогда не любил, кроме матери. Никто, только она. А кто бы мог меня любить, я же урод. Все только смеялись. (Тут он громко зарыдал.) Мне сказали, что ни одна женщина на меня не посмотрит из-за горба моего.
- Не падайте духом, Дэвид, скоро мы спину вашу выпрямим. А почему вы пошли за нами?
- Не знаю, наверное, мне велели. Потом я поел хлеба и выпил чаю. Уж и не помню, когда в последний раз чай пил. Я бы еще выпил. Мне всегда есть хочется. Но что это была за повозка? Должно быть, сам сатана на такой ездит. Я-то в нее сел, но она поехала так быстро, что я соскочить с нее побоялся. (Это о моем автомобиле.)
- И хорошо, что не соскочили, потому что мы собираемся помочь вам, Дэвид. Во-первых, вы должны понять, что мертвы. Вы утонули, когда упали в ров.
- Господь с вами, что за странная идея!
- А теперь поймите вот что. (Доктор Виклэнд говорит это мягким, спокойным и уверенным голосом.) При помощи силы мысли вы можете добиться всего, что угодно, но для этого должны знать, как ею пользоваться. Ваш горб. Избавьтесь от него. Избавьтесь от него, я вам говорю. У вас спина такая же прямая, как у меня. (Скрюченная фигура начала выпрямляться, пока спина ее не сделалась совершенно ровной. Неожиданно старик протянул руки.)
- Мама, мама! (Лицо его как будто сделалось моложе, осмысленнее, глаза взволнованно заблестели.) Я вижу ее, это мать, но она намного моложе, чем я ее помню.
- Теперь она о вас позаботится. Высшие силы привели сюда вас не случайно, но затем, чтобы спасти вас. Вы хотите вернуться в старый дом?
- Нет, нет. Я хочу быть с матерью. Я уж и не знаю, как благодарить вас... (Далее следует поток неразборчивых и горячих благодарностей.)
Вот так задержавшийся на земле дольше срока конюх наконец встретился со своей матерью на моей увитой розами веранде. Разве я не говорил, что спириту, для которого этот случай - один из сотен, приходится сталкиваться с вещами намного более странными, чем может измыслить воображение.
Сказка ли все это? Как объяснить превращение медиума? Каким образом она смогла так описать одежду конюха? А как насчет тех случаев, когда Виклэнды имеют дело с действительно существующими людьми и местами?
Это не сказка. Это новая область знаний, которую человечеству необходимо исследовать и покорить.
Закон привидений
Можно с уверенностью говорить о том, что в течение ближайших нескольких столетий человечеству предстоит активно разрабатывать законы, которые должны регулировать отношения с миром психического, и, к счастью, это та область исследований, в которой тем, кто занят этим, предоставлена уникальная возможность с тем же, а может быть, даже и большим успехом делать это по ту сторону завесы. Уже сегодня есть работа для сотен исследователей. Бесчисленные свидетельства, имеющие самые разные формы и разбросанные по газетам, журналам, отчетам научных обществ, фамильным преданиям etc., напоминают огромные массы руды, которая была извлечена из недр земли, но все еще дожидается того часа, когда драгоценные самородки будут отделены от шлака. Все их нужно исследовать, классифицировать, рассмотреть в свете наших постоянно расширяющихся психических знаний, должна быть предпринята попытка выработать основные принципы, лежащие в основе этого скопления малоизученных фактов, чтобы наконец мы смогли чувствовать себя уверенно, имея возможность опираться на какие-то элементарные законы. Первым шагом для нас должен стать отбор подлинных случаев - это необходимо для того, чтобы выводы наши не основывались на ошибочных предпосылках. Далее нам необходимо сопоставить эти случаи и понять, какими общими характерными чертами они обладают, непредвзято, не делая исключений и следуя за фактами туда, куда бы они ни привели нас. Это, конечно же, обычный научный принцип, но, к сожалению, он не соблюдается большинством ученых, которые подступаются к этой новой для себя теме, не вписывающейся в их устоявшееся представление о мире. Давайте же попробуем отыскать в этом море интереснейших проблем черепки и осколки, из которых однажды сложится величественная мозаика, и посмотрим, не попадется ли нам под руку два-три кусочка, которые соединятся и позволят нам представить себе, как выглядит общая картина, какой бы фантастической она ни была. Начну я с того, что расскажу о трех случаях, в подлинности которых нет повода сомневаться, после чего мы попытаемся определить существующую между ними связь.
За всеми подробностями относительно первого случая я отсылаю читателя к "Вест-Индским рассказам" Элджернона Аспиналла{99}, с указанием, что слово "рассказы" здесь обозначает не вымысел и что приведенные в книге факты совершенно достоверны, как подтверждают многочисленные ссылки. Факты эти касаются удивительных событий, связанных со склепом церкви Христа, расположенной поблизости деревушки Оистин на южном берегу Барбадоса{100}. В те далекие дни рабства, когда на роме и сахаре было заработано немало огромных состояний, в Вест-Индии дела делались с размахом, и этот церковный склеп был хорошим тому подтверждением. Построен он был из громадных коралловых блоков, скрепленных цементом и частично врытых в землю, поскольку кладбище располагалось на открытом склоне холма, а в этих широтах нередко бушуют сильнейшие шторма. Вход в склеп закрывала большая мраморная плита. Внутренние размеры склепа составляли двенадцать футов в длину и шесть с половиной футов в ширину. Кладка была такой массивной, а место это таким отдаленным, что казалось, будто тот, кто лежит в склепе, защищен так же надежно, как царь Египта в глубине своей пирамиды. Чтобы проникнуть внутрь такого прочного сооружения, понадобились бы усилия бригады опытных рабочих. Однако те, кто возвел этот склеп, не догадывались, что весь остров долгое время будет не знать покоя от того, что окажется доказательством ненадежности их конструкции.
В июле 1807 года здесь была похоронена некая миссис Годдар. В феврале 1808 года, когда рядом с ней в свинцовом ящике положили девочку по имени Мэри Чейз, гроб ее был нетронутым. Четыре года склеп оставался закрытым, но в июле 1812 года его вскрыли, чтобы похоронить в нем мисс Доркас Чейз. Рабочие, отодвигавшие мраморную плиту на входе, пришли в ужас, увидев, что детский гробик стоит в углу, прислоненный к стенке. Было решено, что это возмутительная и бессмысленная выходка какого-нибудь не ведающего ничего святого шутника, поэтому после того внутри навели порядок, мраморную плиту вернули на место, чтобы опять отодвинуть в следующем месяце, когда к семейной группе, покоящейся внутри склепа, присоединился мистер Чейз. В течение месяца, похоже, никаких происшествий не наблюдалось.
В сентябре 1816 года, спустя четыре года, склеп опять открыли, и снова для того, чтобы поместить в него тело ребенка, Сэмюеля Арнса. И вновь оказалось, что в нем царит полный беспорядок: гробы были сдвинуты с мест и стояли один на другом. Дело начало приобретать скандальный оборот, по деревне поползли слухи. Белая часть населения приписывала происшествие вандализму, цветная - вмешательству духов. В очередной раз склеп закрыли и вновь открыли через два месяца, чтобы принять Сэмюеля Брюстера. Толпы людей сопровождали гроб и собрались вокруг склепа, когда намечалось отодвинуть мраморную плиту. За этот короткий промежуток времени порядок внутри усыпальницы вновь оказался нарушенным. Гробы были в ужасном состоянии: деревянный гроб миссис Годдард разломан, правда, это могло быть результатом естественного разрушения; свинцовые гробы раздвинуты по углам. Их вновь бережно установили на свои места, деревянный гроб обвязали веревкой, вход закрыли плитой.
Спустя три года, 7 июля 1819 года, в склепе должны были похоронить мисс Кларк. Предстоящее событие вызвало такое волнение, что на церемонию прибыл губернатор острова, лорд Комбермер в сопровождении доверенных лиц и помощников. Страхи оправдались. Деревянный гроб оставался не тронутым, но остальные были беспорядочно раздвинуты. Лорда Комбермера это настолько заинтересовало, что он приказал обыскать и проверить всю конструкцию, но ни тайных ходов, ни подкопов не оказалось. Причины повторяющегося беспорядка так и остались загадкой. Гробы вернули на место, а пол в склепе тщательно посыпали песком, чтобы на нем могли отпечататься следы. Дверь зацементировали. Это делалось и раньше, но на этот раз губернатор опечатал вход личной печатью. Таким образом британское правительство официально попало в списки борющихся с силами тьмы.
Впрочем, как это ни унизительно, ни губернатор, ни великая империя, которую он представлял, похоже, ничуть не смутили силы тьмы. В апреле следующего, 1820 года было принято решение, не дожидаясь очередного погребения, произвести официальный осмотр гробницы. Лорд Комбермер с многочисленной свитой и в сопровождении сильных союзных сил в лице приходского священника преподобного Т. Ордерсона вновь посетил склеп. Печать оставалась целой, следов взлома на цементе также не обнаружили.
После этого цемент разломали, но мраморную плиту удалось отодвинуть только неимоверными усилиями десяти негров. Когда вход открылся, к ужасу и удивлению всей компании, выяснилось, что сложность вскрытия склепа объяснялась тем, что один из находившихся внутри свинцовых гробов, столь тяжелый, что несколько мужчин лишь с трудом сдвигали его с места, был перевернут вверх ногами и прижат к плите, закрывающей вход. Внутри царил полный беспорядок, но никаких следов на покрывавшем пол песке не было. Всех так напугала последняя проверка, что тела решили извлечь и похоронить в другом месте. С тех пор этот склеп на склоне одинокого, обращенного к Атлантике холма пустует и, скорее всего, будет пустовать еще много веков, оставаясь прибежищем змей и сороконожек.
Как объяснить подобную историю? Правдивость фактов не вызывает сомнения. Есть ли в этом деле какие-то особенности, которые можно было бы рассмотреть с психической точки зрения в надежде выявить в них какие-то зачатки закономерности? Во-первых, понятно, что недовольство неведомых сил вызывали свинцовые гробы. Пока там помещался только деревянный гроб, с ним ничего необычного не происходило. Разрушение его было, скорее всего, естественным, и, после того как перевязали, его больше не потревожили. Если у него и появились какие-нибудь новые повреждения, то из-за веса массивных свинцовых гробов, которые перемещались вокруг него. Это один возможный пункт. Второй, и более важный, пункт - это то, что, как указывают все психические феномены, мертвые не обладают собственной силой, ее источником всегда служат эманации живых, которые мы называем животным магнетизмом{101} или как-то иначе. Этот склеп с совершенно непроницаемыми для воздуха стенами был идеальным местом для сохранения этих сил. Его можно сравнить с увеличенным до огромных размеров кабинетом медиума, который специально приспосабливается для таких целей. Если обшитые тканью стены кабинета могут удерживать эти эманации и конденсировать их, прочные стены склепа должны справляться с этим намного лучше. Чтобы внести тяжелый свинцовый гроб внутрь сооружения, туда, должно быть, набилось много разгоряченных от работы негров, и, когда сразу после этого дверь склепа была герметически запечатана, испарения от их тел оказались запертыми внутри, послужив, возможно, источником той материальной силы, которая необходима для произведения материального воздействия. Эти два пункта следует запомнить, прежде чем мы попытаемся найти другие сходные примеры.
И далеко искать не надо, поскольку еще один подобный пример приводится в той же самой книге с отсылкой к "Еуропиен мэгэзин" за сентябрь 1815 года, где его описание озаглавлено "Загадочный склеп в суффолкском{102} Стэнтоне". В этой статье говорится, что при вскрытии усыпальницы, простоявшей затворенной несколько лет, к великому изумлению многочисленных присутствовавших, обнаружилось, что несколько свинцовых и деревянных гробов, установленных на постаментах, были передвинуты. Гробы вернули на место, но через какое-то время, когда умер другой член семьи, история повторилась. Еще через два года, кроме того, что гробы опять покинули свои места, один из них, свинцовый, до того тяжелый, что его с трудом могли поднять восемь человек, был обнаружен стоящим на четвертой ступени лестницы, ведущей в усыпальницу.
К сожалению, этим информация исчерпывается. Как видно, история эта почти точно совпадает с Вест-Индским случаем, только описана она не так детально и содержит меньше доказательств. Я обратился к нынешнему главе тамошнего прихода, но он не смог ничего добавить. Указание на то, что феномен этот повторился дважды и упоминание такого конкретного факта, как то, что гроб стоял именно на четвертой ступени, выводит эту историю из разряда темных слухов и указывает на то, что она основана на действительных фактах.
Впрочем, следующий случай описан полнее и подробнее. Произошел он в Балтике, в ливонском{103} городке Аренсбург. И хоть место действия достаточно отдаленно от нас, мы имеем очень точные свидетельские показания.
В городке есть большое кладбище, усеянное маленькими частными часовенками, под каждой из которых находится фамильный склеп. Лучшая из них принадлежала семье Баксуден, и стояла она скраю, у дороги. В ее конструкции имелось несколько столбов, к которым фермеры привязывали лошадей, пока ходили в город по делам. Первые признаки того, что с этой часовней что-то не так, начали проявляться в поведении этих животных. Они вели себя так, словно ощущали необъяснимый страх, что замечали все, кто проходил мимо. Лошади покрывались потом, дрожали всем телом, и было даже три случая, когда животные умирали от сильнейшего волнения. Кроме того, то ли из часовни, то ли из склепа под ней начали доноситься громкие, но неясные звуки. Эти знамения начали происходить в начале лета 1884 года.
В июле умер один из членов семьи Баксуденов. Лошади, которые везли катафалк, на подъезде к фамильной часовне начали проявлять те же признаки испуга. Во время службы в часовне были слышны глухие стоны, хотя нет точной уверенности в том, что присутствовавшим они не послышались, поскольку люди уже были предрасположены к тревоге. Однако не вызывает сомнения тот факт, что спустившиеся затем в склеп увидели, что гробы, которые до этого стояли рядами, беспорядочной кучей лежали на деревянном полу. Гробы были тяжелые, прочные, из массивного дуба. Это могли сделать какие-то враги семейства, но двери в склеп оставались запертыми, а замки нетронутыми. Впрочем, всегда существовала возможность того, что злоумышленники воспользовались отмычками, поэтому гробы вернули на место и склеп опять надежно закрыли.
Поскольку волнение лошадей и общая тревога горожан не прекращались, окружной глава барон де Гульденштуббе решил провести официальное расследование этого дела. Таким образом, российское правительство оказалось вовлечено в разбирательство такого же рода, что и то дело, которое закончилось ничем на Барбадосе. В сопровождении двух членов своей семьи он провел предварительный осмотр склепа и, обнаружив, что гробы опять находятся в беспорядке, сформировал следственный комитет, в который вошли, кроме него самого, местный епископ, бургомистр, врач по имени Люс и четверо представителей городской общественности.
Войдя в склеп, они еще раз убедились, что там поработали враги: гробы опять оказались не на месте. Лишь три гроба, бабушки-праведницы и двух маленьких детей, остались непотревоженными. Заподозрили, правда, попытку ограбления, тем более что в соседний склеп когда-то уже проникали грабители, снявшие золотую отделку с гробов, но в данном случае ничего не пропало, да и следов взлома не обнаружили. Комитет провел очень тщательное расследование, вскрыли даже несколько гробов, чтобы проверить, на месте ли кольца и другие украшения, захороненные вместе с их владельцами. Выяснилось, что ничего не пропало. Тогда пригласили рабочих, которые проверили стены и пол, но никаких тайных ходов не нашли.
Все опять закрыли, и комитет удалился с пустыми руками, оставив на двери тяжелые печати. Прежде чем склеп закрыли, деревянный пол и ведущую вниз лестницу посыпали пеплом. То же сделали и в часовне, рядом с которой даже поставили стражу на трое суток. Нужно признать, что в Аренсбурге к этому делу подошли очень серьезно. В конце этого срока комитет в полном составе вернулся к фамильной часовне, и все население небольшого города собралось вокруг кладбища, в волнении ожидая услышать результаты проверки.
Печати взломаны не были, дверь, судя по всему, не открывалась, но внутри склепа как всегда царил хаос. На пепле не оказалось ни единого отпечатка, то есть внутрь никто не входил, и все же там поработала какая-то мощная сила. Тайная сила, которая после предыдущего визита комитета не то что не ослабела, но даже, наоборот, окрепла, привела все в еще больший беспорядок. Все гробы, кроме тех трех, не тронутых в прошлый раз, были словно разбросаны по сторонам. Один из самых тяжелых поставили вверх ногами, так что мертвое тело внутри стояло на голове. Еще у одного была сорвана крышка, и правая рука того, кто находился внутри (это был мужчина, покончивший с собой), торчала наружу и указывала на потолок. Зрелище, представшее комитету, было просто ужасным. Все это было подробно описано в отчете, который все еще можно найти в архиве острова Эзель{104} вместе с именами свидетелей. Зафиксировано также, что увиденное произвело на доктора Люса - человека научного склада ума и придерживавшегося вольтерьянских взглядов на религию{105} - такое впечатление, что он полностью поменял свое мировоззрение и, поддавшись тому воздействию, которое оказывает любое, даже самое неприятное, столкновение с потусторонним миром, стал яростным противником материализма.
Эта мрачная история закончилась тем, что гробы извлекли из склепа и похоронили в земле, после чего в маленьком ливонском городке, похоже, воцарилось полнейшее спокойствие. Не только никакие загадочные проявления не тревожили больше горожан, но даже лошади перестали испытывать страх рядом со злополучной часовней. Ничто больше не напоминало о тех событиях, остались только воспоминания, но воспоминаниям этим не суждено умереть, поскольку зафиксированные факты не подлежат сомнению. Кроме того, что существует официальный отчет об этом происшествии, мистер Дейл Оуэн, бывший американский посланник в Неаполе и очень умный человек, встречался с мисс де Гульденштуббе и ее братом в 1859 году и выслушал их воспоминания об этом деле. Из его работы я и почерпнул детали.
Конечно же, можно привести еще немало подобных примеров, но подлинность этих трех, по крайней мере, не вызывает сомнения, к тому же они являются показательными. Если в трех разных местах находят останки какого-нибудь неизвестного раньше животного, первый вывод, к которому приходят ученые, заключается в том, что такое животное действительно существовало, и, следовательно, его необходимо включить в список земных обитателей. Следующий шаг - нужно сравнить останки и попытаться выяснить, как это вновь открытое существо выглядело. Точно так же можно сказать, что три приведенных выше случая являются достаточным доказательством факта существования необычного феномена, который включает в себя осквернение могил. Феномена, который, каким бы жутким ни казался, тем не менее, полностью опровергает тот материалистический взгляд на жизнь, который до сих пор столь популярен. Однако, сравнивая эти примеры с целью обнаружения неких общих характеристик и закономерностей, исследователь психического в лучшем случае сможет только указать на несколько интересных особенностей.
Выше уже говорилось, что один человек или группа людей в ограниченном пространстве, которое потом плотно закрывается, может оставить после себя невидимый след, который, тем не менее, достаточен для того, чтобы послужить основой для материального проявления потусторонних сил. Все передвижения твердых предметов, происходящие в присутствии медиума, объясняются именно этим. Возможно, что в ограниченном пространстве сила этого явления возрастает. В случае с шеритонским погребом, который пару лет назад привлек к себе общественное внимание, в небольшом пространстве под землей работали мужчина и мальчик. Кто-то из них обладал медиумической силой (другими словами, был достаточно мощным источником этой эманации), что и привело к такому же результату, хотя и проявившемуся с меньшей силой, когда они оба покинули подземное помещение на обед, в чем и имел возможность убедиться мистер Жак, владелец собственности. Предположим, что в каждом из этих трех склепов произошла концентрация этой загадочной, но бесспорно существующей силы, которую оставили после себя те, кто заносил гробы, и, возможно, усилили всевозможные проверочные комиссии, которые были бы сильно удивлены, если бы им сказали, что они сами, по всей вероятности, способствовали проявлению этого феномена. Я считаю, что именно в этом следует видеть строительный материал той физической базы, без которой невозможна любая спиритическая манифестация, ибо никогда не лишним будет повторить, что духи не являются всесильными и безответственными силами и подчиняются законам, не менее строгим, чем наши собственные. Один из этих законов заключается в том, что для любой спиритической манифестации требуется физическая основа. Возможно, в будущем мы выясним, что эта основа не обязательно должна быть человеческого происхождения, поскольку можно допустить существование каких-нибудь тонких химических реакций, которые являются источником этой магнетической силы, точно так же, как соединение цинка с кислотой является источником такого не менее загадочного явления, как электричество. Как бы то ни было, физическая основа необходима. Ни один призрак еще не был независим. Он может существовать без нашей поддержки, но не может материализоваться в различимой для человеческого глаза форме, не получив строительный материал от человека (или, возможно, животного). Это, как мне кажется, один из основных законов новой области знаний.
Существуют некоторые свидетельства - которые можно было бы привести целиком, если бы это не увело нас в сторону от основной темы, - говорящие о том, что, если жизнь обрывается внезапно, до истечения назначенного свыше срока, будь то в результате убийства или самоубийства (о несчастных случаях я говорю с меньшей долей уверенности), остается неизрасходованной некая часть жизненной энергии, которая при благоприятном стечении обстоятельств может проявлять себя в нехарактерной форме. Я признаю, что это всего лишь предположение, но оно зародилось у меня на основании большого количества наблюдений. Эта теория могла бы объяснить или, по крайней мере, пролить свет на те необычные проявления, которые издавна наблюдаются в местах, в которых было совершено насилие или убийство. Если бы можно было представить, что невидимая часть человека делится на высшую, включающую в себя духовное начало, и низшую, которая олицетворяет животные функции и просто неиспользованную жизненную силу, то именно последняя не вырабатывается до конца, если жизнь обрывается неожиданно, и может впоследствии реализоваться в необычных, полуосмысленных проявлениях. Такое деление заметно в снах, когда функции высшего порядка порой приносят с собой воспоминания о чем-то прекрасно-возвышенном и духовном, в то время как функции низшего порядка, лишенные на время рассудительности, юмора и других тонких возвышенных качеств, обретают как бы собственную, неестественную, лишенную логики и чувства пропорции жизнь, которая, тем не менее, до момента пробуждения кажется нам очень реальной. Окончательной ясности в этом вопросе еще нет, но те дни, когда все подобные случаи объявлялись бессмысленными суевериями и попросту игнорировались, уже на исходе. Необходимо выработать некую систему взглядов и точек отсчета, в которые они могут быть вписаны, и тогда понять их будет намного проще.
Нельзя не затронуть и главный вопрос: в чем заключался смысл этих странных явлений? Мы видим, что как минимум в двух случаях из трех дело закончилось перезахоронением мертвых в другом месте. Очевидно, погребение в земле по каким-то причинам было для них предпочтительнее, чем упокоение в стенах склепов. Это однозначно ускоряет процесс разложения тела, если, конечно, это хорошо с точки зрения потустороннего мира. Это предположение кажется надуманным и противоречащим верованиям тех многочисленных цивилизаций, которые практиковали мумифицирование и сохранение телесной оболочки человека, но если цель подобных явлений заключалась не в этом, то нужно признать, что довольно трудно увидеть, к каким другим результатам это привело, если, конечно, не считать очень убедительного доказательства существования невидимых разумов и сил. Если поставленной целью было скорейшее разложение, то свинцовые и дубовые гробы должны были препятствовать этому процессу, который протекал бы значительно быстрее в простых деревянных гробах. Это может послужить вероятным объяснением того, что особо грубому воздействию подверглись гробы из более прочных материалов. Впрочем, возможно, мы лишь теряем время, пытаясь найти рациональное объяснение, поскольку есть достаточно доказательств того, что несерьезное поведение и хулиганство существуют не только на этом свете.
Прежде чем перейти к анализу следующей формы потусторонних проявлений, необходимо сделать еще одно замечание. Уже говорилось, что в основе физических проявлений лежит человеческий организм. Однако не стоит думать, что существует какая-то зависимость между тем малым, что часто отнимается от медиума, и теми огромными физическими результатами, которые достигаются. Не вызывает сомнения, что невидимые силы могут получить огромный заряд от ограниченного объема этого легчайшего материала. В случае, засвидетельствованном и подробно описанном профессором Цёльнером из Лейпцига, деревянное бревно, которое две лошади не могли разорвать пополам, разлетелось в щепки в присутствии Слейда. Один мой друг, присутствовавший при проведении спиритического сеанса у Голигер, был свидетелем того, как стол поднялся в воздух и не опускался, хотя четверо сильных мужчин изо всех сил старались вернуть его на место. Да, действительно, во время сеансов подобного рода вес медиума, мисс Голигер, часто уменьшался на один стоун по шкале, разработанной доктором Кроуфордом, но очевидно, что энергетический выброс со стороны невидимых сил был намного сильнее и появлялся в результате их собственных манипуляций с тем материалом, который предоставил ее организм. Во время некоторых сеансов Д. Д. Хоума энергетические выбросы были настолько сильными, что весь дом сотрясался так, словно рядом с ним проходил товарный состав.
Но вот, наконец, мы добрались до одной из загадок, имеющих непосредственное отношение к тому определению спиритического закона, которое столь желанно. Совершенно очевидно, что существует некий непреложный закон, по которому, несмотря на обладание огромной силой, ни одно привидение для достижения своих личных целей не может ничего разрушить или причинить кому-либо вред. Казалось бы, сломанные гробы противоречат этому утверждению, но это не было целью, а произошло случайно, из-за падения с высоты предметов большого веса. Приведу для подтверждения следующий произошедший в действительности случай.
Один мой близкий друг, католический священник, в чьей правдивости ни на секунду не сомневался никто из тех, кто был с ним знаком, в лечебных целях был отослан на отдых в одинокий дом на берегу моря, который часто использовался другими священниками для той же цели. Кроме старухи экономки и нескольких редких гостей, он не виделся ни с кем. Через несколько дней вынужденного затворничества священник стал слышать в доме странные звуки, которые постепенно достигли такой силы, что, по его описанию, "стало казаться, будто в комнате внизу фыркает и лязгает паровой двигатель". Никаких видимых проявлений не наблюдалось, но звуки повторялись постоянно, и даже двое из его гостей слышали их так же отчетливо, как и мой друг. Сам священник больше других людей открыт для восприятия проявлений психической природы, и той ночью он увидел сон или видение, которое запомнилось ему до того ясно, что он решил принять его за основу дальнейших своих действий. Утром он спустился и спросил у старухи, нет ли в доме неиспользуемого помещения в подвале. Она ответила, что есть. Отправившись туда, он понял, что уже видел во сне эту маленькую пыльную комнатку с паутиной на стенах и кучами старых богословских книг по углам. Он сразу же направился к одной из этих куч, взял книгу, повторяя свои действия во сне, открыл ее, достал из нее исписанный лист бумаги, убедился, что содержание его совпадает с тем, что было ему явлено, и отнес его на кухню, где бросил в камин. Этот листок был черновиком исповеди одного из чересчур педантичных или чересчур усердных бывших жильцов дома, который составил до того подробный список своих неблаговидных дел, что выносить его на общественное рассмотрение было бы нежелательно. Можно предположить, что вскоре после этого он умер и с тех пор очень переживал по поводу того, чтобы эта бумага не попала в чьи-нибудь руки, и таким образом добился того, чтобы она была уничтожена. После этого уже ничто не нарушало спокойствия в том доме.
Эта история подлинная, и ни один честный, но настроенный скептически исследователь не объяснит ее никакими хитроумными измышлениями. Если подсознательное знание моего друга могло подсказать ему, где находилась бумага, оно, конечно же, не могло произвести тот шум, который насторожил его. Все это происшествие нужно изучать как факт, как уже упомянутый выше зоолог изучает шкуру редкого животного. Чтобы сотрясать дом, несчастный призрак, очевидно, мог черпать силу либо от старой экономки, либо, что более вероятно, от молодого и имеющего духовную предрасположенность священника, но при этом, обладая такой энергией, он не мог разрушить хрупкий лист бумаги и был вынужден использовать для этого посредника. Это неоспоримое и важное заключение. Все подлинные рассказы о призраках, которые не могут покинуть наш мир из-за материальных предметов, таких как спрятанные сокровища, потерянные документы и так далее, попадают в эту категорию, и на вопрос "почему они не могут сами навести порядок?" есть только один ответ: "у них нет для этого силы, это противоречит закону".
Я считаю, что смысл всех этих разнообразных случаев не в том, чтобы дать нам лишний повод поговорить. Это тот материал, из которого будет сплетен новый спиритический покров, куда необходимо облачить современный мир. Мы живем в эпоху, которая давно дожидалась знамения, но, когда знамение это было явлено, не увидела его. Я не могу понять, каким должен быть образ мыслей тех людей, которые придают исключительную важность доказательствам выживания, описанным в Библии, и в то же время отказываются замечать точно такие же вещи, когда они происходят на наших глазах. Я полагаю, что большинство случаев, описанных в священных книгах, там, где смысл их не был искажен ошибками, или вольностью переводчиков, или прямым вымыслом, можно назвать прямым доказательством существования загробного мира, но ни один честный человек не станет утверждать, что по степени достоверности они хоть на каплю превосходят современные нам психические откровения о том, что ожидает душу по ту сторону. Ведь сейчас свидетели исчисляются тысячами, среди них есть и самые уважаемые люди, в искренности которых нет повода сомневаться. К тому же многие из них сами описывали то, происходившее именно с ними, что отметает все сомнения. Современная Британия не опровергает, а подтверждает древнюю Иудею. Но мы живем в более научный век и хотим понимать "как" и "почему". Эти вопросы, при наличии такого огромного количества свидетельств, уже не находятся за пределами нашего понимания. В этой статье я попытался обозначить два четко выраженных закона: первый - это то, что испарения, исходившие из человеческого тела, являются основой для физического проявления потусторонних сил, и второй - это то, что существует строгая ограниченность психической силы, которая не отрицает шумы и другие нарушения покоя, но делает невозможным разрушение или насилие.
Возможность издавать шумы и производить беспорядок действительно может стать причиной больших несчастий для тех, кто с этим сталкивается, вплоть до психического расстройства. Можно вспомнить известный случай, произошедший с мисс Клавьон, знаменитой французской актрисой, которая отвергла авансы молодого бретонского{106} поклонника, пытавшегося добиться ее расположения. Через два года он умер с проклятиями в адрес мисс Клавьон на устах. И обещание преследовать ее даже после своей смерти он сдержал, доказав тем самым мудрость ее отказа. Это гонение приняло форму громких криков, которые звучали, когда она бывала в компании, и крики эти были такими жуткими, что некоторые из присутствовавших даже лишались чувств. Впоследствии крики эти сменились звуком мушкетного выстрела, который раз в день раздавался за определенным окном ее дома. Феномен продолжался девяносто дней и, как и крики, был тщательно расследован парижской полицией, которая для слежки за домом расставила на улицах тайных шпионов в не увенчавшейся успехом попытке найти рациональное объяснение происходящему. Наконец через два года эта бесчеловечная травля прекратилась в точном соответствии с предсказанием бретонца, который, умирая, пообещал мучить ее столько же, сколько мучила его она. Он своего достиг, но, как и любая месть, его действия были обоюдоострым ножом, который, возможно, ему причинил вреда больше, чем его жертве.
Более оправданное преследование, хотя и не менее мучительное, подробно описано миссис Картер Холл, писательницей, которая в молодости сама была свидетелем этого происшествия. В этом случае один молодой офицер нанес самую страшную из всех ран прекрасной юной девушке, которая после этого умерла. Начавшееся вслед за этим преследование исходило не от ее нежной души, но от кого-то, кто любил ее и хотел отомстить за причиненное ей зло, и проявилось оно в самой жестокой форме. Подробности можно найти в книге мистера Дейла Оуэна "Шаги", которая написана с таким вниманием к деталям, и дополнена такими мудрыми выводами, что вполне может называться классическим исследованием. Несчастного офицера всюду, где бы он ни оказался, преследовали такие шумы и другие неприятные явления, что в конце концов не осталось ни одной хозяйки, которая согласилась бы сдавать ему комнаты. Впав в отчаяние, он метался от дома к дому, то моля небеса о прощении, то проклиная своего невидимого врага. С ним рядом отказывались находиться даже собаки. Даже родственники боялись его присутствия, из-за чего ему пришлось уехать из собственного дома, чтобы не довести до сумасшествия мать и сестру. "Тяжело переносить такое наказание, - сказал он в разговоре с миссис Картер Холл, - но, наверное, я заслужил его". Возможно, после этого признания судьба его изменилась к лучшему.
VI
Посмертные письмена известных писателей (Оскар Уайльд, Джек Лондон, лорд Нортклифф{107}, Диккенс, Конрад{108}, Джером)
Время от времени через медиумов к нам попадают послания, которые приписываются людям, получившим известность. Обычные критики, как правило, отвергают их, основываясь на общем предположении, что такого просто не может быть, и все это полная ерунда, тем самым привнося такое же отношение к отдельным случаям, которые либо рассматриваются поверхностно, либо вовсе остаются без внимания. Однако те из нас, кто знают наверняка, что многие из психических проявлений подобного рода действительно исходили от тех, кому они приписывались, склонны более серьезно воспринимать эти сочинения и с большим вниманием судить о том, в какой степени приписываемое авторство является истинным или ложным. Я не побоюсь предположить, что беспристрастный критик, взявшись за рассмотрение этого дела под таким углом, будет немало удивлен результатами.
Для начала следует сказать, что, если утверждения медиумов соответствуют действительности, и если все происходит именно так, как они говорят, то нужно признать, что посмертные письмена являются второстепенными по отношению к прижизненным работам авторов. Во-первых, замысел автора проходит через фильтр в виде мозга медиума, который зачастую может неверно истолковать или недопонять воспринятое. Я заметил, что даже пишущая машинка, которой управляю я сам, заставляет меня чувствовать себя неуверенно и подумывать о том, насколько мне было бы тяжелее, если бы вместо нее я имел дело с непостоянной человеческой машиной. Во-вторых, писатель попадает в новый мир, полный новых чувств, в котором от земной жизни его отделяет сильнейшее по ощущениям воспоминание о смерти и разложении физического тела. Это тоже может в немалой степени отразиться на его стиле и манере излагать свои мысли. Самое большее, что мы можем ожидать, - это нечто, очень напоминающее умершего писателя. Конечно же, это может оказаться плодом подражания, и нам стоит все время думать о том, заслуживает ли каждый конкретный медиум доверия, и вообще способен ли он на такое. Если медиум этот никогда раньше не проявлял редкого дара литературного подражания, если не имеет опыта сочинительства, и если есть другие, внутренние доказательства подлинности личности автора, то такой случай заслуживает большего доверия. Ни при каких обстоятельствах суждение не может быть окончательным, но если можно приобщить еще несколько убедительных случаев, то это в значительной степени усилит уверенность в подлинности.
Начну я с посланий, приписываемых Оскару Уайльду, которые, вне всякого сомнения, очень интересны. Стиль Уайльда был настолько своеобразен и в лучших его произведениях настолько прекрасен, что я ни разу не встречал подражания, которое могло бы сравниться с оригиналом. И все же есть несколько посланий, которые приписываются потустороннему источнику и действительно замечательно воспроизводят его особенности. Одним из них была пьеса, записанная рукой миссис Гестер Доуден, в которой можно найти как достоинства, так и недостатки, характерные для Уайльда. Еще одно можно найти в прекрасной книге "Обе стороны двери", к которой, как утверждается, приложил руку Уайльд, чтобы спасти одну семью, страдавшую от необычного преследования со стороны какой-то потусторонней силы. Уайльд отличался очень чутким восприятием цветов и мог мастерски передать малейший оттенок упоминанием какого-нибудь естественного объекта. Мне кажется, что все "янтарные" луны, которые наводнили в последнее время литературу, берут свое начало от одного из эпитетов Уайльда. В упомянутой небольшой книжице Уайльд называет арктические моря "океаном пенящегося нефрита". Мне эта фраза показалась очень для него характерной.
Однако в этом эссе мы сосредоточим внимание на книге, изданной Вернером Лори под названием "Психические послания Оскара Уайльда". Они также были записаны рукой медиума миссис Доуден (или миссис Траверс Смит) и удостоились предисловия отца психических исследований, сэра Вильяма Баррета{109}, чья общая оценка этой работы выразилась в следующих словах: "Здесь содержатся достаточно достоверные доказательства возможности продолжения жизни после смерти мозга и тела".
Следует пояснить, что послания эти были получены как посредством автоматического письма, производимого медиумом в обычном состоянии, так и с помощью доски Уиджа{110}. В некоторых экспериментах миссис Доуден участвовал мистер Соал. Иногда она работала одна, иногда на доске Уиджа лежали его руки. Вот некоторые из посланий, которые мне кажутся наиболее характерными для Уайльда и его творческого стиля.
"Я живу в вечных сумерках, но знаю, что в мире существуют день и ночь, время сева и время сбора урожая, что красный закат непременно следует за яблочно-зеленым рассветом. Год за годом весна набрасывает на мир зеленую вуаль, и вскоре в насмешку над желтой луной наступает красное пиршество осени. Вот уж и боярышник наползает седым туманом на леса и проселочные дороги в живых изгородях, но и эта белая пелена будет оплакана кроваво-красными плодами".
Это не просто Уайльд, это лучший Уайльд. Это настолько красиво, что достойно того, чтобы включить эти строки во все его антологии. Прилагательное "яблочно-зеленый", использованное для описания рассвета, и образ боярышника, увиденного "седым туманом", являются главным украшением этого блестящего пассажа{111}. Как и в случае с "пенящимся нефритом", мы получаем живое ощущение цвета. Не будет преувеличением сказать, что посмертный Уайльд в данном отрывке - это особенно поэтичный Уайльд.
В тексте книги говорится, что после этого вступления Уайльду был предложен длинный список вопросов, на которые он ответил очень внимательно. Когда его спросили, зачем он пришел, он сказал:
"Чтобы мир узнал, что Оскар Уайльд не умер. Его мысли продолжают жить в сердцах тех, кто даже в зрелом возрасте способен слышать разносящуюся по холмам флейтоголосую песню красоты и замечать те места, где ее белые ступни стряхивают утреннюю росу с первоцветов. Сейчас одни даже воспоминания о красоте мира - неизъяснимая боль. Я всегда был одним из тех, для кого существовал зримый мир. Я преклонял колени пред алтарем видимых вещей. Для меня каждая кровавая полоса на лепестке тюльпана, каждый изгиб раковины, каждый оттенок краски моря имел свое значение, свою тайну, возбуждал фантазию. Остальные могут тянуть бледный осадок из чаши мысли, я же предпочитаю красное вино жизни".
Это еще один редкий по красоте образчик литературного дара. Если художник опознает Рубенса{112} по цветовой гамме картины или скульптор, видя античную статую, говорит, что ее мог изваять только Фидий{113}, то я утверждаю, что любой человек, наделенный достаточным чувством ритма прозы, может приписать эти прекрасные строки только Уайльду и никому другому. Его печать стоит здесь на каждом слове, что может увидеть каждый, кто не будет отворачиваться. Наш мир, занятый обыденными делами, похоже, сейчас не имеет времени на великие вопросы жизни и смерти.
Оба этих прекрасных пассажа и еще несколько, почти не уступающих им, были получены в течение одного спиритического сеанса 8 июня 1923 года. Их записывал мистер Соал, в то время как миссис Доуден держала ладонь на его руке. Следует заметить, что во многих формах медиумичества сочетание двух человеческих аур позволяет достичь лучших результатов, чем каждая из них отдельно.
Циничный юмор Уайльда и свойственная ему определенная заносчивость живо проявляются в следующих пассажах:
"Быть мертвым - самая скучная штука в жизни. Если, конечно, исключить брак и обед со школьным учителем".
Не удовлетворившись одним из своих же образов, он пишет: "Стоп! Стоп! Этот образ несносен. Вы пишете, как преуспевающий бакалейщик, который после торговли свининой решил заняться поэзией".
Когда кто-то упомянул о том, как на его счет острил Уистлер{114}, он написал: "Желая кого-нибудь опошлить, Джеймс всегда начинает с себя" [12].
Или еще:
"Я не хочу нагружать вас подробностями своей жизни, которая была подобна свечке, оплывшей на конце. Я бы предпочел, чтобы меня считали медиумом, через которого красота проходила в этот мир, очищаясь, как аромат розы".
Его критика собратьев по перу была горькой и несправедливой, но остроумной.
"Я хорошо знал Йейтса{115}... Причудливый ум, но его до того переполняло внутреннее раздутое счастье, что тот крошечный кувшин поэзии, который у него имелся, исчерпался еще в самом начале его карьеры... Капелька красоты, страшными усилиями растянутая на многие годы".
То и дело встречаются пассажи, представляющие огромный интерес для опытного медиума тем, что дают понять, как выглядит та сфера, по которой движется Уайльд, что замедляет его движение вверх, и какие ограничения заставляют его постоянно восклицать: "Бедный Оскар Уайльд!" Для него земля - это воспоминания, и его едкая остроумная болтовня - не более, чем щит. Истинная переполняющая его горечь, горечь, которую, как мне кажется, могло бы смягчить проявление жалости или мудрый совет с этой стороны, проскальзывает в отдельных пассажах, которые полны чувств.
"Я скиталец. Я обошел весь мир в поисках глаз, которыми мог бы видеть. Иногда мне бывает позволено заглянуть за эту завесу тьмы, но глазами, от которых моя тайна будет всегда скрыта. Я буду ждать благословенного дня, чтобы всмотреться еще раз".
На нашем языке это означает, что время от времени ему удается получить контроль над медиумом, что дает ему возможность снова получить доступ в материальный мир. Его беда в том, что он хочет вернуться обратно, а не подниматься выше. Надо сказать, он подыскивал себе довольно странных медиумов.
"Мне открылись самые удивительные места. Глазами смуглой тамильской{116} девушки я смотрел на чайные поля Цейлона, глазами курда-кочевника{117} я увидел Арарат{118}... Однажды на прогулочном пароходе, плывущем к Сен-Клу{119}, я глядел на зеленые волны Сены и огни Парижа глазами удивленной маленькой девочки, пристававшей с расспросами к матери, и удивлялся почему".
Можно ли дать этим посланиям какое-либо рациональное объяснение кроме спиритического? Вот они, перед нашими глазами. Откуда они? Это подсознательная работа мозга мистера Соала? Но многие из них пришли, когда этого джентльмена не было, значит, это объяснение можно исключить. Тогда это, может быть, эманации{120} миссис Доуден? Но они были получены во всей своей силе и красоте, когда ее ладони лежали не на доске Уиджа, а всего лишь касались руки мистера Соала. Может ли у всего этого быть другое объяснение? Признаюсь, что я такого не вижу. Может быть, кто-то возьмется утверждать, что и у мистера Соала и у миссис Доуден имеются некие тайные струнки, позволяющие им время от времени писать, как великий умерший писатель, и в то же время им обоим не хватает здравого разума понять, что все это исходит от них самих, а не от самого писателя? Подобное объяснение невероятнее любого объяснения трансцендентного порядка.
Одного стилистического анализа и то хватило бы, чтобы считать случай этот убедительным. Но этим дело не ограничивается. На самих записях, которые делались с такой скоростью, которая отрицает возможность сознательного подражания, часто видно почерк Уайльда с характерной для него необычной расстановкой промежутков между знаками. Он часто и достаточно свободно ссылается на различные эпизоды из своей жизни, в том числе и на малоизвестные, которые подтверждаются фактически. Он уверенно, хоть и довольно резко критикует других писателей, причем медиумы мало, а то и вовсе не знакомы с работами, подвергающимися его критике. Он с легкостью говорит о людях, которых знал при жизни. Имя миссис Чан Тун показалось мне подозрительным, и я заподозрил было ошибку, но вскоре, как будто специально, чтобы развеять мои сомнения, пришло письмо от самой указанной леди.
Подводя итог, я хочу сказать, что вряд ли найдется такой человек, который, рассмотрев эту проблему без предубеждения, не согласится, что вопрос о бессмертии Уайльда и о его связи с нашим миром не вызывает сомнения.
Теперь обратимся ко второму случаю. На этот раз речь пойдет о Джеке Лондоне. Этот писатель также отличается до того ярко выраженной индивидуальностью и таким неподражаемым стилем, что любая подделка будет определена сразу же. Собирателем материалов был Эдвард Пейн, который умер вскоре после того, как закончил эту работу. Этот достойный человек был близким другом Джека Лондона и спиритическое движение не поддерживал, поэтому его мнение можно считать авторитетным и непредвзятым. Послание он получил через одну женщину, которая является государственным деятелем и поэтому не хочет, чтобы ее имя называлось. Мистер Пейн ручается за ее bona fide[13] и уверяет, что она не профессиональный медиум, а, напротив, убежденный материалист и просто очень образованный и культурный человек. Так что ее нельзя подозревать в желании фальсифицировать послания, которые по сути своей являются сильнейшим доказательством несостоятельности материализма, какое только можно представить.
Послания эти имеют две формы: одна весьма шаткая, а вторая, напротив, очень убедительная. Первая - это попытка создать новое литературное произведение, которая закончилась полным провалом. Тот факт, что Лондон не смог описать собственную жизнь в мире живых и в то же время был весьма убедителен в разговоре о его нынешнем состоянии, вполне объясним. Очевидно, после смерти его очень обеспокоило то, что все оказалось совсем не так, как он ожидал, хотя, если бы он и другие материалисты прислушивались к несчастным затравленным спиритуалистам, они бы оградили себя от подобных потрясений, последствия которых часто длятся годами.
Вместо ожидаемой утраты индивидуальности Лондон, как и Уайльд, увидел себя окруженным дымкой или туманом (отражением своего собственного озадаченного разума), но наделенным таким же телом и разумом, что и раньше, только ощущения теперь были отчетливее, чем на земле. Скоро ему пришлось признать, что все его учение было совершенно ошибочным, что оно приносило вред и что ему, если это возможно, необходимо как можно скорее вернуться и поправить свою ошибку. Но возвращение - не простая задача. Для этого необходимо найти нужную вибрацию, а искать ее можно очень и очень долго. Однако Лондон был не из тех людей, кого пугают трудности. Он нашел нужную вибрацию и передал свое послание. Вот некоторые его сообщения, и мне кажется, что характер автора здесь чувствуется в каждой строчке.
"Что ж, попытаюсь. Вся моя жизнь - сплошные попытки. Спросите тетю Нетту, мог ли Джек так сказать.
Я живой, чувствую себя самим собой, хотя, что бы я ни говорил, что бы ни писал, это не убедит тех, кто знает меня лучше остальных, что я это я.
Смерть дала мне понять то, что утаила от меня жизнь. В моем духе, который продолжает движение, больше энергии, чем мудрости, как это было и на земле, только теперь я знаю путь и знаю, что такое жизнь. Мне столько нужно переделать!"
Послание его длинное и связное, настоящее эссе. Называется оно "Что Жизнь значит для меня теперь", и в нем он говорит: "Я - душа. Живая Душа. Я шел по ложной дороге материализма, пока меня не стошнило в зловонном тумане ошибок". Все послание, которое слишком длинное, чтобы приводить его здесь полностью, написано крепко, сильно и может послужить предупреждением, посланным из могилы миллионам, бездумно следующим тропой, которая привела самого Лондона к его несчастью.
"Моя душа, хотя я этого и не знал, была отравлена тем материалистическим фуражом, который я в нее набивал... Конец застал меня врасплох. Он сразил меня, когда я смотрел в другую сторону. Я почти жалею об этом. Наверное, из-за этого мой переход будет труднее.
Я проснулся. Спал? Конечно. Я спал и спал, пока не обрел во сне вечную жизнь. Все размыто. Я сам себе казался размытым. Силы вернулись. Я мог думать. Я приветствовал свой старый разум, как вернувшегося друга. Я шел ощупью, вслепую. Моя земная слепота преследовала меня. Окружала меня туманом. Мне приходилось продираться сквозь нее. У меня не было цели. Я прошел мимо единственной цели, которую признавал. Я оказался позади нее. Пытаюсь подобрать правильное слово, но нельзя передать земными образами то, чего на земле не существует.
Я умер. Смотрю на смерть с другой стороны... с доброй, нестрашной стороны и вижу, что жизнь неразрушима... На земле человек идет к цели, падает, поднимается, идет дальше. Он прокладывает себе путь, и когда место для него готово, занимает его. В этом нет никакой катастрофы. Все так и должно быть.
Я не знаком с этим языком. Я только учусь разговаривать. Дар речи, которым я обладал на земле, разрушился, попав в условия, для которых никогда не предназначался. Но я сделаю все, чтобы вновь его обрести, и тогда я заговорю, и вы, друзья, оставшиеся на земле, узнаете мой голос".
Такими короткими полными смысла предложениями мог писать только Джек Лондон. Похоже, что, как и в случае с Уайльдом, его посмертная работа выдержит сравнение со всем, что он сделал при жизни.
Собственные прежние взгляды теперь пугают его.
"То, что было для меня истиной вчера, то, что я прижимал к себе, как квинтэссенцию собственных мыслей, здесь отравляет меня, словно ядовитые испарения, и я должен... из огня предыдущего существования выбрать новую мысль, с помощью которой смогу подняться. Возрождение души - это труд, пронизанный болью вспоминания. Когда ты стреножен путами былых ошибок, разорвать их можно только адским усилием, таким усилием, от которого может лопнуть сердце... Я чувствую, что помирился с Богом. Я больше не преклоняюсь перед самим собой".
Когда его спросили, чем именно он сейчас занят, он ответил: "Мне нужно направлять заблудших или растерянных, таких, каким я сам был, когда попал сюда. Я занят тем, что указываю путь, которым сам не иду".
Последние слова, как мне кажется, указывают на начало возрождения Джека Лондона. Он понимает, что выполняет безликую, бескорыстную и скромную работу. До этого он хотел заново реализовать себя в старых земных рамках, и осознание того, что это невозможно, стало для него сильным ударом. Но он был настойчив.
"Боже! Я перестал существовать! - сокрушался он. - С этим переходом моя земная жизнь закончена, ее просто вычеркнули из хода времени. У меня это не укладывается в голове. Я растерян. Смерть обокрала меня, приняв в свои объятия? Она украла мое лицо, чтобы те, кто меня знал, теперь видели лишь нечто странное, немощное, достойное сожаления? Кто или что перерубило стержневой корень моей силы? Я в недоумении".
Тогда ребенок еще продолжал требовать свои игрушки и отказывался понимать, что в детский сад он уже не вернется. Однако голос его узнаваем. Человек этот никогда не говорил с такой жизненной энергией, как его призрак. Наконец он заканчивает на том, что ему не нужно оборачиваться, что теперь для него значение имеет только будущее. "Эти послания, - сказал он, - от Джека Лондона, от проклятой души, пытающейся вырваться из собственного материального ада". И все же свет впереди был виден. Ему нужно было лишь продолжать добиваться своего. "Я солдат на бесконечном марше". Кто еще, кроме Джека Лондона, мог так написать? И в заключение он добавляет: "Самое важное - сообщить миру, что сейчас я занят только тем, что исправляю то зло, которое совершил". Увы, Джек, мир слишком занят играми и удовольствиями, слишком увлечен своими одеревеневшими вероисповеданиями и окаменевшими религиями, чтобы прислушаться к тому, что вы познали. Они, так же как вы, поймут это лишь тогда, когда будет слишком поздно.
Все сказанное выше заставляет меня признать возвращение Джека Лондона подлинным. Других возможных объяснений я не вижу. Есть послание, и намного проще объяснить его появление возвращением духа Лондона в нашу сферу, чем мучительно пытаться натянуть какую-нибудь теорию о расщеплении личности или о подсознательной активности на факты, которые выходят далеко за ее пределы.
Есть еще один писатель, который утверждает, что сумел передать нам послание из потустороннего мира. Это лорд Нортклифф, или Альфред Хармсворд, как его дух предпочитает именоваться. При жизни Хармсворд писал много, но особым, неповторимым стилем не отличался, поэтому идентифицировать его будет намного сложнее, чем Уайльда или Лондона. Но, если как писатель он не был уникальным явлением, то как человек обладал неповторимым напористым характером. Если судить с этой точки зрения, его возвращение кажется вполне убедительным, хотя однозначно, как в двух предыдущих примерах, я бы этого утверждать не стал. Великий журналист утверждает, что возвращался уже не раз, и я сам имел отношение к одному из таких эпизодов, который мне показался вполне убедительным. Ханнен Суаффер рассказывает обо всем этом в своей книге "Возвращение Нортклиффа", однако для данного эссе я использую в качестве примера длинную статью, которую, как утверждается, продиктовал сам Нортклифф, а записала некая леди, живущая в маленьком городке в Новой Зеландии и не имеющая понятия ни о том, кто тот человек, чье послание она приняла, ни о его стиле письма или образе мыслей.
Он, как и другие, очень сожалеет о том, что при жизни не нашел провожатого, который указал бы ему истинный путь, и что был слишком занят материальными вещами, которые затормозили его духовное развитие. В то же время легко заметить, что дух, который делает все, чтобы быть услышанным, насколько я могу судить, стоит на более высоком уровне, чем те, которых мы уже обсудили. Его единственная цель - служить благому делу, а это неоспоримый признак развития. Сам он свои силы оценивает достаточно скромно.
"Я бы до сих пор не выслужился из рядовых, если бы не некоторые организаторские способности. Ибо настойчивость и динамическая сила, необходимые для достижения успеха в том деле, которым я занимался раньше, очень помогли мне и здесь".
Интересным и поучительным кажется то, как он рассуждает о собственной жизни.
"В моих руках была сосредоточена огромная власть, и теперь я вижу, что мне стоило использовать эту власть совершенно в других целях. Но я ведь жил всего лишь так, как понимал ту жизнь, а поскольку понимал я ее очень слабо, в делах, имеющих отношение к по-настоящему важным вопросам, наделал много ошибок. Но сами мы не страдаем от своих былых ошибок, разве что когда наблюдаем результаты, к которым они привели (а это часто непростое испытание). Поверьте, источником всех страданий являемся мы сами, и единственный способ избавиться от них - честно и старательно пытаться исправить то зло, которое мы непреднамеренно творили в прошлом. По-другому не удастся сбросить с себя груз былых ошибок и начать новую, чистую жизнь на более высоком уровне".
Часто он срывается и переходит на тот горячий, импульсивный тон, который был одной из его отличительных черт при жизни. Вот один пример, в котором он говорит о нынешних поводырях общественной мысли.
"Колоссальное невежество и высокомерие большинства тех, кто наделен особым правом способствовать формированию общественного мнения сейчас, пугают меня больше всего. Если бы они не были такими ограниченными и самодовольными, я бы не так волновался. Но, глядя на нынешнее положение вещей, я часто испытываю желание, как в былые времена, проткнуть этот раздутый до неимоверных размеров пузырь их нечестивой кичливости иглой прямого обвинения во лжи".
Обращается он и к тем, кто считает, будто общение с умершими может каким-то образом навредить или быть неприятным для тех, кто возвращается к нам.
"Глупые обманутые люди! Если бы они только знали, что я и миллионы таких, как я, знаем о существующей здесь доброте и любви, обращенной к тем, кто остался с другой стороны, они бы раскрыли сердца и души, и тогда те, кто им дорог, могли бы разделить с ними радости и горести, как это было до того, как смерть призвала их. И ведь это совсем несложно, нужно лишь прислушаться к советам тех, кто знает, как нужно себя вести в такие важные для всех нас минуты вместо того, чтобы внимать истошным воплям долдонов от религии, которые продолжают молоть вздор о грехе и об опасности, подстерегающей тех, кто связывается с подобными вещами, хотя сами ничего не знают о том, какой помощью и утешением может стать подобное общение для любящих и страдающих душ по обе стороны завесы".
Может ли кто-нибудь предположить, что эти яростные слова могли быть порождением разума скромной леди из далекой Новой Зеландии?
В первоначальной версии этого эссе, которая вышла в "Фортнайтли ревью"{121}, я уделил внимание продолжению "Эдвина Друда", которое якобы под диктовку Чарльза Диккенса{122} было записано рукой некоего Джеймса, старшего рабочего типографии в городе Браттлборо, Вермонт{123}. Любой, кто прочитает его, согласится, что это прекрасное подражание стилю великого писателя, но самое неубедительное в нем - сам текст произведения. Я пришел к выводу, что "однозначно приписывать этот текст Диккенсу ни в коем случае нельзя", однако добавил, что "ни один человек, способный на критическое суждение, не станет отрицать того, что результат очень и очень интересен, хотя, если бы это написал живой Диккенс, славы оно бы ему не прибавило. Так мог бы написать выдохшийся Диккенс".
У этой истории было чрезвычайно интересное продолжение. Вскоре после того, как был написан этот отзыв, я участвовал в спиритическом сеансе вместе с Флоризелем фон Рейтером, знаменитым скрипачом-виртуозом, и его матерью. Их (или, скорее, ее) медиумический дар весьма убедителен, и техника проведения сеансов сама по себе очень необычна. Женщина садится с плотно завязанными глазами и берет в руку небольшую указку, которой очень быстро водит по табличке с буквами алфавита, в то время как ее сын записывает результат. Повязка на глазах женщины вопросов не вызывает, и к табличке она лица не поворачивает. К тому же буквы там написаны так тесно, что вряд ли бы она смогла научиться безошибочно указывать на нужные ей. И все же послание передается с очень большой скоростью. Вне зависимости от их важности, нет сомнения, что они появляются сверхъестественным способом.
И вот, представьте себе, эти двое сидят в нашем коттедже за столом посередине комнаты, мы с женой находимся в углу. Мысли о Диккенсе и Друде крутились тогда у меня в голове, но наши гости никак не могли этого знать. Флоризель фон Рейтер "Эдвина Друда" не читал. Его мать читала эту книгу, но много лет назад и у нее остались о ней весьма туманные воспоминания. Неожиданно указка начинает быстро прыгать по табличке с буквами, и Флоризель, считывая предложения, записывает все на бумагу. Нужно заметить, что некоторые из его записей были сделаны микроскопическим почерком, к тому же читать их нужно было в обратном порядке. Первыми записанными им словами были: "На связи Боз". Боз - это, конечно же, nom de plume[14] Диккенса{124}, поэтому я спросил, он ли это. Он тут же ответил, что это действительно он. После короткого диалога я сказал:
- Вы ответите на пару вопросов?
- Надеюсь, - последовал ответ.
- Тот американец, который закончил "Эдвина Друда", писал сам или был вдохновлен?
- Не мною. - Ответ был быстрым и однозначным.
Фон Рейтер об этом деле не знал ничего, я же еще колебался в своей оценке, поэтому столь убедительный ответ не мог отражать ни его мысли, ни мои.
Потом пришло следующее послание:
- Уилки К. справился (или "справился бы") лучше.
После смерти Диккенса, кажется, какое-то время ходили разговоры о том, что книгу его закончит Уилки Коллинз{125}, но, насколько я знаю, он этим так и не занялся. Фон Рейтеру об этом ничего не было известно.
- Эдвин Друд был мертв?
- Нет.
Я сам придерживался того же мнения, поэтому, вероятно, мои мысли могли передаться телепату. Через какое-то время появилось продолжение послания:
- Мне было жаль, что пришлось уйти, прежде чем я сумел вытащить его из беды. Бедняге пришлось трудно. Не знаю, что лучше, передать разгадку через вас или сохранить тайну. Если вы разберетесь с Конрадом, я отдам Эдвина вам.
- Для меня это будет большой честью, мистер Диккенс.
- Зовите меня Чарльз. Мы не любим условностей с друзьями. - Читатель тут, несомненно, улыбнется. Улыбнулся тогда и я, но факты есть факты, я рассказываю все, как было. Я спросил:
- Вы хорошо помните сюжет?
- Да.
- Кем был Дэчери?
- Как насчет четвертого измерения{126}? Я предпочитаю передать все через вас.
Какое отношение ко всему этому могло иметь четвертое измерение, я не могу представить. Думаю, он имел в виду "балласт", поскольку четвертое измерение - это то, чего никто не понимает.
Но дальше последовало важное предложение:
- Эдвин жив, и его скрывает Крис.
Мне это показалось чрезвычайно важным как с литературной, так и со спиритической точки зрения. Некоторые из умнейших людей мира ломали голову над тем, умер ли Друд, если нет, то где он. Было предложено множество решений этой загадки, но, хоть я и достаточно хорошо информирован в этом вопросе, для меня такой поворот сюжета был совершенно неожиданным. Крис - это преподобный Криспаркл, добрый христианин, энергичный и крепкий человек. Если ему в романе была уготована такая роль, то это было тщательно скрыто, что, впрочем, не удивительно, если таков был замысел автора. В самом романе есть несколько завуалированных намеков на подобный сюжетный ход. Перечитав впоследствии имеющийся фрагмент текста, я могу с уверенностью сказать, что до определенной точки Криспаркл не знал, какую роль ему уготовил автор. Об этом говорит его монолог, и если писатель и хотел запутать своих читателей, то фальшивый монолог никак не мог входить в арсенал его хитростей. Однако после этой точки в повествовании ничто не указывает на то, что Криспаркл не мог узнать тайну Друда и помочь ему. В комнате Криспаркла был огромный шкаф, описанный очень подробно, даже слишком подробно, если он не должен был сыграть какой-то роли в дальнейшем. Кроме того, в книге имеется фронтиспис, созданный при непосредственном участии самого Диккенса. На этой иллюстрации художник изобразил несколько сцен из романа, на одной из которых Друд стоит в каком-то подземелье, и к нему с фонарем в руке приближается фигура в одежде, напоминающей рясу священника. Не Криспаркл ли это, и не подтверждение ли это правдивости сообщения, полученного через медиума?
В тот раз других посланий мы не получили. Однако давайте на минутку задумаемся над этим эпизодом. Разве это не доказательство того, что наш разум может выходить за пределы мозга? Я не настаиваю на Чарльзе Диккенсе. Если кто-нибудь спросит меня, могу ли я доказать, что все это не было проделками медиума, решившего выдать себя за великого писателя, я отвечу честно, что не могу. Тут нельзя провести стилистический анализ, как в случае с Уайльдом и Лондоном. Но я хочу поставить вопрос шире: разве это не доказательство вмешательства стороннего разума извне? Откуда пришло такое оригинальное решение загадки, связанной с персонажем, о котором никто из фон Рейтеров не знал ровным счетом ничего, такое решение, которое даже мне не приходило в голову? Я считаю этот случай в высшей мере убедительным доказательством существования разума вне телесной оболочки.
Могу добавить, что в тот вечер мы получили еще много посланий на арабском языке, которого никто из нас не понимал. Когда я послал их своему другу майору Марриотту, специалисту по арабской культуре, выяснилось, что составлены они вполне грамотно. И это лишний раз доказывает, что послания Диккенса исходили не от нас самих.
Прежде чем закончить заметки о "мертвых" писателях, я хочу вспомнить еще два имеющих отношение к делу случая, которые имеют очевидную ценность. Оба контакта произошли при посредничестве фон Рейтеров, один в моем присутствии, второй без меня. В первом случае послание, принятое леди, как всегда с повязкой на глазах, было приписано Джозефу Конраду, с которым я никогда не был знаком. Он сказал, что у него осталась недописанной одна книга, в которой действие происходит при Наполеоне{127}, и что он был бы рад, если бы я завершил ее, поскольку знал, что я изучал эту эпоху. Ни я, ни фон Рейтеры до этого не знали о существовании такой книги, но, наведя справки, я выяснил, что она действительно существует и издана пару лет назад в своей незавершенной форме. Это, конечно же, уменьшает значимость свидетельства с точки зрения психического исследования, поскольку мы могли слышать об этой книге раньше и забыть о ней, но факт остается фактом: никто из нас подобного эпизода из своей жизни так и не вспомнил.
В другой раз, когда я не присутствовал на сеансе, было получено имя "Джером". Когда был задан вопрос, имя это или фамилия, пришел характерный ответ: "Это мои альфа и омега"{128}. Следующее послание гласило:
- Я хочу поговорить с сэром Артуром.
- Вы были с ним знакомы при жизни?
Последовал очень возбужденный ответ:
- Да, да, да!
- Хотите, чтобы ваши слова записывал своей рукой мой сын?
Тот с готовностью согласился. Тогда Флоризель фон Рейтер, обладавший даром автоматического письма, взял карандаш и записал, что Джером и я были близкими друзьями, но расходились во мнениях относительно оккультизма. Послание заканчивалось такими словами: "Передайте ему от меня, что я знаю, он был прав, а я ошибался. Мы не замечаем свои самые большие ошибки, когда их совершаем. Объясните ему, что я не мертв".
Рассказывая про этот случай в своей замечательной книге "Психические опыты музыканта", фон Рейтер говорит:
"Я хочу подчеркнуть, что ни мать, ни я понятия не имели о том, был ли вообще Дойл знаком с Джеромом, и уж тем более, знал ли он о его взглядах на оккультизм".
Последние случаи, бесспорно, не так убедительны, как первые два, но мне кажется, что, собранные вместе, они открывают новые еще неизведанные области для психических исследований.
VII
Любопытные случаи из личной практики
Вряд ли кто-то из ныне живущих людей имеет больший опыт общения с медиумами (хорошими, плохими и нейтральными), чем я. Я участвовал в сеансах Джонсона из Лос-Анджелеса, которого считаю лучшим медиумом-материализатором из всех, с кем мне приходилось встречаться; Инез Вагнер из того же города, прекрасным голосовым медиумом; миссис Виклэнд и мисс Безиннет из Толидо{129}, которые также являются первоклассными медиумами. Там же, в Америке, я встречался за одним столом с мистером Джоном Тикнором, талантливым любителем; с миссис Ченовет, знаменитой ясновидицей; с миссис Врайдт из Детройта и с Валиентайн, прекрасными истолкователями голосов; с "Марджери" Крандон, знаменитой на весь мир медиумом-любителем; с мисс Ридли из Филадельфии; миссис Пруден из Цинциннати; с миссис Роуз Миллер из Вашингтона; миссис Хейзел из Виннипега{130}; бывал в кружке Гамильтона в том же городе, и это далеко не все. В Австралазии{131} я экспериментировал с Бэйли, умевшим материализовывать предметы во время сеансов; миссис Сюзанной Харрис; миссис Робертс из Данидина{132} и многими другими. В Южной Африке я встречался с миссис Кимптон и полудюжиной других медиумов. В Париже - с "Евой" и мадам Бриффо. В Дании - с Айнер Ниельсон. В Швеции - с удивительной дочерью судьи Даля.
Дома в Англии за последние двадцать лет почти не осталось таких медиумов, способности которых я бы не проверял лично. Я знаком с Хаском и Крэддоком из старшего поколения, с Эваном Пауэллом (который в расцвете сил был лучшим из лучших), с миссис Робертс, миссис Гарретт, миссис Баркел, миссис Бриттайн (все четыре - прекрасные ясновидицы), с миссис Робертс Джонсон и миссис Купер (обе - работающие не покладая рук голосовые медиумы) и с многими-многими менее значительными фигурами.
Кроме того, я много раз работал с Хоупом из Кру{133}, которого считаю в его области лучшим медиумом всех времен, и с миссис Дин. И он, и она - мастера психической фотографии. Это лишь некоторые из медиумов, чей дар я исследовал, и в некоторых случаях я сидел с ними за одним столом по десятку раз и больше. Поэтому, если я прихожу к каким-то выводам, они основываются на большом опыте. Я всегда подробно записывал все, что происходило во время этих сеансов. Мне случалось сталкиваться и с обманом, несколько раз я помогал вывести на чистую воду мошенников, но в общем таких случаев было не больше (если не меньше) десяти процентов от общего количества.
Во время публичного диспута на эту тему с доктором Халдейном из Кебриджа мой достойный оппонент начал свое выступление со слов: "Я однажды знал одного медиума". Читатель поймет мои чувства, когда я, имея такой практический опыт за плечами, в своем ответном выступлении спросил его, что он обо мне подумает, если я начну спорить с ним по вопросам химии, и добавил: "Я ведь однажды бывал в лаборатории".
Помимо свидетельств во время сеансов медиумизма, в обычной жизни я почти не сталкивался с психическими проявлениями. Сам я, насколько мне известно, спиритическим даром не обладаю и не излучаю той психической атмосферы, которая так часто привносит привкус романтизма в жизни самых разных людей. Однако бывали случаи, когда и без помощи медиумов я чувствовал близкое присутствие неизведанного.
Один из таких случаев произошел несколько лет назад. Это случилось в Кроуборо у меня в спальне. Ночью я неожиданно проснулся с ощущением того, что в комнате кто-то находился и что присутствие это было потусторонним. Я лежал лицом к стене, не спал (в этом я полностью уверен), но был совершенно не в силах пошевелиться. Я физически не мог заставить себя повернуться и посмотреть на своего гостя. Я слышал мерные шаги по комнате, потом почувствовал (хотя и не видел этого), что кто-то склонился над моей кроватью и отчетливо произнес шепотом: "Дойл, я пришел сказать, что мне жаль". Через минуту оцепенение мое пропало, я смог повернуться, но в комнате было совершенно темно, и никакого движения я не увидел. Моя жена не просыпалась и ничего не заметила.
Это не было сном, я все время четко осознавал, что происходит. Этот посетитель не назвал имени, но я чувствовал, что это был один мой знакомый, которому я пытался дать психическое утешение, когда он потерял близкого ему человека. Тогда он отверг мою помощь с некоторым презрением и вскоре после этого умер сам. Вполне вероятно, что это именно он приходил выразить сожаление. Что же касается моего паралича, его причиной, я в этом не сомневаюсь, было то, что для этого проявления была использована МОЯ энергия. Духу для воплощения на физическом уровне необходим материальный источник, и в моем случае им послужил я сам. То был единственный случай, когда я был использован как физический медиум, и я согласен, чтобы он стал последним.
Несколько лет назад со мной произошел еще один интересный случай. Я жил недалеко от церкви, о которой говорили, что в ней водятся привидения (у меня есть причины не называть конкретного места). И вот однажды небольшой экспедицией, которая состояла из моей жены, меня, двух моих сыновей, моей дочери, одного друга и молодой лондонской поэтессы, в 10 часов вечера мы прибыли к этой церкви, где нас встретил один старый деревенский житель. Покачивая фонарем в руке, он провел нас в сторону старых хоров, и мы сели на скамейки, где когда-то восседали монахи. На том очень неудобном кресле, где устроился я, в те далекие дни, когда церковь эта была действующей, сидело не одно поколение приоров{134}. Напротив меня в тусклом свете фонаря виднелся алтарь, а позади него - чистая голая стена, на которой отражались причудливые призрачные тени и свет из верхнего ряда окон по обе стороны от нас. Когда фонарь был погашен, мы, погруженные во мрак, стали наблюдать за этой странной игрой света. Видения были действительно призрачными, хотя я не сомневаюсь, что это были всего лишь отражения далеких огней, движущихся где-то снаружи. И все же ощущения были довольно жуткими.
Два часа я просидел на своем жестком троне, думая о том, полагались ли подушки тем, кто в старину занимал это место. На стене за алтарем свет по-прежнему то появлялся, то исчезал, но мелькал он только на ее верхней части, в то время как нижняя часть стены оставалась погруженной в полную темноту. Но вдруг, совершенно неожиданно, случилось нечто такое, чего не объяснит ни один скептик. От того места, где сидел я, до алтаря было футов сорок, и где-то посередине этого расстояния, то есть футах в двадцати от меня, появилось неяркое светящееся пятно, какое-то фосфоресцирующее облачко, шириной примерно в фут и высотой с человеческий рост. Оно словно выросло из пола. До того, как это произошло, мы перешептывались, было слышно шуршание одежды, но по наступившей полнейшей тишине я понял, что мои соседи напряглись так же, как я. Свет опустился сверху вниз и сгустился в четко различимый образ, я бы даже сказал, образы, поскольку фигур было две. Это были совершенно четкие черно-белые фигуры, испускавшие собственный тусклый свет. Их цвет и общий вид напомнили мне монашеские сутаны и саккосы{135}. Я не могу с уверенностью сказать, как они расположились, лицом к алтарю или друг к другу, но это уже были не туманные фигуры, а совершенно материальные объекты. Минуты две-три мы наблюдали за этим странным представлением, потом моя жена громко произнесла: "Друзья, мы можем чем-то помочь вам?", и в тот же миг они исчезли, оставив нас наедине с темнотой и продолжавшими мерцать наверху отблесками.
Лично я больше ничего не видел, но те, кто сидел справа от меня, рассказывали, что после этого заметили похожую фигуру, только чуть выше, которая стояла слева от алтаря. Но, поскольку ничего больше не происходило, когда звон у нас над головами возвестил наступление полуночи, я решил, что пора возвращаться в дожидавшуюся во дворе машину.
Вот такая история произошла с нами. Ошибки быть не могло. Нет сомнения, что мы все видели эти фигуры, как нет сомнения и в том, что они были порождением не нашего мира. Меня этот случай очень заинтересовал, мне захотелось побольше узнать обо всем этом, и вскоре любопытство мое было удовлетворено. В книжный магазин, в котором я покупаю книги по спиритуализму, зашел один джентльмен, мистер Манро, который несколько лет назад на том же месте был свидетелем такого же происшествия. Однако он обладал сильным ясновидческим даром, и его приключение случилось днем, поэтому он мог рассмотреть все намного лучше. Мистер Манро обходил вокруг старой церкви, когда вдруг увидел, что рядом с ним идет монах в старинной рясе. Ощущения подсказали ему, что он видит психическое проявление. Монах тот был среднего роста, с сосредоточенным аристократическим лицом. Он был так отчетливо виден, что мистер Манро даже запомнил, как солнце отсвечивало на его рельефном ястребином носе. Какое-то время он шел рядом с мистером Манро, а потом исчез. Внимание ясновидящего привлекло то, что ряса этого монаха была необычного желтого оттенка. Вскоре после этого происшествия мой информатор побывал в театре на представлении по замечательной пьесе Бернарда Шоу "Святая Иоанна". В ней в одном из актов на сцене появляется английский монах. Мой друг тут же сказал своей жене: "Вот эта одежда. В такую рясу был одет тот мертвец". Миссис Манро, которая тогда тоже была в книжном магазине, подтвердила это. Могу добавить, что они затронули эту тему еще до того, как я рассказал им о нашем собственном приключении в старой церкви.
Но этим дело не закончилось. Как ни покажется странным, дальнейшее разъяснение этого случая пришло с присланной мне австралийской газетой, в которой содержался рассказ о старинной церкви и посещающих ее призраках. Главный призрак, наделенный властным лицом, был, согласно этому повествованию, главой общины во времена Генриха VIII{136}. Он спас от расхищения какие-то принадлежавшие церкви ценности, и дух его до сих пор оставался привязанным к земле, для того чтобы он продолжал заботиться об этих реликвиях, спрятанных где-то в храме. В статье называлось имя монаха и было сказано, что явления его были засвидетельствованы многими очевидцами. Если все, написанное там, правда, может, то место перед алтарем, откуда выросло светящееся облако, следует изучить повнимательнее?
Я присоединился к Обществу психических исследований году в 1893 или 1894 и сейчас должен быть одним из старейших его членов. Вскоре после моего вступления меня попросили организовать небольшую группу для инспекции одного дома в Чармуте{137}, в котором было замечено появление призраков.
В группу вошли доктор Скотт из Норвуда и мистер Подмор, уверенный и активный противник спиритизма. Материалов по этому делу было так много, что на то, чтобы ознакомиться с ними, у нас ушло все время, пока мы ехали в поезде. В основном речь там шла о странных бессмысленных звуках, которые донимали несчастную семью, арендовавшую этот дом, которая не имела средств на переезд оттуда.
Обитатели дома оказались милыми людьми, семья состояла из престарелой матери, взрослого сына и замужней дочери.
Сам дом, построенный лет двести назад, был старым и ветхим. Две ночи мы провели в ожидании необычных проявлений. Первая ночь прошла спокойно. На вторую ночь доктор Скотт нас покинул, и я остался с мистером Подмором и молодым человеком, сыном хозяина дома. Мы, разумеется, соблюли все меры предосторожности, которые должны были изобличить любое жульничество, натянули шерстяную нить на лестнице и так далее.
Когда леди уже легли спать, а мы начали подозревать, что вторая ночь пройдет так же безрезультатно, как и первая, внезапно раздался ужасный шум. Звук был такой, словно кто-то колотил по столу тяжелой палкой. Дверь гостиной была открыта, а грохот шел по коридору.
Мы бросились на кухню, откуда, как нам показалось, исходил шум, однако ничего там не увидели, и нити на лестнице разорваны не были. Остальные вернулись в гостиную, но я остался там в полной темноте, надеясь, что шум повторится. Шум не повторился, и мы так и не смогли пролить свет на эту загадку. Единственным результатом нашей поездки было то, что мы убедились в определенном соответствии услышанного нами прочитанному в деле.
Однако у происшествия этого оказалось неожиданное продолжение. Через год или около того этот дом сгорел. Неизвестно, был ли пожар как-то связан с тем шаловливым фантомом, жившим там, но интересно то, что в саду нашли скелет десятилетнего ребенка. Об этом мне сообщили родственники той несчастной семьи.
Некоторые люди думают, что молодая жизнь, прерванная неожиданно, могла оставить после себя некий запас неизрасходованной жизненной энергии, которая нашла выход в столь необычных проявлениях.
В Обществе у меня не потребовали отчета об этом случае, но Подмор прислал свою версию событий, в которой приписал шумы молодому человеку, хотя, когда началось беспокойство, он, по сути дела, находился рядом с нами. Так что объяснение Подмора совершенно невозможно. Я думаю, что, если мы хотим выяснить истину в этом вопросе, то должны критически подходить не только к самим психическим проявлениям, но и ко всем так называемым "разоблачениям". К сожалению, в некоторых случаях разоблачение является чистой воды мошенничеством со стороны самих критиков.
Мне на память приходит еще один любопытный случай. Вскоре после окончания войны я получил письмо из Хэмпшира{138} из города Олтона от одной вдовы, муж которой был заслуженным воином. Она писала, что жизнь ее превратилась в сплошной кошмар из-за постоянного шума, который она слышит у себя дома. К несчастью, в другое место она переехать не могла.
Эта леди сама являлась сильным медиумом и была наделена даром автоматического письма. Воспользовавшись своими способностями, она выяснила имя того, кто не давал ей покоя. Впоследствии, наведя справки, она узнала, что человек с таким именем действительно жил в ее доме около шестидесяти лет назад. Поинтересовавшись у него, почему дух его не находит покоя, она получила ответ, в котором говорилось о том, что в чулане за стропилами спрятаны некие важные для него бумаги.
Сообщение это пришло совсем недавно, так что чулан еще не успели осмотреть. Это было ужасное место, забитое старой мебелью и другим хламом, покрытым толстым слоем пыли. Час или даже больше я в брюках и рубашке ползал под стропилами, пытаясь найти эти бумаги. Обнаружив, что там когда-то проходил шнур от звонка, я подумал, что те люди, которые проводили шнур, наверняка должны были заметить любой спрятанный за потолочными балками пакет. Поэтому, весь потный и в пыли, я вернулся в гостиную, и, не откладывая дела в долгий ящик, мы прямо на месте провели спиритический сеанс, в котором я обратился к невидимому собеседнику и объяснил ему, что бумаги, если когда-нибудь и находились в чулане, то их давно уже оттуда забрали.
Я упрекнул его в том, что он лишает покоя нынешнюю хозяйку дома, и попросил его не думать больше о земных вещах, а устремить помыслы к верхним сферам. Когда я спросил его, последует ли он моему совету, последовал ответ: "D.V."[15].
Я полностью осознаю, что это очень подозрительный и спорный случай, но с того дня шумы прекратились, и через какое-то время я получил от этой леди письмо, в котором она уверяет меня, что атмосфера в ее доме стала самой мирной.
Так что в Олтон я ездил не зря.
VIII
Между двух миров[16]
В этом эссе я предлагаю обсудить свидетельства существования невидимых для обычных глаз элементарных форм жизни, которые обитают на той же планете, что и мы. Мне кажется, что в этом нам очень помогут наши познания в области эфирных вибраций, являющихся проводником для радиосообщений, и что сегодня мы готовы понять то, что всего несколько лет назад, за неимением подходящей аналогии, казалось совершенно немыслимым. Давайте предположим, что Лондон - единственный город, на волну которого настроены заложенные в нас приемники. Мы не будем догадываться о существовании других городов. Примерно так мы реагируем на материальный мир, как правило, считая, что других не существует. Однако стоит лишь слегка изменить вибрацию или длину волны, и мы узнаем, что кроме Лондона есть Париж, Берлин, Константинополь. Если применить эту аналогию к психическим вибрациям, она мне кажется очень близкой. Как говорил Парацельс{139}: "Ut infra, ita supra" ("Как внизу, так же и вверху"). Все мироздание пронизывает единообразие. Ясновидец, который имеет дар, позволяющий ему выходить на связь с бестелесными существами, похож на того радиослушателя, который переключается с волны на волну. В своем желании быть понятым другими людьми он испытывает такие же трудности, какие испытывал бы владелец настраиваемого радиоприемника, если бы весь остальной мир принимал только одну волну.
Можно предложить еще одно сравнение. Мы не находим ничего странного в идее о том, что водные пучины населяют плавающие существа, которых обычно мы видеть не можем, но которые время от времени выползают на берег лишь затем, чтобы, полежав на песке под солнцем, снова вернуться в неведомое. Если бы это происходило не так часто, и если бы было так, что кто-то мог видеть таких животных отчетливее других, это стало бы причиной весьма интересных дискуссий, поскольку скептики с умными лицами заявляли бы: "Наш опыт говорит о том, что на суше обитают только сухопутные существа, и мы отказываемся верить в существ, которые могут перемещаться из воды на сушу и обратно. Если вы их нам предъявите, тогда мы подумаем над этим вопросом". Перед лицом такой здравой логики очевидцу остается только пролепетать, что он видел этих существ своими собственными глазами, но управлять их перемещениями он не в силах, и в конечном итоге победа останется за скептиками.
Нечто подобное происходит и с нашим миром психического. Очень легко представить себе разделительную линию, которая зависит от того, что мы осторожно называем высшим уровнем вибраций. Приняв теорию о вибрациях за рабочую версию, можно представить себе, что, поднимая или опуская их, некие существа получают возможность пересекать в обоих направлениях эту линию материальной видимости, подобно черепахам, которые выползают из воды на берег, а потом спасаются, возвращаясь в свой незримый мир, так же как рептилии уползают обратно в воду. Конечно же, это всего лишь предположение, но предположения продуманные и основанные на доступных свидетельствах являются передовыми отрядами любой науки, и вполне может статься так, что правильное решение будет найдено именно в этом направлении. Я сейчас говорю не о перемещении духов (последние восемьдесят лет пристального наблюдения за ними уже позволили нам достаточно хорошо изучить этот феномен и его законы), а о тех волшебных призрачных проявлениях, которые наблюдались на протяжении многих веков и даже сейчас, в эпоху материализма, порой совершенно неожиданно вторгаются в нашу жизнь. Викторианская наука оставила после себя голый, чистый, враждебный мир, похожий на лунный пейзаж, но эта наука на самом деле является лишь слабым огоньком в полной темноте, и вне этого ограниченного круга точных знаний мы видим неясные очертания и тени огромных и фантастических возможностей, которые витают вокруг нас, то и дело вторгаясь в наше сознание таким образом, что оставлять их без внимания почти невозможно.
Существует множество свидетельств разной степени достоверности об этих то появляющихся, то исчезающих пограничных формах, большая часть которых, вне всякого сомнения, является плодом человеческой фантазии. И все же остальная часть по всем человеческим меркам должна быть отнесена к категории фактов. В этом эссе я хочу поговорить о многовековой вере, которая охватывает весь мир и передается из поколения в поколение. О том, что, проявляясь сегодня, заставляет нас почувствовать, что мир, в котором мы живем, намного сложнее, чем мы обычно представляем, и что рядом с нами живут очень странные соседи, которые откроют для наших потомков невероятные горизонты науки, в особенности потому, что им, то ли вследствие особой привлекательности для нас, то ли по какой-либо другой причине, проще появляться из глубин и выходить в пограничную область.
Рассматривая многочисленные собранные мною свидетельства о встречах с эльфами, феями и другими сказочными существами, я могу выделить два общих наблюдения. Первое: дети видят их намного чаще, чем взрослые. Возможно, это объясняется их более высокой чувствительностью восприятия, а может быть, тем, что эти крошечные создания просто меньше боятся детей, чем взрослых. И второе: встречи с ними происходят, как правило, в очень жаркие дни, когда воздух начинает "дрожать". "Просто солнце воздействует на мозг", - скажет скептик. Может быть... А может быть, и нет. Если бы дело объяснялось подъемом более медленных вибраций нашего окружения, можно было бы предположить, что безветренная жара - самая подходящая погода для этого процесса. Что такое миражи, появляющиеся в пустынях? Какие холмы и озера видит бредущий по пескам караван, если впереди на тысячу миль пути нет ни холмов, ни озер, как нет и облаков или влаги, которые могли бы преломить свет. Я могу задать вопрос, но ответа на него я не знаю. Ясно только, что это явление нельзя путать с теми вытянутыми или часто перевернутыми изображениями, которые встречаются в тех местах, где очень влажно и много облаков.
Есть много людей, которые сами с детства хранят воспоминания подобного рода, но пытаются дать им объяснение, основанное на материальном восприятии мира, которое в данном случае не кажется ни уместным, ни разумным. Так преподобный С. Баринг-Гулд в своей прекрасной книге, посвященной фольклору, приводит пример из собственного опыта, который иллюстрирует несколько из уже упомянутых положений.
"В 1838 году, - пишет он, - когда я был еще четырехлетним мальчиком, мы отправились в Монтпилиер{140}. Был жаркий летний день, мы ехали по длинной прямой дороге, пересекавшей каменистую равнину, на которой не растет ничего, кроме некоторых видов ароматических трав. Я сидел на козлах рядом с отцом, когда, к своему огромному удивлению, неожиданно увидел полчища гномов высотой примерно два фута, которые бежали рядом с лошадью. Некоторые сидели на дышле и смеялись, некоторые карабкались по сбруе, чтобы забраться на спины лошадей. Я сказал об этом отцу, тогда он резко остановил фургон и пересадил меня назад к матери. Повозка наша была крытой, поэтому там я оказался в тени, и в результате бесенята начали постепенно пропадать, пока не осталось ни одного".
Для сторонников теории солнечных ударов этот случай является подтверждением, но ни в коем случае не конечным доказательством их варианта объяснения этого феномена. Следующий пример мистера Баринг-Гулда убедительнее.
"Когда моей жене было пятнадцать, она жила в Йоркшире{141}, - рассказывает он. - Однажды, прогуливаясь по парковой дорожке, обсаженной кустами, она увидала в кусте бирючины крошечного зеленого человечка, который смотрел на нее черными глазами-бусинками. Ростом он был примерно в фут или дюймов пятнадцать. Она так испугалась, что бегом бросилась домой. Ей запомнилось, что это было летом".
Пятнадцатилетнюю девочку можно считать достаточно взрослой, чтобы ее свидетельству можно было верить. К тому же ее страх и то, что в ее памяти сохранились все детали этого происшествия, говорят о том, что это не было плодом ее фантазии. Хотя и на этот раз дело, похоже, происходило в жаркий день.
У Баринг-Гулда есть и третий пример.
"Как-то раз мой сын, - говорит он, - был отправлен в огород собирать горох для кухарки. Неожиданно он, в лице ни кровинки, вбежал в дом и рассказал, что, стоя в гороховых рядах и обрывая стручки, увидел маленького мужчину в красной шапочке, зеленом пиджачке и коричневых штанах до колен. Лицо человечка было старое, изнуренное, и у него была седая борода и черные, как уголь, хмурые глаза. Он так глянул на мальчишку, что тот ужасно испугался и дал деру".
И снова сбор гороха указывает на то, что дело происходило летом, возможно, жарким днем. Однако рассказ мальчика содержит очень точные детали и к тому же, как я сейчас покажу, подтверждается независимыми источниками. Мистер Баринг-Гулд объясняет все это жарой, которая вызывает в памяти увиденные когда-то иллюстрации сказок, но следующее свидетельство может заставить читателя усомниться в подобном объяснении.
Давайте сравним эти рассказы с очень точным и четким рассказом миссис Виолетты Твидейл, которая не побоялась во всеуслышание заявить о том, что ей дали ее спиритические способности, за что каждому, кто изучает эту тему, стоит ее поблагодарить. Потомки наши вряд ли поймут, до чего трудно в наши дни найти достоверную, снабженную именами информацию из первых рук, ведь в их время уже не останется людей, совершенно ничего не смыслящих в этом вопросе, которые криками "ложь!", "подделка!", "жертва обмана!" встречают любые свидетельства, какими бы уважаемыми ни были имена их авторов. Миссис Твидейл рассказывает:
"Лет пять назад в Девоншире{142} со мной произошел один небольшой случай, который заставил меня поверить в то, что эльфы действительно существуют. Однажды летним днем я прогуливалась по аллее Лаптон-хауса. Погода была совершенно безветренная, на деревьях не шевелился ни один листик, природа словно уснула, разомлев под жарким солнцем. Внимание мое привлекло резкое движение находившегося впереди в нескольких ярдах от меня тонкого и длинного, как лезвие ножа, листа ириса. Лист этот сгибался и раскачивался как сумасшедший, хотя остальная часть растения оставалась совершенно неподвижной. Ожидая увидеть на нем полевку, я стала тихонько подкрадываться к цветку. Восторгу моему не было предела, когда вместо мышки я увидела маленького зеленого человечка пяти дюймов росту, который раскачивался на листке. Он лежал на нем, ухватившись за его края поднятыми зелеными ручками и скрестив крошечные зеленые ножки, на которых, кажется, были зеленые туфельки. Я припоминаю, что даже рассмотрела его веселое личико и что-то похожее на красную плоскую шапочку у него на голове. Целую минуту он продолжал раскачиваться, а потом исчез. После этого я еще не раз видела, чтобы у совершенно неподвижного цветка раскачивался только один лист, но ни разу больше не смогла увидеть того, что было причиной этого движения".
В данном случае одежда эльфа (зеленая куртка и красная шапка) в точности совпадает с тем описанием, которое дал сын Баринг-Гулда, и снова упоминается жара и безветрие. Можно, конечно, вспомнить, что многие художники рисовали сказочных существ именно в таком виде, и поэтому такое сочетание цветов отпечаталось в памяти обоих свидетелей. Однако колеблющийся ирис является чем-то объективным, что не может быть объяснено умственной галлюцинацией. Этот случай представляется мне очень убедительным.
Одна моя знакомая, с которой я долгое время переписываюсь и которая занимает очень ответственную организационную должность, поведала мне о произошедшем с ней случае, который очень напоминает рассказ миссис Твидейл.
"Я единственный раз видела эльфа, - пишет она, - в большом лесу в Западном Суссексе около девяти лет назад. Это было маленькое существо высотой примерно с полфута, одетое в листья. Он резвился среди высокой травы и цветов на поляне. В его лице была необычная черта - у него были совершенно безжизненные глаза, за которыми не чувствовалось души".
Как обычно, имеется указание на лето. Рост и цвет существа совпадает со свидетельством миссис Твидейл, в то время как безжизненность взгляда можно сопоставить с "хмурыми" глазами, описанными сыном Баринг-Гулда.
Одним из самых одаренных ясновидцев Англии был покойный мистер Терви из Борнмута{143}, книга которого "Начала ясновидения" должна быть в библиотеке каждого, кто интересуется этой темой. Мистер Лонсдейл из Борнмута также является известным спиритом, он и поведал мне об одном случае, произошедшем с ним несколько лет назад в присутствии мистера Терви.
"Мы сидели с ним, - вспоминает он, - в его саду в Брэнксом-парке в летнем домике, открытая стена которого выходила на лужайку. У нас была привычка подолгу сидеть молча, не шевелясь, так было и в тот раз. Однако вдруг я заметил какое-то движение на краю лужайки, в той стороне, где она подходит к сосновой роще. Присмотревшись повнимательнее, я заметил несколько небольших коричневых фигурок, которые выглядывали из-за кустов. Какое-то время они простояли неподвижно, потом пропали. Через несколько секунд полтора десятка одетых в яркие одежды маленьких человечков ростом около двух футов с веселыми лицами выбежали на лужайку и начали выплясывать странные танцы. Я повернулся к Терви и шепотом спросил: "Вы видите их?" Он кивнул. Эльфы, продолжая играть, приближались к нам. Один из этих малышей, должно быть, самый храбрый, подбежал к крокетным воротам рядом с нашим домиком и, к нашему огромному удивлению, стал крутиться на них, как на перекладине. Некоторые из его спутников смотрели на него, остальные продолжали танцевать. Но это был не какой-то организованный танец, они, скорее, просто плясали от счастья. Все это продолжалось минуты четыре-пять, потом неожиданно, очевидно, по какому-то сигналу своих одетых в коричневое товарищей, оставшихся в кустах, они дружно бросились обратно в лес. Тут же на лужайке появилась служанка, которая несла нам чай. Никогда еще чай не был менее желанным, ведь это из-за него наши маленькие гости удалились".
Мистер Лонсдейл добавляет: "В Нью-Форесте{144} я несколько раз видел эльфов, но никогда так явственно, как в тот раз". Здесь тоже действие происходит в разгар жаркого дня. Кроме того, в описании эльфов четко прослеживается разделение их на две различные группы.
Я знаком с мистером Лонсдейлом лично и знаю, насколько он ответственный, сдержанный и благородный человек. Поэтому его свидетельство я считаю особенно важным. По крайней мере, к этому случаю гипотеза солнечного удара не применима, поскольку оба мужчины сидели в тени крыши и видели одно и то же. С другой стороны, каждый из них, как и миссис Твидейл, обладал сверхъестественными психическими способностями, поэтому вполне вероятно, что служанка с чаем не увидела бы эльфов, даже если бы пришла туда раньше.
Я знаком с одним ученым мужем, упоминание имени которого в связи с эльфами не способствовало бы его карьере. Вообще-то, несмотря на то, что у него очень серьезная профессия, и сам он обладает очень практичным и рациональным умом, знакомый мой в полной мере наделен тем качеством, которое можно назвать способностью ощущать вибрации высшего порядка и которое приоткрывает такую удивительную для его обладателя дверь. Он уверяет или, поскольку не любит распространяться на эту тему, правильнее будет сказать, признает, что ощутил свой дар восприятия еще в детстве, и теперь его больше удивляет не то, что он видит, а то, что этого не видят другие. В доказательство того, что его взору открыты вещи объективные, он рассказывает историю о том, как однажды, пересекая поле, он увидел небольшое существо, которое пригласило его следовать за ним. Он выполнил его просьбу. Провожатый какое-то время вел его за собой, потом остановился и с важным видом указал на землю. Там посреди борозд лежал каменный наконечник стрелы, который мой товарищ и забрал с собой на память об этой встрече.
Этот джентльмен ко всему прочему обладает еще и даром привлекать животных, даже диких животных, так что, может быть, именно эта его особенность и помогает ему вступать в связь с эльфами. О последних он может рассказать много любопытного.
"Я бы сказал, что росту в них от двух до трех футов, - говорит он, - и они носят коричневую одежду. Мне кажется, что правильнее всего их суть передает название "духи-обезьянки". В них от природы заложено желание избегать людей, но некоторые из них, наоборот, склонны к дружбе с людьми или с каким-то одним человеком. Они - что-то вроде Питеров Пэнов, детей, которые так и не выросли{145}. По большому счету, мне кажется, что любой, кто видел эльфов, наверное, строго соблюдал библейское правило: "будьте, как дети"{146}, другими словами, он или она должен быть или Буддой, или совсем уж простым человеком".
Еще один мой друг, который утверждал, что мог видеть эльфов, - покойный Том Тиррэлл, знаменитый медиум, обладавший очень сильным даром ясновидения и другими психическими способностями. Я никогда не забуду, как однажды вечером в йоркширском отеле вокруг его головы начали раздаваться беспорядочные щелчки, очень похожие на щелчки пальцами, и он, держа чашку кофе в одной руке, начал другой яростно отмахиваться от невидимых назойливых гостей. Когда я задал ему вопрос об эльфах, он ответил:
"Да, я действительно вижу этих маленьких пикси[17] или, как вы их называете, эльфов. Да я их тысячу раз видел, но только в лесу и натощак. Для меня они совершенно реальные существа. Что они такое? Не могу сказать. Мне к этим малым ближе чем на четыре-пять ярдов подбираться не удавалось. Они вроде как боятся меня, поэтому сразу разбегаются и на деревья лезут, что белки. Может, если бы я чаще в лес ходил, они б не так от меня бегали. Да, они сильно на людей смахивают, только маленькие очень, дюймов двенадцать, может, четырнадцать ростом. Я заметил, что они коричневые, с довольно большими головами и торчащими ушами, слишком большими для таких маленьких тел, и еще у них ноги кривые. Я говорю все, как видел. Лично мне еще не встречался ни один ясновидящий, который бы видел их своими глазами, хотя я читал, что таких много есть. Я так думаю, они как-то связаны с природой. У их мужчин волосы очень короткие, а у женщин, наоборот, очень длинные и прямые".
Идея о том, что эти крошечные создания сознательно занимаются какими-то естественными природными процессами (например, как пчелы, которые переносят пыльцу), повторяется доктором Вэнстоуном, который подкрепляет свои огромные теоретические знания довольно обширной практической работой, хотя его высоко развитый интеллект, в отличие от Сведенборга{147}, стал для него помехой на пути к психическому восприятию. Если это действительно так, то нам, возможно, стоит вернуться к классическому пониманию подобных явлений, так как древние понимали наяд{148}, фавнов{149}, духов деревьев и рощ. Доктор Вэнстоун, личный опыт которого находится на границе между объективностью и тем, что чувствуется, но остается невидимым, пишет мне:
"Я отчетливо осознаю участие маленьких, наделенных разумом существ в развитии лесов, в особенности в определенных местах, например в Экклзбурн-глен. Когда я смотрю на пруды, мне в голову приходят мысли не о растениях, а о сказочных существах. Возможно, я всего лишь прикрываю свое субъективное сознание несуществующими объективными представлениями, но для меня они - действительно существующие наделенные сознанием создания, способные на общение с нами, которое может происходить с разной степенью отчетливости восприятия. Я склонен думать, что элементарные существа трудятся (как у нас на заводах трудятся рабочие), помогая природе проводить в жизнь ее законы".
Еще один джентльмен, который утверждает, что обладает этим удивительным даром, - мистер Том Чармэн, из Нью-Фореста, который разыскивает эльфов так же, как энтомолог{150} бабочек. В ответ на мой вопрос он рассказал мне, что способность видеть появилась у него в детстве и потом с годами то усиливалась, то уменьшалась в зависимости от того, как далеко от леса он жил. По его описанию, эти существа бывают разных размеров, от пары дюймов до нескольких футов. Среди них встречаются мужчины, женщины и дети. Он никогда не слышал, чтобы они разговаривали, но считает, что они общаются между собой, издавая звуки настолько тонкие, что человеческое ухо их не в состоянии различить. Их можно увидеть как днем, так и ночью, когда они носят над собой огни величиной со светляков. Одеваются они по-разному. Вот все, что я узнал от мистера Чармэна.
Конечно, намного легче было бы нам, людям способным отвечать только на флюиды более материального уровня, объявить всех этих очевидцев жертвами самовнушения или каких-то умственных отклонений. От подобных обвинений им трудно будет защититься. Но, с другой стороны, не стоит забывать, что все эти многочисленные свидетельства исходят от людей вполне солидных, состоявшихся в жизни. Один - знаменитый писатель, второй - известный специалист в области офтальмологии{151}, третий - успешный предприниматель, четвертая - леди, занятая на государственной службе, и так далее. Отмахнуться от свидетельств всех этих людей на том основании, что они отличаются от того, что знаем о мире мы, было бы просто лицемерием, и ни один мудрый человек такого себе не позволит.
Любопытно сравнить между собой эти разрозненные свидетельства, полученные от наших современников. Я уже упоминал о том, что вибрации высшего порядка, которые для нас ассоциируются с жаркой солнечной погодой и, как правило, наблюдаются в полдень, присутствуют в описаниях многих случаев. Однако нужно признать, что во всем остальном свидетельства разнятся. Описываемые существа имеют разный рост, от пяти дюймов до двух с половиной футов. Впрочем, защитник теории эльфов может возразить, что, согласно давним существующим в народе поверьям, эти существа рождаются и растут точно так же, как люди, и мы встречаем их на всех этапах взросления, что и объясняет разницу в росте. Но мне кажется, что более обоснованной является другая версия, а именно: эльфы делятся на разные расы. Представители этих рас в значительной степени отличаются друг от друга и могут населять разные места, так что мистер Тиррэлл, например, встречался только с лесными эльфами, которые не похожи на гномов или гоблинов. Похожие на обезьянок одетые в коричневое существа ростом больше двух футов, которых наблюдал мой друг-предприниматель, очень напоминают созданий, повстречавшихся маленькому Баринг-Гулду по дороге в Монтпилиер. В обоих случаях встречи с этими "рослыми" эльфами произошли на больших открытых пространствах, в то время как эльфы в образе маленьких бородатых стариков совершенно не похожи на танцующих маленьких фей, столь любимых Шекспиром{152}. В случае с мистером Терви и мистером Лонсдейлом одновременно наблюдались два разных вида эльфов, занятых разной работой. Один - танцующие эльфы в яркой одежде, второй - охраняющие их покой эльфы в коричневом.
Расхожее мнение о том, что так называемые "ведьмины кольца", которые часто встречаются на лугах и болотистых пространствах, это следы водящих хороводы эльфов, вне всякого сомнения, несостоятельно, поскольку доподлинно известно, что их истинной причиной является разрастание плодовых тел грибов, таких как agaricus gambosus или marasmius oreades, которые растут от центра и радиально распространяются на все растения вокруг, губя их и оставляя голую землю. Таким образом, образуются разного размера круги, от очень маленьких до довольно больших, около двенадцати футов в диаметре. Такие круги образуются и в лесах, но там они покрываются опавшими листьями и потому менее заметны. И все же, хоть эльфы и не имеют отношения к образованию "ведьминых колец", трудно возразить, что сами по себе эти круги, какова бы ни была причина их образования, являются отличной площадкой для хороводов. Неудивительно, что издавна они связывались с плясками этого маленького народца.
После подобных современных примеров рассказы наших предков о встречах с этими существами воспринимаются уже не так легкомысленно. Хоть местами они и кажутся нам совершенно сказочными, в основе их может корениться доля правды. Я говорю "наши предки", но и сегодня в Саунт-Даунсе{153} пастухи во время обеда бросают через плечо кусочки хлеба и сыра, которые предназначаются для этих малышей. По всей Великобритании, и особенно в Уэльсе и Ирландии, у людей, живущих в тесном общении с природой, сохраняется вера в эльфов. Всегда считалось, что обитают они в земле. Это вполне понятно, потому что неожиданное исчезновение твердого тела можно объяснить только тем, что оно прячется под землю. Их внешний вид никогда не представлялся уродливым и общее представление о них мало чем отличается о того, что мы знаем о них по рассказам из первых рук.
Одним из лучших дошедших до наших дней сообщений о встрече с эльфами является рассказ преподобного Р. Керка, который занимал приход в Монтите на краю Северного нагорья. Примерно в 1680 году он написал памфлет, озаглавленный "Тайное содружество", в котором дал очень точное и обстоятельное описание этих маленьких существ. Сам преподобный Керк не был легкомысленным мечтателем, это серьезный, уважаемый человек, именно ему впоследствии доверили перевод Библии на гэльский язык{154} западной Шотландии. Сведения об эльфах, которые сообщает он, во многом совпадают с уже указанными. Правда, Керк ошибочно полагает, что каменные наконечники для стрел являются "эльфовым оружием", но в остальном он почти не противоречит нашим современным примерам. Сей шотландский священник пишет, что народ эльфов делится на племена с социальным расслоением общества. Они едят, общаются на языке, похожем на очень тонкий свист. Они рожают детей, умирают и хоронят мертвых. Из всех занятий больше всего им нравятся веселые пляски. У них есть государства, они знают, что такое политика, имеют своих руководителей и законы. Иногда у них происходят ссоры и даже войны. Они легкомысленны, к человеческой расе враждебности не проявляют, если не имеют на то какой-то определенной причины, и даже, наоборот, склонны помогать людям, поскольку во всем мире известны "домовые", помогающие вести хозяйство тем семьям, которые знают, как добиться их расположения.
До нас дошло очень сходное свидетельство из Ирландии, хотя тамошний маленький народ, похоже, перенял дух острова, что выразилось в повышенной активности и вспыльчивости. Есть много рассказов о том, как они проявляли характер и мстили за незначительные обиды. В книге "Истинные ирландские рассказы о привидениях" есть указание на статью, напечатанную в "Ларн репортер" 31 марта 1866 года, где рассказывается о том, как некая семья использовала для постройки дома камень, на который заявили права эльфы, после чего жизнь обитателей этого дома сделалась невыносимой, поскольку невидимые мстители начали забрасывать их камнями, что не прекращалось ни днем, ни ночью. Снаряды эти никому вреда не принесли, но очень раздражали. Вообще, приходящие со всего света рассказы о метании камней встречаются так часто и имеют столько подтвержденных общих черт, что их можно объединить в отдельную группу сверхъестественных природных феноменов, независимо от того, что является причиной этих обстрелов, - месть недовольных эльфов или проделки какой-либо иной неспокойной психической силы. Книга, о которой говорилось выше, содержит еще один интересный пример. Один фермер построил дом на земле, по которой проходила дорога между двумя окруженными земляными валами поселениями эльфов, так называемыми "ратами". После этого на него обрушился такой шквал различных шумов и других напастей, что семья его вынуждена была вернуться в свой старый дом, который был намного меньше нового. Историю эту рассказал один человек из Уэксфорда{155}, который утверждал, что тщательно проверил все факты этого дела, осмотрел сам пустующий дом, опросил его владельца, нашел два рата и убедился, что дом находится прямо между ними.
В моем архиве есть подробности аналогичного случая, произошедшего в Западном Суссексе. Мне удалось найти леди, с которой это случилось. Эта женщина решила украсить свой сад камнями, для чего использовала несколько больших валунов с близлежащего поля, которые всегда считались собственностью пикси. Как-то летним вечером эта леди вышла в свой сад и увидела маленькую женщину в серой одежде, которая сидела на одном из валунов. Заметив, что ее обнаружили, она поспешно скрылась. Несколько раз эта женщина появлялась на камнях, а через какое-то время жители деревни попросили хозяйку сада вернуть камни на поле, "потому что, - сказали они, - эти камни принадлежат пикси, и, если их передвигать, деревню ждут беды". Валуны вернули на прежнее место.
Если предположить, что они действительно существуют, чем являются эти создания? Однозначного ответа на этот вопрос мы не знаем. Нам остается только строить более-менее достоверные предположения. Мистер Дэвид Гоу, издатель журнала "Лайт"{156} и признанный авторитет в психических вопросах, поначалу считал их обычными человеческими духами, которые рассматриваются с другой стороны ясновидческого телескопа и поэтому кажутся такими маленькими. Однако изучение подробно описанных разнообразных случаев встреч с ними заставило его изменить мнение и прийти к выводу, что в действительности они представляют собой некую особую форму жизни, которая развивалась своим чередом и по каким-то морфологическим причинам приобрела человеческие черты. Природа имеет странную привычку повторяться. Можно вспомнить фигурки на корнях мандрагоры{157} или листья папоротников изо льда, появляющиеся зимой на окнах.
В замечательной книге "Странник в мире духов", опубликованной в 1896 году, автор, господин Фарнезе, говорит о многих загадочных явлениях, в том числе и об эльфах. Сведения свои он получил во время спиритических сеансов, и они не только во многом совпадают с положениями, изложенными выше, но и расширяют их. Вот что он говорит об эльфах:
"Некоторые из них внешне похожи на гномов, которые по поверьям живут в горных пещерах. То же относится и к тем эльфам, которых люди встречали в отдаленных и уединенных местах. Некоторые из этих существ являются очень примитивными формами, почти не отличаются от высших растений, разве что они наделены способностью самостоятельно передвигаться. Другие же, напротив, полны энергии, их жизнь наполнена причудливыми бессмысленными играми. По мере того, как человеческие поселения расширяются и захватывают все новые территории, низшие формы жизни исчезают из астральных сфер на этих участках земли, и следующие поколения начинают сначала сомневаться, а потом и вовсе отрицать, что они когда-либо существовали".
Такая точка зрения кажется приемлемым объяснением исчезновения с лица земли фавнов, дриад{158}, наяд и остальных существ, в существовании которых не сомневались античные авторы.
Однако все эти свидетельства кажутся маловажными по сравнению с их действительно существующими фотографиями, которые я опубликовал в своей книге "Пришествие фей". В расширенное ее издание включены примеры из Йоркшира, Девоншира, Канады и Германии, которые подтверждают существование разных типов эльфов, отличающихся ростом. После того, как книга вышла из печати, мне прислали прекрасный снимок из Швеции. Степень достоверности этих снимков различна, но все они получены из надежных источников и все вместе являются достаточно убедительным доказательством существования эльфов, если только мы не готовы полностью пересмотреть наши взгляды на природу и энергию мысленных форм. Никому еще не удалось оспорить подлинность фотографий из Коттингли. Все новые проверки только подтверждают их аутентичность. Увидеть сами фотографии и узнать все подробности этой истории читатель может в упомянутой выше книге.
Несколько завершающих абзацев можно посвятить другим элементарным формам жизни, которые зафиксированы свидетельствами, хотя я и признаю, что уровень их достоверности совсем не тот, что в случае с эльфами. В "Привидениях, которых я видела" миссис Твидейл (книге намного более захватывающей, чем любой сенсационный роман, с которой может сравниться разве что "Призраки рассвета") содержится несколько описаний встреч с фавнами, сатирами{159} и даже в одном случае с группой кентавров. Все они очень красочны и правдоподобны, если не сказать убедительны. Я знаком с миссис Твидейл лично, она - дочь одного из знаменитых эдинбургских братьев Чеймберз, и я уверен, что она менее, чем какая-либо другая женщина, склонна преувеличивать или преуменьшать истину. Впрочем, самые яркие из приведенных ею примеров попали к ней через вторые руки, поэтому полной ответственности за них она не несет.
Известен один любопытный случай, когда некое сатироподобное существо каким-то случайным образом выпало из своего уровня вибраций и оказалось в нашем. Я не хочу сказать, что это истинное объяснение, но приведенные факты были тщательно проверены, и как их объяснить иначе, я не знаю. Происшествие это описывается в изданной несколько лет назад книге под названием "Диковинные происшествия". В ней говорится, что где-то в середине прошлого века после небольшого снегопада в Девоншире были обнаружены отпечатки ног, имевших расщепленную, похожую на козлиную форму. Они покрывали больше сотни миль в полях Девоншира и были самым внимательным образом осмотрены, даже сфотографированы. Не вызывает сомнения, что следы эти появились за одну ночь. Они шли через все преграды и в одном месте пересекали устье Тайнмута{160}, где обрывались на одном берегу и продолжались на другом. Размером они были, насколько я помню, два дюйма на один. Если приведенные факты не искажены, то только целенаправленный розыгрыш, для осуществления которого понадобился бы сплоченный труд нескольких вступивших в сговор людей, может быть единственным не сверхъестественным объяснением возникновения таких следов, хотя я на этой версии не настаиваю, а всего лишь предлагаю ее к рассмотрению. Происшествие это в свое время привлекло к себе большое внимание, и изображения следов можно отыскать в одном из старых номеров "Иллюстрейтед Лондон ньюс"{161}.
Читатель может спросить, какое отношение имеют эльфы и другие элементарные силы природы к остальным эссе, посвященным судьбе человеческой души, собранным в этой книге. Связь эта хрупка и не очевидна, она заключается в следующем: все, что расширяет наше представление о возможном и сталкивает нас с давно заржавевших путей привычного восприятия действительности, помогает нам восстановить гибкость разума и стать более восприимчивыми к новым системам идей и взглядов на мир. Важность вопроса о существовании эльфов бесконечно мала и незначительна по сравнению с вопросом о том, что ждет каждого из нас и все человечество впереди. К тому же свидетельства их существования нельзя назвать убедительными, хотя (надеюсь, мне это удалось показать) отвергать их полностью тоже нет оснований. В любом случае эти существа далеки от нас, и существование их имеет не большую важность, чем существование каких-нибудь необычных животных или растений. И все же извечная загадка, почему "лилия цветет уединенно, в пустынном воздухе теряя запах свой"{162}, и почему природа столь богата на дары, которыми человеческие существа не могут воспользоваться, когда-нибудь будет разгадана, если мы поймем, что иные формы жизни живут рядом с нами на этой планете и так же, как мы, разделяют ее благословение. Давайте хотя бы воспринимать это просто как интересное предположение, от которого дремучие леса и дикие верещатники кажутся нам еще более таинственными и завораживающими.
IX
Странный пророк
Когда человек начинает понимать, что чья-либо философия ему недоступна, и когда после честных попыток в ней разобраться он все же терпит поражение, человек этот обычно приходит к заключению, что плох сам философ и что ему не мешало бы глубже вникнуть в суть вопросов, которые он затрагивает. Я долго пытался понять Томаса Лейка Харриса{163}, мистика, который вызывал самые противоречивые оценки и которого одни почитали за мессию, другие же считали дьяволом. В своих поисках истины я прочитал большую часть написанного им и внимательно проштудировал "Жизнь и произведения", его биографию, составленную преданным последователем мистером Харриса Артуром Катбертом, который утверждает, что участвовал с ним во многих психических экспериментах. Кроме того, я изучил "Sympneumata", книгу, написанную женой Лоренса Олифанта{164} и отредактированную ее знаменитым супругом. Правда, я пришел к выводу, что произведение это не только не дает ответов, но запутывает еще больше. Остается искренне пожалеть, что автором книги выступил не муж, который неплохо пишет по-английски, а жена, с ее тяжеловесным стилем и предложениями, которых на странице умещается не больше двух. Наконец я прочитал воспоминания о Харрисе, принадлежащие перу романистки миссис Олифант, тети Лоренса, которая весьма критически относилась к американскому пророку. Покончив со всем этим, я остался в прежнем недоумении и так и не смог понять, с кем имею дело, с необычайно хитрым, страдающим непомерной манией величия пустомелей или с действительно боговдохновенным человеком; то ли его философия - всего лишь облако, сотканное из бессмысленных слов, то ли он действительно хотел донести до нас важное послание.
Меня успокаивает лишь тот факт, что такой проницательный человек, как Лоренс Олифант, после двенадцати лет близкого знакомства тоже так и не смог понять истинный характер своего товарища. В своем знаменитом романе "Масоллам" он изображает Харриса человеком с раздвоением личности, двумя голосами и двойственным взглядом на мир и в конце говорит: "Он мог быть либо лучшим, либо худшим из людей". Читателю может показаться интересным небольшой очерк о моих впечатлениях от этого необычного человека и его взглядов.
Харрис родился в 1823 году в Фенни-Стратфорде в Бакингемшире. Когда ему было пять лет, родители его эмигрировали в Соединенные Штаты, где осели в городе Ютика в штате Нью-Йорк. С тех пор это место стало центром возникновения и развития различных новых видов религий и псевдорелигиозных течений. Спиритизм, мормонизм{165} и "Христианская наука"{166} - все они имеют корни именно в этом географическом центре. Харрису, который был независим от всех этих течений, суждено было сыграть важнейшую роль в становлении той особенной тяги к духовному, которая была столь характерна для того времени и того места.
Его семья состояла из закоснелых кальвинистов-баптистов{167}, и уже в ранней молодости Харрис высказывал несогласие с их прокисшими доктринами и принимал более широкое и доброжелательное учение универсалистов{168}. Один офицер рассказывал мне, как однажды, когда он поинтересовался, какой веры придерживается один из новобранцев, сержант ответил ему: "Он говорит, что он христадельфианин{169}, да только мне кажется, что это почти тот же самое, что язычник". Возможно, в те дни строгих догм точно так же воспринимали и универсалистов. Но Харрис, пока не начал выдвигать собственные постулаты, был от природы яростным противником всех догм. В двадцать лет он сменил веру. Известно, что в то же время ему явился образ его покойной матушки и сказал: "Дорогой сынок, бедный мой сынок, ты должен помнить, что Господь является отцом всех людей и что каждый человек - твой брат".
Он был превосходным проповедником, и вскоре имя его стало знаменитым, но идеи его нового учения были довольно туманны, и это заставило его обратиться к поиску того, что могло бы послужить убедительным доказательством для его последователей. В поисках подобного доказательства он обращается к спиритуализму и, чтобы лучше разобраться в его сущности, едет к Эндрю Джексону Дейвису{170}, который после того как подвергся нескольким сеансам гипноза, сам стал медиумом. Встреча и общение этих двух людей, несомненно, было значимым событием, поскольку, несмотря на различие во взглядах, оба они были действительно выдающимися личностями, и каждый из них занял свою нишу в развитии религии. Тогда Харрису было двадцать четыре, а Дейвису двадцать, но это были воистину незаурядные молодые люди. Дейвис посвятил Харриса в тайны общения с духами, и на какое-то время Харрис превращается в страстного проповедника идей спиритуализма. Однако после того, как Дейвис становится участником нескольких пикантных историй, которые он описал в своем "Волшебном посохе", Харрис, который, судя по всему, питал большее уважение к институту брака, разочаровался в своем товарище и из защитника превратился в столь же яростного противника спиритуалистического движения. Подобное отношение кажется в высшей степени нелогичным, поскольку любые заслуживающие порицания поступки кого-либо из сторонников той или иной веры не могут опровергнуть истинность фактов, на которых строится сама вера. Равнозначно было бы отвергнуть христианство ради того, чтобы осудить Иуду. Но факт остается фактом, после этого Харрис уже никогда не выступал с позиций спиритуализма и отвергал все, что когда-то поддерживал. Любому, кто знаком с истинными принципами этого учения, должно быть совершенно ясно, что он так и не смог понять их истинный смысл, посчитав искусственный гипноз основной частью медиумизма. Его главным доводом было то, что, как ему казалось, во время спиритических сеансов происходит общение со злыми духами. Но ведь и среди людей встречается множество недобрых личностей, и каждый сам решает, с кем ему общаться. Найти более достойных партнеров не так уж сложно. Эту великую истину Харрис не захотел понять, и с тех пор жизнь его потекла по своему руслу. Он утратил связь со всеми философскими системами, истинные ценности которых поддаются вразумительному объяснению, хоть они и оказали сильное влияние на небольшой кружок его последователей.
Он все еще продолжал служить в одной из церквей Нью-Йорка, прихожанам которой (в их числе был и Хорас Грили), наверное, было очень нелегко поспевать за духовными превращениями своего пастора и понимать их. Церковь эта называлась Независимая христианская церковь и считалась универсалистской. Харрис говорил, что проповеди, которые он произносил там, были получены им в результате того, что спиритуалисты сейчас называют автоматическим письмом, и что целью и результатом их было искупление грехов беспризорных детей. Подобное признание очень похоже на попытку как-то оправдать свой отказ от спиритического мировоззрения. В это время он участвует в создании колонии под названием Горная пещерная ассоциация, которая была распущена после недолгого и не слишком праведного существования. Для Харриса это был первый опыт жизни в коммуне, который, несомненно, в значительной степени предопределил его дальнейшую жизнь.
Тогда же, примерно в 1850 году, Харрис, по его собственному утверждению, получил прямое откровение от великого ангело-человека, который направил его мысли в особый канал. Сходные видения были у Сведенборга и у Смита, основателя мормонизма{171}. Нечто подобное испытал и Дейвис в горах вблизи Покипси{172}. Принимая во внимание близкое знакомство с последним, нельзя с уверенностью сказать, что видение Харриса не было вызвано его подсознанием, в котором хранились воспоминания и впечатления от того, что он слышал о явлении, виденном Дейвисом. Первым плодом этого события стала длинная поэма в 6000 строк, которую он сочинил за две недели, потратив в общей сложности двадцать семь рабочих часов. Чтобы закрыть этот вопрос, можно сказать, что благодаря этой поэме и многочисленным последующим стихотворениям (которых было столько, что его, пожалуй, можно назвать одним из самых плодовитых поэтов в мире) Харрис показал себя настоящим и блестящим поэтом. Лоренс Олифант ставит его на первое место. Я не хочу быть таким категоричным, но считаю, что он действительно достоин занимать очень высокое место на поэтическом олимпе. Местами строгой простотой фраз он напоминает Блейка{173}, а местами высокой духовностью доходит до уровня Шелли{174}. В качестве примера первого утверждения могу привести следующий пример:
На девять месяцев меня ты в женском лоне приютила,
В цветке смеющемся от глаз чужих укрыла.
Мне поклонялась женщина, я плотью ее был,
Нектар ее чудесного цветка меня поил[18].
Что же касается второго, то достаточно прочитать любую строчку из его последующих произведений, чтобы понять, что я имею в виду. Похоже, лиризм был вообще свойствен его обычной речи, что до некоторой степени объясняет характерные для его произведений ритмику и торжественность. Одна женщина, которая знала его в тот период, писала о нем:
"В Ютике он вечерами заходил в мою гостиную, усаживался на стул (высокий стул, на котором он мог сидеть, ритмично раскачивая ногами) и начинал сочинять стихотворения ... Изысканные мысли, высказанные изысканными словами. У меня сохранились самые прекрасные воспоминания о тех часах. Внешне он тогда не производил впечатления, был слишком худым, даже, можно сказать, тощим, но у него были очень умные глаза и редкий по красоте, приятый голос. Слушать, как он читает свои поэмы, было так же восхитительно, как смотреть на закат или восход солнца. Внутренне мы ощущаем, что они прекрасны, но запомнить их не можем".
Последнее предложение мне кажется очень удачной оценкой. Точно подмечено и четко сформулировано. Причина этого заключается в том, что это слишком трансцендентные и отвлеченные материи. Когда Теннисон{175} рассуждает о глубинных смыслах жизни, ты ощущаешь себя человеком, живущим среди людей. Харрис же постоянно словно парит в воздухе. Не существует такого якоря, которым можно было бы удержать его среди повседневных житейских забот. Поэтому, когда начинаешь читать его произведения, как отмечает леди, ощущаешь восторг от легкости стиля и благородства мысли, но потом понимаешь, что на полках памяти от этого не откладывается почти ничего.
Потом настал тот день, когда Харрису пришла пора проложить свой собственный путь в неизведанное, и путь этот был слишком туманен и сложен, чтобы описать его... тем более повторить. В этом есть как практическая сторона, так и теоретическая или догматическая. Практическая сторона этой системы заключена в утверждении, что при помощи некой дыхательной системы можно достичь определенных психических результатов и раскрыть мозг для восприятия божественного. Нужно иметь в виду, что подобные упражнения диафрагмы{176} или солнечного сплетения - поскольку указывается, что именно они подвергаются физическому воздействию - сопровождаются ментальными{177} или спиритическими усилиями, иначе можно добиться не бóльших результатов, чем при стоянии на голове. С другой стороны, можно предположить, что, если было произведено ментальное и спиритическое усилие, прогресс будет автоматическим и независимым от физического напряжения. Как бы то ни было, теория именно такова, как я ее обрисовал, и есть другие свидетели, такие как мистер Катберт, утверждающие, что сами прошли через начальную степень просветления, которая достигается таким путем. Говорят, что в этом дыхательном упражнении есть семь ступеней, каждая из которых достигается путем долгих и несомненно болезненных усилий. Никто, кроме самого Харриса, еще никогда не достигал седьмого уровня, хотя его последователи, включая всех его жен (их у него было три), находились на разных ступенях лестницы. Тот факт, что Харрис сам прошел все семь уровней, был основой для притязаний, которые должны были поразить, если не убедить общественность, поскольку с полной серьезностью утверждалось, что до него подобное удавалось только Христу. Впрочем, сам процесс, должно быть, остался не замеченным апостолами, поскольку ни в одном Евангелии он не упоминается, и даже Павел, который приводит такой полный список его спиритических способностей, об этом умалчивает.
И в то же время нельзя отрицать, что существует достаточно большое количество доказательств того, что с помощью определенного контроля дыхания можно достичь некоторого возбужденного умственного состояния. В случае Сведенборга, чем поверхностнее у него дыхание, тем духовнее образ его мыслей. Каталептики{178} как будто вообще не дышат, из-за чего иногда даже становятся жервами преждевременных похорон, но, похоже, в таком состоянии дух их находится в состоянии высшей степени свободы. Индусы свели это все в определенную систему, которая дает им неоспоримые результаты{179}. Я помню, как в Новой Зеландии в Кентербери встречался с людьми, которые практиковали эту систему и уверяли меня, что это не так уж безопасно, поскольку во время такого сеанса освобожденная душа оставляет свой дом пустым и в него в это время может вселиться посторонний жилец. Как бы то ни было, общая идея Харриса находит своих сторонников, хотя я не знаю никаких доказательств того, что подобные физиологические эксперименты обязательно должны сопровождаться высокой духовностью. Насколько мне известно, лишь эта дыхательная гимнастика является объективной частью философии Харриса.
Таким образом мы добрались до ее догматической стороны, которая заключается в утверждении, что каждый без исключения человек двупол, включая самого Создателя. "Двуединство" - вот слово, которое выражает всю философию Харриса. Это считается настолько важным, что второй внутренней сущности противоположного пола даже дается свое имя, так что у господа Иисуса появилась тесная связь с некоей леди Иисой, а сам Харрис имел очень много общего с леди Лили, к немалому, хотя и не такому уж необъяснимому смущению своих земных жен. Эта леди Лили почитается так высоко, что после смерти целый район небесного пространства получил название Лилистан. Предполагается, что эта внутренняя разнополая двойственность должна положить конец грубым природным процессам и освободить человечество от того болота похоти и морального разложения, в котором оно погрязает. Однако, поскольку у Харриса были не только жены, но и дети, надо полагать, что высшая ступень совершенства полной реализации ему все же не принесла.
В малопонятной книге "Sympneumata"{180} (которую стоило бы перевести на доступный английский язык) подвергаются исследованию двуединые боги прошлого. Среди множества прочих соединяются в одно целое такие пары, как Исида и Осирис{181}, Хатор и Ра, Бел и Белет{182}. Если задуматься над практическими результатами подобных систем прошлого, создается впечатление, что их скорее нужно избегать, чем им следовать. Что мы выиграем, или как улучшится жизнь человека, если мы начнем поклоняться божествам-гермафродитам{183}? Насколько это применимо к человеку? Конечно же, известно, что в мужчине воплощаются многие черты матери, и дочь может быть очень похожа на отца, поэтому неудивительно, что каждый пол может иметь двойственное проявление. Существуют и анатомические факты, которые соотносятся с подобным психологическим единством. Но что стоит за всем этим? Обсуждение полового вопроса в применении к Богу кажется неуместным и даже неприятным. Кроме того, Харрис не дает никакого четкого объяснения, зачем подобные странные догмы нужны миру, который и так сыт по горло бездоказательными утверждениями и изо всех сил пытается вырваться из клетки диких верований в область конкретных доказательств. Если бы Харрис до конца понял спиритуализм, он бы знал, что те конкретные доказательства, к которым так тянется человеческий разум, проще всего найти именно в этом направлении.
В космогонии Харриса были и другие любопытные элементы. Например, считалось, что планеты населяют духи, причем некоторые из них стоят ниже земных, а некоторые их превосходят, и между этими живыми сущностями и нами имеется связь. Еще он полагал, что эльфы, или, как он предпочитал их называть, феи, имеют очень большое значение для развития человеческого духа. То, что эти создания существуют и выполняют определенные незначительные функции в природе, у многих не вызывает сомнения, к тому же это подтверждается достоверными свидетельствами, однако нет никаких доказательств того, что они якобы имеют большое духовное значение, если только не распространять термин "фея" на те высшие создания, которых называют ангелами и которые, очевидно, имеют определенное влияние на наши жизни.
Помимо маловразумительных доктрин, в системе Харриса было одно положение, с которым многие из нас искренне согласятся. А именно, он считал, что возвращение к простой жизни на лоне природы принесет нам пользу. Для достижения этой цели он организовал несколько сменивших друг друга коммун, и принятая в них система называлась "Толк". Первая колония была организована в 1861 году в фермерском доме в Вассиаке. В 1863 она переехала в Америку, и там жизнь сообщества сосредоточилась вокруг мельницы и банка. В последнем заведении, по воспоминаниям коммунаров, мистер Харрис, президент, проводил большую часть своего времени. "Там собираются люди, чтобы решать деловые вопросы, кое-кто просто курит и разговаривает о своем или бесеует о политике. Сам президент тоже частенько заходит, садится среди своих товарищей и запросто, совершенно естественно и по-свойски разговаривает с каждым". Такую приятную картину рисует мистер Катбер, но все-таки хотелось бы, чтобы это не было "банком".
Примерно в это время происходит поистине удивительное. Пророк с женой отправляется в Англию организовать издание некоторых своих работ. Там он читает несколько лекций или проповедей в Стейнвей-холле{184}. Его витиеватая и довольно напыщенная манера излагать мысли, которая, подобно его поэзии, малосодержательна, но благозвучна, привлекает к нему множество слушателей, среди которых оказывается и леди Олифант, мать знаменитого писателя и дипломата, одного из самых многообещающих молодых людей в Англии.
На следующую лекцию она уже пришла с сыном, и именно тогда мысли пророка затронули какие-то мистические, сочувствующие струны в их сердцах. Концепция простой жизни в коммуне, ее необычное, хоть и туманное, религиозное обоснование оказались притягательными для людей, уставших от пустоты повседневной жизни и бессмысленных церковных догм. Они ликвидировали все свои финансовые дела, оставили дома и отправились за счастьем в американскую коммуну. Этот приток новых сил и денег позволил колонистам перебраться в Броктон, неподалеку от Буффало{185}. Там они заняли несколько ферм и дело поставили на более широкую ногу.
Те, кто ждут критического взгляда на те события, могут найти его в рассказе миссис Олифант о жизни ее знаменитого племянника. Разумеется, для благородного старинного шотландского рода было крайне неприятно осознавать, что лучший их отпрыск попал под влияние того, кто им должен был казаться американским авантюристом с очень сомнительной репутацией. Насколько сильным было влияние, можно судить по тому, что следующие десять-двенадцать лет жизни Лоренса Олифанта прошли в простейших сельскохозяйственных занятиях, включая торговлю клубникой на железнодорожных станциях. Следует признать, что есть определенная красота и даже святость в том, что в этот утилитарный{186} век человек смиренно решает посвятить себя духовным исканиям, но все же, если учесть, какими исключительными способностями был наделен этот конкретный человек, возникает сомнение, что существует хоть какое-то оправдание тому, что энергия его было направлена на столь ничтожное для мира дело.
Подчинение молодого шотландца своему наставнику было таким полным, что ему даже пришлось просить разрешения на то, чтобы покинуть Броктон и отправиться военным корреспондентом на франко-прусскую войну{187}. Что еще удивительнее, ему пришлось просить разрешения жениться, и после свадьбы он надолго был разлучен с женой по указанию властолюбивого пророка. Просто поразительно, как вполне разумные люди могут добровольно мириться с таким положением, и никто еще не смог дать этому какого-либо объяснения. Может показаться, что Харрис имел довольно веские рычаги влияния на Олифанта, поскольку немалая часть состояния шотландца была вложена в броктонскую недвижимость, которая, впрочем, принадлежала не Харрису лично, а всей коммуне. Олифант является не единственным известным человеком в этой небольшой коммуне, в нее входили несколько японцев, которые, скорее всего, прибыли туда по его рекомендации, поскольку он обзавелся множеством друзей этой нации во время дипломатического визита в их страну. Один из этих японцев впоследствии стал послом в Лондоне, еще один занял такой же пост в Париже. Очевидно, Харрис обладал какой-то особенной притягательностью для умных, образованных людей.
Сам пророк, который, несмотря на все семь ступеней дыхания и страдания духа или тела, которое олицетворяло собой эти ступени, похоже, сохранил в себе много человеческого. Он не отказывал себе в маленьких земных удовольствиях, любил выкурить сигару, выпить бокал вина, а его искренний безудержный хохот надолго запомнился его последователям. Харрис прекрасно разбирался в коммерческих делах. Он построил второй банк, гостиницу, магазин, железнодорожный ресторан и множество различных удобств, которые должны были обслуживать его колонию. Наконец, найдя более масштабное и прибыльное поле деятельности, он заложил большой виноградник в Фаунтин-грев на юге Калифорнии, несомненно, и поныне приносящий урожай, который используют многочисленные частные винокуренные заводы для того, чтобы сделать жизнь в ежовых рукавицах сухого закона{188} чуточку приятнее. Ко всей этой деятельности можно было бы отнестись более благосклонно, если бы она не сопровождалась странным религиозным жаргоном. К примеру, утверждалось, что производимое ими вино содержит в себе "божественно-природный жизненный компонент".
В разгар кипучей деятельности Харрис находил время и на занятие литературой. Он написал немало как прозаических произведений, так и стихотворений. О его поэзии я уже высказал свое мнение, но проза его не вызывает у меня такого же одобрения. Мистер Катберт в своем произедении "Жизнь и труд" отводит ни много ни мало семьдесят страниц на цитаты из того, что называет "эта великая книга", которая впоследствии была опубликована под названиями "Новая республика" и "Божественное дыхание в человеке". Возможно, содержащееся во всем этом эзотерическое{189} значение придало особенный смысл этой работе для последователей его учения, но для обычного критика книга эта состоит из пустых напыщенных фраз, в которых не прослеживается ничего великого, зато полно богохульства и откровенных непристойностей. Я не скрою, что на мою общую оценку Харриса оказали большое влияние именно его произведения, и, прочитав их, я пришел к однозначному выводу, что автор во время работы над ними, должно быть, страдал серьезным умственным расстройством и как предводитель мог привести свою паству только к несчастью. Впрочем, жизнь этого человека была достаточно многосторонней, и, надеюсь, мне удалось показать, что были в ней и другие проявления, а также и другие литературные достижения, заслуживающие более высокой оценки.
Зависимость Лоренса Олифанта от своего наставника продлилась двенадцать лет. Не сохранилось свидетельств о том, что послужило причиной их разрыва, но и сам писатель, и его мать постепенно разочаровались в Харрисе. Стоит ли сомневаться, что письмена, подобные тем, о которых упоминалось выше, могут не вызвать отвращение у образованного и думающего читателя. Возможно, занятый мирскими делами преуспевающий пророк показался им совсем не тем человеком, каким они хотели видеть пламенного духовного лидера, который увел их за собой в пустыню. Расставание не получилось мирным. Олифант обратился в суд, чтобы вернуть долю своей собственности, в ответ Харрис попытался упрятать Олифанта в сумасшедший дом. Закончилось это тем, что часть денег вернулась владельцу и Олифант продолжил путь своей не менее интересной дорогой, которая привела его в Эль-Хардж в Сирии, где он прожил последующие годы. Тот факт, что он позволил своей жене опубликовать "Sympneumata", и то, что книга эта включает многочисленные стихотворные вставки, явно (хоть автор об этом нигде не упоминает) принадлежащие перу Харриса, говорит о том, что его взгляды на пророка не слишком изменились.
Мало что можно добавить к рассказу о Харрисе, который почти всю оставшуюся жизнь провел в своем калифорнийском имении, кроме того, что на семидесятом году жизни заявил, что наконец прошел финальный седьмой дыхательный уровень, чем достиг уникального положения среди людей. Об этом событии он объявил на страницах "Сонома{190} демократ", и объявление это написано языком куда более понятным, чем большинство его предыдущих туманных заявлений. Он пишет:
"Последние два-три года я провел в затворничестве в своем горном убежище, работая над окончательным решением проблем, поднятых моими открытиями, сделанными сорок лет назад. Последняя задача, которая стояла передо мной, заключалась в том, чтобы ... выяснить, как, не проходя через болезни, человек может практически осуществить и осознать воскрешение. ... Вопрос стоял так: либо успех, либо разложение. Успех был столь же неожиданным и приятным, как когда тяжелое груженое судно, угодившее в безумный шторм, вплывает в тихую гавань, оставив позади бушующее море, и скользит по водной глади окруженного сушей рая. Я миновал декабрь и сейчас переживаю май. ... Я больше не старик, которому за семьдесят, я вновь наполнился физическими и духовными силами, мое уединение подходит к концу. ... Я отрекаюсь от славы во имя медленных, но неизбежных открытий надвигающегося времени. Каждый час моих дней должен быть посвящен труду бескорыстному и благотворному".
Эти благородные слова могли быть провозглашены столетним старцем, но это было не так. Томас Лейк Харрис покинул свой калифорнийский виноградник и отправился в Лилистан или в какую-то иную сферу потустороннего мира, пребывание в которой он заслужил своей странной жизнью, лишь достигнув почтенного, но не такого уж выдающегося возраста - восьмидесяти трех лет. Несомненно, он как человек и религиозный деятель оставил после себя одну из самых интересных загадок, о которых мне известно.
Лондонское привидение
Несколько дней все газеты пестрели сообщениями о вызвавшем небывалый интерес у публики доме с привидениями, который находится в нескольких сотнях ярдов от площади Пиккадилли.
Как утверждали жильцы этого дома, нижняя его комната, в которой царила ощутимая зловещая атмосфера потустороннего присутствия, стала местом необъяснимых проявлений, которые выразились в громком стуке и ярком свете на лестнице. Кроме того, молодая женщина, решившая расследовать это дело, несколько раз видела в этой таинственной комнате старика с недобрым лицом.
Для проверки этого случая вечером 28 мая 1924 года я встретился с несколькими своими товарищами, и в одиннадцать часов мы прибыли к указанному дому. Здание это стоит недалеко от театра, и нам было довольно странно после улиц, заполненных расходящейся по домам шумной театральной публикой, оказаться перед мрачным молчаливым зданием в одном из переулков.
В нашу группу входили уже упоминавшаяся молодая женщина, которую я буду называть ясновидицей, секретарь экспедиции, молодой голландский художник, который также обладал психическим зрением, мистер Хорэс Лиф, считавшийся сильным медиумом, врач с Вимпол-стрит, преподобный Вейл Оуэн и я.
Поскольку экспедиция была организована мною, я взял на себя задачу оградить нас от вмешательства разного рода шутников. Были заперты все двери, кусок шпагата натянут на единственной ведущей в нижнюю комнату лестнице.
В этой нижней комнате мы и собрались. В 11:30, рассевшись вокруг стола в необходимом для получения сообщений порядке, потушили свет. С улицы до нас не доносилось ни единого звука. Мы спокойно дожидались начала событий, негромко переговариваясь, поскольку, как показывает опыт, звуковые колебания способствуют проявлению психических феноменов.
Поначалу темнота казалась абсолютной. Но постепенно мы начали различать тусклый свет на лестнице. Он имел признаки призрачного свечения, но все согласились, что это было отражение от стеклянной крыши здания, и сначала мы его не замечали просто потому, что наши глаза еще не привыкли к темноте.
Какой-либо психической атмосферы не ощущалось. Несколько раз где-то в глубине дома что-то скрипнуло, но не сильнее, чем это бывает в любом старом здании в тишине ночи.
Руки наши лежали на столе, который время от времени подрагивал, но каких-либо четко выраженных движений не совершал. Мы уже начали подумывать, что результаты проверки окажутся полностью отрицательными, как вдруг сидевшая слева от меня ясновидица взволнованно прошептала:
- Я вижу его. Он здесь. Стоит на лестнице и смотрит на нас.
"Немолодой мужчина с бородкой, немного раскосыми глазами и хитрым выражением лица", - так она описала привидение. Голландец подтвердил это. Я же, кроме легкого свечения, обозначавшего контур лестницы, не видел ничего, но я не обладаю даром психического восприятия.
Оба спирита сообщили, что мужчина спустился немного ниже, и ясновидица начала проявлять явные признаки волнения.
Тогда мы стали просить призрака подойти к нам и рассказать, как мы можем помочь ему. В следующую секунду оба ясновидящих в один голос заявили, что он исчез с лестницы.
Через минуту пришел в движение стол. Он начал ритмично подниматься и опускаться. Мой довольно немалый опыт сидения за спиритическим столом научил меня тому, что неразвитые духи всегда совершают резкие, дерганные, зачастую круговые движения, а плавные движения - это признак уверенного, осмысленного контроля.
Таким образом мы уверились в характере нашего невидимого гостя, и после разъяснения способа, которым мы можем понимать его ответы, между нами произошел следующий диалог (ответы были четкими и быстрыми):
- Вы дух?
- Да.
- Мужчина?
- Да.
- Это вы раньше приходили в эту комнату?
- Да.
- У вас есть причина, по которой вы сюда возвращаетесь?
- Да.
- Дело в деньгах?
- Нет.
- В бумагах?
- Нет.
- Раскаяние в содеянном?
- Да.
После этого я объяснил духу условия, в которых он теперь живет, и заверил его в необходимости отвлечься мыслями от былых земных дел, которые замедляют духовный прогресс. Я попросил его перестать беспокоить невинных людей и сказал, что для спасения ему нужно приспособить свой разум к новым условиям, не думать о себе и начать стремиться к высшему.
Я сказал ему, что мы будем за него молиться, и мистер Вейл Оуэн прочитал вместе с нами прекрасную молитву о том, чтобы страдания нашего несчастливого брата окончились. После этого я спросил его, услышал ли он нас и понял ли. Ответ был: "Да". Повлияло ли это как-то на его отношение к действительности? После некоторого колебания: "Нет". Наверняка это был человек с твердым характером, которого не так-то просто переубедить.
Тогда я сказал, что мы готовы принять любое его послание и вначале хотим узнать его земное имя. Для этого я начал медленно называть буквы алфавита, попросив его резко дергать столом на нужных буквах. Вот какие буквы мы получили: Л-Е-Н-А-Н.
- Все верно? - спросил я.
- Нет, - был ответ.
- Л-Е-Н правильно?
- Да.
- Вас зовут Ленин?
- Да.
- Вы Ленин, русский вождь?
- Да.
Все участники нашей компании подтвердили, что никто из них не думал в тот момент об этом человеке. Конечно же, и я до последней секунды не ожидал услышать это имя.
- Вы можете передать нам какое-нибудь послание по-русски?
- Да.
После этого была проведена определенная лингвистическая проверка, но мне трудно было за ней уследить, поскольку запись по буквам алфавита - непростая задача даже для родного языка. Голландский художник обратился к призраку на нескольких языках и получил правильные ответы "Да" и "Нет", свидетельствующие о понимании.
- У вас для нас послание? - спросил потом я.
- Да, - был ответ.
- Тогда я буду называть алфавит.
Работа продвигалась медленно, но в конце концов у нас вышло довольно странное предложение: "Художники должны поднять эгоистичные народы".
Я подумал, что под словом "художники" он подразумевал всю интеллигенцию и вообще людей мыслящих.
Мы спросили, закончено ли на этом его послание, но он ответил, что нет. Поскольку алфавитный метод записи был таким долгим и неуклюжим, мистер Хорэс Лиф высказал идею отодвинуть стол в сторону и предложить духу проникнуть в кого-то из нас.
Свои кандидатуры предложили и сам мистер Лиф, и художник. Тогда мы сменили местоположение и для достижения гармонии и нужной вибрации спели "Веди, добрый свет".
Неожиданно в полной темноте прозвучал странный голос, низкий и чистый по тембру. Это был голос личного духовного проводника мистера Лифа.
- Я ощущаю присутствие духа, который хочет высказаться. Дух сильный. Нет, я не скажу, чтобы это был злой дух. Его аура не злая. Да, он иностранец. Больше я ничего сказать не могу. - На этом голос снова затих.
Некоторое время спустя мы услышали вздохи и постанывание. Дух пытался проникнуть в тело мистера Лифа. Было очевидно, что подобные психические процедуры ему в новинку, поэтому он не знал, что делать. Он сумел добиться лишь резких мышечных сокращений.
Мистер Оуэн с одной стороны и доктор с другой изо всех сил пытались удержать его трясущиеся, дергающиеся руки. Потом, издав протяжный вздох, он пришел в сознание. Попытка оказалась неудачной и очень болезненной.
Все мы были в недоумении. Никто не знал, что делать дальше, поэтому было решено снова прибегнуть к столу, и вопросы стал задавать голландец.
- Дух улыбается, - сообщила ясновидица.
В этом тоже можно увидеть подтверждение, ибо она не помнила лица Ленина таким, каким оно было при его жизни, но можно вспомнить, что губы его постоянно были сведены сокращением, которое придавало выражению его лица некое подобие широкой улыбки, которая не сочеталась с серьезным выражением глаз.
Далее мы выяснили, что в остальной части послания он хотел сказать, что России и Британии нужно быть друзьями, и предупредить, что если им не удастся поладить, они будут втянуты в войну, в которой сила будет на стороне России.
Как только мы зафиксировали последние слова послания, стол замер, и всяческие признаки психического присутствия прекратились. Ясновидица сообщила, что фигура какое-то время посидела на ступеньках, после чего исчезла.
Этим закончилось наше небольшое приключение в старом доме в самом сердце Лондона. Нельзя сказать, чтобы мы стали свидетелями какого-то объективного проявления, которое зафиксировали бы чувства каждого из нас. Но, с другой стороны, все мы были честны, давления на стол не оказывалось, послания были четкими, и все события происходили последовательно.
Когда его об этом спросили, дух сказал, что одно время жил в Лондоне{191}, и ему был знаком этот район, хотя именно в этом здании он не жил. Можно добавить, что в том доме часто бывали иностранные художники, в том числе и русские, и Ленин во время своего пребывания в Лондоне вполне мог навещать их там.
Мистер Вейл Оуэн сказал, что ему показалось, будто наш гость принял нас за художников, и в его послании слово "художники" использовалось как обращение. Если он действительно ошибся в обращении к нам, это доказывает, что его образ не был навеян кем-то из нас. Он призывал нас поднять народы на борьбу с державным эгоизмом. Подобный призыв вряд ли мог исходить от злого духа.
Я не могу ручаться за достоверность заключений доктора, но не сомневаюсь, что все остальные участники нашей группы были убеждены в том, что мы соприкоснулись с желавшим передать свое послание миру и что, после того как послание это будет доставлено, о лондонском привидении слышно больше не будет.
Другим возможным объяснением может быть обман с противоположной стороны, но все мы находились под большим впечатлением от абсолютной искренности этого духа и так же искренне надеялись на его честность.
XI
На полпути к материализации{192}
В своей последней работе "Жизнь после смерти" покойный профессор Хайслоп{193}, который некогда читал логику в Колумбийском университете{194}, а впоследствии стал виднейшим американским специалистом в области психических явлений, довольно резко замечает: "Любой, кто не признает существование бестелесных духов и отрицает доказательства их существования, либо необразован, либо невежда, либо моральный трус". Если понимать такое заявление буквально, то оно правдиво, но сделать его не таким едким может тот факт, что в наши дни людей нельзя упрекать в том, что они чего-то не знают. Большая часть информации на эту тему начала появляться недавно и содержится в работах, которые еще не переведены, дороги и их не так-то просто найти. Да, нам доступно прекрасное белфастское{195} издание книги Кроуфорда и исследования Крукса{196} полувековой давности. Но обе эти работы нуждаются в проверке и пояснениях наблюдателей с континента для того, чтобы донести до читателя их полное значение. В этой статье я попытаюсь показать любому, кто способен воспринимать новое, что эта огромная тема уже не является вопросом спорным, и мы имеем все основания надеяться, что в будущем появятся новые глубокие исследования.
Все открытия последнего времени, такие как авиация, беспроволочный телеграф и другие новшества материального мира, несущественны рядом с развитием того, что дает нам представление о существовании новой формы материи, наделенной неслыханными доселе свойствами, которая в скрытой форме, очевидно, имеется в каждом из нас. Невероятно, но факт: именно искателям духа известно о самой материи и о ее исключительных возможностях больше, чем любым материалистам.
Сначала нужно отметить, что развитие психического феномена было постепенным, и после событий в Гайдсвилле{197} прошло несколько лет, прежде чем появились первые сообщения о материализации духов. В шестидесятые и семидесятые годы их количество увеличилось, хотя очень часто среди них встречались случаи мошенничества (критерии проверки правдивости на тот момент еще не сложились, и темнота выступала главным атрибутом подобных "явлений"). Однако придирчивые критики вынуждены были признать, что среди бесчисленных фальшивок скрывалось и немало бесспорно истинных случаев. Свидетели таких случаев сообщали, что определенные люди, которых они называли "материализующими медиумами", имеют необъяснимую физическую способность источать из своих тел вязкую, желатинообразную субстанцию, которая не похожа ни на одну из известных форм материи тем, что обладала способностью затвердевать, после чего вновь поглощаться, не оставляя после себя ни следа даже на одежде, сквозь которую выходила из тела. Некоторые из самых активных исследователей, которые даже прикасались к этой субстанции, сообщали, что на ощупь она упруга и казалась чувствительной, словно была органическим продолжением тела медиума. Конечно же, люди науки подвергали осмеянию подобные сообщения и просто-напросто отказывались их рассматривать, обосновывая свой отказ анатомическими и общими физическими законами. Однако позднейшие исследования показали (я надеюсь, что в этой статье то же удастся и мне), что и в этом, и в остальных вопросах ранние спиритуалисты были пионерами истины, и что они были первыми, кто столкнулся с самой странной из известных нам форм материи, с материей, которую почти можно назвать застывшим духом.
В 1909 году изучением этого феномена занялась мадам Биссон, француженка с научными наклонностями. Для своих экспериментов она выбрала женщину, известную под именем Ева, которая обладала способностью испускать эту материю, названную великим французским физиологом Шарлем Рише{198} "эктоплазмой". В этом мадам Биссон помогал немецкий исследователь доктор Шренк-Нотцинг{199}, который впоследствии собрал записи о проведенных за спиритическим столом сеансах и опубликовал их на французском языке, в качестве соавтора указав мадам Биссон и озаглавив "Les Phénomènes dits de Materialization"[19]. Единственное предложение из предисловия дает понять основное содержание этой книги. Он говорит: "Очень часто мы были свидетелями того, как вследствие неизвестного биологического процесса из тела медиума выступало вещество, вначале имеющее полужидкое состояние, которое обладало некоторыми свойствами живой материи, а именно, способностью изменяться, двигаться и принимать определенные формы".
И добавляет: "Можно было бы усомниться в правдивости этих фактов, если бы они не прошли сотни различных проверок в самых строгих лабораторных условиях". Не является ли это доказательством правоты тех ранних защитников спиритуализма, которые два поколения терпеливо сносили насмешки в свой адрес. Шренк-Нотцинг заканчивает свое возвышенное вступление советом, обращенным к своей коллеге, - не терять мужества.
"Благодаря вашим усилиям может быть открыта новая область знаний, поэтому не дайте себя сбить с пути различным глупым нападкам, трусливой клевете, перекручиванию фактов, злорадному недоброжелательству и прочим притеснениям. Всегда идите той дорогой, которую проложили, помня слова Фарадея{200}: "Не бывает ничего слишком чудесного, чтобы быть правдой".
Удивительная проверка, о которой идет речь, проходила следующим образом. Сначала делалось все, чтобы обезопасить себя от мошенничества. Ева, насколько можно судить по ее карьере, была не хуже, если не лучше других медиумов. Вокруг предыдущей серии экспериментов с ней, проведенных в 1906 году в Алжире[20], разгорелось много споров, но Шарль Рише наравне с некоторыми другими наблюдателями, присутствовавшими на тех сеансах, признал их результаты истинными. Как бы то ни было, все меры предосторожности были приняты. Ключ от помещения, в котором предполагалось проводить проверку, постоянно держала при себе мадам Биссон. Прежде чем Ева зашла в ту комнату, ее попросили переодеться в специальную одежду. Ее платье вернули ей только после того, как она оттуда вышла. До начала эксперимента ее осмотрели врачи. Освещение комнаты усиливалось постепенно, пока шесть мощных красных электрических ламп не засветили в полную мощность. Красных, потому что этот свет, как и в фотографии, является единственно допустимым. И самое главное - несколько фотоаппаратов (в последнем эксперименте их было восемь) были направлены на медиума из разных углов, они срабатывали автоматически без предупреждения, так чтобы никакое ее движение не осталось незамеченным. В общей сложности была сделана двести одна фотография, все они воспроизведены в книге. Эксперименты с небольшими промежутками продлились четыре года, и наблюдали за ними не только мадам Биссон и немецкий доктор, но и множество других ученых-экспертов, имена которых приводятся.
По моему мнению, достигнутые результаты можно считать наиболее достоверными из всех когда-либо зафиксированных. Было засвидетельствовано очевидцами и подтверждено фотографиями, что непонятный желатинообразный материал выступал из слизистых оболочек и иногда из кожи. Снимки могут показаться странными, даже отталкивающими, но такими кажутся нам многие естественные процессы природы. На них можно видеть свисающее с ее подбородка вязкое в разводах вещество, капающее и укрывающее ее белым фартуком или выступающее бесформенными сгустками на различных отверстиях ее тела. Когда к проступавшей материи прикасались или на нее падал слишком яркий свет, она впитывалось обратно в тело так же быстро, как щупальца осьминога. Если ее сжимали или кололи, медиум громко вскрикивала. Вещество проступало сквозь одежду и снова исчезало, почти не оставляя следа. С согласия испытуемой был ампутирован небольшой фрагмент. Когда его положили в коробку, он растаял, подобно снегу, оставив после себя некоторое количество влаги и несколько крупных клеток, похожих по строению на грибные. Микроскопическое исследование так же выявило эпителиальные{201} клетки слизистой оболочки, из которой это вещество, похоже, происходило. Следует пояснить, что для проведения эксперимента был использован обычный спиритуалистический прием помещения медиума в замкнутое пространство, огороженное занавесками. Подобное сооружение называется кабинет. Находясь внутри, она садилась на стул, но руки ее всегда оставались вытянутыми, чтобы не допустить обмана с ее стороны. Такой кабинет необходим, поскольку для того, чтобы начала появляться эктоплазма, нужна конденсация определенного вещества, которое точнее всего, пожалуй, можно определить как тяжелое испарение. Все это делалось ради чистоты эксперимента, но, как показывает практика, очень важно иметь любую преграду, которая может образовать закрытое пространство и удержать в себе выделяемую силу. Те необычные разводы, которые часто видны на спиритических фотографиях, - это меры, предпринимаемые с противоположной стороны для достижения такого эффекта, и я часто замечал, что спиритические огни во время сеансов часто как будто накрываются сверху наподобие капюшона и окружаются неким легким прозрачным материалом, служащим для той же цели.
Само появление этой странной эктоплазмы можно считать достаточным основанием для того, чтобы признать эти эксперименты революционными, а значение их - эпохальным, но за ним следует нечто еще более удивительное, что даст ответ на вопрос, который каждый читатель уже готов задать: какое отношение все это имеет к спиритуализму? Вы должны знать, что, как это ни покажется странным, в некоторых случаях, в том числе и с медиумом Евой, это вещество, выступив, начинает принимать определенные формы. Формы эти - человеческие конечности и лица, которые сначала собираются в двухмерном плоском виде, а потом приобретают объем и законченность. Существует множество фотографий, на которых изображены эти странные фантомы, часто меньшего размера, чем изображаемые ими объекты. Некоторые из этих лиц могут представлять собой материальное воплощение мысленных форм, испускаемых мозгом Евы, поскольку имеют некоторое сходство с лицами, которые она могла видеть раньше и образ которых мог сохраниться в ее памяти. Одно из них, к примеру, очень похоже на ехидно улыбающегося президента Вильсона{202} с усами, другое сильно напоминает лицо Пуанкаре{203} в гневе. На одной из фотографий изображено слово "Miroir"[21] над головой медиума. Некоторые критики считают, что ей просто удалось пронести в кабинет журнал с таким названием, хотя какова цель подобных действий, они не объясняют. Сама она говорит, что контролирующие ее силы каким-то образом (возможно, при помощи переноса изображения на расстояние) изобразили это слово для того, чтобы дать понять, что это не настоящие лица и фигуры, а всего лишь отражения, как в зеркале.
Даже сейчас читатель может не увидеть очевидной связи со спиритуализмом, но следующий шаг все объяснит. Когда Ева находится в лучшей форме, что случается лишь время от времени и каждый раз отнимает у нее частицу здоровья, фигура складывается в образ кого-то из умерших, нить, связывающая ее с медиумом, ослабевает, личность, которая раньше помещалась в этом теле или выдает себя за такую, вселяется в нее, и в образ вдыхается жизнь, после чего фигура получает возможность двигаться, разговаривать и выражать чувства находящегося внутри него духа. Записи об экспериментах Биссон заканчиваются следующими словами: "Во время сеансов не раз случалось, что этот фантом показывался. Он выходил из кабинета, разговаривал, подходил к мадам Биссон и обнимал ее за плечи. Слышался звук поцелуя". Можно ли представить себе более странный результат для научного эксперимента? Возможно, это послужит доказательством того, что даже самый мудрый из материалистов не найдет объяснения этим фактам, которое не шло бы вразрез с его теориями. Мистер Джозеф МакКейб во время публичного диспута со мной заявил, что это было всего лишь отрыгиванием пищи. Похоже, ему не было известно, что во время некоторых из экспериментов лицо медиума было закрыто густой вуалью, что никоим образом не уменьшило объем источаемой эктоплазмы.
Подобные результаты, несмотря на тщательный контроль, были тем не менее настолько поразительными, что читатель вправе не доверять им, пока они не будут подтверждены. Но это уже было сделано. Доктор Шренк-Нотцинг, вернувшись в Мюнхен, случайно встретил еще одного медиума, наделенного даром материализации, на этот раз полячку. С ней он также провел серию экспериментов, которые описал в своей книге "Materialization-phénomène"[22]. Работая со Станиславой, так звали эту женщину, и соблюдая не менее строгие меры предосторожности, чем с Евой, он достиг точно таких же результатов. Его книга включает в себя рассказ и о парижских экспериментах. Самой важной ее частью являются представленные доказательства мюнхенских экспериментов, проведенных летом 1912 года. Различные фотографии эктоплазмы практически не отличаются от предыдущих, поэтому любому, кто допускает целенаправленный обман со стороны Евы, придется согласиться, что то же самое удалось проделать и Станиславе. В Германии место проведения экспериментов было проверено неоднократно. Вообще, Шренк-Нотцинг, наделенный тевтонской{204} основательностью, к проверке эктоплазмы отнесся более серьезно, чем мадам Биссон. У одной из материализованных форм он взял волос, который потом рассмотрел через микроскоп и сравнил с волосом Евы (этот было во время французских экспериментов). Он доказал, что они не могли принадлежать одному и тому же лицу. Кроме того, он провел химические исследования частички эктоплазмы, которая при сжигании распространяла запах жженого рога. В число компонентов этого вещества входили хлорид натрия (обычная соль) и фосфат кальция. Наконец он даже зафиксировал на кинопленку истечение эктоплазмы изо рта медиума. Некоторые кадры приведены в его книге.
Следует отметить, что, хоть медиум и находилась в трансе во время этих экспериментов, она вовсе не оставалась недвижимой. Создавалось такое впечатление, будто в ее тело вселилась другая личность. Это могла быть одна из ее второстепенных индивидуальностей либо действительно внешнее влияние. Эта личность, похоже, довольно строго относилась к самому медиуму, а мадам Биссон указывала на то, что ей нужно соблюдать дисциплину и не отвлекаться от работы. Порой эта особа проявляла ясновидческие способности. Например, рассказывала, по какой причине не срабатывало электрическое оборудование. Непрекращающиеся при этом стоны и конвульсии медиума скорее походили на животные инстинкты тела, чем на проявление разума. Следует обратить внимание на одно замечание немецкого ученого, из которого можно понять, что с медиумом порой обходились с неоправданной жестокостью. Вот что он говорит о том случае, когда Ева полностью покрылась принявшей причудливую форму эктоплазмой и встала со стула:
"Это довольно интересный случай, потому что он проливает свет на состояние так называемой метаморфозы, что в понимании спиритуалистов означает, что медиум принимает на себя роль духа, поскольку его покрывает продукт материализации, и он начинает изображать того человека, чей дух материализуется. Подобное состояние перехода рано или поздно испытывают почти все материализующие медиумы. В литературе содержится множество свидетельств о "разоблачениях" медиумов, якобы изображающих духов. Например, медиум Бастиан перед кронпринцем Рудольфом{205}, медиум мисс Кук{206}, с которой проводили эксперименты Крукс, мадам Эсперанс и другие. Во всех этих случаях медиумы были схвачены, но вещество, которое использовалось для маскировки, в ту же секунду бесследно исчезало".
Спиритуалисты неохотно отстаивают свои позиции в этом вопросе, поскольку боятся, что это может развязать руки настоящим обманщикам, но данное независимое заключение человека науки нужно принять во внимание, чтобы различать истинных медиумов, которые, впав в транс, покрываются эктоплазмой, от бессовестных шарлатанов, заслуживающих позорного столба{207}.
Эти результаты, достигнутые немецкими и французскими исследователями, любому мыслящему человеку должны показаться достаточными, но они имеют еще одно подтверждение в виде изысканий покойного доктора Гели из Парижа, который провел серию сеансов с Евой, собрав целую сотню ученых, которые время от времени присутствовали на них. Его проверка была до того строгой, что опубликованный в "Physiologie Supernormale"[23] отчет он заканчивает словами: "Я не только скажу, что все это не шарлатанство, я скажу, что не было даже возможности для шарлатанства". Он пошел уже проторенной дорогой и пришел к тем же выводам, с той лишь разницей, что в его случае фантомы приобретали вид женских лиц, иногда прекрасных, которые, как он уверял меня, не были ему знакомы. Это могли быть мысленные формы от Евы, поскольку в его отчете упоминается, что однажды ему удалось увидеть полностью реализовавшееся существо. Пораженный результатами проверки, доктор Гели восклицает: "То, что мы видели, можно считать надгробным камнем материализма. В мире для него просто не осталось места". Разумеется, он говорит о старом, викторианском понимании материализма, когда мысль считалась порождением материи. Все современные свидетельства указывают на то, что материя является порождением мысли. Спорным остается только вопрос, чьей мысли. "Они были очень красивы и весьма походили на живых", - говорит доктор Гели и о миниатюрных фигурах, и о тех, которые имели натуральную величину.
Итак, выводы мадам Биссон полностью подтвердились, три различных исследователя и два медиума пришли к одним и тем же результатам. Не будет ли откровенным цинизмом отмахнуться от этих фактов лишь на том основании, что они не вписываются в рамки принятого в наши дни взгляда на мир? Наверняка пора раздвинуть эти рамки уже настала.
А теперь, хорошо запомнив то, что медиум может выделять необычное вещество, склонное к тому, чтобы обретать человекообразную форму, в которую на время вселяется независимый разум, давайте вернемся назад и, вооруженные этим знанием, рассмотрим случаи из прошлого, которые в свое время, еще до проведения этих экспериментов, были подтверждены, но не были поняты. Конечно же, первыми вспоминаются имена Крукс и Флорри Кук, то есть эпизод, о котором стало известно в 1873 году. В этом классическом случае знаменитый химик три года экспериментировал с молодым медиумом, которая полностью отдала себя в его руки, чтобы снять с себя обвинение в персонации{208}. Скорее всего, тот случай был примером метаморфозы, так же как и некоторые другие неоднозначные более поздние случаи, когда она была уже миссис Корнер. Результаты исследований Крукса полностью оправдали ее. Он в полной темноте запирал ее в своем небольшом кабинете, и примерно через час в находящуюся рядом лабораторию выходила совершенно другая женщина, которая двигалась, разговаривала и называла свое имя - Кэти Кинг. Она уверяла, что является духом жившей при короле Карле II женщины и что сейчас ей позволили ненадолго вселиться в тело, сформированное мисс Кук, которую было слышно и иногда видно в соседнем помещении. Естественно, возникло подозрение, что это была сама мисс Кук, которая выдавала себя за фантома, но в таком случае это означало бы, что уважаемый профессор Крукс либо сошел с ума, либо целенаправленно лгал. Только сумасшедшего можно было обмануть подобным образом, и только лжец мог объявить, что появившаяся женщина была на четыре с половиной дюйма выше медиума, что у нее красивые каштановые волосы, сначала сплетенные в косу по всей длине, а потом распущенные (мисс Кук, кстати, была брюнеткой), и наконец, что у двух женщин разный пульс. Все, что известно о жизни Крукса, убеждает в том, что он не был ни лжецом, ни умалишенным, и поэтому здравомыслящему человеку остается только признать, что чудо, подтвержденное четырьмя десятками фотографий, действительно произошло и что оно не имело ничего общего с тем, что было известно о мироздании в то время.
Однако сейчас ситуация изменилась. Благодаря последним исследованиям мы имеем возможность заглянуть в тот темный кабинет и увидеть, что происходило с Флорри Кук. Она лежит на софе, время от времени издавая бессмысленные звуки и постанывая. С нее стекает жизненная эктоплазма, которая собирается в облако вязкой субстанции, потом в модель и наконец приобретает определенную форму. Потом форма отделяется от нее, связь с медиумом утрачивается, и Кэти Кинг, вселив свой дух в то, что, возможно, являлось подобием ее земного тела, выходит из кабинета, чтобы провести еще один короткий странный час на земле. За это время она успевает поговорить с профессором Круксом, поиграть с его детьми, рассказать им про жизнь в старину, после чего со словами "я сделала свое дело" она покидает их навсегда. Очевидно, ее заданием было доказать недоверчивому поколению, что со смертью душа человека не умирает, и оно в самом деле было бы выполнено, если бы все зависело только от смелости встретившего ее в этом мире человека, а не от непроходимой тупости, предубеждений и материализма научно-религиозно-журналистского мира, в котором он жил. Теперь, спустя много лет, мы начинаем постепенно понимать полученное послание.
На этом рассказ об эксперименте Крукса и его новом понимании мира можно закончить. Но нам известно еще об одной серии исследований, результаты которых в свете новых знаний также подтверждаются и обретают смысл. Речь идет о знаменитых экспериментах доктора Кроуфорда из Белфаста, проведенных с медиумом мисс Голигер и описанных в двух книгах: "Сущность психического феномена" и "Эксперименты в психической науке". Мисс Голигер, судя по ее описанию, была достойной образованной девушкой, происходила из уважаемой белфастской семьи, что, впрочем, не помешало нашим оппонентам в их страстном желании найти хоть какое-то объяснение, не имея на то ни малейших доказательств, обвинить ее в систематической лжи. Печально, что люди, наделенные таким редким даром, которые совершенно бескорыстно отдают себя в руки ученых для исследований, подвергаются жестоким нападкам, поскольку это отпугивает других им подобных и в конечном итоге затрудняет расследование.
Мне кажется, главное, что мы узнали благодаря опытам Кроуфорда, - это то, что эктоплазма является веществом, которое может быть использовано стоящей за ней силой в различных целях. В описанных выше примерах она служила для образования телесных форм. В белфастском эксперименте такая же эктоплазма использовалась для строительства ветвей или столбов, проводящих испускаемую телом бесчувственной девушки энергию, которая издавала шумы наподобие щелчков и двигала предметы, находящиеся от нее на расстоянии. Подобная энергетическая ветвь могла уходить под стол, прилипать к нему и поднимать его в воздух, добавляя вес этого стола к весу медиума. Точно таких результатов она могла бы добиться, если бы пользовалась стальной палкой в качестве кронштейна, прикрепленного к ее телу. Или эта ветвь могла присасываться к столу сверху и прижимать его к полу, при этом вес мисс Голигер, сидящей на специальном оборудованном весами стуле, уменьшался на тридцать, сорок или даже пятьдесят фунтов. Медиум превращалась в собственный остаток, поскольку около трети ее массы находилось вне ее, при этом видимого уменьшения объема материи заметно не было, лишь утончались ее черты. Не приходится сомневаться, что в таком положении любое резкое беспокойство, в результате которого внешняя треть с неимоверной скоростью уходила обратно в тело медиума, причиняло ей сильную физическую боль. Я знаю одного медиума, у которой от груди до подмышки проходит широкий рубец, оставшийся после такого свертывания эктоплазмы. Стоит ли после этого удивляться тому, что спиритуалисты не хотят иметь дела с теми исследователями, которые могут неожиданно зажечь яркий электрический свет во время проведения сеанса? Когда суть этого процесса будет понята лучше, я думаю, наши потомки будут поражены и даже придут в ужас от некоторых инцидентов, ставших последствием нашего невежества.
Эксперименты доктора Кроуфорда в большой степени помогли понять и реабилитировать спиритические сеансы. Умный непредубежденный человек не может не согласиться с тем, что любые проверки, где бы они ни проводились, хоть в Исландии, хоть на Яве, всегда приводят к одним и тем же результатам и, следовательно, подтверждают состоятельность законов, которые за ними стоят. Наши критики всегда занимались тем, что выискивали недочеты отдельных случаев, но никогда не рассматривали общую картину во всей совокупности имеющихся доказательств. Эксперименты доктора Кроуфорда позволяют понять суть вещей. К примеру, он повесил перед медиумом ткань, смоченную в жидком кармине, и впоследствии обнаружил алые пятна на некотором расстоянии, чем доказал, что выбрасываемый столб энергии достаточно материален, чтобы, перемещаясь в пространстве, захватить с собой некоторый объем красящего вещества. Весьма простой и убедительный эксперимент.
Вкратце я описал основную суть того, что было выявлено в ходе этих необычных экспериментов. Скептически настроенный читатель опять же может возразить, что мы убедились всего лишь в существовании некой неизвестной ранее физической силы, а не в присутствии во время сеансов постороннего незримого разума. Однако более глубокое изучение материалов дает понять, что каждый этап экспериментов контролировался потусторонним разумом, который советовал, направлял и давал понять свои желания при помощи определенного набора сигналов. Чей это был разум? "Мне достаточно понимать, что операторами были люди, лишенные телесной оболочки", - пишет в своей последней книге доктор Кроуфорд, имея перед собой результаты всех исследований. Похоже, что, приступая к работе, он придерживался агностических{209} взглядов, что для человека действительно научного склада ума является самой лучшей отправной точкой, и все же ему хватило смелости и гибкости получить положительные результаты, а не целеноправленно погрязнуть в бесконечных дополнительных проверках, которые не приносят вовсе никаких результатов, как это делают столь многие исследователи психического.
Такова история мадам Биссон, доктора Шренк-Нотцинга, доктора Гели, профессора Крукса и доктора Кроуфорда. Можно ли посмеяться над этим и забыть? Неужели после бесконечного множества самых разных доказательств, собранных за семьдесят лет работы, не настало время отказаться от подобного отношения? Однако, когда отношение это будет изменено, когда будут приняты на веру сделанные заключения, какие водопады насмешек ожидают тех важных шишек от науки, которые с умным видом отталкивали публику от истинного знания!
История итальянских кардиналов и Галилея{210} очень напоминает отношение викторианской науки к этому вторжению извне. О теологах я говорить не стану, поскольку они живут согласно своим принципам, и им нужно посвятить отдельное исследование. Но материалистической науке, которая поднимала на смех месмеризм{211} и приняла его лишь после того, как (к большому сожалению) название его не было изменено на "гипноз"{212}, в случае со спиритуализмом все же придется платить по векселям. Возникает даже некоторое опасение, что реакция может зайти слишком далеко, и мы, видя перед собой лишь ошибки, позабудем о тысячах достижений науки, которые сделали жизнь человечества благоустроенной.
Как бы то ни было, кто может, узнав изложенные здесь факты, продолжать сомневаться, что среди туманов и теней, которые скрывают эти неизведанные берега, имеется, по меньшей мере, один ярко освещенный солнцем крепкий, надежный мыс? Однако за ним скрываются загадочные земли, в которые предстоит углубиться следующим поколениям пытливых исследователей.
После того как это эссе было закончено, поступили новые свидетельства и фотографии эктоплазмы от миссис Крандон (Марджери) в Бостоне, от медиума доктора Гамильтона в Виннипеге и от миссис Хендерсон в Лондоне. Если сыщется такой человек, который, внимательно рассмотрев эти появившиеся из совершенно разных источников фотографии, увидит их схожесть и после этого будет продолжать сомневаться в том, что перед наукой открывается новое поле для исследований, я скажу, что человек этот - неспособный на здравое суждение рутинер{213} и ханжа.
XII
Удивительный человек
Рано утром 9 апреля 1855 года отправившийся из Бостона теплоход "Африка" входил в ливерпульские доки. Капитан Харрисон, который исправно выполнил свой долг и от которого теперь уже ничего не зависело, стоял на мостике рядом с лоцманом, а внизу собрались пассажиры. Некоторые из них суетились с багажом, некоторые прильнули к ограждению палубы, с любопытством всматриваясь в берега старой Англии. Большинство из них не скрывали радости от благополучного завершения путешествия, но среди них был один, который, похоже, от будущего не ожидал ничего хорошего. Более того, его внешний вид свидетельствовал о том, что, вероятнее всего, судьба вовсе не уготовила ему будущего на этой земле. Этот молодой человек, около двадцати двух лет, высокий и худой, одетый в подчеркнуто элегантный костюм, держался уверенно. Только усталый взгляд слезящихся покрасневших глаз, которые нездорово поблескивали на его выразительном лице, указывал на то, что его съедает какая-то изнуряющая болезнь. Голубоглазый и светло-русый, он принадлежал к тому типу людей, которые особенно беззащитны перед туберкулезом, и крайнее истощение указывало на то, как мало сил осталось у него для сопротивления этой болезни. Внимательный врач, осмотрев его, возможно, дал бы ему полгода жизни на нашем сыром острове. Но, как считают многие из нас, этому молодому путешественнику суждено было произвести одно из величайших изменений в английской мысли за последние несколько веков, изменение, которое только сейчас начинает вступать в силу и которому, как я думаю, предстоит произвести революцию в наших взглядах на самый важный из вопросов жизни. Был это шотландец по рождению и происхождению Дэниел Данглас Хоум{214}, человек, которого считали потомком жившего на границе между Англией и Шотландией благородного рода с той же фамилией, обладателем странной силы, которая, с возможным исключением Сведенборга, делала его одним из самых выдающихся людей, о которых нам что-либо известно со времен апостолов, чьи некоторые качества он, похоже, унаследовал. Глубокая печаль отразилась на его сосредоточенном лице, когда он несколько раз окинул взглядом берег, на котором не увидел никого из тех, кого мог бы назвать другом, и глаза его наполнились слезами, поскольку был он человеком ранимым и по-женски чувствительным. Потом он уверенно отделился от толпы пассажиров, бросился в свою каюту и пал на колени в молитве. Он вдруг почувствовал, как в его сердце сладко зажурчал ручеек надежды, и в тот день среди высадившихся на берег реки Мерси{215} не было человека более счастливого и готового встретить свою судьбу.
Но что за странная судьба, и до чего необычен сам человек, оказавшийся в новом для себя мире! Родственников у него почти не было. У него отсутствовала часть левого легкого. Дохода, достаточно скромного, на жизнь ему хватало. Никакой профессии он обучен не был, поскольку образование его прервала болезнь. Главными чертами его характера были застенчивость, мягкость, чувствительность, артистичность, доброта и глубокая религиозность. Его всегда привлекали к себе искусство и театр, у него был недюжинный талант скульптора, и, как показала его дальнейшая жизнь, в искусстве декламации среди современников он почти не знал себе равных. Но вдобавок ко всему этому, вдобавок к безукоризненной честности, которая была настолько бескомпромиссна, что порой на него обижались даже его сторонники, он обладал даром столь удивительным, что все прочее по сравнению с ним казалось просто несущественным. Дар этот заключался в определенной энергии, которая проявлялась совершенно неожиданно и независимо от его желания и воли, иногда в совершенно неподходящее для этого время. Эта энергия могла убедить любого, кто стал свидетелем ее проявления, что в ауре этого человека было нечто, позволяющее силам, находящимся за пределами его телесной оболочки и за пределами нашего понимания, проявлять себя в знакомой нам плоскости мироздания. Другими словами, он был медиумом... величайшим физическим медиумом современности.
Человек меньшего масштаба использовал бы свои исключительные способности для того, чтобы основать какую-нибудь секту, в которой стал бы верховным жрецом, или окружил бы себя загадочным туманом тайны и магической силы. Несомненно, очень многим на его месте пришлось бы столкнуться с искушением использовать их для личного обогащения. Что касается последнего, то нужно сразу заметить, что в течение всех тридцати лет своей странной проповеднической деятельности он ни разу не взял ни шиллинга за свои сеансы. Доподлинно известно, что ни много ни мало две тысячи фунтов предлагало ему французское спиритическое сообщество в 1857 году за проведение одного сеанса в Париже, на что он, инвалид без лишнего пенни в кармане, ответил решительным отказом. "У меня другое назначение, - говорил он. - Я должен показать миру, что такое бессмертие. Я никогда не брал за это деньги и никогда не буду брать". Конечно, не обходилось без подарков от членов королевских семей, отказываться от которых означало бы проявлять невоспитанность (кольца, булавки для галстука и другие подобного рода мелочи, скорее, символы дружбы, чем вознаграждение), ибо до своей безвременной смерти этот застенчивый юноша на ливерпульской пристани успел стать близким и доверенным другом почти всех монархов Европы. Наполеон III побеспокоился о его единственной сестре, российский император{216} выделил ему деньги на свадьбу. До такого не додумался бы ни один сочинитель романов.
Однако существуют искушения более утонченные, чем деньги. Для Хоума лучшей защитой от них стала его кристальная честность. Он ни на миг не терял скромности и сдержанности. "Я обладаю этими силами, - говорил он, - и готов сделать все от меня зависящее, чтобы продемонстрировать их вам, если вы обратитесь ко мне, как подобает джентльмену. Я буду только рад, если вы сумеете объяснить их сущность. Я готов участвовать в любых разумных экспериментах. Эти силы не подвластны моей воле. Они управляют мною, а не я ими. Они покидают меня на месяцы, а потом возвращаются с удвоенной силой. Я всего лишь пассивный инструмент, не более того". Такое отношение было неизменно. Он всегда был простым, открытым человеком и никогда не примерял мантию пророка или колпак волшебника. Как и большинство истинно великих людей, он не любил позерства. В качестве примера можно вспомнить, что, когда требовалось подтверждение его результатов, он никогда не называл имен своих клиентов, если не был совершенно уверен в том, что связь с непопулярным культом не принесет вреда этим людям. Иногда, даже после того, как они давали согласие, он все равно предпочитал не называть их, чтобы уберечь друзей от возможных проблем. Когда он опубликовал первую серию "Происшествий моей жизни", "Сатеди ревью"{217} очень саркастически отозвалась о том, что в качестве свидетелей называются графиня О., граф Б., граф де К., принцесса де Б. и миссис С. В следующем томе Хоум, заручившись согласием друзей, заполнил пробелы именами графини Орсини, графа де Бомонта, графа де Комара, принцессы де Борен и знаменитой американской светской дамы миссис Сениор. На своих монарших друзей он не ссылался вовсе, хотя император Наполеон III, императрица Евгения{218}, русский царь, германский кайзер Вильгельм I{219}, а также короли Баварии и Вюртемберга{220} в равной степени были уверены в истинности его дара. Ни разу в жизни Хоум не был уличен во лжи, ни в словах, ни в поступках.
В наши дни, когда факты психического феномена знакомы всем, кроме тех, кто сознательно отворачивается от них, нам трудно понять, какое моральное мужество требовалось Хоуму для того, чтобы заявить во всеуслышание о своих силах. Для обычного образованного британца, жившего в насквозь материалистическую викторианскую эпоху, человек, заявлявший, что может достичь результатов, противоречащих ньютоновскому закону тяготения{221} и доказывающих возможность воздействия невидимого разума на видимую материю, казался prima facie подлецом и жуликом. Таким был и взгляд вице-канцлера Гиффорда на спиритуализм, который он высказал на завершении судебного разбирательства по делу "Лайон против Хоума".
Ему ничего не было известно о существе дела, но он принимал как должное, что любые проявления подобного рода являются фальшивкой. Наверняка о чем-то похожем рассказывалось в старинных книгах или в сообщениях из далеких стран, но мысль о том, чтобы здесь, в скучной современной Англии, Англии банковских процентных ставок и беспошлинного импорта, происходило нечто подобное, казалась ему абсурдной. Известно, что во время этого суда лорд Гиффорд обратился к адвокату Хоума и сказал: "Если я правильно понимаю, вы заявляете, что ваш подзащитный утверждает, будто может сам по себе подниматься в воздух без посторонней помощи?" Когда адвокат это подтвердил, судья повернулся к присяжным с таким движением, которым древние первосвященники рвали на себе одежду в знак протеста против богохульства{222}. В 1867 году среди присяжных было немного достаточно образованных людей, которые могли бы сдержать напор судьи, но за прошедшие с тех пор пятьдесят лет в этом отношении положение изменилось в лучшую сторону. Достижение небольшое для такого времени, но ведь и христианству понадобилось триста лет, чтобы добиться признания{223}.
Возьмем вопрос о левитации в качестве примера способностей Хоума. Сообщается, что более ста раз он поднимался в воздух при полном освещении и в присутствии уважаемых свидетелей. Рассмотрим несколько конкретных случаев. В 1857 году в замке недалеко от Бордо он поднялся под потолок комнаты в присутствии мадам Дюко, вдовы министра флота, и графа де Бомонт с супругой. В 1860 году в "Корнхилле"{224} вышла статья Роберта Белла "Страннее выдумки". "Он поднялся с кресла, - пишет Белл, - примерно на пять-шесть футов над полом. ... Мы видели, как его фигура перелетала от одной стороны окна к другой. В воздухе он лежал горизонтально и перемещался ногами вперед". Доктор Галли из Молверна{225}, известный врач, и Роберт Чемберс, писатель и издатель{226}, также были в числе свидетелей. Можно ли предположить, что эти люди вступили в сговор, чтобы одурачить общественность, или не могли отличить действительно летающего человека от обманщика? В том же году Хоум поднялся в воздух в доме миссис Мильнер Гибсон в присутствии лорда Кларэнса Педжета и его супруги леди Педжет. Лорд Педжет провел руками под находящимся в воздухе Хоумом, чтобы убедиться, что его ничего не поддерживает. Через несколько месяцев мистер Вэйсон, адвокат из Ливерпуля, и еще семь человек стали свидетелями этого явления. "Мистер Хоум, - рассказывает он, - пролетел над столом над головами сидевших за ним людей. Я прикоснулся к его руке, которая находилась в семи футах над полом, и прошел рядом с ним пять-шесть шагов, пока он парил в воздухе".
В 1861 году миссис Паркс из Корнуолл-Террас, Риджентс-Парк{227}, рассказала о том, что она присутствовала вместе с Бульвер-Литтоном{228} и мистером Холлом при том, как мистер Хоум в ее собственной гостиной начал медленно подниматься в воздух, остановился, когда его рука была на уровне верхнего косяка двери, и в горизонтальном положении пролетел по комнате. В 1866 году мистер и миссис Холл, леди Дансени и миссис Сениор в доме мистера Холла видели, как Хоум дважды поднимался к потолку, при этом его лицо преобразилось и словно засияло. Во время второго подъема он нарисовал карандашом крест на потолке, чтобы убедить свидетелей, что они не стали жертвой галлюцинации. В 1868 году лорд Адэр, лорд Линдси, капитан Винн и мистер Смит Барри много раз наблюдали левитацию Хоума. Очень подробное описание увиденного оставили первых три свидетеля этого случая, который имел место 16 декабря того же года в доме Эшли. Хоум, пребывая в состоянии транса, вылетел из окна спальни и влетел в гостиную, пролетев семьдесят футов над улицей. Из гостиной он в сопровождении лорда Адэра вернулся в спальню, и когда последний удивленно заметил, что не понимает, как Хоуму удалось влететь в окно гостиной, если рама там была лишь слегка приподнята, "он попросил меня немного отойти, после чего довольно быстро поднялся в воздух и снова вылетел в окно головой вперед, при этом тело его находилось почти в горизонтальном положении и казалось застывшим. Потом он снова влетел обратно ногами вперед". Это свидетельство лордов Адэра и Линдси. Когда оно было опубликовано, доктор Карпентер{229}, заслуживший незавидную репутацию непримиримого врага всего, что связано с подобными вопросами, в ответной статье ликующе заявил, что при этом присутствовал и третий свидетель, о котором не было упомянуто. Очевидно, он, не имея на то ни малейших оснований, решил, что показания капитана Винна противоречили бы показаниям лордов. Он дошел даже до того, что написал: "Единственный честный свидетель утверждает, что мистер Хоум за все время ни разу даже не встал с кресла". Это заявление является откровенной ложью, поскольку капитан Винн тут же выступил с опровержением и подтвердил истинность рассказа первых свидетелей, добавив: "Если вы не верите подтверждающим друг друга показаниям трех свидетелей, то придется признать несостоятельность всей системы судов и правосудия". Есть еще так много примеров левитации Хоума, что можно посвятить специальную статью этому отдельно взятому проявлению его медиумических способностей. Профессор Крукс много раз наблюдал этот феномен и говорит, что ему известно о пятидесяти примерах. Но найдется ли такой непредубежденный человек, который, прочитав о тех нескольких случаях, описанных мною выше, не повторит за профессором Чаллисом: "Придется либо принять эти факты, либо вовсе отказаться от идеи о том, что свидетельские показания могут быть использованы для установления достоверности фактов"?
А теперь пару слов в объяснение. "Неужели мы возвращаемся во времена волшебников и чудес?" - воскликнет читатель. Никакого чуда здесь нет, как нет и ничего сверхъестественного. То, что мы видим сейчас, и то, что нам известно из старинных книг, является всего лишь проявлением закона, который еще не изучен и не имеет четкого определения. Сегодня мы уже понимаем кое-какие из тех возможностей и ограничений, которые он обусловливает и которые столь же точны, как любые физические силы. Нам приходится удерживать равновесие между теми, кто не поверит ничему, и теми, кто готов поверить слишком многому. Но постепенно мгла рассеется, и мы сможет нарисовать точную карту этого туманного берега. Когда лежащая игла впервые подпрыгнула к магниту, это не было нарушением закона земного притяжения. Это было всего лишь местное вмешательство другой, более мощной силы. То же самое происходит, когда психические силы вступают во взаимодействие с материальным миром. Если бы Хоум во время полета усомнился в своих способностях или, если бы его неожиданно побеспокоили, он бы упал. Когда Петр утратил веру, он погрузился под воду.{230} Проходят века, а неизменная причина вызывает все те же следствия. Спиритическая сила находится с нами всегда, если мы не отворачиваем лица, и в Иудее не было ничего такого, чего не существует в Англии.
Именно в этом заключена огромная важность карьеры Хоума, поскольку именно она стала подтверждением существования невидимых сил и окончательным доказательством несостоятельности материализма в том виде, в котором мы его сейчас понимаем. Он был надежным свидетелем, подтверждавшим истинность так называемых чудес, которые были камнем преткновения для стольких непредвзятых умов и которым теперь суждено стать убедительным доказательством правдивости рассказов, прежде ставившихся под сомнение. Миллионы сомневающихся душ отчаянно искали подтверждения тому, что вокруг нас не пустота, что существуют силы, нам неподвластные, что ego{231} - это не просто выделения нервной ткани и что умершие действительно продолжают жить своей, не прекращавшейся ни на секунду жизнью. Этот величайший из современных миссионеров доказал все это тем, кто способен наблюдать и делать выводы. Проще всего мелко подшучивать над летающими столами и трясущимися стенами, но это самые доступные и близкие объекты, пригодные для материального проявления той силы, которая находится за пределами нашего человеческого кругозора.
Человек, которого не в силах убедить рассказ, испытывает глубочайшее потрясение, преисполняется смирения и желания изведать открывающиеся перед ним новые дороги, когда своими глазами видит даже самые скромные проявления этих непостижимых феноменов. Конечно, их легко можно назвать пустым баловством, и все же они выполнили свое предназначение, они пошатнули недоверие тех ученых мужей, которым самим пришлось с ними столкнуться. Их не следует понимать как конечную цель, они всего лишь простейшее орудие для того, чтобы направить умы в новое русло, а русло это ведет напрямую к мысли о бессмертии духа. "Вы вселили безграничное счастье и покой в сердца множества людей, - сказал епископ род-айлендский{232} Кларк. - Благодаря вам дома, которые раньше были погружены в темноту, наполнились светом". "Мадемуазель, - обращался Хоум к леди, которая должна была стать его женой, - на меня возложена миссия. Великая и святая миссия". Знаменитый доктор Эллиотсон{233}, которого Теккерей обессмертил под именем доктор Бальзам{234}, был одним из лидеров британского материализма. Он встретился с Хоумом, увидел его силы и через какое-то время нашел в себе мужество признать, что всю свою жизнь прожил в темноте и считал, что в мире не существует ничего, кроме материализма, но отныне у него появилась твердая уверенность, которая, он был в этом убержден, будет с ним до конца его земных дней. Можно привести бесчисленное множество примеров оценки того, какую духовную значимость имела его работа, но лучше всех об этом сказала миссис Вебстер из Флоренса{235}, которая была хорошо знакома с его миссионерской деятельностью: "Он - величайший миссионер нашего времени, проповедующий величайшую из идей, и невозможно в достаточной мере оценить то добро, которое он совершил. Всюду, где бывает мистер Хоум, он излучает величайшее из всех возможных благословений - уверенность в будущей жизни". Теперь, когда его жизнь подробно описана, это самое жизнеутверждающее из всех посланий стало доступно всему миру.
Интересно рассмотреть, какое воздействие оказало его послание на людей его собственного поколения. Из описания жизни Хоума, представленного его вдовой (поскольку она как никто другой знала его в обычной жизни, этот документ можно считать наиболее достоверным и убедительным), становится ясно, что самую наибольшую и совершенно искреннюю поддержку и понимание он получал от тех аристократов, с которыми познакомился во Франции и России. С тем идущим из самого сердца восхищением и даже благоговением, которые чувствуются в их письмах, не сравнится ни одна биография. В Англии у него имелся тесный круг страстных приверженцев, некоторые из них были представителями высшего общества, в том числе Холлы, Ховитты, Роберт Чемберс, миссис Мильнер Гибсон, профессор Крукс и другие.
Однако, к сожалению, многие из тех, кто признавал факты при закрытых дверях, оставались в стороне на публике, просто потому, что им не хватало мужества. Лорд Брум{236} и Бульвер-Литтон повели себя подобно Никодиму{237}, причем писатель-романист выступил главным критиком. "Интеллигенция" в целом показала себя не с лучшей стороны, и многие уважаемые люди запятнали себя в этой истории. Фарадей и Тиндаль{238} повели себя удивительно ненаучно, когда сперва вынесли оценку феномену, а изучить его согласились лишь потом и только на том условии, что их оценка будет принята безоговорочно. Сэр Дэвид Брюстер{239} вначале высказался откровенно, но потом запаниковал и заявил, что ничего такого не говорил, позабыв, однако, что слова его были зафиксированы. Браунинг{240} написал длинное стихотворение (если эти скверные вирши можно считать поэзией), где описал разоблачение, которого на самом деле никогда не было. Карпентер завоевал незавидную славу беспринципного противника, хотя сам же выдвигал странные спиритуалистические тезисы. Руководство Королевского научного общества{241} не нашло времени на то, чтобы посетить выступление Крукса, когда он демонстрировал физические феномены буквально в нескольких минутах ходьбы от них, хотя открыто осуждало его. Лорд Гиффорд с судейской скамьи обрушивался с критикой на спиритическое движение, не понимая самой сути вопроса. Что касается церкви, тот этот институт словно вовсе не существовал те тридцать лет, пока один из самых поразительных духовных феноменов последних столетий будоражил умы общественности. Я не могу вспомнить ни одного британского церковного деятеля, который бы проявил искренний интерес к этому вопросу. Когда в 1872 году в "Таймс" готовился к печати полный отчет о санкт-петербургском сеансе, он был в значительной степени сокращен, по словам мистера Х. Т. Хамфриса, "на основании протеста, выраженного одним из высших сановников англиканской церкви{242} мистеру Делани, редактору". Таким был вклад наших официальных духовных лидеров. Рационалист доктор Эллиотсон оказался намного честнее их. Миссис Хоум горько замечает: "Ту оценку, которую ему дали современники, можно сравнить с приговором глухих и незрячих человеку, который и видит, и слышит".
Одной из самых благородных черт характера Хоума было постоянное желание помогать людям. Как любая идущая от сердца помощь, она не была показной, и мы узнаем о ней лишь случайно и опосредованно. Один из его многочисленных клеветников заявил, что Хоум отослал один из счетов на пятьдесят фунтов своему другу, мистеру Райнеру. Хоуму пришлось защищать свое имя, и в результате выяснилось, что это был не счет, а чек, который Хоум послал другу, когда узнал, что тот оказался в трудном положении. Если вспомнить, что он сам постоянно находился на грани нищеты, можно догадаться, что пятьдесят фунтов, скорее всего, составляли большую часть его банковского баланса. Его вдову можно понять, когда она с гордостью перечисляет примеры из переписки мужа, найденные после его смерти. "Вот теплое письмо от неизвестного художника, кисти которого Хоум помог найти применение. А вот бедный рабочий пишет, что помощь, оказанная Хоумом, спасла жизнь его больной жены. Мать благодарит его за то, что он помог устроиться на работу ее сыну. Сколько времени и сил он тратил на помощь окружающим, хотя сам жил такой жизнью, что любой другой человек на его месте думал бы только о своих заботах и трудностях". "Ваше сердце так часто поддерживало друзей в трудную минуту! Мне так важно услышать от вас хоть слово!" - восклицает один из его протеже. "Заслуживаю ли я того добра, которое вы оказали мне?" - говорится в другом письме. Он объезжал поля сражений вокруг Парижа{243}, часто под огнем, с карманами, полными сигар для раненых. Немецкий офицер шлет ему прочувствованное письмо, полное благодарностей, в котором напоминает, как он вытащил его, истекающего кровью, на собственной больной спине из-под обстрела. Что и говорить, миссис Браунинг лучше разбиралась в характере людей, чем ее супруг, и для Хоума имя сэр Галаад{244} подходит намного лучше, чем Сладж{245}.
Есть не так много способностей, которые мы называем "медиумистическими", а святой Павел звал "дарами духовными"{246}, которыми не обладал бы Хоум. Более того, отличительной чертой его психической силы является именно разносторонность. Обычно мы различаем медиумов, обладающих прямым голосом, медиумов, имеющих дар трансовой речи, ясновидцев и физических медиумов, но Хоум был всеми четырьмя сразу. Перечисляя "дары" святого Павла, можно сказать, что он обладал "словом мудрости" и "словом знания" (о чем говорит тот факт, что в состоянии транса он рассказывал о загробной жизни). "Дар исцеления" также был ему присущ, его исцеления юного де Кардонна от полной глухоты и мадам де Лакине от паралича вошли в историю. "Чудотворение" он проявил, когда во время его сеансов стены здания сотрясались от неведомой силы. Способность к "различению духов" не покидала его ни на минуту. Впрочем, о "пророчестве" и "истолковании языков" свидетельств не сохранилось. Насколько известно, он мало что знал о других медиумах и не был лишен той "ревности спирита", которая столь характерна для этих чувствительных натур. Миссис Дженкен, ранее известная под именем Кейт Фокс, была единственным медиумом, с которым он дружил.
Он не терпел обмана в любых его проявлениях. Порой это заходило даже слишком далеко, и на все спиритические манифестации, которые отличались от его собственных, он смотрел с подозрением. Свое мнение, которое он с изрядной прямотой высказал в своей последней книге "Огни и тени спиритизма", вызвало обоснованное недовольство среди остальных медиумов, считавших себя людьми не менее честными, чем он. Нужно сказать, что он бы только выиграл, если бы шире был знаком с тем, что происходило в мире медиумов вокруг него. Так, он всегда горячо протестовал против проведения сеансов в темноте, хотя опыты с эктоплазмой, которые являются физической основой для любых материализаций, показали, что любой свет, кроме пропущенного через красный фильтр, для нее губителен. Хоум мало занимался полной материализацией по сравнению с жившими с ним в одно время миссис Флорри Кук или мадам де Эсперанс, или с нашей современницей медиумом мадам Биссон, поэтому в своей работе вполне мог обходиться без полной темноты. Так что в этом его мнение было не справедливым. Кроме того, он прямо отрицал возможность прохождения материи через материю, поскольку его собственный феномен не принимал такую форму. Но мы знаем о поразительных примерах, доказывающих то, что при определенных обстоятельствах материя все же способна проходить через материю. Даже птицы экзотических пород проникали в помещения, в которых проводились сеансы при условиях, исключающих подлог, а опыты с древесиной, проходящей через древесину, которые проводились в присутствии Цёльнера и других лейпцигских профессоров, были вполне убедительны, если верить рассказу знаменитого физика о его работе со Слейдом, которую он описал в своей "Трансцендентальной физике". Таким образом, то, что он осуждал и отрицал наличие у других медиумов сил, которыми не обладал сам, можно назвать незначительным недостатком его личности.
Кое-кто может поставить ему в вину и то, что он чаще направлял свои послания сильным мира сего, а не простому трудовому люду. Вполне вероятно, что Хоум обладал достоинствами, но имел и недостатки, присущие любой артистической натуре, и что в атмосфере изысканности и утонченности он чувствовал себя спокойнее и увереннее, испытывая неприязнь ко всему некрасивому и убогому. Насколько известно, именно шаткое здоровье не позволило ему взять на себя какую-либо более сложную миссию. Постоянные кровотечения заставили его стремиться к приятной и спокойной жизни в Италии, Швейцарии и на Ривьере{247}. Да и для выполнения его миссии, помимо самопожертвования, важнее было донести свое послание до лаборатории Крукса или двора Наполеона, чем до толпы. Толпе, чтобы поверить в истинность какого-либо явления, необходимо научное подтверждение или слово известного человека. Если этого не произошло, то в этом виноваты закоснелые в своих представлениях люди науки и мыслители тех лет, но никак не сам Хоум, который как демонстратор со своей ролью справился идеально, оставив не обладающим такими талантами людям осознать и донести до остальных его послание. Он не изображал из себя ученого, он был материалом для изучения и страстно желал, чтобы люди вокруг него смогли осознать все, что он может дать миру, чтобы наука повернулась лицом к религии, а религия нашла опору и поддержку в науке. Когда смысл послания Хоума будет раскрыт полностью, неверующих будут обвинять не в нечестивости, а в обыкновенном невежестве.
Есть что-то трогательное в попытках Хоума найти то вероисповедание, в котором он смог бы реализовать собственный стадный инстинкт (он ведь не был ярко выраженным индивидуалистом) и которое в то же время могло бы стать тем грунтом, куда он мог бы посеять зерно открывшейся ему одному бесценной истины. Вся его жизнь стала доказательством утверждения некоторых спиритуалистов, что человек может придерживаться любой веры, неся при этом спиритическое знание, однако оно подтверждает и убеждение тех, кто считает, что лучшей гармонии с этим спиритическим знанием можно добиться только в специально созданной спиритической коммуне. Очень жаль, если это действительно так, ибо это слишком великая вещь, чтобы ограничивать ее рамками отдельной секты, какой бы многочисленной она ни была. В юности Хоум был методистом-уэслианцем{248}, однако вскоре он оставил это течение и примкнул к более либерально настроенным конгрегационистам{249}. В Италии проникнутая духом высокого искусства римско-католическая церковь, а возможно, и тот факт, что история ее была связана со множеством явлений, сходных с теми, что демонстрировал он сам, подтолкнула его к тому, чтобы пересмотреть свои взгляды и даже вызвала желание вступить в один из монашеских орденов. Впрочем, здравый смысл подсказал ему отказаться от этого желания. Переход в новую веру пришелся на тот период, когда спиритические способности покинули его на год. Исповедник уверил Хоума, что, поскольку способности эти являлись порождением зла, теперь, когда он стал сыном истинной церкви, они его больше не побеспокоят. Тем не менее, ровно через год спиритические способности вернулись к нему, причем с удвоенной силой. С того времени Хоум если и оставался католиком, то только номинально, и после второго брака (обе его жены были русскими) он оказался под сенью православия, по православному обряду он и был похоронен на кладбище Сен-Жермен{250} в 1886 году. "Иному - различение духов" (I Кор., XII, 10) гласит краткая надпись на его могиле, и это означает, что мир еще услышит о Дэниеле Дангласе Хоуме.
Если кому-то требуется доказательство того, что Хоум прожил честную жизнь, то лучше всего об этом говорит тот факт, что его многочисленные враги, которым очень хотелось отыскать хоть какой-то повод для критики, так и не смогли найти в его карьере ничего, кроме одного совершенно невинного эпизода, известного как "дело Лайон против Хоума". Любой объективный судья, ознакомившись с показаниями по этому делу (во второй части "Происшествий моей жизни" они приведены дословно), согласится, что Хоум заслуживал не обвинения, а жалости. Лучшим свидетельством благородства его характера является то, как он вел себя с этой неприятной и неуравновешенной женщиной, которая сначала настояла на том, чтобы он принял от нее значительную сумму, а потом, поддавшись очередному капризу и поняв, что в высший свет с его помощью ей не попасть, пошла на самые недостойные действия, чтобы вернуть их.
Не возникает сомнения, что, попроси она об этом Хоума напрямую, он из чувства деликатности вернул бы эти деньги, несмотря на то что все это дело было связано для него с большими хлопотами и издержками, которые даже повлекли за собой изменение фамилии на Хоум-Лайон, поскольку эта женщина высказала желание, чтобы он стал ее приемным сыном. Однако требование было высказано в такой форме, что выполнить его означало для Хоума признать, что, принимая такой дар, он поступал нечестно. Если внимательно изучить оригинальные документы процесса (что, похоже, мало кто из высказывавшихся об этом деле удосужился сделать), вы увидите, что сам Хоум, его поверенный С. К. Холл и его адвокат мистер Вилкинсон в свое время просили женщину ограничить свою неразумную щедрость (которая вскоре обернулась еще более неразумной недоброжелательностью). Она была решительно настроена на то, чтобы Хоум принял деньги и стал ее наследником. Но мир не знал более бескорыстного человека, чем Хоум, он снова и снова умолял ее подумать о собственных родственниках, на что она неизменно отвечала, что личными деньгами вправе распоряжаться по своему усмотрению и что никто из родных от денег не зависит. С того дня, когда он согласился принять ее предложение, Хоум стал вести себя, как и подобает почтительному сыну, и глупо предполагать, что эта коварная женщина могла ожидать какого-то иного к себе отношения. Во всяком случае, она скоро устала от свой причуды и потребовала вернуть деньги на том основании (которое покажется просто диким любому, кто прочитает документы и сопоставит даты), что на этот шаг ее подтолкнули спиритические послания, полученные ею через Хоума. Дело рассматривалось в канцлерском суде, и судья неоднократно ссылался на "бесчисленные ложные заявления миссис Лайон по многим важным вопросам ..., сделанные под присягой заявления, которые в немалой степени затруднили работу суда и подорвали доверие к показаниям истицы". Несмотря на этот едкий комментарий и вопреки обычному здравому смыслу, суд вынес вердикт не в пользу Хоума на том основании, что британское правосудие в подобных случаях с бóльшим недоверием относится к показаниям ответчика, и опровержение считается невозможным, если происходит столкновение двух противоположных заявлений. Даже злейшие враги этого удивительного человека не смогли не признать как доказательство абсолютной честности и искренности Хоума в этом самом злополучном эпизоде его жизни тот факт, что он оставил деньги в Англии, а не перевел их куда-нибудь за границу, откуда их невозможно было бы вернуть. Вот то, что в рамках короткого очерка можно рассказать о странной судьбе молодого человека, которого мы встретили в ливерпульском порту. Тогда ему было двадцать два. Умер Хоум на пятьдесят третьем году жизни, и все эти тридцать лет он обеими руками сеял зерна истинной веры. Многие из них затерялись между камней, многие попали на бесплодную почву, но было много и таких, которые укоренились и дали такие всходы, пожинать плоды которых будет еще не одно поколение наших потомков.
XIII
Между полами завесы
Независимо от того, принадлежит ли читатель к тому большинству, которое с недоверием относится к данному вопросу, или же входит в растущие ряды меньшинства, которое принимает очевидные доказательства, ему будет интересно узнать о тех обстоятельствах, в которых проходило развитие всего спиритического движения. Человек образованный знает, что его зарождению предшествовал долгий подготовительный период. Он начался со Сведенборга и Месмера и закончился Эндрю Джексоном Дейвисом, получившим прозвище Провидец из Покипси, который в юном возрасте, не имея образования, записал и надиктовал одно из самых глубоких и всеобъемлющих толкований общих законов мироздания, когда-либо изложенное в словах. Не заостряя внимания на этом, мы начнем рассказ с событий, произошедших в Гайдсвилле, и опишем малоизвестные факты становления молодого движения, на пути которого великие взлеты чередовались с временными падениями.
Деревушка Гайдсвилль, расположенная неподалеку от Рочестера в штате Нью-Йорк, представляла собой тесную группку деревянных домишек самого скромного вида. В одном из таких убогих сооружений, которое вряд ли прошло бы санитарную проверку британского инспектора окружного совета, и началось развитие того, что, по моему мнению, является самым важным вкладом Америки в благополучие мира. В домике этом жила добропорядочная фермерская семья, которая носила фамилию Фокс (фамилия эта, по любопытному стечению обстоятельств, уже была вписана в анналы истории религии, поскольку именно так звали основателя общества квакеров{251}). Кроме отца и матери, которые по религиозным воззрениям были методистами, там в то время жили двое детей - дочери Маргарет и Кейт. Когда манифестации, происходившие в этом доме, начали достигать такой интенсивности, что стали привлекать к себе всеобщее внимание, первой, Маргарет, было пятнадцать, а второй, Кейт, двенадцать.
В начале 1848 года громкие звуки, наподобие неожиданных щелчков, днем и ночью раздавались в этом доме и сопровождались дребезжанием трясущейся мебели. Крысы, мыши и работа в находящейся неподалеку мастерской сапожника выдвигались в качестве объяснения, и все эти версии оказались в равной степени несостоятельными. С приближением весны звуки эти стали более навязчивыми и разнообразными, порой даже доходило до того, что мебель в доме начинала двигаться. Вскоре было замечено, что дневной свет неприятен для силы, стоящей за этим, поэтому возникло подозрение в мистификации, но тщательная проверка, проведенная мистером Фоксом, отцом семейства, не подтвердила эту версию. Наконец, 31 марта прошел настоящий "концерт" из очень громких звуков неизвестной природы. Именно в этот вечер была достигнута одна из высочайших вершин в истории психической эволюции, потому что именно тогда юная Кейт Фокс, которая уже утратила чувство страха перед тем, что так часто повторялось, обратилась к невидимой силе с предложением повторить ее щелчки пальцами. Это предложение, совершенно необдуманное и спонтанное, было тут же принято. На каждый щелчок пальцами следовал ответный звук. Какими бы скромными ни были операторы с обеих сторон, спиритический телеграф заработал, и теперь только от терпения и моральной чистоты человечества зависело, во что это должно было развиться в будущем. В мире существовало много необъяснимых сил, но в тот день произошла встреча с силой, за которой стоял независимый интеллект, это было ее основной отличительной чертой. "Новое спиритическое направление зародилось в фермерском доме в американской глубинке?" Да, так же, как другое духовное направление зародилось в палатке погонщика верблюдов в Аравии{252}, и так же, как еще до этого другое, величайшее из всех, - в плотницкой мастерской в Иудее!{253} Exaltavit humiles![24] Миссис Фокс была поражена таким поворотом событий и тем, что, как вскоре выяснилось, незримая сила не только слышала, но и видела, потому что, когда Кейт щелкала пальцами беззвучно, ответный стук все равно следовал. Мать задала несколько вопросов, и ответы, передаваемые числительными, показали, что той стороне известно о ее делах больше, чем ей самой, поскольку стук настаивал, что у нее было семь детей, в то время как она утверждала, что шесть, пока не вспомнила, что один ее ребенок умер совсем маленьким. Была приглашена соседка, миссис Редфилд, и ее изумление сменилось любопытством, а потом и страхом, когда она услышала правильные ответы и на свои личные вопросы.
Слух об этом чуде прошел по деревне, и к дому начали собираться любопытные соседи. На ночь один из них забрал обеих девочек к себе, а миссис Фокс отправилась к миссис Редфилд. Когда дома никого не осталось, феномен повторился точно в таком же виде, что и раньше, и это раз и навсегда положило конец различным версиям о щелкающих пальцах на ногах или смещающихся коленных чашечках, которые так часто выдвигали люди, незнакомые с истинными фактами. Все, что случилось в тот день, зафиксировали, и уже через три недели описание этих событий было напечатано в виде брошюры. Трудно найти другое описание психического феномена, выпущенное так же быстро и подтвержденное таким большим количеством независимых свидетелей.
Смекалистые американские фермеры тут же организовали некое подобие следственной комиссии, и большая часть ночи с 31 марта на 1 апреля ушла на игру в вопросы и ответы с невидимым разумом. Судя по рассказам участников этой проверки, они выяснили, что это оказался дух человека, который когда-то побывал в этом доме и здесь же был убит. Дух простучал имя бывшего арендатора дома, своего убийцы. Погиб он пять лет назад, в тридцать один год, убили его из-за денег и похоронили в погребе, на глубине десяти футов. Следователи спустились в погреб, и когда сошлись посередине, из-под земли начали доноситься глухие, тяжелые удары. До этого подобных звуков никто не слышал, следовательно, это было то самое место, где следовало искать останки. Фермер по имени Дуэслер, первым среди современных людей, стал называть алфавит и записывать, на каких буквах звучали щелчки. Так установили имя убитого - Чарльз Б. Росма. Однако идея о связных посланиях была развита лишь спустя четыре месяца Айзеком Постом, квакером из Рочестера. Вот очень краткое описание событий 31 марта, которые продолжились и подтвердились следующим вечером, когда не менее пары сотен людей собрались вокруг дома. 2 апреля заметили, что стук раздается не только вечером и ночью, но и днем.
В погребе начали раскопки, но весеннее таяние и разлив реки наполнили землю влагой, поэтому уже в футе от поверхности начала проступать вода, и работу пришлось прекратить. Летом Девид Фокс, младший сын, приехавший из отдаленной фермы, как только начались волнения, выкопал в погребе яму. При этом присутствовали Генри Буш, Лаймен Грейнджер из Рочестера и другие. Его рассказ о том, как это происходило, опубликовал в 1855 году "Современный спиритуализм" Капрона, и увиденное он лично подтвердил в разговоре с достопочтенным Дейлом Оуэном, так что доказательства можно считать бесспорными. На глубине пяти футов они нашли глиняную посуду, уголь и негашеную известь, а под ними - волосы, несколько костей и часть человеческого скелета. Более явных доказательств убийства и попытки его сокрытия не требовалось. Было получено еще одно подтверждение. Молодая девушка Лукреция Пульвер рассказала, что, когда она работала "помощницей" у мистера и миссис Б., к ним как-то пришел странствующий торговец. Ему позволили остаться там на ночь, но ее отослали из дома на три дня. Торговец тот обещал на обратном пути зайти к ее отцу, но так и не зашел. Вернувшись в дом к своим хозяевам, она впервые услышала стук и необъяснимые звуки. Тогда же она заметила, что земля в середине погреба стала мягкой, но миссис Б. сказала ей, что это крысы прорыли норы. Потом мистер Б. спустил в погреб немного земли и провел там какое-то время. Впоследствии ее хозяева уехали из этого дома и округи, но семья Викманов, которая жила здесь после них, слышала те же необъяснимые шумы, которые достигли своего апогея, когда дом перешел к Фоксам. Как и можно было ожидать, Б., кузнец по профессии, всячески отрицал выдвинутые против него обвинения и предъявлял множество свидетельств своей добропорядочности. История, поведанная самим духом, также не нашла подтверждения, поскольку никаких следов человека по имени Росма в нью-йоркском округе Ориндж, откуда он, по его словам, прибыл, отыскать не удалось. Поиск его пятерых детей оказался таким же бесплодным. Сейчас нам уже известно, насколько трудно правильно зафиксировать имя, и я считаю, что на самом деле фамилия его была Росс. То, что на его след не удалось выйти, объяснятся еще и тем, что профессия Росса была связана с постоянными разъездами. Придется согласиться с тем, что для обоснования выдвинутых мистеру Б. обвинений требовались дополнительные улики. Однако были достигнуты два очень существенных результата, которые никто не смог опровергнуть: во-первых, так и не удалось объяснить происхождение непонятных шумов, во-вторых, они точно указали на то, что в погребе было похоронено человеческое тело, о чем до того никто не знал. Именно это является самым важным во всем гайдсвилльском деле, поскольку эти два факта касаются того вечного, что интересует всех нас, а вопрос о виновности отдельного человека имеет лишь временную и второстепенную важность.
Опасность слепого и необдуманного следования неподтвержденным указаниям духов была ясно показана спустя несколько месяцев после этого случая в соседнем городе Рочестер, где при подозрительных обстоятельствах пропал мужчина. Один спиритуалист, заинтересовавшись этим делом, получил послание в виде стука, которое указало на убийство. Проверили дно канала, попросив при этом присутствовать жену пропавшего мужчины, что едва не стоило ей жизни. Через несколько месяцев пропавший объявился, и оказалось, что он все это время скрывался в Канаде от кредиторов. Разумеется, это стало серьезным ударом для молодого спиритуалистического течения. Тогда, впрочем, как и сейчас, люди не понимали, что со смертью дух человека не изменяется, в потустороннем мире не меньше весельчаков и шутников, чем в нашем, и спирит должен всегда полагаться на собственное чутье и здравый смысл. "Не всякому духу верьте, но испытывайте духов"{254}. В одном и том же году, в одном и том же районе были раскрыты как истинный смысл новой философии, так и недостатки и опасности, которые в ней таятся. И опасности эти до сих пор подстерегают нас. Глупец, заносчивый бурбон{255}, наглец - такие люди существуют везде и всегда. Любого, кто наблюдает за спиритическими проявлениями, так или иначе разыгрывали. Однажды я сам попался на такую удочку и на некоторое время утратил веру. Правда, потом я получил убедительное доказательство того, что это был всего лишь урок мне, чтобы я понял: в том, что среди лишенных тела душ могут встречаться плуты, не больше удивительного и даже примечательного, чем в том, что многие души, заключенные в тело, находят удовольствие в таких же глупых шутках.
Первым результатом прорыва в иные психические сферы стали невзгоды и страдания, обрушившиеся на головы семейства Фоксов. Дома их постоянно преследовали настойчивые манифестации, на улице им не давали прохода толпы любопытствующих туристов и торговцев, многие из которых подозревали этих несчастных людей в связях с дьявольщиной. Кейт была отослана в Рочестер к замужней сестре, миссис Фиш, но ее отсутствие, похоже, никак не сказалось на звуках, которые по-прежнему продолжали досаждать семье. В конце концов они покинули Гайдсвилль в надежде отделаться от навязчивых проявлений. Однако очень скоро выяснилось, что невидимые силы уже не привязаны к одному месту, а ищут контакта с двумя девочками, поскольку в городе они были не менее настойчивы, чем в деревне. Тщетно семейство молилось со своими друзьями-методистами о том, чтобы это наваждение покинуло их. Тщетно священники разных конфессий проводили сеансы изгнания нечистой силы. Невидимая сила словно вовсе не замечала этих религиозных обрядов, только во время последнего "Аминь" неизменно раздавался громкий щелчок.
Все происходящее теперь приняло совсем другое направление и масштаб. Дух убитого торговца перестал быть просто жертвой, взывающей к мщению, он превратился в первопроходца, который нашел путь и способ общения с нашим миром, за его спиной собрались мириады других лишенных тела душ. К тому времени Айзек Пост уже разработал свою систему буквенной записи слов по стуку, и послания потекли рекой. Выяснилось, что вся система взаимодействия была задумана группой мыслителей и изобретателей во главе с Бенджамином Франклином, чьи познания в электричестве{256} и пытливый ум вполне могли подготовить его для этой роли. Невозможно сказать, правда это или нет, но достоверно известно, что на этом Росма покинул сцену, и отныне осознанный стук стали издавать покойные друзья заинтересованных людей, готовых серьезно заняться этим делом и не боявшихся собираться вместе для получения известий извне. С той стороны постоянно сообщали, что продолжают жить и любить, удобряя первые ростки молодой веры бесчисленным множеством доказательств в виде рассказов о прошлом и ответов на личные вопросы. Когда этим невидимым собеседникам задавали вопросы о том, каким образом они выходят на связь, и о том, какие законы у них существуют, ответы их с самого начали были такими же, как и сейчас: они говорили, что по существу это связано с человеческим и духовным магнетизмом, что некоторые из тех, кто наделен этой физической особенностью в большей степени, являются медиумами, что не всегда этот талант имеет отношение к нравственности или умственным способностям и что самым важным условием для достижения хороших результатов является гармония. За восемьдесят лет мы узнали не намного больше. И это необходимое условие гармонии постоянно нарушается на так называемых проверочных сеансах. Как заявляют их участники, они опровергли учение на том основании, что не добились никаких результатов, хотя в действительности этим они лишь подтверждают ее первейший закон.
В одном из ранних посланий, полученных сестрами Фокс, говорилось, что "мир наполнится подобными манифестациями", и это пророчество в скором времени сбылось, поскольку эти новые силы и все их формы, в том числе общение с духами и самопроизвольное передвижение предметов, начали происходить во многих домах, не имеющих никакого отношения к семье Фокс. За невероятно короткий срок движение, то принимая самые неожиданные и невероятные формы, то проходя через стадии неуемного фанатизма, захватило северные и восточные штаты, неизменно сохраняя ту прочную основу фактической достоверности, которую время от времени могли пошатнуть своими действиями жулики, выдающие себя за медиумов, что, впрочем, ни в коей мере не мешало исследователям, способным на непредвзятое мнение, с полной серьезностью отнестись к новой мировоззренческой системе. Но давайте на время отвлечемся от ее развития и продолжим рассказ о рочестерских событиях.
Спиритические послания призвали небольшую группу "первопроходцев" провести публичную демонстрацию их сил во время открытого собрания в Рочестере. Само собой разумеется, это предложение ужаснуло двух скромных деревенских девушек и их друзей. Бесплотных проводников так разгневало противостояние своих земных агентов, что они пригрозили приостановить все движение до следующего поколения, и проявления, действительно, прекратились на несколько недель. Однако позже общение восстановилось, и истинные верующие, получившие время хорошенько подумать, полностью отдали себя в руки потусторонних сил, пообещав пойти на все ради дела. Это оказалось непросто. Некоторые представители церкви, особенно методист, преподобный А. Г. Джервис, выступали в их поддержку, но большинство обрушивалось на них с критикой с высоты своих кафедр, и толпа бездумно присоединилась к недостойному и трусливому занятию - травле еретиков. 14 ноября 1849 года спиритуалисты провели свой первый съезд в Коринтиан-холле, самом большом общественном здании Рочестера. Собравшаяся аудитория, надо отдать ей должное, очень внимательно выслушала выступление спикера, мистера Капрона из Оберна, который подытожил все имеющиеся на то время факты. Там же из пяти уважаемых горожан составили специальную проверочную комиссию, которая должна была выступить с отчетом на очередном собрании, назначенном на следующий вечер. Почти никто не сомневался, что выводы комиссии будут отрицательными, говорят даже, что в редакции "Рочестер демократ" заранее приготовили передовицу с броским заголовком "Полное разоблачение аферы с потусторонним стуком". Однако результат проверки заставил редактора снять ее с номера. Комиссия выяснила, что постукивания и щелчки действительно не имели объяснения, хотя информация, которую они передавали, не всегда была истинной. В отчете также сообщалось, что эти удары приходились на стены и двери, находящиеся на расстоянии от девочек, и производили ощутимую вибрацию. "Они так и не смогли понять, каким способом это можно было сделать".
Доклад комиссии аудитория восприняла с недоверием, и была собрана новая комиссия независимых наблюдателей. Следующая проверка прошла в кабинете одного адвоката. Кейт по какой-то причине отсутствовала, поэтому комиссии пришлось довольствоваться миссис Фиш и Маргарет. Тем не менее звуки проявлялись, как обычно, даже несмотря на то, что к делу был привлечен некий доктор Лэнгворти, который должен был проверить возможность использования чревовещания. В отчете комиссии говорилось: "Звуки были слышны, и их всестороннее исследование показало, что они не могли быть произведены ни с помощью каких-либо механических приспособлений, ни путем чревовещания, хотя, что было их причиной, установить так и не удалось".
Снова аудитория не поверила отчету собственной комиссии и снова собрали депутацию, на этот раз из самых враждебно настроенных оппонентов, один из которых даже заявил, что, если ему не удастся раскрыть этот фокус, он бросится в водопад на Дженеси-ривер{257}. Тщательность проведенной ими проверки граничила с жестокостью. Они собрали дополнительную женскую комиссию, которая даже раздела девочек, рыдающих от страха и унижения. Потом платья девочек крепко привязали к ногам на уровне лодыжек, а их самих ставили то на стекло, то на другие предметы, не проводящие токи. В конце концов комиссии пришлось зафиксировать, что "девочки стояли на подушках, платья их внизу были крепко перевязаны платками, но все отчетливо слышали удары по стенам и полу". Кроме того, в отчете комиссии говорилось, что на их вопросы, среди которых были и заданные мысленно, неизменно следовали правильные ответы. До тех пор, пока толпа не сомневалась, что все это является чем-то вроде шутки, сохранялось некое подобие терпимости, но после того как три последовательные проверки заставили взглянуть на все происходящее в более серьезном свете, по городу прошла волна беспорядков. При этом волнения достигли такого накала, что квакер мистер Виллетс на четвертом открытом собрании заявил, что "толпа головорезов, которая задумала линчевать{258} девочек, сможет это сделать только через его труп". Последовал отвратительный скандал, девочек вывели через заднюю дверь, грубая сила и глупость на время взяли верх над здравым смыслом и справедливостью. Тогда, впрочем, как и сейчас, головы простых людей были до того забиты несущественным, что в них просто не хватало места для действительно важного. Однако жизнь всегда идет своим чередом, и новое движение продолжало развиваться. Многие приняли выводы нескольких последовательных проверок как окончательные, и действительно, трудно вообразить, как еще тщательнее можно было проверить подозрительные факты. Однако это крепкое свежее бродящее вино начало взрывать некоторые из старых бутылок, в которое было разлито, что не могло не вызвать недовольство публики.
Многие умеренные, серьезно настроенные и религиозные круги на какое-то время попали под пагубное влияние тех самоуверенных пустословов, которые воображали, что имеют связь со всеми великими интеллектами прошлого, вплоть до самих апостолов. Некоторые из них даже заявляли, что получили озарение от самого Святого Духа, и выдавали такие "послания", которые не были названы богохульством только благодаря своей полнейшей нелепости и абсурдности. Одна из коммун этих фанатиков, которая называла себя Апостольский Кружок Горной Пещеры, отличалась особенной оголтелостью и стала хорошим материалом, на котором строили свои доводы противники нового движения. Большинство спиритуалистов отнеслись с неодобрением к подобным крайностям, но ничего поделать не могли. Неумеренность фанатиков привела даже к тому, что некоторые духи начали ослаблять активность. Во время одного сеанса, достоверность которого не вызывает ни малейших подозрений, две группы следователей, которые находились в разных помещениях, одновременно получили одинаковые послания от одного центрального источника, который назвался Бенджамином Франклином. Послание гласило: "В девятнадцатом веке произойдут великие перемены. То, что сейчас кажется темным, станет понятным. На мир прольется свет". Следует признать, что до наших дней пророчество это еще не до конца исполнилось. В то же время необходимо заметить, что, за некоторыми поразительными исключениями, предсказания спиритов никогда не отличались точностью, особенно в том, что касается времени.
Часто можно услышать такой вопрос: "Если принять на веру все известные факты, почему такое необычное движение зародилось именно в то время?". Губернатор Толлмедж, известный и уважаемый американский сенатор, ставший одним из первых неофитов новой веры, утверждал, что задавал этот вопрос двум разным, не связанным друг с другом медиумам в совершенно разное время. Ответы повторились почти слово в слово. В первый раз ему ответили так: "Цель этого - сплотить человечество в гармонии и убедить неверующих в том, что душа бессмертна". Второй ответ гласил: "Цель - объединить человечество и убедить неверующих в том, что душа бессмертна". Нельзя не согласиться, что это великая цель, о чем должны задуматься те священники и та наименее прогрессивная часть их паствы, от чьих нападок спиритуалисты страдают и по сей день. Первая часть определения мне кажется более важной, поскольку я думаю, что одним из главных достижений этого движения станет объединение христианства на общей самодовлеющей основе, после чего мелочные разногласия, которые разделяют церкви сегодня, предстанут в истинном свете, будут уничтожены и забыты. Можно даже надеяться, что движение это не ограничится рамками христианства и разрушит хотя бы некоторые из тех стен, которые стоят между большими группами человечества.
Через два года после гайдсвилльского кризиса сестры Фокс, все еще почти дети, оказались в Нью-Йорке, в гуще оживленного публичного обсуждения, которое разгорелось вокруг их феномена. Недолгое время они гостили в доме Хораса Грили, знаменитого издателя "Нью-Йорк трибюн"{259} и одного из светлейших умов Америки, и пока они находились там, странные проявления их силы не прекращались. Грили не побоялся подвергнуть опасности успех своей великой газеты, публично заявив, что те явления, которые проверял он лично, были истинными. "В течение трех дней мы посвящали этой теме все свободное время, не занятое делами, - писал он. - Было бы настоящей трусостью не заявить о том, что мы бесповоротно уверены в честности и искренности леди. Какова бы ни была природа этого стука, его издают не леди, в присутствии которых он происходит. Мы проверили это очень тщательно и выводы наши однозначны. Сестры эти меньше всего похожи на обманщиц".
К такому заключению пришел Хорас Грили, умный янки, многоопытный человек, после проведенного лично расследования. Разве можно после этого серьезно относиться к мнению тех, кто даже сейчас мелет вздор о щелканье суставами и чревовещании?
Жителей Нью-Йорка не меньше самого необъяснимого стука поразила точность ответов и тот факт, что на вопросы, заданные мысленно, ответы приходили так же скоро, как и на те, которые произносились вслух. До нас дошли записи об одном сеансе, на котором знаменитых людей присутствовало, пожалуй, больше, чем на любом другом показе. Среди них были романист Фенимор Купер, историк Банкрофт{260}, поэты Каллен Брайант и Н. П. Виллис{261}, Бигелоу, доктор Грисволд, а также несколько врачей и священников. Как и подобает подобной компании, проявившиеся феномены носили интеллектуальный, а не материальный характер и были совершенно убедительными. В роли медиумов выступили миссис Фокс и три ее дочери. Интересно заметить, что собравшимся пришлось ждать полчаса, прежде чем раздался первый звук. На сеансе присутствовали очень сильные умы, настроенные скептически, поэтому даже таким медиумам потребовалось время, чтобы добиться психической гармонии. Наконец послышались первые легкие звуки, которые постепенно стали набирать силу, пока не стали отчетливо различимыми. Присутствующие по очереди стали задавать вопросы, кто мысленно, кто вслух, и все подтвердили, что стук давал совершенно правильные ответы. Рамки этой статьи не позволяют во всех подробностях описать сеанс, но некоторые ответы были настолько четкими и необычными, что всякие подозрения в обмане отпали. Говорят, что почти все присутствующие поверили в то, что общаются с потусторонним миром, и, поскольку Купер и Виллис, как показало будущее, уже стояли на пороге смерти, для них это имело огромное значение.
Разумеется, что перед лицом столь поразительных фактов американская наука не осталась в стороне. Ученые во всеуслышание заявляли о своем неприятии нового течения и не скупились на издевательские комментарии. Наконец, река, берущая начало из того маленького ручейка в Гайдсвилле, сделалась настолько полноводной, что не замечать ее уже было невозможно. Религиозные обряды изгнания злых духов не приносили результатов. Было ли под силу науке раз и навсегда положить конец этому назойливому вторжению? В Соединенных Штатах в то время жили двое ученых с мировым именем: Агассис, естествоиспытатель{262}, и Роберт Хэйр, химик, изобретатель водородно-кислородной паяльной трубки. Именно Роберт Хэйр отправился в крестовый поход против нового массового заблуждения. Начал он в той совершенной антинаучной манере, с которой наука всегда относилась к этому вопросу. Почувствовав душевный порыв, он заявил, что употребит влияние, которым обладает, на то, "чтобы сдержать всеобщую эпидемию безумия, которое вопреки здравому разуму и науке стремительно распространяется вместе с великой ложью под названием спиритуализм". Подобное заявление вряд ли можно назвать беспристрастным подходом, его можно сравнить лишь с высказанным примерно в то же время Фарадеем утверждением, что, приступая к исследованию подобных вопросов, нужно заранее для себя решить, что возможно, а что нет. Однако Роберт Хэйр был мужественным и честным человеком. Сейчас, когда я пишу, передо мной лежит объемный том с описанием проделанной им работы. В книге есть и иллюстрации, на которых изображены пружинные весы, двойные столы и прочие приспособления, с помощью которых он хотел вывести на чистую воду этих еретиков, но сам оказался в замешательстве. Его проверка была продумана так тщательно, что места для ошибки не оставалось. В результате через год профессор Хэйр объявил, что был не прав и что заявления спиритуалистов не только о самих феноменах, но и об их источнике и смысле были в полной мере оправданы. За это он подвергся нападкам и бойкоту со стороны Американского научного общества, которое повело себя так же неразумно, как и наши научные организации, совершенно безосновательно отрицающие все то, чего не понимают. В то время как мнение этого выдающегося ученого осталось незамеченным, много шума наделало абсурдное выступление трех неизвестных медиков из Буффало, заявивших, что, по их мнению, источником звуков, издаваемых сестрами Фокс, были повторяющиеся частичные смещения их коленных суставов. Каким образом эти смещения отвечали на задуманные вопросы, не уточнялось.
История с неудавшимся разоблачением, предпринятым профессором Хэйром, была повторена судьей Эдмондсом, главой Высокого суда Нью-Йорка, который тоже взялся за изучение спиритического движения с целью его разоблачения, но встал в тупик, когда проявления начали происходить в его же семейном кругу, а его собственная дочь сама стала медиумом, причем кое в чем она обладала большей силой, чем сестры Фокс. Как и профессор Хэйр, он заявил о пересмотре своих взглядов в книге, из-за чего вынужден был покинуть судейское сословие. Подобная нетерпимость отвратительна, и все же у нее есть оправдание. Начали появляться многочисленные чудаки, выдвигающие самые невообразимые теории, к тому же на сцену вышло то подлое племя фальшивых медиумов, или медиумов, которые, обладая природным даром, набивали себе цену мистификациями, что обернулось частыми скандалами, которые нам так хорошо знакомы. Будучи не в силах отличить истину от подделки, публика, слишком занятая своими повседневными заботами и раздраженная разговорами о загробной жизни, была только рада окрестить все спиритическое движение сплошным обманом.
Необходимо сказать пару слов о дальнейшей трагической судьбе двух младших сестер Фокс. Хоть эта тема и мучительна для спиритуалистов, ее нельзя обойти стороной. Обе они стали жертвами алкоголизма, который в их роду был наследственным. И Маргарет, и Кейт очень удачно вышли замуж. Маргарет стала женой доктора Кейна, знаменитого полярного исследователя{263}, а Кейт связала свою жизнь с мистером Дженкеном, английским адвокатом. Медиумические способности последней подвергалась основательной проверке профессора Крукса, одного из самых суровых критиков спиритуализма, хотя противники движения и считали его слишком легковерным. Маргарет стала католичкой, и, по ее словам, определенные круги очень настойчиво пытались упрятать ее в монастырь. Неудивительно, что религиозные метания и наследственное пагубное пристрастие привели к тому, что в последующие годы она оказалась в достойном жалости положении, время от времени осуждала спиритуализм, провозглашала себя обманщицей и публично отказалась от своих убеждений. Мое мнение таково: ее не зря подозревали в том, что, когда ее покидали психические силы, она прибегала к обману. Что же касается ее последних утверждений и отречений, мне кажется, отец Терстон прав, когда говорит, что они в некоторой степени правдивы. Мистер Исаак Фанк, знаменитый лексикограф{264}, так описывает Маргарет в последние годы ее жизни: "За пять долларов она была готова отречься от матери и поклясться чем угодно".
Я уже говорил, что печальная судьба, постигшая пионеров спиритуализма, была очень болезненна для их друзей, но ни в коем случае не заставила их изменить своей вере. Медиума нельзя считать учителем или примером - он всего лишь пассивный инструмент сил, которые находятся вне его. Есть (и было) немало медиумов, достойных быть названными святыми. Есть и такие, которые подвержены некоторым человеческим слабостям, особенно пьянству. Однако следует отличать таких людей от тех сил, которые даны им, и тех посланий, которые они передают. Точно так же любой католик скажет, что таинства может совершать даже плохой священник, а материалист добавит, что глупый оператор может передать умную телеграмму. В этом случае слабости лишь замедляют приятие нового знания. Оно все еще стоит на пороге, но дверь уже начала медленно открываться.
XIV
Новый свет, пролитый на старые преступления
Психическая наука, хоть и переживает пока еще период становления, уже достигла той точки, когда мы можем с ее помощью проанализировать те случаи, которые в прошлом считались неподвластными разумению, и классифицировать или даже объяснить их в той мере, в которой вообще возможно объяснение чего-либо. Поскольку до сих пор не существует четкого объяснения таких явлений, как тяготение, электричество, магнетизм и многих других великих природных сил, нельзя слишком много требовать от самой молодой, хотя в то же время и самой старой из наук. Однако удивительным кажется то, с какой скоростью проходит ее развитие, тем более удивительным, что это происходит благодаря лишь небольшому кругу исследователей, чьи труды почти недоступны широкой публике и, более того, встречаются скорее с недоверчивостью и презрением, чем с благодарностью, которой заслуживают. За прошедшие семьдесят лет мы настолько продвинулись вперед, что среди тех восьми-девяти десятков случаев, описанных в книге Дейла Оуэна "Шаги", вряд ли найдется хоть один такой, который сегодня нельзя было бы классифицировать и понять. Поэтому будет любопытно извлечь из судебных архивов некоторые из дел, в свое время объясняемых поразительными совпадениями или вмешательством сил провидения. Последнее вполне могло бы соответствовать действительности, но люди должны знать, что любое вмешательство провидения подчинено законам природы, и что все необъяснимое и чудесное кажется таковым только по той причине, что еще не понят соответствующий закон. Все чудеса подчинены определенному закону, только закон этот, как и все остальные законы природы, сам по себе божественен и чудесен.
Мы попытаемся изложить эти дела (что возможно сделать только в самой краткой форме) в последовательности от простых к более сложным; начнем с тех, которые можно объяснить естественными, хотя и не вполне ясными силами подсознания, и продолжим теми, причиной которых можно назвать самые разные проявления ясновидения и телепатии, пока не доберемся до того случая, который, без всякого сомнения, связан с вмешательством духа умершего человека. В качестве отправной точки можно взять случай, произошедший с Оуэном Парфиттом из Шептон-Маллета, что в Сомерсетшире. Определить, имеет ли он психическую природу или нет, точно невозможно, но если нет, то его можно назвать одной из самых необъяснимых загадок, с которыми когда-либо сталкивалась британская общественность.
Человек этот был моряком, чем-то вроде Джона Сильвера.{265} Жил он в восемнадцатом веке в дни, когда процветало пиратство, и под старость, примерно в 1760 году, обосновался в уютном коттедже на окраине небольшого сомерсетского городка. Нажитые нечестным путем капиталы позволили ему не думать о заработках. Всю работу по дому делала его сестра, но она была уже настолько стара, что у нее не хватало сил на то, чтобы присматривать еще и за старым, страдающим ревматизмом морским волком, поэтому днем к ним приходила соседка по имени Сюзанна Снук, которая помогала ухаживать за ним. Известно, что Парфитт время от времени ездил в Бристоль, откуда возвращался с деньгами, но, как они к нему попадали, он не рассказывал никому. Судя по всему, он был замкнутым и злобным человеком, который любил рассказывать о своих былых "подвигах", причем некоторые из них были связаны с западным побережьем Африки и, возможно, с работорговлей. В конце концов он настолько одряхлел, что уже не мог выходить из дому дальше, чем в свой сад. Каждый день заботливая Сюзанна Снук усаживала его в большое кресло у порога дома, с которого он почти не вставал.
И вот однажды летним утром, 6 июня 1768 года, произошло нечто удивительное. Как обычно оставив старика в кресле и накинув ему на плечи плед, работящая Сюзанна решила сбегать к себе домой. Жила она в соседнем коттедже и отсутствовала всего полчаса. Вернувшись, к своему удивлению, она обнаружила, что старый моряк исчез. На кресле остался плед, но с того дня и поныне так и не удалось выяснить, что случилось со старым разбойником. Следует помнить, что самостоятельно передвигаться он почти не мог и был слишком грузен, чтобы его легко можно было унести.
Сразу же подняли тревогу, и, поскольку пора сенокоса была в самом разгаре, в округе находилось очень много людей, которые в один голос заявляли, что, если бы он и ушел из дому, на дороге его непременно кто-нибудь заметил бы. Организовали поиски, которым, правда, помешала неожиданная мощная буря с грозой и проливным дождем. Несмотря на непогоду, поиски продолжались следующие двадцать четыре часа, но ни малейшего следа пропавшего найти так и не удалось. Его отвратительный характер, неясные слухи о магических амулетах и африканском культе вуду{266}, внезапная буря - все это перемешалось в сознании сомерсетцев и вселило в их головы мысли о том, что старого моряка прибрал в свои когтистые лапы сам дьявол. С тех далеких пор и до наших дней более естественного объяснения этому случаю так никто и не придумал. Однажды забрезжил лучик надежды на то, что дело прояснится, когда в 1813 году в саду некоей вдовы Локйер, жившей в двухстах ярдах от коттеджа старика, были найдены человеческие кости. В то время Сюзанна Снук еще была жива и даже дала показания во время расследования, но когда уже начало казаться, что старика, скорее всего, выкрали и убили, один хирург из Бристоля установил, что кости эти женские, на чем дело закрыли, и оно осталось неразгаданным по сей день.
О психическом объяснении этого дела можно думать лишь после того, как будут отброшены все обычные решения. Возможно, поездки Парфитта в Бристоль были связаны с вымогательством, и за его исчезновением стоял какой-то еще более опасный злодей, который нашел способ заставить навсегда замолчать опасного для себя человека. Но как это удалось сделать? Это необычный, неразрешимый, так сказать, пограничный случай, и на этом нам придется его оставить. Возникает естественный вопрос: если вы общаетесь с духами, почему не можете получить объяснение от них? Дело в том, что общение с потусторонним светом тоже подчинено жестким законам. Когда нарушаются определенные условия, общение с духами становится столь же невозможным, как ток электричества по разорванному проводу.
Рассмотрим теперь какой-нибудь более определенный пример. Возьмем, скажем, убийство Марии Мартен, которое долго время служило любимой темой обсуждения на сельских ярмарках, где его окрестили "Загадкой красного амбара". Мария Мартен была убита в 1827 году молодым фермером по фамилии Кордер, который должен был жениться на ней, но слова своего не сдержал и, чтобы скрыть последствия их незаконной связи, предпочел убить несчастную девушку. Его хитрый план заключался в том, чтобы объявить о скорой свадьбе, потом в последний момент застрелить ее и спрятать тело, после чего покинуть эти места и пустить слух, что они обвенчались тайно и теперь живут вместе, но никому не хотят сообщать свой адрес.
Убийство было совершено 18 мая 1827 года, и поначалу все шло точно по плану. Кордеру удалось спрятать концы довольно глубоко, поскольку, уезжая, он оставил указание заполнить амбар, в котором закопал тело, дровами. Негодяй даже прислал несколько писем, якобы с острова Уайт{267}, в которых сообщал, что они с Марией живут в полном достатке. Некоторое подозрение вызвал тот факт, что на этих письмах были лондонские марки. Тем не менее, все сошло бы ему с рук, если бы не необычное вмешательство неких потусторонних законов, чего мистер Кордер в своих расчетах никак не мог предусмотреть.
Миссис Мартен, матери девушки, три ночи подряд снился один и тот же сон о том, что ее дочь убита. Само по себе это мало о чем говорит, поскольку вполне могло быть просто отражением ее смутных страхов и волнений, однако сны эти были необыкновенно четкими и определенными. В них она видела красный амбар и даже само место, где было спрятано тело. Последняя деталь очень важна, поскольку она опровергает предположение о том, что инцидент мог произойти из-за того, что девушка рассказала матери, будто именно на этом месте она встречалась с женихом. Мать увидела эти сны в марте
1828 года, через десять месяцев после совершения преступления, но только в середине апреля жена смогла убедить мужа что-то предпринять. В конце концов ей удалось побороть его вполне объяснимые сомнения и получить разрешение проверить амбар, который к тому времени уже пустовал. Женщина указала место, и мужчина взялся за лопату. Сразу же был найден кусок шали, а в восемнадцати дюймах под ним обнаружилось и тело. Охваченная ужасом мать, едва держась на ногах, вышла из зловещего амбара. Труп опознали по платью, зубам и некоторым другим мелочам.
Преступник был арестован в Лондоне, где он, женившись, стал совладельцем школы для девочек. Схвачен он был в ту минуту, когда поучал кухарку, как правильно варить яйца. Он довольно ловко пытался выкрутиться, заявив, что девушка покончила с собой, но ни у кого не возникло сомнений, что это было хладнокровное убийство, поскольку, собираясь на свидание в тот роковой день, он захватил с собой не только пистолет, но еще и кирку. К такому же выводу пришли и судьи, и негодяй был повешен. Перед казнью он без тени раскаяния признал свою вину. Интересный факт: лондонская учительница, с которой он познакомился при помощи объявления в газете, где назвал себя "одиноким джентльменом, никогда не теряющим голову", оставалась искренне преданной лживому мужу до самого конца.
Итак, перед нами случай, не вызывающий никаких сомнений. Поводом для раскрытия убийства стал повторившийся три раза сон, не поддающийся разумному объяснению. Нам остается признать одно из двух психических объяснений. Первое связано с телепатией, или чтением мыслей - феноменом, который, вне всякого сомнения, существует, что может доказать любой, кто с ним экспериментирует, что бы ни говорили предпочитающие любое объяснение тому, которое основывается на участии бестелесного разума. Можно предположить, что убийца три ночи подряд думал о матери несчастной девушки и о месте совершения преступления, чем связал образ второго с мозгом первой. Если кому-то это объяснение кажется более вероятным, он имеет полное право принять его. С другой стороны, существует множество свидетельств тому, что сны, и особенно те, которые снятся рано утром перед пробуждением, могут нести в себе информацию, источником которой является не наш мозг, а чей-то посторонний разум. Рассмотрев все эти факты, я прихожу к выводу, что дух убитой девушки вышел на связь с матерью и сообщил ей о своей истинной печальной судьбе. Однако необходимо помнить, что даже те, кто принимает версию о телепатии, основывают свое решение на факте существования силы, совершенно неизвестной науке до последнего времени, что само по себе говорит о том, насколько расширились наши познания в мире психического. Впрочем, мы не должны позволить этому перекрыть нам путь к следующей, еще более важной ступени.
Для сравнения рассмотрим еще один подлинный случай, связанный со сном.
8 февраля 1840 года Эдмунд Норвэй, служивший старшим помощником на судне "Ориент", которое тогда находилось неподалеку от острова Святой Елены{268}, в промежутке между 10 часами вечера и 4 часами утра увидел во сне, как двое мужчин убивают его брата Невелла - богатого корнийского джентльмена. Во сне брат сидел верхом, один из убийц схватил лошадь под уздцы и дважды выстрелил в него из пистолета, хотя звуков выстрелов слышно не было. Потом он и его подельник нанесли ему несколько ударов и оттащили к обочине дороги, где и оставили. Дорога показалась Норвэю знакомой, он видел ее в Корнуолле, но дом, который должен был находиться справа, располагался слева. Об этом сне он рассказал остальным офицерам судна, о чем есть запись в судовом журнале.
Это убийство произошло на самом деле, и убийцы, два брата по фамилии Лайтфут, 13 апреля того же года были казнены в Бодмине. В признании старший брат заявил: "8 февраля я приехал в Бодмин и встретился с братом. ... Брат сбил мистера Норвэя с лошади. Он дважды стрелял в него из пистолета, но оба раза произошла осечка, поэтому ему пришлось сбить его с лошади рукояткой. Это произошло на дороге к Уэйдбриджу{269}". Это та самая дорога, которую старпом увидел во сне. "Тело мы оставили слева от дороги, если идти в сторону Уэйдбриджа. Брат перетащил тело через дорогу, чтобы бросить его в воду". Расследование показало, что убийство совершено между десятью и одиннадцатью часами вечера. Поскольку остров Святой Елены расположен приблизительно на одной широте с Англией, время, когда Эдмунд Норвэй увидел сон, может точно совпадать со временем преступления.
Таковы факты, их можно объяснить, но не осознать. Судя по всему, Норвэй, моряк, прежде чем отправиться спать, думал о своем брате или даже писал ему письмо. Это, возможно, помогло им "установить контакт" ночью. Есть огромное количество подтверждений тому, что во время сна некая наша часть - называйте ее как угодно: эфирное тело, подсознание или как-либо иначе - может покидать тело и перемещаться на значительные расстояния, хотя переход от сна к пробуждению проходит так резко, что воспоминания об увиденном почти никогда не сохраняются. Я мог бы привести немало примеров "странствующего ясновидения", как это называют, но лучше вспомнить нашумевший случай, произошедший с сэром Райдером Хаггардом, который нашел труп своей собаки в том самом месте, которое увидел во сне. Об этом в свое время писали в "Таймс". Нечто сходное происходит и у больных при горячке. Я слышал, как мой сын, лежащий в своей спальне с температурой 104 градуса[25], в бреду произносил слова, доказывающие, что он ясно видел то, что происходит в соседней комнате. "Плохой Денис, он ломает моих солдатиков!" - пробормотал он, и это оказалось истинной правдой. Следовательно, можно предположить, что сознание моряка, привлеченное к его брату недавними теплыми мыслями о нем, во сне отправились к нему и, став свидетелем его убийства, было настолько потрясено, что сумело сохранить воспоминания об увиденном и после пробуждения. Таким образом, объяснение данного случая сводится к обычным, но пока еще не изведанным способностям человеческого организма. Речь о посредничестве духа убитого брата не идет. Если бы его образ появился во сне сам по себе, вне сопутствующих обстоятельств, о явлении духа умершего можно было бы говорить с большей долей уверенности.
За следующим примером мы отправимся на американский континент. Этот случай полностью подтвержден, и нет никаких оснований сомневаться в его истинности. Некий мистер Мортенсен задолжал крупную сумму денег, три тысячи восемьсот долларов, одной компании в лице ее представителя, мистера Хэя. Дело происходило в Юте в 1901 году. Мортенсен заманил мистера Хэя в свой дом поздно вечером, после чего несчастного никто не видел. Мортенсен утверждал, что он выплатил свой долг золотом, Хэй, отдав ему расписку, ушел домой вместе с деньгами, которые находились в стеклянных банках. Утром вместе с полицией к дому Мортенсена прибыл и тесть Хэя, старый мормон по фамилии Шарп. Он спросил у Мортенсена:
- Где вы в последний раз видели моего зятя?
- Здесь, - ответил Мортенсон и показал на порог.
- Если вы на этом месте видели его в последний раз, значит, здесь вы его и убили.
- Откуда вы знаете, что он умер? - спросил Мортенсен.
- У меня было видение, - сказал Шарп. - В качестве доказательства скажу, что его труп будет найден в поле закопанным в землю в миле от этого места.
В то время на земле лежал снег, и на следующее утро, 18 декабря, один из соседей заметил следы крови недалеко от дома Мортенсена. Они вели к небольшой насыпи, похожей на могилу. Сосед вооружился лопатой (взял ее у самого Мортенсена) и вскоре раскопал тело Хэя. На его затылке была огнестрельная рана. Его личные вещи были не тронуты, но расписка, которую он, как известно, нес Мортенсену, послужила достаточно веским поводом заподозрить убийство.
Преступление было жестоким, но очень простым по замыслу. Непонятно, как Мортенсен надеялся спастись, если только в его планы не входил немедленный побег. Разумеется, на суде он был признан виновным, приговорен к смерти и впоследствии расстрелян (существующий в Юте{270} закон позволяет преступникам самим выбирать для себя вид смертной казни). Во всем этом деле интерес вызывает только психический элемент, поскольку старый Шарп подтвердил под присягой, что о том, где находится тело, узнал из видения, хотя именно в этом четкой определенности как раз и нет. Все это могло быть обманом со стороны старика, который, хорошо зная характер своего зятя, мог просто угадать его вероятные поступки. Хотя такое решение предполагает удивительное совпадение.
Следующий случай, о котором я расскажу, намного более убедителен. Скажу больше: его можно считать окончательным доказательством действий психических сил, хотя вопрос о том, насколько глубоким было их вмешательство, остается открытым. Факты установлены однозначно, есть лишь небольшие сомнения относительно дат. Согласно рассказу мистера Вильямса из Корнуолла, главного действующего лица этого дела, в начале мая 1812 года ему три раза за одну ночь приснился один и тот же сон. Мистер Вильямс был человеком деловым, служил управляющим нескольких крупных корнуоллских шахт. Он бывал в кулуарах{271} палаты общин{272}, куда его иногда приводили дела. Именно это помещение он однажды и увидел во сне. Его внимание привлек человек в сюртуке табачного цвета с металлическими пуговицами, который как будто без дела слонялся по вестибюлю здания. Потом появился невысокий энергичный господин в синем сюртуке с белым жилетом. Когда он проходил через зал, первый мужчина выхватил пистолет и выстрелил ему в грудь. Во сне мистер Вильямс точно знал, что убитый был мистером Персевалем, канцлером казначейства. Мистера Вильямса очень удивил и взволновал этот сон, и он рассказал о нем не только своей жене, но и нескольким знакомым, которых встретил на следующий день в шахте Годолфин. Он попросил посоветовать, стоит ли ему съездить в Лондон и обо всем рассказать, на что его друзья, естественно, хоть, как показало будущее, к большому сожалению, ответили, что делать этого не стоит, если он не хочет, чтобы его подняли на смех. Как рассказывает сам мистер Вильямс, тринадцатого числа, спустя десять дней после сна, его сын, вернувшись из Труро{273}, вбежал в дом с криком "Отец, твой сон исполнился! Мистера Персеваля застрелили в палате общин". Убийство, как известно, совершил человек по фамилии Белингем, который имел какую-то надуманную обиду на канцлера. Костюмы главных лиц и все остальные детали в точности соответствовали предсказанию.
Как говорилось в рассказе об этом происшествии, опубликованном спустя шестнадцать лет в "Таймс", сон приснился в ту самую ночь, когда произошло убийство, что низводит этот случай до обычного ясновидения, однако существуют свидетельства, говорящие в пользу того, что здесь не обошлось без пророчества. Мистер Вильямс в 1832 году, через четыре года после статьи в "Таймс", опубликовал свою версию этого происшествия, которая совпадает с представленной здесь. Слова жены, друзей на шахте, планировавшаяся поездка в Лондон, воспоминание о приезде сына с новостями - все это подтверждает версию о том, что сон приснился до самого события. Как можно прокомментировать подобный случай? Объяснить его мы не можем, но, по крайней мере, мы можем пролить на него некоторый свет, проверив заявления, сделанные на этот счет другими людьми, наделенными ясновидческим и пророческим даром. Одним из таких людей был Сведенборг, который много раз демонстрировал свой талант, хотя о его взгляде на то, каким образом было получено это видение, нам не известно. Более конкретно по этому поводу высказывался мистер Терви из Борнмута, выдающийся спирит, чьи "Начала пророчествования" - одна из самых познавательных книг, о которых мне известно. Объяснения, которые можем дать мы, всегда будут иметь внешний характер, но этот джентльмен наделен столь великой силой и таким аналитическим умом, что его суждения могут дать нам ценнейшую информацию изнутри. Мистер Терви был и выдающимся ясновидцем, обладавшим не только способностью направлять свое астральное тело в нужном ему направлении, тут же передавая полученную таким образом информацию другим, и очень часто получал видения из будущего, которые всегда записывал и которые очень часто, если не сказать неизменно, сбывались. Его изданные отдельной книгой описания собственных ощущений весьма полезны для нас сейчас, и я уверен, что в будущем им суждено стать классикой. Он говорит:
"Порой я вижу некую ленту, движущуюся по кругу наподобие бесконечной кинопленки. Она светло-лилового цвета и как бы слегка дрожит, но очень быстро. Она несет на себе множество маленьких картинок, причем некоторые изображены прямо на ней, а некоторые похожи на приклеенные бледно-голубые фотографии. Первые относятся к прошлому, а вторые - к событиям будущего. Место действия определяется по виду того, что изображено, и по ощущению тепла или холода (как его чувствует медиум). Время - по тому, насколько ясно видна картинка".
Итак, если применить этот метод познания мистера Терви к случаю мистера Вильямса, кое-что начинает проясняться. Мистер Вильямс имел уэльские или корнуоллские корни и обладал врожденной психической силой. Будучи занятым человеком, он не имел возможности развить ее так, как мистер Терви, поскольку последний, хоть и был в свое время известным атлетом, имел до того плохое здоровье, что ему приходилось все время проводить в кресле. И все же иногда заложенные в нем силы проявлялись, и тогда он получал или начинал различать те кинематографические видения, о которых говорит мистер Терви. Почему эти послания направлялись именно ему, мы не знаем. Может быть, невидимые силы добивались того, чтобы он отправился в Лондон (что он почти сделал), и попытался изменить судьбу? Или это было случайное пророческое послание, как многие из тех, которые получал мистер Терви? На этот вопрос нельзя дать точного ответа, но тут мы сталкиваемся с одним фактом, фактом незыблемым, как колонна Нельсона{274}, от которого отворачиваться, которого не замечать или не пытаться вписать в общую схему мироздания просто не научно и не разумно. Мистер Терви писал, что видел больше плохого, чем хорошего, и случай мистера Вильямса с этим согласуется. Это можно принять за подтверждение того, что целью видений является предостережение и предотвращение зла. Если принять во внимание, что изображение вестибюля здания палаты общин было явлено одному из немногих людей в Корнуолле, кто мог его опознать, то не остается сомнений в том, что видение это не было случайным, а имело определенную цель. Нельзя отрицать, что этот случай и другие подобные ему пророчества укрепляют веру фаталистов в то, что жизненный путь для нас предопределен и ничего в судьбе изменить нельзя.
С другой стороны, тот, кого интересует этот вопрос, найдет и определенное количество случаев, дающих надежду на то, что хоть общая линия и обозначена, отдельные события связаны между собой не настолько тесно, чтобы не осталось места для изменений. Например, у меня есть запись об одном сне, или видении, в котором человек очень явственно увидел, как после продолжительной серии событий опускается в угольную шахту, причем последнее он увидел особенно отчетливо. Через несколько месяцев все, что ему приснилось, в точности повторилось в жизни, только, когда они оказались возле шахты, их проводник сказал: "Я надеялся спуститься вместе с вами в шахту, но сегодня выходной, поэтому подъемник не работает". Был еще один случай, когда одного моего знакомого офицера его умерший товарищ предупредил о том, что они должны встретиться и даже назвал определенную дату. Молодой человек провел весь назначенный день в землянке и под вечер уже стал поздравлять себя с тем, что все обошлось, когда примерно в 10 часов вечера к нему зашел командир его роты и сказал: "Боюсь, вам придется заняться довольно неприятной работой. Нам нужно выяснить, не осталось ли возле немецкой колючки наших убитых. Возьмите несколько человек и отправляйтесь на проверку". Моего знакомого словно окатили холодной водой. Денщик его, который знал о предсказании, даже расплакался. Молодой человек был настолько уверен в том, что судьба его решена, что оставил свою группу на "ничейной" полосе, решив, что нет смысла подвергать опасности еще и их жизни, и направился к траншее противника в одиночку. Он успешно выполнил задание и вернулся в целости и сохранности на свои позиции. Никакой беды не произошло. Этот случай может помочь воспрянуть духом тем, кого гнетет какое-либо нерадостное предсказание или дурное предчувствие. Скорее всего, некая сила (возможно, молитва) может изменить русло провидения.
Теперь рассмотрим несколько случаев, которые по сути своей имеют больше потустороннего, и я хочу выразить благодарность мистеру Гарольду Ферниссу, который собрал и восстановил подробности множества уголовных дел прошлого. Начну я с убийства сержанта Дейвиса в 1749 году в горах Шотландии. Дейвис служил в английском гарнизоне, который был оставлен на севере после подавления мятежа Красавчика принца Чарли{275}, и, как и многие его сослуживцы, коротал время простоя на охоте, благо дичь в окрестных неплодородных местах водилась в изобилии. 28 сентября того года он отправился на охоту в сторону Бреймара{276}. Ушел он один, не взяв с собой даже денщика. Враждебные чувства, вызванные недавней войной, уже немного поутихли, да и сам сержант был человеком сильным и мужественным и не боялся никого и ничего. Как выяснилось, напрасно, поскольку с той охоты он так и не вернулся. Были высланы поисковые группы, но они вернулись ни с чем. Месяцы шли, а о пропавшем солдате не было ни слуху ни духу. Прошло пять лет, но тайна его исчезновения так и не была раскрыта. В конце этого срока двое горцев, Дункан Териг и Алекс Бейн Макдоналд, были арестованы по подозрению в его убийстве, поскольку среди их вещей обнаружилось охотничье ружье и кое-какие другие предметы, принадлежавшие сержанту. Однако расследование было приостановлено и главным образом по такой причине, о которой еще не слыхивали в залах суда.
Один из работников фермы, Алекс Макферсон, двадцати шести лет, показал, что однажды ночью летом 1750 года (то есть через девять месяцев после исчезновения сержанта) он лежал в амбаре, в котором спят все слуги, и увидел, как туда вошел человек, одетый в синий костюм. Он подошел к его кровати и жестом пригласил его следовать за ним. Когда они вышли из амбара, незнакомец повернулся к нему и произнес: "Я сержант Дейвис". После этого призрак указал на находящееся неподалеку болото и сказал: "Найдешь мои кости там. Иди и похорони их немедленно, ибо я не буду знать покоя и не оставлю в покое тебя, покуда кости мои не окажутся в земле. Можешь взять с собой Дональда Фаркьюхарсона". С этими словами он растворился в воздухе.
На следующий день рано утром Макферсон, по его словам, отправился на указанное место и точно в соответствии с полученным указанием обнаружил тело, все еще облаченное в синий мундир кавалерийского полка Гайза. Макферсон достал тело из трясины и положил его на землю, но закапывать не стал. Через несколько дней, когда он был в амбаре, призрак снова явился к нему с упреком за то, что он не выполнил поручение. Макферсон спросил его: "Кто вас убил?"
На это дух ответил: "Дункан Териг и Алекс Макдоналд" и снова исчез. На следующий день Макферсон нашел Фаркьюхарсона и попросил его помочь похоронить тело, на что тот согласился. Об этом происшествии они не рассказали никому, кроме одного друга, Джона Гревара, и то только спустя два дня после того как захоронили тело. Конечно, не все поверили в эту историю, поскольку арест произошел в 1754 году, а явление призрака и последующее захоронение тела - в 1750-м. Может возникнуть вопрос, почему эта информация всплыла только через четыре года? Эти шотландские горцы были примерно в том же положении, что и ирландские крестьяне в период аграрных бесчинств{277}. Они сплотились против общего врага и стали бы помогать ему только под нажимом. И такой нажим последовал, когда двоих подозреваемых арестовали, у них нашли вещи, принадлежавшие убитому, и стали производить опрос крестьян, живущих в округе. О какой-либо вражде между Макферсоном и подозреваемыми известно не было, также непонятно, зачем могло кому-то понадобиться придумывать такую странную историю. Со спиритической точки зрения также остаются вопросы. Можно было бы предположить, что сержант вернулся с того света, как это часто происходит, для того, чтобы указать на своих убийц, но в его случае это был лишь побочный результат, а главной его целью, похоже, было похоронить свои останки. Духи мало заботятся о своих телах. Во время одного сеанса, свидетелем которого я не так давно стал, один дух следующим образом отозвался о своем земном теле: "Та штука, которую я когда-то носил". Впрочем, земные предрассудки трудноискоренимы, и, если Дейвис, происходил из семьи, в которой похороны считались неким священным ритуалом, то в этом нет ничего удивительного.
Странная история, рассказанная Макферсоном, имеет подтверждение. В том амбаре была и женская часть. Одна из работниц фермы по имени Изабел Макгарди показала, что в тот вечер, когда произошло второе явление, она видела, как "что-то голое прошло через дверь и направилось прямиком к кровати Макферсона". Это ее так напугало, что она накрылась одеялом с головой. Она добавила, что существо это передвигалось согнувшись, но кто или что это было, она определить не смогла. На следующее утро она спросила Макферсона, кто это беспокоил их ночью, на что тот ответил, что она может не бояться, потому что больше оно их не потревожит.
В их показаниях есть разногласия. Если Макферсон описывает фигуру в синем мундире, то Макгарди говорит о "чем-то голом". Как бы то ни было, женщина подтверждает, что в тот день действительно увидела нечто такое, что ее испугало, на что и ссылалась на следующее утро. Макферсон английского языка не знал и разговаривал только на гаэльском, и для суда его показания переводились. Локхарт, барристер{278}, естественно, спросил его, на каком языке разговаривал призрак, на что Макферсон ответил: "На самом лучшем гаэльском, который я когда-либо слышал в Лохабере". "Совсем неплохо для английского сержанта", - сказал Локхарт. Его легкомысленное замечание заставило судей рассмеяться и в конечном итоге привело к тому, что обвинение с подозреваемых было снято, несмотря на наличие более материальных улик. Позже и Локхарт, и работавший с ним адвокат признались, что сами считали своих клиентов виновными в преступлении.
Известно, что Дейвис участвовал еще в битве при Куллодене в апреле 1746 года{279}, а встретил смерть в сентябре 1749-го, так что фактически он прожил в Северо-шотландском нагорье почти три с половиной года, общаясь с местным населением, и трудно себе представить, что за все это время он не смог бы выучить нескольких простых предложений на их языке.
Но кроме этого доступная нам информация говорит о том, что в загробной жизни, равно как и в земной, знания достигаются собственными усилиями, а не каким-то чудесным образом, и, если бы сержант Дейвис увидел, что только кто-то из гаэлов обладает тем редким психическим даром, который был нужен ему, чтобы вернуться и вступить в контакт (а любая спиритическая манифестация должна иметь материальную основу), вполне можно предположить, что те десять месяцев, которые прошли со дня его смерти до возвращения, он посвятил изучению гаэльского языка. Если допустить, что Макферсон говорил правду, это ни в коем случае не означает, что его нужно считать медиумом, поскольку любой из тех, кто спал в том амбаре, мог стать источником той не имеющей названия атмосферы, которая необходима для психических явлений. Рассматривая любые подобные этому случаи, необходимо помнить, что атмосфера эта - вещь довольно редкая, и дух возвращается не по своему желанию и не тогда, когда захочет, а тогда, когда для этого складываются подходящие условия. Закон, неумолимый закон управляет всем тем новым, что нам становится известно, и только точно определив его суть и границы, мы сможем получить какое-то хотя бы смутное представление о потусторонней жизни и о том, как она соотносится с жизнью земной.
Теперь мы обратимся к случаю, в котором вмешательство духа не вызывает ни малейшего сомнения. Случилось это, правда, довольно давно, но все материалы по этому делу до сих пор доступны. В 1632 году в деревушке Грейт-Ламли в нескольких милях от Дарема{280} жил йомен{281} по имени Джон Волкер. Домашним хозяйством у него занималась его двоюродная сестра, которую звали Анна Волкер. Они испытали друг к другу влечение, и в результате возникла угроза обычных для таких случаев последствий. Джон Волкер, испугавшись скандала, пустился на поистине дьявольские шаги, чтобы его избежать. Он спровадил молодую женщину в город под названием Честер-ле-Стрит под опеку некоей Дейм Карр. Этой опытной женщине Анна Волкер призналась во всем и добавила, что Волкер на прощание произнес не предвещавшую ей ничего хорошего фразу, что "будет заботиться и о ней, и о ее ребенке". Однажды вечером у двери дома Дейм Карр появился зловещий гость, Марк Шарп, шахтер из Блэкберна{282}. Он явился с посланием для Анны и увел ее с собой в ночь. После этого девушку больше никто не видел. Когда Дейм Карр обратилась за разъяснениями к Волкеру, тот сказал, что беспокоиться нечего, потому что в ее положении ей будет лучше пожить у чужих людей. У пожилой женщины возникли подозрения, но ничего изменить она была не в силах.
Спустя две недели мельник по имени Джеймс Грэхем ночью молол зерно у себя на мельнице, которая находилась в нескольких милях от дома Дейм Карр. После полуночи он засыпал последнюю партию зерна в воронку и спустился вниз. Запись его рассказа о том, что произошло после этого, хранится в Бодлианской библиотеке при Оксфордском университете{283}. Вот что он рассказал. Дверь мельницы была распахнута настежь, и посреди первого этажа стояла женщина. Ее распущенные волосы были все в крови, на голове зияло пять огромных ран. Мельник в испуге принялся креститься, но потом все же спросил ее, кто она и что ей нужно. "Я дух Анны Волкер, той, которая жила с Джоном Волкером. ... Он обещал, что отправит меня туда, где за мной будут ухаживать. ... А потом я снова вернусь к нему, и мы будем жить вместе. Однажды вечером Марк Шарп увел меня на болото ... (следует название места) и стал меня бить кайлом так, как шахтеры рубят уголь. Он нанес мне эти пять ран, а потом сбросил мое тело в угольную шахту неподалеку. Кайло он спрятал у берега. На его чулках и башмаках была кровь, он стал их отмывать, но, увидев, что кровь не сходит, спрятал их там же".
Призрак девушки закончил тем, что приказал мельнику раскрыть правду людям, пригрозив, что если он этого не сделает, покоя ему не будет. В этом случае, как и в предыдущем, задание не было выполнено. Бедный мельник до того испугался, что после этого стал бояться оставаться один, но деликатное поручение так и не выполнил. Однажды вечером он все же остался один, и призрак не заставил себя долго ждать, только на этот раз он был, по его словам, "в гневе", и вновь потребовал, чтобы задание было выполнено. Мельник оказался более упрямым, чем потомок кельтов Макферсон, и стал дожидаться третьего явления, которое настигло его в саду и пришло в такой ужасной форме, что сопротивление его было наконец сломлено. И вот за четыре дня до Рождества он отправился к ближайшему магистрату{284} и рассказал все, о чем ему было известно. Указанное место было тут же осмотрено, и рассказ привидения подтвердился во всех подробностях, что, следует признать, происходит далеко не всегда, когда приходится иметь дело с указаниями, полученными извне. Тело девушки, пять ран на голове, кайло, башмаки и чулки со следами крови - все обнаружили, и, поскольку тело находилось на дне глубокой угольной шахты, мельник никак не мог знать, какие на нем могли быть раны, если только не нанес их сам. Принимая во внимание известные обстоятельства дела, тот факт, что мельник сам пришел с этим рассказом к властям, и признания, сделанные девушкой дома у Дейм Карр, последнее вряд ли можно считать возможным.
Джон Волкер и Марк Шарп были арестованы. Их судили за убийство в Дареме на выездной сессии суда присяжных. На суде было выяснено, что мельник ни с одним из обвиняемых лично знаком не был, поэтому у него не могло быть с ними личных счетов, ради которых он стал бы сочинять такую невероятную историю. Надо сказать, что сам суд проходил очень необычно, поскольку во время заседаний царила такая атмосфера потустороннего присутствия, равной которой за всю историю британского правосудия еще ни разу зафиксировано не было. Старшина присяжных, некий мистер Фэрбэр, в письменном показании под присягой заявил, что во время суда видел "образ ребенка, который стоял рядом с Волкером". Это можно было бы объяснить эмоциональным воздействием, которое он испытал, выслушивая показания по этому удивительному делу, если бы не странное подтверждение со стороны судьи, который в письме одному своему другу-юристу адвокату высшей категории мистеру Хаттону из Гоулдзборо написал, что тоже видел фигуру, описанную Фэрбэрном, и что в течение всего слушания его не покидало какое-то в высшей степени необычное, сверхъестественное ощущение, объяснить которое он не может. Был вынесен обвинительный приговор, и обоих мужчин казнили.
В этом деле самым необычным является количество заслуживающих доверия свидетелей: сам судья, мистер Фэрбэрн с его письменным признанием, мистер Джеймс Смарт, мистер Вильям Ламли из Грейт-Ламли и другие. В целом трудно себе представить, как дело может быть засвидетельствовано еще лучше, и лично я не сомневаюсь, что все происходило именно так, как об этом записано, и что одного этого случая должно быть достаточно для того, чтобы убедить любой объективно мыслящий ум в том, что дух человека после смерти продолжает существование, и в том, что тот экран, который отделяет нас от потустороннего мира, проницаем.
Как психическая наука может прокомментировать этот эпизод? Во-первых, у меня создалось впечатление, что мельник являлся сильным медиумом, поскольку имел редкий дар источать ауру, которая давала возможность духу становиться видимым (примерно, как метеорит становится видимым, когда проходит через атмосферу Земли). Повторю, это очень редкое явление, и в данном случае, мельник, похоже, не догадывался о своем даре. Не удивлюсь, если у него были и другие столкновения с потусторонним миром, о которых он не распространялся. Именно по этой причине призрак не предстал перед самим магистратом, а обратился к нему через посредника. На поиски подходящего медиума духу пришлось потратить какое-то время, так же как сержанту Дейвису пришлось десять месяцев искать горца, который был наделен физическими силами, позволившими им вступить в контакт. Закон и повиновение закону пронизывает все это дело. К тому же совершенно очевидно, что доверчивая молодая женщина, ставшая жертвой беспардонной неблагодарности и предательства, отправилась в иной мир преисполненной негодования и желания восстановить справедливость. Интересная деталь: очевидно, что сознание ее восстановилось сразу после смерти, ибо она видела последующие действия своего убийцы. "А каким органом она их видела?" - спросит читатель. А каким органом мы видим во сне? Очевидно, кроме глаз, у нас есть и другие органы зрения.
Может возникнуть вполне обоснованный вопрос, почему так много ни в чем не повинных людей погибают, и никакая сверхъестественная сила, которая могла бы их спасти, не приходит им на помощь? Любой криминолог может с ходу назвать дюжину дел, когда невинных людей отправляли на виселицу. Почему они не были спасены? Я писал зря, если мой читатель до сих пор не может самостоятельно ответить на этот вопрос. Дело в том, что если нет подходящих для этого материальных условий, психические силы бессильны. Это может показаться несправедливым, но не более чем тот факт, что судно, оснащенное беспроволочной связью, может спасти своих пассажиров, а не оснащенное исчезает бесследно. Вопрос о незаслуженном страдании является частью более широкой проблемы существования боли и зла, которые можно объяснить разве что на основании предположения о том, что с их помощью происходит духовное очищение и подъем, важность которых столь велика, что средства их достижения по сравнению с ней не имеют значения.
Можно ли эти неясные силы, которые вырисовываются вокруг нас, направить на пользу человечества? Использование их исключительно в материальных интересах было бы деградацией и, мне кажется, не осталось бы без определенного наказания. И все же, когда дело касается правосудия, я уверен, что они действительно были бы очень полезны. И вот тому пример.
Лет пятьдесят назад в Париже на улице Сен-Оноре жили два брата, Эжен и Поль Дюпон. Эжен был банкиром, а Поль зарабатывал сочинительством. Однажды Эжен исчез. Было сделано все возможное, чтобы разыскать его, но, поскольку никаких результатов это не принесло, в конце концов полиция отказалась от дальнейших поисков, посчитав, что это безнадежно. Однако Поль проявил упорство и вместе со своим другом Лапортом пришел к мадам Вэрте, известной ясновидице, и попросил ее помочь.
О том, давались ли медиуму какие-то вещи пропавшего, нам неизвестно, но независимо от того, использовала ли она метод психометрии{285} или какие-либо другие силы, мадам Вэрта, находясь в состоянии месмерического транса, очень быстро вступила в контакт с прошлым двух братьев. Она увидела, как они расстались после последнего совместного обеда в ресторане, проследила передвижения Эжена до той минуты, когда он вошел в дом, который без труда опознали ее слушатели, хотя название улицы она дать не смогла. Потом она описала, как внутри дома Эжен Дюпон встретился с двумя мужчинами (она описала и их внешность), как он подписал какие-то бумаги и получил пачку банкнот. После этого она увидела, как он вышел из дома, как за ним следом пошли двое, как потом к ним присоединились еще двое, и как наконец эти четверо напали на банкира, убили его и сбросили тело в Сену.
Поль поверил мадам Вэрте, но его товарищ Лапорт посчитал рассказ ясновидящей фальшивкой. Однако, едва вернувшись домой, они узнали, что тело пропавшего брата было найдено в Сене и отправлено в морг. Полиция, правда, подозревала самоубийство, поскольку в карманах погибшего была найдена значительная сумма денег, но Поль Дюпон был другого мнения. Он нашел тот дом, выяснил, что жившие там люди имели деловые отношения с фирмой его брата, установил, что в ночь преступления они получили от него чек на две тысячи фунтов в обмен на наличные, но эти деньги исчезли. Кроме того, было даже обнаружено письмо, в котором указывалось время и место их встречи.
После этого были задержаны двое мужчин, отец и сын, по фамилии Дюбуше, и сразу же открылись доказательства их причастности к убийству. Записная книжка, которая в ночь убийства лежала в кармане Эжена Дюпона, была найдена в выдвижном ящике письменного стола Дюбуше. Кроме этого обнаружился целый ряд других доказательств, и в конечном итоге оба преступника были осуждены на пожизненные каторжные работы. Медиум не была вызвана на суд в качестве свидетеля на том основании, что в тот момент, когда ее посетило видение, она находилась в бессознательном состоянии, и все же именно ее видения помогли раскрыть преступление.
Итак, это дело, подтвержденное полицейскими документами, доказывает, что следователи сэкономили бы много времени и энергии, если бы сами обратились к мадам Вэрте. А если это не вызывает сомнения в данном случае, почему нельзя пользоваться таким методом в остальных? Я считаю, что в любом крупном полицейском участке должна иметься возможность связаться с самым лучшим из доступных ясновидящих или других медиумов и использовать их способности в полной мере. Людей, не допускающих ошибки, не существует. И у медиумов случаются неудачные дни и оплошности. Конечно же, нельзя признавать кого-либо виновным исключительно на основании их свидетельств, но, когда нужно подыскать ключ к разгадке или обнаружить недостающее звено в цепочке доказательств, их помощь может быть неоценима. Известно, что в деле мистера Фоксвелла, лондонского биржевого маклера, который несколько лет назад бросился в Темзу, о его судьбе и о месте, где будет найдено его тело, стало известно от фон Бурга, медиума, работавшего с магическим кристаллом{286}. Все его предсказания сбылись в точности. Я не побоюсь сказать, что одно лишь осознание того, что полиция имеет союзника, против которого бессильны любые хитрости и меры предосторожности, может заставить одуматься потенциального злоумышленника, планирующего преступление. Это настолько очевидно, что давно стало бы обычным делом, если бы не научные и религиозные предрассудки. Подобное применение может быть одной из первых практических и материальных выгод, которые психическая наука может принести человечеству.
XV
Уникальные свидетельства, полученные за спиритическим столом
Недавно я получил целую связку записей о результатах спиритических сеансов, проведенных в Уругвае. В сеансах участвовали двое англичан из высших кругов, которых я буду звать "Хадсоны". Эти люди разрешили мне назвать их настоящие имена, но я этого делать не стану, поскольку не уверен, что они полностью осознают, какие последствия может иметь подобная публикация. Медиумом выступила их знакомая мисс Ридер, сеансы проводились обычным способом, с использованием стекла и алфавита.
Количество и разнообразие истинных и предполагаемых духов, которые явились этой компании, было столь велика, а связь с ними была настолько открытой и прямой, что без комментария здесь не обойтись. Ознакомившись с их записями, которые велись очень подробно, я обратился к каждому из участников с просьбой дать расписку в том, что все это произошло на самом деле. Старший из Хадсонов добавляет: "То, как один за другим проявлялись духи разных людей, неожиданность и спонтанность их ответов, различия в манере излагать свои мысли и строить фразы превосходят воображение любого из нас троих".
Я с особой тщательностью проверил, имели ли Хадсоны отношение к английским привилегированным частным школам и проводили ли они какие-либо специальные исследования относительно жизни в семнадцатом и восемнадцатом веках. Выяснилось, что оба они были выпускниками Итона{287}, но о других школах не знали ничего и какими-либо глубокими познаниями об этих веках ни один из них не обладал.
Если я скажу, что среди их гостей были двое пышущих весельем ученика привилегированной частной школы для мальчиков, четыре куртизанки, один старый морской капитан, один австриец, искатель приключений, ставший жертвой убийства, и несколько франтов из эпохи Регентства{288} и еще более давних времен, станет понятно, что сеансы эти действительно были весьма необычны. В присланных мне записях содержалась масса исторических деталей, которые можно было проверить, чему я и посвятил некоторое время. Кое в чем я добился поразительного успеха, а кое в чем потерпел полную неудачу.
Первым гостем, который явился 18 декабря 1928 года и впоследствии появлялся еще несколько раз, был некто Николас, фамилию свою он назвать отказался. Он сказал, что совсем недавно умер, его застрелили в Вене. Ему был сорок один год, на земле особыми добродетелями не отличался и на том свете был очень несчастлив. Родился он в Баку, переехал в Германию, участвовал в войне, в составе австрийских войск воевал против России, попал в плен и был сослан в Сибирь. Впоследствии был освобожден коммунистами, но арестован большевиками как немецкий шпион. Бежать ему удалось только в 1926 году. Потом он попал в Вену, где закрутил роман с молодой англичанкой, которая приехала туда изучать искусство, и был застрелен, скорее всего, кем-то из ревнивых соперников. Мне эта история кажется вполне правдоподобной, хотя проверить ее истинность не представляется возможным. Следует заметить, что участники сеанса несколько ошиблись с тем, где находится город Баку, на что им тут же указал их гость.
Следующим гостем стал необыкновенно легкомысленный молодой человек, который представился Лайонелом Верекером, хотя и признался, что фамилия у него на самом деле другая. Это был настоящий балагур, и в его ответах столько веселья и шуток, иногда смешных, иногда довольно глупых, что трудно понять, когда его нужно воспринимать серьезно. Если его остроты не вызывали смеха, он, похоже, расстраивался. Когда его в очередной раз попросили назвать свою настоящую фамилию, он сказал: "После того восторга, который я испытал во время смерти, я, похоже, забыл ее". Находясь в более спокойном настроении, он рассказал, что учился в Далидже{289}, а школу окончил в 1920 году. На вопрос, в каком доме он там жил, он ответил: "В доме Аллина". Я навел справки и выяснил, что Аллин - это фамилия основателя колледжа в Далидже, так что этот ответ можно считать доказательным, если мы поверим заявлениям участников сеансов о том, что об этом учебном заведении им самим ровным счетом ничего не известно. Могу сказать, что лично я в этом ни на миг не сомневаюсь. Судя по его прекрасному настроению, он был вполне счастлив. Эта личность оставляет впечатление безответственного бездельника, от которого не стоит ждать ни большого зла, ни большого добра. Я вполне допускаю, что Лайонел мог являться несколько раз под разными именами, выдавая себя за других людей. Я обратился в Далидж, но там записей о человеке с таким именем не нашлось.
Следующим гостем, явившимся 29 декабря 1928 года, оказалась очень интересная особа. Это была Гарриетта Вилсон, знаменитая куртизанка начала прошлого столетия, в число любовников которой входили герцог Веллингтон{290} и герцог Аргайлл. Она написала книгу воспоминаний, из которой можно понять, что, несмотря на профессию, она обладала многими достоинствами. Участникам сеанса, похоже, было известно о том, что такая личность существовала и что она оставила после себя мемуары, в связи с чем в данном случае степень доверия несколько уменьшается. Однако она сообщила некоторые подробности о своей жизни, которые после проверки до определенной степени подтвердились, хотя участники сеанса вряд ли могли о них знать. Например, она говорит, что умерла сто лет назад. Известно, что она покинула Лондон в 1826 году, потом недолго жила в Париже, после чего следы ее теряются. У меня часто возникало подозрение, что ее отравили. Гарриетта Вилсон не скрывала, что собиралась написать второй том мемуаров, в котором обещала назвать целый ряд известных имен, чем поставила бы под удар их репутацию. Этот дух рассказал, что, когда она умерла, ей было тридцать девять. Насколько известно мне, когда она покинула Лондон, ей было тридцать шесть. Разговор с ней закончился следующим образом:
Вопрос: - Вы счастливы?
Ответ: - Нет.
Вопрос: - Вы можете говорить с кем-нибудь еще?
Ответ: - Да (стекло быстро двигается).
Вопрос: - Они вам не нравятся?
Ответ: - Нет (яростно).
Вопрос: - Почему?
Ответ: - Они не в моем вкусе.
Вопрос: - Вы знаете, кто мы?
Ответ: - Нет, а кто вы? Мне интересно.
Вопрос: - Вы разговаривали с кем-нибудь еще на земле?
Ответ: - Да. Со многими.
Вопрос: - Вы можете материализоваться?
Ответ: - К сожалению, нет.
Вопрос: - Вы хотите сообщить нам что-нибудь определенное?
Ответ: - Нет.
Такой была Гарриетта через сто лет после смерти. Похоже, она так и не обрела покой, хотя многими благими поступками на земле заслужила это.
В целом ее явление мне кажется довольно убедительным, если, конечно, не предположить, что участникам уругвайских спиритических сеансов не удалось раскопать таких подробностей, которые мне даже в Лондоне найти оказалось довольно сложно.
Следующим гостем была некая Кэтрин Вимпоул, которая утверждала, что умерла в двенадцатилетнем возрасте сто шестнадцать лет назад, то есть в 1812 году. Она жила на Кларджес-стрит. Примечательно, что Кэтрин почти в каждом случае без труда называла улицы, которые действительно когда-то существовали, и ни разу не ошиблась с именем монарха, который правил в то время. В характере Кэтрин Вимпоул не было ничего примечательного, и для спиритуалиста довольно странно, что невинная двенадцатилетняя девочка, умершая так давно, не продвинулась дальше той довольно сомнительной компании, которая собралась вокруг этого спиритического стола.
Следующим был некто Джеймс Керк, который назвался джентльменом, умершим в 1749 году от какой-то неизвестной болезни, эпидемия которой прокатилась по Лондону. Интересно будет проверить, действительно ли что-либо подобное случалось в том году. Когда его спросили, кто в то время был королем, он без запинки ответил: Георг II{291}. Он рассказал, что живет после смерти в серой мгле и что он несчастлив, поскольку лишен привычной для него роскоши. Это было его первое возвращение на землю, и оно ему понравилось. Потом он поведал, что побывал в нескольких сферах, и спросил, как сейчас выглядит Лондон. Он сказал, что был театралом, что его любимой актрисой была миссис Олдфилд{292}, что больше всего она ему нравилось в "Провинциалке"{293}. Умер он на Дьюк-стрит, которая находится или находилась за Стрэндом{294}. Он часто бывал при дворе. Королем Франции он назвал Людовика XIV, что, конечно же, на момент смерти Керка было неверно. Однако этот великий монарх, должно быть, оказал на него огромное впечатление в детстве, так что за эту ошибку его не стоит судить слишком строго. Затем его попросили рассказать о своей жизни, и вот что он написал:
"Я жил полной жизнью. Проводил время в развлечениях: балы, театры, прочие увеселения. Я много раз был влюблен, но все мои романы ни к чему не привели. Я был очень похож на знаменитого капитана Макхита{295}. (Тут мы все удивленно воскликнули.) Так вы его знаете? Я дружил с леди Мэри Монтэгю. Возможно, вам не знакомо это имя? (Нет.) Это была прекрасная женщина, в своем кругу она сверкала, как бриллиант. Я видел казнь Джека Шеппарда в Тайберне{296}. Вы когда-нибудь слыхали о миссис Корнелис? (Нет.) Она была владелицей танцевального зала, открытого для публики. Она с дочерью попала в затруднительное положение и исчезла из Лондона, вызвав бесконечные пустые разговоры и слухи. Я два раза дрался на дуэли и, боюсь, что был смертельно ранен во время второй. В общем, как видите, жил я не так уж плохо. Я часто ездил в Харрогит, Танбридж и Бат{297}, признаюсь, для того, чтобы подыскать себе очередную спутницу. Я любил жизнь, там было чем заняться. Я очень, даже сверх меры любил наряды. Но больше всего я любил театр. Я не пропускал ни одной премьеры".
Все это чрезвычайно похоже на правду. В то время "Опера нищего" была у всех на слуху, и нет ничего удивительного в том, что он вспомнил про капитана Макхита. Мэри Монтэгю, разумеется, была именно такой, как он о ней отозвался, и жила именно в то время. Джек Шеппард был казнен в Тайберне в 1724 году. Ну а мадам Корнелис - это просто чудо! Сколько сейчас найдется людей, которые о ней слышали? Я в одной из старинных книг случайно наткнулся на упоминание о ней и выяснил, что такая женщина действительно жила тогда и была владелицей очень популярного танцевального зала на углу Сохо-сквер, пока не разорилась. Мне кажется, что такой набор правильных отсылок к реалиям прошлого не может быть результатом случайных догадок или совпадений, и поэтому мы можем считать Джеймса Керка тем, за кого он себя выдавал. Когда он умер, ему было пятьдесят три, следовательно, родился он в 1698 году. Когда его спросили, хочет ли он вернуться снова, он ответил: "Был бы премного рад". Он рассказал, что здоровье у него было отменное, что его любимым местом отдыха на земле было "Дерево какао" и что его самым близким другом был мистер Оливер Пенберти из Сент-Джеймса{298}. У слабого пола он пользовался большим успехом.
Следующим актером, появившимся на этой удивительной сцене, был некий Дэвид Оверман, который назвался учеником Аппингем-скул{299}, хотя такого имени в списках учащихся этой школы нет. С именами связана какая-то загадка. Возможно, их запрещено называть, если это может навредить кому-то из ныне живущих родственников. Пример последнего из гостей доказывает, что, даже если дух называет неправильное имя, подробности, указанные им в рассказе, могут в полной мере соответствовать действительности. Дэвид Оверман был человеком безответственным, очень похожим на Лайонела Верекера, который, судя по всему, вызвал у него искреннее презрение. "Круглый дурак" - так он отозвался о нем. Оверман, по его словам, окончил школу в 1917 году. На войну он не попал и умер в двадцать семь лет. Похоже, он пребывал в радостном, ветреном настроении. Вот какой разговор состоялся с ним:
Вопрос: - Где Лайонел?
Ответ: - Думаю, где-то развлекается.
Вопрос: - Там есть женщины?
Ответ: - Да. Очень много.
Вопрос: - Вас не ограничивают в действиях?
Ответ: - В разумных пределах. Мы можем даже танцевать.
Вопрос: - А одежда?
Ответ: - Любая. Я ношу очень хороший костюм с брюками-гольф{300}.
Вопрос: - Вы в них умерли?
Ответ: - Да.
Вопрос: - Какова была причина смерти?
Ответ: - Автокатастрофа. Плохой водитель. Быстрая машина.
Вопрос: - Вы умерли сразу?
Ответ: - Да.
Вопрос: - Где?
Ответ: - На портсмутской дороге{301} между Эшером и Кингстоном.
Интересно будет выяснить, погибал ли в 1927 или 1928 году двадцатисемилетний молодой человек, соответствующий этому описанию, при указанных обстоятельствах. О себе он еще рассказал лишь то, что при жизни был влюблен в "хорошенькую девушку" Бетти Мэтьюс и что в университет он не поступал. Такие данные проверить на достоверность практически невозможно, но рассказ выглядит довольно правдоподобным, и некоторым подробностям, пожалуй, можно попытаться найти подтверждение.
Следующим гостем стал Эдвард Кит из Линкольна{302}, который умер в 1870 году от оспы в возрасте шестидесяти четырех лет. Он сказал, что ему трудно общаться, и скоро замолчал. Проверить этого человека не представляется возможным.
Теперь мы добрались до очень неспокойной юной леди с необычным именем Нора Салласт. Нора умерла в девятнадцать лет семьдесят восемь лет назад, то есть в середине прошлого века.
Вопрос: - Вы счастливы?
Ответ: - Нет.
Вопрос: - Почему?
Ответ: - Здесь так скучно. Я ненавижу скуку (неожиданно резко)!
Вопрос: - Там темно?
Ответ: - Нет, светло.
Вопрос: - Вам есть с кем поговорить?
Ответ: - Да. Но я всех ненавижу. Вы мне ничем не поможете. Я совершила большую ошибку в жизни.
Вопрос: - И расплачиваетесь за нее?
Ответ: - Да уж.
Вопрос: - Надежда на счастье есть?
Ответ: - Сомневаюсь.
Вопрос: - В чем заключалась ваша ошибка?
Ответ: - Я была очень плохой (резко). Прогнила насквозь. Я не считала себя безнравственной, потому что не знала значения этого слова.
Потом она в общих чертах рассказала о своей жизни, которая была до предела насыщенной и беспокойной, если учесть, что умерла она в девятнадцать. Из школы она сбежала с каким-то загадочным мужчиной. "Он превратил мою жизнь в ад. Я бросила его. Потом жила новыми встречами и расставаниями... Будапешт, Берлин, где только я ни побывала... Своих денег у меня не было. Я была нищенкой в Сицилии, потом вернулась домой. В Лондоне я прожила пять лет. Когда я из школы сбежала, мне было всего тринадцать. Два дня я провела в Бристоле, там и умерла".
Эта достойная сожаления история звучит правдоподобно, но что-либо проверить или доказать невозможно. Если посчитать, что все рассказанное соответствует действительности, кажется странным, что душа столь молодой грешницы все еще не очистилась. Можно представить, что ее, как и Гарриетту Вилсон, некая сила удерживает на уровне "чистилища" до тех пор, пока она не поймет, что веселье не является целью жизни. Если бы участники сеанса были опытными спиритуалистами, они бы, несомненно, указали ей на это, и тогда, возможно, в ее жизни началась бы новая эпоха.
Следующий посетитель оказался весьма любопытным, хотя его достоверность проверить очень сложно. Назвался он именем Нил Гамильтон. Ему было двенадцать, когда он утонул в суссекском Какфилде, это случилось больше ста лет назад. Когда он играл на улице, его толкнули в утиный пруд. Он сказал, что живется ему очень хорошо, но причину, по которой за столь долгое время не продвинулся выше, не назвал.
Теперь сделаем большой скачок в прошлое и познакомимся с Чарльзом Эмором, который умер в 1658 году, когда ему был восемьдесят один год. Жил он в Хэмпшире во Флите. Когда его спросили, кто тогда был королем, он ответил: "Никто. Кромвель{303}", что, конечно, верно, хотя кое-кому может показаться подозрительным. Он уехал в Германию, там его жена связалась с немцем, он нашел и зарезал этого человека. Возможно, именно горячность его характера и стала той причиной, по которой он так надолго задержался в сферах чистилища. Ничего примечательного он не рассказал.
Следующий гость унесет нас в еще более далекое прошлое. Звали его Джон Кастл, умер он в 1613 году в девяносто два года. Короля он назвал Яковом{304}, что вызвало возражение со стороны стола, но в конце концов выяснилось, что Джон Кастл был прав. Это кажется очень важным моментом, поскольку не забывайте, что у меня есть подписанное всеми участниками сеансов слово чести, что все происходило именно так, как описано. Я много раз убеждался, что для британцев слово чести значит намного больше любой другой клятвы. Этот гость был человеком образованным, но вопросы ему задавали несерьезные. Очевидно, участники сеансов заигрывали со своими гостями, не понимая, какой силой обладают духи.
Рассказ следующего гостя был настолько ясным и точным, что я преисполнился надежд, которым, увы, не суждено было оправдаться. Звали ее Лора Йелвертон, и умерла она в 1928 году в Торки{305}. Правда, в архиве этого города записей о ней не обнаружилось. Она рассказала, что родилась в Честере{306}, в школу пошла в Швейцарии, несколько лет прожила на юге Франции в Аркашоне, разорилась и вернулась в Англию в 1918 году, была замужем. На просьбу описать свою нынешнюю жизнь она сказала: "Вокруг серость, воздух почти липкий". У нее было много соседей, с которыми она могла поговорить. Похоже, она, как и ее предшественница, проходила некую стадию очищения. Надеюсь, этот рассказ попадется на глаза кому-нибудь, кто сможет подтвердить ее земное существование. Письмо, отправленное в Кроуборо на мое имя, всегда найдет меня.
Сразу за ней явился мужчина по имени Марк Лэмб, который умер в 1725 году. Вначале он назвал Георга I, который при нем был на троне, что, разумеется, верно, хотя и не каждый вспомнит это имя. В день смерти ему было семьдесят восемь, и причину своей смерти он видит в излишествах, которым предавался при жизни. Жил он в Лондоне на Чарльз-стрит и был человеком светским, часто бывал при дворе. Король ему не нравился. "Меня бесил его характер". В общем, я думаю, это был обычный мелкий невежа. В рассказе его не было ничего примечательного, но и ничего такого, в чем можно было бы усомниться.
Ему на смену пришел некто Питер Лэмб, плотник, который в 1924 году умер в Чатеме от заражения крови, начавшегося после того, как он поранил себе руку. Было ему пятьдесят лет. О себе ему нечего было рассказать, кроме того, что на войну он не попал из-за слабого здоровья.
Следующий дух оказался более культурным и, должно быть, находился на более высоком уровне, чем все его предшественники. Он сделал несколько предсказаний, которые оказались очень точными, после чего последовал такой разговор:
Вопрос: - Вам нравится место, где вы находитесь?
Ответ: - Очень. Я счастлив. У меня интересные друзья.
Вопрос: - Вы надеетесь попасть еще выше?
Ответ: - Да, конечно.
Вопрос: - Перевоплощение существует?
Ответ: - Да (взволнованно).
Вопрос: - После смерти вы переходили на верхние уровни?
Ответ: - Да, дважды.
Это та наиважнейшая информация, которая нам так нужна. Что касается перевоплощения, для него, должно быть, требуются весьма долгие промежутки времени, раз за три сотни лет он сам его не испытал.
Следующий гость назвался Джоном. Он был наполовину испанцем и речь свою перемежал фразами на испанском, которые аудитория, конечно же, понимала. Около пятидесяти лет назад, то есть примерно в 1879 году, его убили на какой-то лестнице в Мадриде в результате ссоры из-за женщины. Он был очень несчастлив. "Я ненавижу место, в котором нахожусь". Этот человек был англичанином по материнской линии. Помочь ему не мог никто, и дела у него были совсем плохи. Ничего примечательного о своей земной жизни он не рассказал.
За ним явилась бойкая юная леди по имени Виллетт, которая назвалась подругой "этого вертопраха" Лайонела Верекера. Сдержанные люди ей не нравились. Жилось ей, по ее словам, "очень неплохо". Умерла она в 1928 году в Англии. "Какая дыра!" - добавила она. В Англию она приехала из Дрездена, была "рыженькой" и очень любила смеяться. Она разговаривала и с другими людьми на сеансах, назвала два имени: Кеннет Гарднер и Рут Камерон. Лайонел ("этот безответственный весельчак") ей уже порядком прискучил. Ничего примечательного.
Следующий назвался Питером Моррисоном. Если этот человек когда-либо и существовал, то имя он наверняка назвал вымышленное. Умер он в 1924 году в Бирмингеме в возрасте сорока пяти лет. Во время войны служил капитан-лейтенантом добровольческого резерва ВМС на "Ворспайте". Образование он получил в Брадфилде, родился в Ноттингеме.
Очень жаль, но ни в Брадфилде, ни в адмиралтействе ни о каком Питере Моррисоне не слышали. Чаще всего именно так и происходит, что сложности возникают с именем самого индивидуума, даже если остальные имена называются совершенно верно.
Интересно заметить, что духи, являющиеся во время сеансов, чаще всего называют только свои имена, обходясь без фамилий, словно не желают быть опознанными. Вот и следующий гость назвался просто Робином. Он жил в Лондоне и Вустере{307} больше двух сотен лет назад "в свое удовольствие". Когда его спросили, знает ли он Джеймса Керка, дух которого должен был быть ему близок, он ответил: "Нет. А он что, известный человек?" Скоро Робин исчез, и следующий гость тоже задержался ненадолго. Имя ее было Роуз Лонсдейл. Умерла она в начале викторианской эпохи{308} в шестьдесят четыре года. Жизнь ее была неинтересной. О себе она рассказала, что все время только работала и никогда не отдыхала, немного говорила по-немецки, потому что учитель музыки у нее был немцем. Ничего примечательного или полезного.
Следующий назвал имя Джеймс Велби. Он произнес интересную фразу: "Мы живем так же, как смертные". Умер он двести лет назад в возрасте пятидесяти двух лет от сильной простуды. Когда его спросили, кто в то время был королем, он ответил, что трон занимал Георг I. Георг I умер в 1727 году, поэтому его ответ похож на истину. Жил он в Солсбери{309} и был свободным человеком, не обремененным заботами о хлебе насущном. Родился он в Хэмпшире, родители купили ему большой дом в Лондоне или, как он заметил, "в предместьях этого славного города, который стоял прямо за Пиккадилли". Потом он путешествовал по Франции и женился на ирландке по имени Сесилия Эбби. Когда его спросили, как назывался его лондонский дом, он ответил: "Просто Дантон-хаус". Я пытался определить, что это за место, но безуспешно. Он продолжил: "Если где-то проходил раут{310} или другие увеселения, мы всегда были там. У нас было две очаровательные дочки. Одна, к сожалению, умерла от оспы, а вторая вышла замуж за Джорджа Фаунтина. Когда жена моя умерла, я переехал в Солсбери, сильно там простудился и умер". Потом последовал такой диалог:
Вопрос: - Вы счастливы?
Ответ: - Очень.
Вопрос: - Ваши жена и дочь с вами?
Ответ: - Да.
Вопрос: - А ваша вторая дочь?
Ответ: - Хотел бы я знать, где она.
Последний ответ наводит на интересные мысли.
Потом его спросили, знаком ли он с Робином, и он сказал, что знавал Роберта Кастла, который часто называл себя Робином. Когда уточнили, что Робин жил в Лондоне и Вустере, он ответил: "Нет, мой Робин жил в Чешире{311}". Потом он повторил, что счастлив и что все его окружающее очень напоминает ему то, что он помнит о земной жизни, только здесь живется легче и проще.
Никаких зацепок это не дает, но нас, смертных, которые думают о своем будущем, слова эти не могут не радовать.
Мы добрались до Ричарда Иерримана, который умер в 1560 году и, таким образом, является самым старым из духов. Когда его спросили, кто в его время был королем, он тут же поправил: "Королевой". "Какая именно королева?" - спросили его. "Кто же, как не наша Елизавета?" Умер он в море в возрасте тридцати пяти лет. Заразился "страшной болезнью. Помочь никто был не в силах. Лекаря у нас на борту не было". Больше ничего существенного он не поведал.
Потом появилась Кэти, которая отказалась назвать фамилию. Умерла она в 1764 году. На вопрос о короле она ответила: "Пока я жила, был Георг II". Это верно, поскольку Георг III взошел на престол в 1760 году, то есть под конец ее жизни.
Точность в датах - хорошее подтверждение реальности этих посещений.
Вопрос: - Сколько вам было лет?
Ответ: - Тридцать. Это очень много для таких женщин, как я.
Вопрос: - Вы были женщиной легкого поведения?
Ответ: - Если вы хотите это так называть.
Вопрос: - Не могли бы вы назвать имена кого-нибудь из ваших любовников?
Ответ: - Артур Гренвиль, Вилл Робертс, Лоуренс Эннели. Мне ни до кого из них нет дела".
Разговор прервался неожиданно. Следующий свидетель доставил мне больше хлопот, чем все предыдущие, и изрядно разочаровал, поскольку я лишний раз убедился, что постоянно нахожусь на границе того, что можно было бы проверить фактически, но не могу перешагнуть ее. Очень большую помощь мне оказал секретарь "Регистра Ллойда"{312}. Было названо имя Джон Коук. Он сказал, что был моряком и утонул восемьдесят лет назад во время кораблекрушения неподалеку от Виргинских островов{313}. Он попросил произносить его фамилию как "Кук". На вопрос, счастлив ли он, моряк ответил: "Не очень. Я скучаю по морю. Для такого человека, как я, море очень много значило". Когда его спросили, находятся ли рядом с ним его старые корабельные товарищи, он сказал: "Да, двое, только они мне не друзья... Здесь очень темно, - добавил он. - Я люблю свет. Люблю ветер, море, соль, солнце, паруса. У вас, наверное, сейчас парусников не много осталось". Буэнос-Айрес в его времена был небольшим невзрачным городком, и он, похоже, удивился, узнав, что теперь это огромный город. По происхождению он был англичанином. Родился в деревне Болдерстоун в Норфолке{314}. (Самое похожее название, которое после долгих поисков мне удалось обнаружить, это Бландерстоун). Служил помощником капитана. Судно его ходило между Гуллем{315} и Вест-Индией. Назад они возвращались с грузом сахара и фруктов. Капитана звали Моллесон. Судно называлось "Мэри оф Кинтайр", имело водоизмещение две тысячи тонн. Ему было сорок, и женат он не был.
Наведя справки, мы выяснили, что существовало судно под названием "Марион Макинтайр", но фамилия Моллесон с ним не была никак связана. Однако в 1846 году существовало судно под названием "Мэри", хозяином которого значился некто Моррисон. Его судьбу проследить не удалось. Указанный тоннаж для тех времен был необычно большим. Возникла мысль, что моряк этот мог быть родом из расположенной на берегу моря деревни Горлстон, а название Болдерстоун указано по ошибке. Но все это уже относится к разряду догадок. В целом, можно сказать, что мои попытки идентифицировать Джона Коука закончились неудачей.
Осталось рассмотреть последний пример, а именно, явление духа по имени Зоэ, кокотки{316}, утверждавшей, что нашла свою смерть два года назад в Туре{317}. Ее убил, зарезал или застрелил любовник. Я попросил своего друга в Туре навести справки, но снова выяснить что-либо конкретное не удалось. Зоэ, судя по разговору с ней, была забавной и нагловатой особой. Ее замечания больше походили на нескрываемую насмешку над собравшимися за столом. Нужно признать, что и в этот раз не удалось получить ничего существенного.
В этих свидетельствах самым примечательным является то, что многие из этих людей умерли не своей смертью. Зоэ убита, Джон убит, Николас застрелен, Оверман погиб в автокатастрофе, Коук утонул. Смерть Гарриетты Вилсон мне кажется весьма подозрительной. Так что преждевременная смерть составила очень большой процент. Может быть, именно поэтому они оказались собраны вместе в одной сфере, на контакт с которой вышли участники сеанса? Нам это не известно. Очевидно, им пришлось иметь дело не с какой-то одной конкретной сферой, поскольку примерно половина духов заявили, что они счастливы, а вторая половина - что страдает; половина видела вокруг себя свет, а другая - мрак. Хотя, конечно же, и в нашем мире мы видим, что живущие примерно одинаковой жизнью люди могут быть как счастливыми, так и несчастными. Я представил факты в таком виде, в каком получил, и сделал все, что было в моих силах, чтобы проверить их. Несмотря на то, что во многом свидетельства эти нельзя назвать удовлетворительными, есть в них много и таких, которые не вызывают подозрений и наверняка не могли быть известны участникам сеансов. Может статься, что именно эта публикация прольет свет на то или иное свидетельство. Я был бы очень рад, если бы всплыли новые факты. Когда сравниваешь эти записи с другими подобными, видишь, сколько между ними общего, и начинаешь верить в то, что нам удалось украдкой заглянуть в одну из тех сфер загробной жизни, где происходит очищение душ.
Истории, рассказанные у камина
Человек с часами
Многие еще помнят необычную историю, которая весной 1892 года под названием "Загадка Рагби" долго не сходила со страниц ежедневных газет. Это происшествие случилось в исключительно спокойное время всеобщего затишья и потому привлекло к себе намного больше внимания, чем заслуживало, но объясняется это тем, что публика увидела в нем то сочетание причудливого и трагического, которое больше всего волнует воображение обывателя. Впрочем, интерес к этому делу поутих, когда после нескольких недель не принесшего никаких результатов расследования стало понятно, что объяснения этих поразительных фактов в обозримом будущем не предвидится, и с того времени трагедия эта пополнила собой мрачный список необъяснимых преступлений, так и оставшихся нераскрытыми. Однако полученное недавно сообщение (достоверность которого не вызывает сомнения) пролило новый яркий свет на эту загадку. Прежде чем поведать о новом развитии событий, читателю, пожалуй, следует напомнить суть дела и помочь восстановить в памяти необыкновенные факты, на которых будет основываться рассказ. Вкратце факты таковы...
В пять часов вечера 18 марта указанного года с лондонского вокзала Юстон отошел поезд на Манчестер. День был дождливый и ветреный, ближе к вечеру непогода усилилась, так что среди пассажиров были только те, кого гнала в дорогу необходимость. На этом поезде обычно возвращались домой работающие в Лондоне манчестерцы. Поезд был для них удобен тем, что по пути делалось всего три остановки и на дорогу уходило в общей сложности всего четыре часа двадцать минут. Поэтому, несмотря на не подходящее для путешествий время, в тот вечер, о котором идет речь, в поезде почти не оставалось свободных мест. Кондуктором поезда был старый служащий железнодорожной компании, можно сказать, ветеран, который двадцать пять лет проработал на этом месте без единого замечания или жалобы. Звали его Джон Палмер.
Станционные часы вот-вот должны были пробить пять, кондуктор уже собирался подать сигнал к отправлению машинисту, но тут его внимание привлекли двое припозднившихся пассажиров, которые торопливо шагали по платформе. Один из них, человек необычайно высокого роста, был одет в длинное пальто с каракулевым воротником и манжетами. Как я уже говорил, вечер был неспокойный, и высокий теплый воротник рослого путешественника был поднят, чтобы защитить его горло от пронизывающего мартовского ветра. Насколько мог судить проводник после столь беглого осмотра, этому человеку было от пятидесяти до шестидесяти лет, но он не утратил юношеской подвижности и энергичности. В одной руке он нес коричневый кожаный саквояж. Рядом с ним шла леди, высокая и стройная, которая шагала так быстро, что спутнику ее приходилось то и дело ее нагонять. На ней был длинный горчичного цвета плащ, черная, плотно сидящая на голове шляпа без полей и темная вуаль, скрывавшая половину лица. Эта пара вполне могла сойти за отца с дочерью. Они быстро шли вдоль вагонов, заглядывая в окна, пока их не догнал кондуктор, Джон Палмер.
- Сэр, поторопитесь, поезд отправляется, - сказал он.
- Нам первый класс, - ответил мужчина.
Кондуктор повернул ручку ближайшей двери. В вагоне, который он открыл, сидел маленький человек с сигарой во рту. Его вид, должно быть, чем-то привлек к себе внимание кондуктора, поскольку впоследствии он смог описать его и был готов опознать. Это был мужчина лет тридцати четырех - тридцати пяти, в костюме из какой-то серой ткани, у него был острый нос, напряженный взгляд, красное обветренное лицо и короткая черная бородка. Мужчина взглянул на открывшуюся дверь. Высокий господин в пальто замер с одной ногой на ступеньке.
- Это купе для курящих. Леди не выносит табачного дыма, - сказал он, повернувшись к кондуктору.
- Хорошо, тогда прошу сюда, сэр! - сказал Джон Палмер. Он захлопнул дверь купе для курящих, открыл соседнее купе, в котором никого не было, и помог путешественникам побыстрее войти. В ту же секунду он дунул в свисток, и колеса поезда пришли в движение. Мужчина с сигарой что-то сказал медленно проплывающему за окном проводнику, но слова его потерялись в суете отправления. Палмер дождался своего вагона, запрыгнул на подножку и больше об этом эпизоде не думал.
Через двенадцать минут после отправления поезд достиг станции Виллзден-Джанкшн, где и совершил первую очень короткую остановку. Проверка билетов показала, что никто из пассажиров в это время не сошел и никто не сел в поезд. Кроме того, никто не видел, чтобы кто-нибудь выходил на платформу. В 5:14 экспресс снова тронулся и достиг станции Рагби в 6:50 с пятиминутным опозданием.
В Рагби обслуживающий персонал станции обратил внимание на то, что дверь одного из купе первого класса открыта. Осмотр этого и соседнего купе выявил удивительную картину.
Купе для курящих, которое занимал невысокий краснолицый бородач, оказалось пустым. Кроме выкуренной наполовину сигары, в нем не было никаких следов совсем недавно находившегося здесь пассажира. Дверь этого купе была закрыта. В соседнем купе, которое и привлекло к себе внимание, также не оказалось никого, ни джентльмена в пальто с каракулевым воротником, ни его спутницы. Все трое пассажиров исчезли. Но на полу второго купе, в котором ехали высокий господин и леди, лежал молодой человек элегантной наружности, одетый по последнему слову моды. Ноги его были согнуты, колени торчали вверх. Головой он упирался в противоположную дверь, а локти покоились на обоих сиденьях. Через его сердце прошла пуля, и умер он, скорее всего, мгновенно. Никто не видел, чтобы этот человек садился в поезд, и билета в его карманах обнаружено не было, так же как и никаких пометок на белье, документов или каких-либо других личных вещей, которые могли бы помочь установить его личность. Кто это был, каким образом он попал в вагон и как встретил свою смерть, оставалось такой же загадкой, как и судьба трех пассажиров, которые полтора часа назад выехали в этих двух купе из Виллздена.
Я упомянул, что никаких вещей, которые могли бы помочь опознать неизвестного, не было, но на самом деле этот молодой человек имел одну особенность, которая вызвала живое обсуждение в прессе. При нем было найдено ни много ни мало шесть дорогих золотых часов: трое в разных карманах его жилета, одни в маленьком кармашке бокового кармана, другие в нагрудном кармане и еще маленькие часы на кожаном ремешке красовались на его левом запястье. Первое приходящее на ум объяснение, что человек этот вор, а часы - его добыча, опровергается тем фактом, что все шесть часов были американского производства. В Англии такие часы встречаются очень редко. На трех было клеймо рочестерской часовой компании, одни были изготовлены в Элмайре{318} мастером по фамилии Мейсон, на одних вообще отсутствовали знаки, а самые маленькие, украшенные драгоценными камнями и узорами, были произведением нью-йоркской компании "Тиффани"{319}. Кроме часов в карманах убитого нашли следующие предметы: складной нож со штопором и рукояткой из слоновой кости, изготовленный фирмой "Роджерс" в Шеффилде{320}; маленькое круглое зеркальце диаметром в один дюйм; сезонный билет в театр "Лицеум"{321}; серебряный коробок, полный восковых спичек; портсигар коричневой кожи с двумя черутами{322}; а также два фунта четырнадцать шиллингов наличными. Следовательно, было очевидно, что, каковы ни были бы мотивы убийства, ограбление не входило в их число. Как уже говорилось, на новом белье убитого ярлычков не было, на его верхней одежде имя портного не значилось. По виду это был молодой человек, невысокий, гладко выбритый, с тонкими чертами лица. На одном из его передних зубов красовалась золотая пломба.
Как только стало известно о трагедии, сразу же проверили билеты всех пассажиров и пересчитали количество самих пассажиров. Обнаружилось три лишних билета, ровно по количеству пропавших путешественников. После этого экспрессу позволили продолжить путь, но с другим кондуктором, поскольку Джона Палмера задержали в Рагби для дачи свидетельских показаний. Вагон с двумя опустевшими купе был отцеплен и поставлен на запасной путь. После этого, когда прибыли инспектор Вейн из Скотленд-Ярда и мистер Хендерсон, детектив, обслуживающий железнодорожную компанию, все обстоятельства этого дела подверглись самому тщательному изучению.
То, что совершено убийство, не вызывало сомнения ни у кого. Пуля, судя по всему, была выпущена из небольшого пистолета или револьвера с некоторого расстояния, поскольку ткань одежды не обгорела. Оружие в купе не обнаружено (что окончательно опровергло версию о самоубийстве), не найден и коричневый кожаный саквояж, который кондуктор видел в руке высокого джентльмена. На полке лежал зонтик леди, но никаких других следов пропавших путешественников ни в одном из купе не оставалось. Помимо самого преступления вопрос о том, как и зачем три пассажира, из которых одна была женщиной, покинули поезд, а один, наоборот, проник в него во время безостановочного переезда между Виллзденом и Рагби, вызвал огромный интерес у широкой публики и породил массу всевозможных домыслов в лондонской прессе.
Джон Палмер, кондуктор, смог предоставить следствию определенную информацию, которая пролила некоторый свет на это загадочное дело. Согласно его показаниям, на одном участке между Трингом и Чеддингтоном из-за ремонтных работ поезд на несколько минут замедлил движение до скорости не больше восьми-десяти миль в час. В этом месте мужчина или даже очень активная женщина могли бы покинуть поезд, не получив при этом серьезных травм. Действительно, в том месте работала бригада путевых рабочих, но они ничего не видели. Впрочем, как правило, когда мимо них проходит поезд, они становятся между путей, и, поскольку открытая дверь купе находилась от них с противоположной стороны вагона, вполне возможно, что кто-то мог из него выпрыгнуть и остаться при этом незамеченным, тем более, что в это время уже начинало темнеть. Отвесный склон сразу бы скрыл выпрыгнувшего из вагона от глаз рабочих.
Кроме того, кондуктор показал, что на платформе в Виллзден-Джанкшн было довольно оживленно, и, хоть он и был совершенно уверен в том, что никто не сошел там и не сел в поезд, вполне вероятно, что кто-то из пассажиров все же мог незаметно пересесть из одного купе в другое. Нет ничего необычного в том, чтобы джентльмен, выкурив сигару в купе для курящих, перешел в купе, где воздух почище. Если предположить, что чернобородый мужчина так и поступил в Виллздене (а недокуренная сигара на полу подтверждает это предположение), он наверняка пересел бы в ближайшее купе, то есть оказался бы в обществе двух других участников этого события. Таким образом, мы с более-менее высокой степенью вероятности можем судить о том, как разворачивались события первой стадии этой драмы. Но какой была вторая стадия и каким образом достигнут столь необычный финал, ни кондуктор, ни опытные детективы предположить не могли.
Внимательный осмотр участка пути между Виллзденом и Рагби закончился находкой, которая могла иметь, а могла и не иметь отношения к трагедии. Недалеко от Тринга, на том самом месте, где поезд сбавил скорость, под откосом обнаружили карманное издание Священного Писания. Эта старая потрепанная книжка, напечатанная Лондонским библейским обществом, имела на форзаце надпись: "Алисе от Джона. 1856, 13 янв.". Под этой надписью стояла другая: "Джеймс, 1859, 4 июля", а под ней еще одна: "Эдвард, 1869, 1 ноября". Все три пометки были сделаны одной рукой. Эта книга была единственным ключом (если ее вообще таковым можно было назвать), который попал в руки полиции, и вердикт коронера{323} "убийство, совершенное неизвестным лицом или лицами" стал завершением этого странного дела, так и не получившего удовлетворительного объяснения. Объявления в газетах, обещанное вознаграждение и дальнейшие поиски не принесли результата, не было обнаружено ничего, что могло бы стать основой для продуктивной следственной работы.
Однако неверно утверждать, что не было выдвинуто ни единой версии, которая основывалась бы на известных фактах. Напротив, газеты как в Англии, так и в Америке изобиловали всевозможными предположениями и догадками, большая часть которых представляла собой откровенную нелепость. Тот факт, что часы сделаны в Америке, и некоторые другие детали, связанные с золотой пломбой на его переднем зубе, похоже, указывали на то, что покойный был гражданином Соединенных Штатов, хотя его белье, одежда и ботинки, вне всякого сомнения, были британского производства. Кто-то высказывал предположение, что этот человек прятался под сиденьем и, после того как его обнаружили, по какой-то причине (возможно, из-за того, что он услышал некие не предназначенные для посторонних ушей разговоры) был убит теми, кто оказался с ним в одном купе. В сочетании с общими представлениями о жестокости и дьявольской хитрости анархистов и прочих тайных обществ эта версия казалась не менее правдоподобной, чем любая другая.
То, что он находился в поезде без билета, как будто подтверждает эту идею, кроме того, было общеизвестно, что женщины играли важную роль в деятельности нигилистов{324}. Но с другой стороны, из показаний кондуктора становится ясно, что он должен был спрятаться в купе еще до того, как туда вошли остальные. Нужно согласиться, что вероятность того, что заговорщики случайно заняли именно то купе, в котором уже прятался шпион, очень и очень мала! К тому же это объяснение обходит стороной мужчину из купе для курящих и никак не объясняет его одновременное с ними исчезновение. Полиции не составило труда доказать несостоятельность этого предположения, хотя из-за почти полного отсутствия улик выдвинуть какую-либо иную версию она не смогла.
В "Дейли газетт" было опубликовано письмо за подписью одного знаменитого сыщика, которое тут же вызвало самое живое обсуждение. Автор его, по крайней мере, предложил неожиданную версию, и лучше всего будет привести это письмо дословно.
"Какой бы ни была истина, - писал он, - она должна основываться на весьма необычном и редком стечении обстоятельств, поэтому мы вправе основывать наше объяснение именно на них. Ввиду отсутствия улик нам придется отказаться от аналитического или научного метода расследования и применить синтетический подход. Проще говоря, вместо того, чтобы, рассмотрев известные факты, сделать вывод о том, что произошло, мы должны выстроить то единственно приемлемое объяснение, которое соответствовало бы всем известным нам событиям.
Если всплывут свежие факты, с их помощью мы сможем проверять это объяснение. Если не обнаружится противоречий, это будет означать, что мы, скорее всего, находимся на правильном пути, и с каждым новым фактом вероятность эта будет расти в геометрической прогрессии, пока версия наша не станет окончательной и неопровержимой.
Итак, в этом деле есть одно важное обстоятельство, которое осталось без должного внимания. Через Харроу и Кингс-Лангли ходит пригородный поезд, расписание которого построено так, что экспресс должен был догнать его примерно в то время, когда из-за проводящихся на линии ремонтных работ снизил скорость до восьми миль в час. Получается, что на этом участке оба поезда с одинаковой скоростью параллельно двигались в одном направлении в одно и то же время. Все знают, что при таких обстоятельствах становится хорошо видно пассажиров, едущих в соседнем поезде. Лампы в экспрессе зажгли в Виллздене, поэтому каждое купе было ярко освещено изнутри, и любой человек со стороны мог прекрасно видеть, что в них происходит.
Итак, события в том виде, в котором я их восстановил, должны были разворачиваться в такой последовательности. Этот молодой человек с таким необычным количеством часов ехал в пригородном поезде и находился в своем купе один. Его билет, документы, перчатки и другие мелочи лежали, предположим, на сиденье рядом с ним. Возможно, он был американцем, возможно, не отличался силой интеллекта. Чрезмерная любовь к ношению драгоценных вещей является ранним симптомом той или иной формы мании.
Наблюдая за движущимися параллельно вагонами экспресса, который (из-за состояния путей) ехал с той же скоростью, что и его поезд, он внезапно заметил в нем знакомых ему людей. Наш метод дает нам право предположить, что это была женщина, которую он любил, и мужчина, которого он ненавидел и который ненавидел его. Молодой человек был особой вспыльчивой и легко возбудимой. Он открыл дверь своего вагона, перешагнул со ступеньки своего вагона на ступеньку вагона экспресса, открыл дверь и оказался рядом с этими двумя. Трюк этот (если наше предположение о том, что поезда ехали с одинаковой скоростью, верно) вовсе не так опасен, как может показаться.
Теперь, когда наш молодой человек оказался без билета в одном купе с мужчиной и девушкой, вовсе не трудно представить себе дикую сцену, которая могла последовать. Возможно, эти двое тоже была американцами, тем более, что мужчина имел при себе оружие, что для Англии необычно. Если наша догадка о начальной стадии мании у молодого человека верна, можно предположить, что он первым напал на мужчину. Стычка закончилась тем, что старший из мужчин застрелил незваного гостя, после чего покинул вагон вместе с юной леди.
Допустим, что все это произошло очень быстро, и поезд все еще ехал так медленно, что сделать это было несложно. Женщине под силу покинуть вагон, движущийся со скоростью восемь миль в час. Более того, нам точно известно, что она это сделала.
Теперь нам предстоит включить в общую картину мужчину из купе для курящих. Если предположить, что пока что мы правильно восстанавливаем события этой трагедии, в этом человеке мы не найдем ничего такого, что могло бы заставить нас пересмотреть наши выводы. Согласно моей теории, этот мужчина увидел, как парень перебрался из одного поезда в другой, увидел, как он открыл дверь, услышал пистолетный выстрел, увидел двух беглецов, выпрыгнувших из поезда на ходу, понял, что произошло убийство, и бросился за ними в погоню. На вопрос, почему с тех пор о нем не было слышно - погиб ли он, преследуя преступников, или же, что более вероятно, убедился, что в этом деле его вмешательство не будет уместным, - мы пока что не можем дать ответ. Я понимаю, что у этой версии есть и свои слабые стороны. Во-первых, может показаться маловероятным, чтобы в таких обстоятельствах убийца, покидая место преступления, стал бы обременять себя лишним грузом, я имею в виду коричневый кожаный саквояж. Мой ответ таков: он понимал, что этот саквояж мог помочь установить его личность, поэтому для него было крайне необходимо забрать его с собой. Вся моя версия зависит от одного единственного обстоятельства, и я обратился в железнодорожную компанию с просьбой проверить, не было ли 18 марта найдено лишнего билета в пригородном поезде, следующем через Харроу и Кингс-Лангли. Если такой билет сыщется, мою версию можно считать доказанной. Если нет, мои выводы все равно могут быть верными, поскольку вполне допустимо, что он ехал без билета, или что его билет был потерян".
В ответ на эту досконально продуманную и правдоподобную версию полиция и железнодорожная компания дали следующий ответ. Во-первых, такой билет не найден. Во-вторых, медленно идущие поезда не ходят параллельно с экспрессом. И в-третьих, этот пригородный поезд стоял на станции Кингс-Лангли, когда экспресс, следуя со скоростью пятьдесят миль в час, промчался мимо него. Так рассыпалась единственная удовлетворительная версия, и прошло пять лет, прежде чем появилась новая. И вот теперь, наконец, мы имеем объяснение, которое охватывает все известные нам факты и, следовательно, может считаться истинным. Пришло оно в форме письма, которое получил из Нью-Йорка тот самый детектив, чью точку зрения мы рассматривали выше. Я привожу это письмо in extenso[26], за исключением двух вступительных абзацев, которые являются личным обращением и к делу отношения не имеют.
"Прошу меня извинить за то, что я не стану называть настоящих имен. Сейчас у меня на то еще меньше оснований, чем пять лет назад, когда еще была жива моя мать. Но я в любом случае предпочитаю не раскрывать наших следов. И все же я должен объяснить Вам, что произошло на самом деле, поскольку, если Ваша версия и не соответствовала действительности, она, тем не менее, была весьма изобретательной. Чтобы Вам было понятнее, мне придется заглянуть в недалекое прошлое.
Мои родители - англичане родом из Бэкинхемшира{325}. В начале пятидесятых они эмигрировали в Америку, где осели в Рочестере, что в штате Нью-Йорк. Там отец основал большой бакалейный магазин. В семье было только двое детей: я, зовут меня Джеймс, и мой брат Эдвард. Я был на десять лет старше брата и, как и подобает старшему брату, можно сказать, заменил ему отца, когда родитель наш умер. Он был жизнерадостным, бойким мальчишкой, к тому же просто сказочно красивым. Но у него имелся один недостаток, который, подобно плесени на сыре, разрастался, и ничего с этим нельзя было поделать - это его ужасный характер. Мать видела это так же ясно, как и я, и все равно продолжала портить его, и все потому, что он был из таких людей, которым просто невозможно отказать. Я делал все, что мог, чтобы сдерживать его, но за мои старания он только все больше ненавидел меня.
Наконец Эдвард совсем потерял голову, и его уже ничто не могло остановить. Он уехал в Нью-Йорк и там пустился во все тяжкие. Сначала он завел дружбу с подозрительными людьми, а потом превратился в настоящего преступника. Прошло каких-то пару лет, а он уже сделался одним из самых известных в городе бандитов. Он близко сошелся с Воробьем Маккоем, опытным шулером, фальшивомонетчиком и злодеем. Тот сделал его своим сообщником, и они вместе стали объезжать лучшие гостиницы Нью-Йорка, где промышляли шулерством. Брат мой был прекрасным актером, он мог бы снискать себе настоящую славу на этом поприще, если бы захотел. Он изображал из себя то молодого знатного англичанина, то простого парня с запада, то студента - в общем принимал любой облик, который требовался Воробью Маккою для очередного плана. Однажды он переоделся в девушку, и все прошло так успешно, что впоследствии это стало их излюбленным приемом. Вся полиция и власти были у них подкуплены, и ничто не могло остановить их, так как все это происходило во времена, когда еще не существовало Комиссии Лексоу{326}, и, если у вас были нужные знакомства и покровители, вы могли делать все, что хотели.
И они бы продолжали жить припеваючи, если бы оставались в Нью-Йорке и ограничились шулерством, но нет, им понадобилось приехать в Рочестер. Тут они подделали чек на крупную сумму. Это сделал мой брат, хотя все знали, что идея принадлежала Воробью Маккою. Я выкупил этот чек, хоть это и обошлось мне не дешево, пошел с ним к брату и пригрозил ему, что сдам его полиции, если он не уедет из страны. Сначала он просто рассмеялся. Если я сдам его полиции, сказал он, это разобьет сердце нашей матери, а ему было прекрасно известно, что я никогда не пойду на это. Но я дал ему понять, что сердце матери и так уже разбито и что я твердо намерен сдержать слово. Мне было бы спокойнее видеть его в рочестерской тюрьме, чем в очередной нью-йоркской гостинице. Наконец он сдался и дал мне честное слово, что больше не будет встречаться с Воробьем Маккоем, уедет в Европу и займется любым честным делом, которое я помогу ему подыскать. Я тут же отвел его к старому другу нашей семьи Джо Виллсону, который занимается экспортом американских часов, и упросил его сделать Эдварда своим торговым агентом в Лондоне с небольшим окладом и пятнадцатью процентами комиссионных от общей выручки. Внешностью и поведением Эдвард до того пришелся по душе старику, что уже через неделю он уехал в Лондон с целым чемоданом образцов.
Мне показалось, что это дело с чеком серьезно напугало брата и что теперь он успокоится и наконец займется честным делом. Мать тоже с ним поговорила, должно быть, и ее слова тронули его, потому что лучшей матери, чем наша, нет на всем свете, хотя он и причинил ей так много горя. Но я знал, что этот человек, Воробей Маккой, имеет очень большое влияние на Эдварда, и понимал: чтобы направить парня на путь истинный, в первую очередь нужно разорвать их связь. В полиции Нью-Йорка у меня был друг, он помогал мне следить за этим Маккоем. Когда через две недели после того, как брат отплыл в Европу, я узнал, что Маккой забронировал каюту на "Этрурии", я понял, что он хочет найти Эдварда и вернуть его в Америку, чтобы опять заниматься с ним своими грязными делишками. И тотчас я принял решение, что тоже отправлюсь в Англию и попытаюсь оградить брата от влияния этого человека. Я понимал, что это почти безнадежное дело, но посчитал, и мать в этом была со мной согласна, что это мой долг. Ночь перед отъездом мы провели вместе, молясь за успех, и мать отдала мне свое старое Писание, которой отец подарил ей в день свадьбы еще до переезда в Америку. Она хотела, чтобы я всегда носил его у сердца.
Я плыл на одном пароходе с Воробьем Маккоем и, по крайней мере, сумел испортить ему настроение на время плавания, чем доставил себе большое удовольствие. В первый же вечер я пошел в курительную и увидел его за карточным столом рядом с полудюжиной богатеньких юнцов, которые везли свои туго набитые кошельки и пустые головы в Европу. Он уже готовился приступить к игре и собрать богатый урожай, когда мое вмешательство расстроило его планы.
- Джентльмены, - сказал я, - вам известно, кто этот человек, с которым вы играете?
- А вам-то что? Займитесь-ка лучше своим делом! - сказал он и выругался.
- А кто он? - заинтересовался один из игроков.
- Это Воробей Маккой, самый известный в Штатах карточный шулер.
Он тут же вскочил и схватил со стола бутылку, но, видно, вспомнил, что плывет под флагом старой доброй Англии, где законы и порядок все еще что-то значат, и подкупами ничего не добьешься. Убийц и насильников здесь ждет виселица и тюрьма, а улизнуть через задний ход с океанского лайнера не удастся.
- Докажите свои слова, вы грязный ...! - закричал он.
- Пожалуйста! - сказал я. - Достаточно будет попросить вас закатить правый рукав рубашки до локтя.
Он побледнел и не сказал ни слова. Понимаете, я кое-что о нем знал, и мне было известно, что он, как и остальные шулеры, использует для своей работы резинку с зажимом у запястья, которую надевают на руку. Именно с помощью этого зажима они прячут те карты, которые им не подходят, а нужные достают из другого тайника. Я предположил, что он пользовался этим механизмом, и, как оказалось, не ошибся. Он снова выругался, выскользнул из салона и потом почти не выходил из своей каюты до конца плавания. Хоть в чем-то я поквитался с мистером Воробьем Маккоем.
Но скоро он мне отомстил. Когда дело касалось моего брата, его влияние всегда брало верх. Первые несколько недель в Лондоне Эдвард жил спокойно и занимался своими американскими часами, пока снова не встретился с этим мерзавцем. Я старался как мог, но моих усилий оказалось недостаточно. Уже очень скоро я услышал о скандале, случившемся в одной из гостиниц на Нортумберленд-авеню, где какого-то богатого путешественника обчистили на крупную сумму двое карточных шулеров. Дело попало в Скотленд-Ярд. Об этом я узнал из вечерней газеты, и сразу же понял, что мой брат и Маккой взялись за старое. Я тут же помчался домой к Эдварду. Там мне сказали, что он ушел с высоким джентльменом (не трудно было догадаться, что это Маккой) и забрал с собой свои вещи. Хозяйка дома сообщила, что слышала, как они рассказывали кебмену, куда их нужно будет везти, и в конце назвали вокзал Юстон. Кроме того, она случайно услышала, как высокий джентльмен в разговоре упоминал Манчестер. Она считала, что они направились именно туда.
Проверив расписание, я увидел, что самый удобный для них поезд отходит в пять, хотя был и еще один, в 4:35, на который они при желании могли успеть. Я же успевал только на пятичасовой, но ни на вокзале, ни в самом поезде их так и не нашел. Должно быть, они все-таки уехали предыдущим поездом, поэтому я намерился поехать за ними в Манчестер и искать их там по гостиницам. Даже сейчас я надеялся, что сумею спасти его, призвав вспомнить о матери. Нервы у меня были натянуты до предела, в купе я закурил сигару, чтобы успокоиться. И в этот самый миг, когда поезд тронулся, дверь распахнулась, и на платформе я увидел Маккоя и своего брата.
Они оба были в гриме, и на то у них имелись причины, поскольку они знали, что по их следу идет лондонская полиция. Маккой поднял большой каракулевый воротник на пальто, так что оставались видны только его глаза и нос, а брат мой был переодет женщиной, причем половину его лица скрывала черная вуаль. Меня это, конечно же, не могло обмануть. Я бы все равно узнал его, если бы даже мне не было известно, что он и раньше часто использовал этот наряд. От неожиданности я вздрогнул, и тут Маккой узнал меня. Он что-то сказал, кондуктор захлопнул дверь, и их посадили в соседнее купе. Я попытался остановить поезд, чтобы последовать за ними, но было уже слишком поздно.
Как только мы остановились в Виллздене, я сразу же пересел в соседнее купе. Мне кажется, этого никто из поезда не заметил, что и неудивительно, поскольку на станции было полно народу. Маккой, разумеется, ждал меня, и все время, пока мы ехали от Юстона до Виллздена, обрабатывал моего брата и настраивал его против меня. Я в этом почти не сомневаюсь, потому что мне еще никогда не было так трудно разговаривать с ним, как в тот день. Никакие доводы не могли его переубедить или заставить смягчиться. Уж что я только ни говорил, рассказывал, как ему будет житься в английской тюрьме, описывал горе матери, когда я вернусь к ней с такими новостями. Мне так и не удалось достучаться до его сердца. Все это время он сидел с презрительной ухмылкой на своем красивом лице, а Воробей Маккой то и дело бросал насмешки в мой адрес и призывал брата стоять на своем и не поддаваться на мои уговоры.
- Почему бы вам не пойти работать в воскресную школу, а? - говорил он мне и тут же на одном дыхании обращался к брату: - Он думает, что у тебя нет собственной силы воли. Считает тебя младшим братом, которому можно указывать, что делать. Он только сейчас начинает понимать, что ты уже взрослый мужчина, такой же, как он сам.
Именно после этих слов я и вскипел. Тогда мы уже выехали из Виллздена - на все эти разговоры ушло немало времени. Я уже не мог сдерживаться и в первый раз в жизни позволил себе проявить грубость при брате. Может быть, было бы лучше, если бы я это делал чаще.
- Мужчина? - воскликнул я. - О, я рад, что твой друг все же считает тебя мужчиной, потому что, глядя на тебя в виде выпускницы пансиона, этого никто не подумает. Посмотри, во что ты превратился! Посмотри на себя в этом кукольном передничке! Не думаю, что во всей этой стране найдется более жалкое зрелище.
Тут он вспыхнул, потому что всегда был человеком самолюбивым, и мой сарказм, видно, все же задел его за живое.
- Это всего лишь плащ, - сказал он и стянул его с себя. - Чтобы сбросить со следа фараонов, другого способа не было. - Он снял свою шляпу с вуалью и запихнул их вместе с плащом в коричневый саквояж. - Все равно мне это не понадобится, пока не придет кондуктор, - добавил он.
- И после тоже, - сказал я, схватил саквояж и со всей силы вышвырнул его в окно. - Все, пока я жив, ты больше не будешь носить женские тряпки! Если от тюрьмы тебя спасал только этот маскарад, значит, пойдешь в тюрьму.
Я понял, что именно так и нужно вести себя с ним. Я тут же почувствовал свое превосходство. Его мягкая, слабовольная натура поддавалась грубости куда быстрее, чем уговорам. Он вспыхнул от стыда, на глазах у него даже выступили слезы. Но Маккой тоже увидел, что я начинаю брать верх, и решил сделать все, чтобы помешать этому.
- Он мой друг, и я не позволю его запугивать! - закричал он.
- Он мой брат, и я не позволю его погубить, - сказал я. - Наверное, тюремный срок - лучший способ вас разлучить, и уж я постараюсь, чтобы вы его получили!
- Ах, так вы собрались нас сдать полиции? - прошипел Маккой и выхватил револьвер. Я ринулся было к нему, чтобы перехватить его руку, но увидел, что не успеваю, поэтому отскочил в сторону. В ту же секунду он выстрелил, и пуля, которая предназначалась мне, угодила в сердце моего несчастного брата.
Не издав ни звука, он рухнул на пол купе. Мы вместе с Маккоем в ужасе склонились с обеих сторон к нему в надежде увидеть какие-то признаки жизни. Маккой все еще держал в руке заряженный револьвер, но и его обращенная на меня злость, и мое обращенное на него негодование ушли на второй план перед лицом столь неожиданной трагедии. Первым опомнился мой противник. В ту минуту поезд почему-то шел очень медленно, и он понял, что это его шанс сбежать. Он резко раскрыл дверь, но и я времени терять не стал, прыгнул на него сзади. Мы вместе вывалились из вагона и, сцепившись, покатились вниз по отвесной насыпи. Внизу я сильно ударился головой о камень и, должно быть, на какое-то время потерял сознание, так как, что было дальше, не помню. Придя в себя, я увидел, что лежу в кустах недалеко от железнодорожного полотна, и кто-то вытирает мне голову мокрым платком. Это был Воробей Маккой.
- Я не смог бросить вас здесь. Не хочу, чтобы в один день на моей совести оказалась смерть вас обоих. Вы любили своего брата, я в этом не сомневаюсь, но я его любил не меньше, хотя вы и скажете, что моя любовь проявлялась довольно странно. Да только, когда его не стало, мир для меня опустел, и мне теперь наплевать, отправите вы меня на виселицу или нет.
Во время падения он подвернул ногу. Так мы и сидели с ним, он с онемевшей ногой, я с раскалывающейся головой, разговаривая, пока горечь моя не начала смягчаться и постепенно не превратилась в некое подобие сочувствия. Какой был смысл мстить за брата тому, кто был также сражен его смертью, как и я? И тут, когда в голове у меня стало проясняться, я начал понимать, что я ничего не могу сделать с Маккоем, ведь любое мое действие против него рикошетом отразится на моей матери, да и на мне самом. Если бы мы обвинили его, все бы узнали и о темных делишках моего брата, а это именно то, чего нам хотелось избежать больше всего. Мы не меньше, чем он, были заинтересованы в том, чтобы дело это осталось нераскрытым. Вот так я из человека, жаждущего отомстить за преступление, превратился в сообщника преступника. Место, где находились мы, оказалось одним из тех фазаньих угодий, которых так много в Англии. Пока мы по нему пробирались, я расспрашивал убийцу собственного брата о том, удастся ли нам выйти сухими из воды в этом деле.
Скоро из того, что говорил Маккой, я понял, что, если в карманах моего брата нет никаких документов, о которых ему ничего не известно, полиция никак не сможет установить его личность или понять, каким образом он там оказался. Билет его был у Маккоя, как и квитанция о сданном на вокзале багаже. Как и большинство американцев, он посчитал, что дешевле и удобнее купить новую одежду в Лондоне, чем везти ее из Нью-Йорка, поэтому его белье и костюм были новые, без меток. Саквояж с плащом, который я выбросил в окно, скорее всего упал где-нибудь в зарослях ежевики, где, должно быть, до сих пор и лежит, если его не нашел какой-нибудь бродяга. Впрочем, возможно, он попал в руки полиции, но там почему-то решили скрыть этот факт. Как бы то ни было, в лондонских газетах о нем не упоминали. Что касается часов, они были из той партии, которую он привез из Америки. Возможно, он вез их в Манчестер, чтобы наладить сбыт там, но... Сейчас уже все равно поздно думать об этом.
Я не виню полицию за то, что она так и не смогла раскрыть это дело, потому что не вижу, как бы им удалось это сделать. Хотя один ключик у них все же был. Маленький ключик. Я имею в виду то маленькое круглое зеркальце, которое нашли в кармане брата. Это не самая обычная вещь, которую носят с собой молодые люди, не так ли? Но любой опытный игрок мог бы рассказать, как такое зеркальце используют карточные шулеры. Если за игровым столом чуть-чуть отодвинуть стул и положить зеркальце себе на колени, можно видеть все карты, которые ты сдаешь противнику. Когда знаешь его карты так же хорошо, как свои, очень легко определить, когда будет лучше вскрываться, а когда поднимать ставки. Это такой же инструмент из шулерского арсенала, как и резинка с застежкой на руке Воробья Маккоя. Так что, сопоставив это с недавними скандалами в гостиницах, полиция все же могла ухватиться за кончик нити и распутать весь клубок.
Что еще объяснить? В тот вечер мы дошли до деревни Эмершем под видом двух джентльменов, совершающих пешее путешествие, потом спокойно вернулись в Лондон, откуда Маккой отправился в Каир, а я - домой в Рочестер. Мать умерла через полгода, и я рад, что до конца своих дней она так и не узнала, что произошло на самом деле. Все это время она считала, что Эдвард честно зарабатывает на жизнь в Лондоне, и я не нашел в себе силы рассказать ей правду. Писем от него не было, но он ведь и раньше никогда не писал, так что это ничего не меняло. Умерла она с его именем на устах.
Напоследок, в качестве благодарности за это объяснение, я хочу Вас, сэр, кое о чем попросить. Помните то Священное Писание, которое было найдено у железной дороги? Я всегда носил его с собой во внутреннем кармане, и оно, должно быть, выпало оттуда, когда мы катились по склону. Я очень дорожу им, поскольку это наша семейная реликвия, мой день рождения и день рождения брата записаны там в начале рукой нашего отца. Я был бы очень признателен Вам, если бы вы смогли обратиться куда следует и сделать так, чтобы его переслали мне. Ни для кого, кроме меня, оно не представляет никакой ценности. Если Вы вышлете его на имя Х на адрес библиотеки Бассано, Бродвей, Нью-Йорк, оно обязательно попадет ко мне в руки".
Черный доктор
Бишопс-Кроссинг - это деревушка, расположенная в десяти милях в юго-западном направлении от Ливерпуля. В самом начале семидесятых годов в ней жил врач по имени Алоишес Лана. Никто из местных обитателей не ведал, откуда был родом этот человек или что заставило его поселиться в этом ланкаширском{327} селе. Только две вещи были известны о нем наверняка: первое - это то, что он окончил (даже с отличием) какое-то медицинское учебное заведение в Глазго, и второе - это то, что он явно являлся потомком какой-то тропической расы. Доктор был до того темнокож, что предками его могли быть даже индийцы. Однако черты лица его были вполне европейскими, к тому же держался он с таким достоинством, а манеры его отличались таким благородством, что в его крови можно было заподозрить испанскую примесь. Смуглая кожа, волосы цвета воронова крыла и темные горящие глаза, глядящие из-под густых кустистых бровей, странно выделяли его среди рыжеватых и каштанововолосых обитателей английской глубинки, и вскоре новичок получил прозвище "черный доктор из Бишопс-Кроссинга". Поначалу его так называли в насмешку, как бы с упреком, но годы шли, и постепенно имя это превратилось в своего рода почетное звание, которое было известно всей округе и произносилось не только в самой деревне, но и далеко за ее пределами не иначе как с уважением. А объяснялось это тем, что приезжий врач оказался действительно неплохим хирургом и прекрасным терапевтом. В этих местах держал практику Эдвард Роу, сын сэра Вильяма Роу, известного ливерпульского врача-консультанта, но он не унаследовал таланта своего родителя, поэтому доктору Лана, имевшему в своем арсенале такое мощное оружие, как яркая внешность и прекрасные манеры, ничего не стоило выбить его с позиций. Доктор Лана как человек покорил сердца сельчан так же быстро, как и завоевал их доверие своими успехами в медицине. Идеально проведенная операция достопочтенного Джеймса Лоури, второго сына лорда Бэлтона, открыла ему дверь в местное высшее общество, где обаятельная манера вести разговор и изысканная обходительность также помогли ему снискать популярность. Отсутствие прошлого и родственников для успеха в обществе порой является преимуществом, а не недостатком, и яркая и необычная личность авантажного{328} доктора стали ему лучшими рекомендациями.
Пациенты его находили в нем лишь один недостаток: похоже, он был убежденным холостяком. Это казалось тем более удивительным, что занимал он довольно большой дом, и всем было известно, что профессиональные успехи помогли ему заработать неплохое состояние. На первых порах местные сводники пророчили ему союз с той или иной достойной леди, но, когда прошло несколько лет, а доктор Лана так и не женился, стало понятно, что какие-то причины заставляют его оставаться холостяком. Кое-кто даже высказал предположение, что он уже женат и что в такую глушь, как Бишопс-Кроссинг, его загнало желание избежать последствий раннего мезальянса{329}. Однако, как только сводники сложили оружие, по округе разнеслась весть о его помолвке с мисс Фрэнсис Мортон из Ли-холла.
Мисс Мортон хорошо знали в древне. Ее отец, Джеймс Халдэйн Мортон, был главным землевладельцем в Бишопс-Кроссинге. Но и отец, и мать ее уже умерли, и теперь жила она с единственным братом, Артуром Мортоном, который и унаследовал фамильное имение. Выглядевшая юной девушкой, мисс Мортон отличалась высоким ростом и изумительной фигурой. Будучи натурой живой и порывистой, она обладала удивительно сильным характером. С доктором Лана она познакомилась во время приема, устраивавшегося для гостей в саду, они подружились, и вскоре их чувства переросли в любовь. Их взаимная привязанность не знала себе равных. Существовала, правда, некоторая разница в возрасте, ему было тридцать семь, а ей двадцать четыре, но кроме этого ничто не могло помешать этому союзу. Помолвка состоялась в феврале, а свадьбу назначили на август.
Третьего июня доктор Лана получил письмо из-за границы. В небольшой деревне начальник почтового отделения обычно является еще и главным поставщиком слухов, и мистеру Бэнкли, почмейстеру из Бишопс-Кроссинга, были известны многие тайны его соседей. Об этом письме он мог сказать лишь, что оно запечатано в необычный конверт, что адрес написан мужским почерком и что на нем марка республики Аргентины и печать Буэнос-Айреса. Насколько было известно мистеру Бэнкли, до этого доктор Лана посланий из-за границы не получал, и именно поэтому он обратил на письмо особое внимание, перед тем как передать его местному почтальону. В тот же день оно было доставлено адресату с вечерней почтой.
На следующее утро, то есть четвертого июня, доктор Лана навестил мисс Мортон и долго с ней о чем-то беседовал. Тот факт, что из ее дома он вышел сильно взволнованным, не остался без внимания сельчан. Весь тот день мисс Мортон провела в своей комнате, и ее служанка несколько раз заставала свою хозяйку в слезах. Не прошло и недели, как вся деревня уже знала, что помолвка расторгнута, что доктор Лана повел себя бестактно с юной леди и что Артур Мортон, ее брат, подумывает хорошенько проучить его при помощи кнута. В чем именно заключалась бестактность доктора, никто не знал, кто-то говорил одно, кто-то другое, но было замечено и воспринято как верный знак, что он стал обходить Ли-холл десятой дорогой и перестал появляться на воскресных утренних службах, где мог бы столкнуться с молодой леди. Кроме того, чей-то внимательный глаз в "Ланцете"{330} нашел объявление о продаже практики, в котором не указывалось названий, и некоторые посчитали, что речь идет о Бишопс-Кроссинге, и сделали вывод, что доктор Лана собирается покинуть место своего успеха. Таково было общее положение дел, когда вечером двадцать первого июня дело получило неожиданное продолжение, которое заурядный деревенский скандал превратило в трагедию, привлекшую к себе внимание всей страны. Чтобы некоторые подробности того вечера были поняты в их полном значении, необходимо дать определенные пояснения.
В доме врача жили экономка, весьма почтенная престарелая дама по имени Марта Вудс, и молодая служанка Мэри Пиллинг. Конюх и мальчик, ассистировавший при операциях, спали в пристройке. Доктор имел привычку допоздна засиживаться в своем кабинете, расположенном рядом с приемной в самом дальнем от комнат прислуги крыле здания. С этой стороны имелся и отдельный вход в дом, предназначенный для удобства пациентов, поэтому доктор мог принимать у себя гостей, не тревожа других обитателей дома. Более того, когда к нему заходили поздние пациенты, чаще всего он впускал и выпускал их именно через эту дверь, поскольку и экономка, и служанка ложились спать довольно рано.
В тот вечер Марта Вудс вошла в кабинет врача в половине десятого и увидела, что он сидит за столом и что-то пишет. Она пожелала ему спокойной ночи, после чего отправила служанку спать, а сама до без четверти одиннадцать занималась кое-какими делами по хозяйству. В свою комнату она вошла, когда часы в прихожей пробили одиннадцать. Пробыв там минут пятнадцать-двадцать, она услышала крик или призыв, который раздался в какой-то из комнат. Экономка какое-то время прислушивалась, но крик не повторился. В сильном волнении (крик этот был громким и отчаянным) она накинула пеньюар и со всех ног бросилась к кабинету врача.
- Кто там? - раздался голос, когда она постучала в дверь.
- Это я, сэр... Миссис Вудс.
- Оставьте меня в покое. Возвращайтесь в свою комнату, немедленно! - прокричал голос, который, в чем у нее не возникло сомнений, принадлежал доктору. Однако сказано это было столь грубым тоном, до того несвойственным ее хозяину, что она удивилась и даже обиделась.
- Мне показалось, вы звали, сэр, - крикнула она через дверь, но ответа не последовало. Вернувшись в свою комнату, миссис Вудс посмотрела на часы. Была половина двенадцатого.
Где-то между одиннадцатью и двенадцатью (назвать время точнее она не смогла) к доктору пришел пациент, но так и не дождался ответа. Этим поздним пациентом была миссис Мэддинг, жена деревенского бакалейщика, болевшего брюшным тифом в тяжелой форме. Доктор накануне попросил ее зайти к нему вечером рассказать о состоянии ее мужа. Она увидела, что в кабинете горит свет, несколько раз постучала в дверь приемной, но когда на ее стук никто не ответил, решила, что доктор, должно быть, уехал по вызову, и вернулась домой.
От дома к дороге ведет недлинная слегка изогнутая аллея с фонарем в конце. Когда мисс Мэддинг вышла за калитку, она увидела идущего по дороге человека. Решив, что это возвращается с вызова доктор Лана, она дождалась его, но, к удивлению своему, узнала в нем мистера Артура Мортона, юного сквайра. В свете фонаря она заметила, что он был взволнован и что в руке его зажат тяжелый охотничий хлыст.
Он направился к калитке, когда она окликнула его.
- Доктора нет дома, сэр, - сказала она.
- Откуда вы знаете? - спросил он довольно резко.
- Я подходила к двери в приемной, сэр.
- Но я вижу, у него горит свет, - сказал молодой сквайр, всматриваясь в дальний конец аллеи. - Кажется, это в его кабинете, да?
- Да, сэр, но я уверена, что его нет дома.
- Но он же должен когда-нибудь вернуться, - бросил Мортон и прошел через калитку, а миссис Мэддинг направилась домой.
В три часа утра у ее мужа случился сильный приступ, и ее это настолько встревожило, что она решила немедленно бежать за доктором. Открывая калитку, она удивилась, заметив какую-то фигуру, как будто прячущуюся в кустах лавра. Это был мужчина, насколько она могла судить, мистер Артур Мортон. Однако, поглощенная своими заботами, она не стала задумываться об этом и поспешила по своим делам.
Подойдя к дому, она с удивлением отметила, что свет в кабинете врача все еще горит. Она постучала в дверь. Ответа не последовало. Тогда она постучала еще несколько раз с тем же результатом. Женщине показалось маловероятным, чтобы доктор пошел спать или отправился по вызову к больному, оставив такой яркий свет, поэтому ей пришло в голову, что он, должно быть, заснул, сидя в своем кресле. Тогда она постучала в окно кабинета, но ответа снова не последовало. Заметив, что между занавеской и деревянной рамой есть просвет, она заглянула внутрь.
Небольшая комната ярко освещалась большой лампой на столе, заваленном книгами и медицинскими инструментами. В кабинете никого не было. Ничего необычного она также не заметила. Ее внимание привлекла разве что грязная белая перчатка, которая валялась на ковре в дальнем конце тени стола. И тут, когда ее глаза привыкли к свету, у другого края тени она различила подошву туфли и с ужасом осознала, что принятое ею за перчатку на самом деле было рукой человека, который лежал, распростершись на полу. Понимая, что произошло что-то ужасное, она позвонила в парадную дверь, разбудила миссис Вудс, экономку, и женщины вместе устремились к кабинету, предварительно послав служанку за полицией.
Рядом со столом, с противоположной от окна стороны, навзничь лежал доктор Лана. Он был мертв. Сомнений в том, что он стал жертвой насилия, не возникло, поскольку один его глаз заплыл, а на лице и шее имелось множество кровоподтеков. Черты его лица, искаженные и слегка увеличенные в размерах, указывали на то, что причиной смерти, скорее всего, стало удушение. Одет он был в обычный рабочий костюм, только на ногах у него были домашние матерчатые тапочки с совершенно чистыми подошвами. Весь ковер, особенно рядом с дверью, покрывали следы грязных ботинок, судя по всему, оставленные убийцей. Очевидно, кто-то вошел в кабинет через дверь приемной, убил доктора, после чего незаметно скрылся. Размер грязных следов и характер ран однозначно указывали на то, что нападавший был мужчиной. Однако дальше этого полиции продвинуться не удалось.
Признаков ограбления не было. Золотые часы доктора лежали у него в кармане. В кабинете стоял тяжелый сейф, закрытый, но пустой. Миссис Вудс полагала, что обычно там хранилась крупная сумма денег, но как раз в тот день доктор оплатил большой счет за зерно, и полиция пришла к заключению, что именно поэтому, а не в результате ограбления сейф и оказался пуст. Из комнаты исчезла лишь одна небольшая вещь, но эта деталь говорила о многом. На маленьком столике у стены всегда стоял портрет мисс Мортон. Убийца вынул его из рамки и унес с собой. В тот вечер миссис Вудс видела его, когда дожидалась в кабинете своего хозяина, но теперь его не было. С другой стороны на полу кабинета была найдена зеленая глазная повязка, которую экономка никогда раньше не видела. Но повязка эта вполне могла принадлежать самому доктору, и ничто не указывало на ее связь с преступлением.
Подозрение могло пасть только на одного человека, и Артура Мортона, молодого сквайра, немедленно арестовали. Улики, указывающие на него, были косвенными, но убийственными. Он души не чаял в своей сестре, и имелось множество свидетелей, которые слышали, как после ее разрыва с доктором Лана он неоднократно самым угрожающим образом высказывался в адрес ее бывшего жениха. Как уже говорилось, около одиннадцати часов его видели направляющимся с охотничьим хлыстом к дому доктора. Пришли к выводу, что он напал на доктора, и тот вскрикнул от страха или гнева, чем привлек внимание экономки. Когда миссис Вудс спустилась, он решил, что сумеет уладить конфликт со своим посетителем, и отослал ее обратно. Разговор их продлился довольно долгое время, однако постепенно страсти накалялись, и закончилось это дракой, в результате которой доктор расстался с жизнью. Как показало вскрытие, у жертвы было очень больное сердце (о чем при жизни доктора никто не догадывался), что дало повод предположить, что в его случае смерть была вызвана травмами, которые для здорового человека не были бы смертельными. Потом Артур Мортон достал из рамки фотографию сестры и направился домой, сойдя с дороги в лавровые кусты, чтобы избежать встречи с показавшейся у калитки мисс Мэддинг. Так выглядела версия следствия, и улики были весьма вескими.
С другой стороны, существовали достаточно веские доводы и в защиту сквайра. Мортон, как и его сестра, обладал живым, горячим темпераментом, но пользовался всеобщим уважением и любовью. Ни у кого не укладывалось в голове, что этот честный, открытый человек способен на подобное преступление. Сам он рассказал, что намеревался поговорить с доктором Лана о неотложных семейных делах (с самого начала и до конца он отказывался даже упоминать имя сестры). Он не пытался отрицать, что разговор их мог оказаться не из приятных. По дороге к нему он узнал, что доктора нет дома, поэтому решил дождаться его. Прождав до трех часов ночи и так и не дождавшись, он вернулся домой. Что касается смерти доктора, то ему о ней было известно не больше, чем констеблю, который его арестовал. Раньше он водил тесную дружбу с покойным, но определенные обстоятельства, о которых он бы не хотел говорить, привели к тому, что отношения между ними изменились.
Имелось несколько доказательств его невиновности. Точно знали, что доктор Лана был жив и находился в своем кабинете в половине двенадцатого. Миссис Вудс готова была под присягой подтвердить, что в это время слышала его голос. И друзья заключенного настаивали на том, что в это время доктор Лана находился не один. На это указывали звук, который привлек внимание экономки, и непривычная для ее хозяина раздражительность, когда он велел ей оставить его в покое. Если это действительно так, то вполне вероятно, что смерть настигла его после того, как экономка услышала его крик, но до того времени, когда миссис Мэддинг первый раз пришла к нему и так и не смогла привлечь его внимания. Если он умер именно в этот промежуток времени, следовательно, мистер Артур Мортон никак не мог быть убийцей, потому что она встретила юного сквайра у калитки после этого.
Если это предположение соответствует действительности, и кто-то находился с доктором Лана в его кабинете до того, как миссис Мэддинг повстречала мистера Артура Мортона, то кто это мог быть и какие мотивы этот человек мог иметь для ссоры с доктором? Все понимали, что, если бы друзья обвиняемого могли пролить свет на это дело, они бы сделали все, чтобы доказать его невиновность. Однако пока публике было известно лишь то, что не существует никаких доказательств того, что у дома доктора вообще побывал кто-либо, кроме молодого сквайра, но доказательств того, что он имел очень сильные мотивы желать ему зла, было хоть отбавляй. Когда пришла миссис Мэддинг, доктор, возможно, уже ушел в свою комнату, или, как она тогда посчитала, отправился к кому-то из своих пациентов и, вернувшись позже, встретился с дожидающимся его мистером Артуром Мортоном. Некоторые из сторонников обвиняемого особо заостряли внимание на том факте, что фотографию его сестры Фрэнсис так и не удалось отыскать среди вещей ее брата. Но это соображение, в общем-то, мало что значило, поскольку у него было достаточно времени на то, чтобы сжечь или как-то иначе уничтожить ее до ареста. Что касается единственного вещественного доказательства в этом деле, грязных следов, то поскольку ковер в кабинете доктора был очень мягким, они расплылись, и делать какие-либо выводы на их основании решительно не представлялось возможным. Самое большее, что можно было сказать, это то, что их вид не отрицал того, что они могли быть оставлены обвиняемым, и, как выяснилось, его ботинки в ту ночь действительно оказались очень грязными. В тот день прошел ливень, так что, пожалуй, все ботинки в деревне пребывали в таком же состоянии.
Такова вся правда о тех удивительных и, надо сказать, романтических событиях, которые привлекли общественное внимание к этой ланкаширской трагедии. То, что ничего не было известно о прошлом доктора, его необычные личные качества, положение человека, которого подозревали в убийстве, и амурная история, предшествовавшая преступлению, - все это превратило это дело в одну из тех драм, которые заставляют всю страну с замиранием сердца ждать развязки. Во всех трех королевствах{331} люди обсуждали подробности дела Черного Доктора из Бишопс-Кроссинга, выдвигалось множество самых разных версий, но можно смело утверждать, что ни одна из них не могла бы подготовить умы публики к тому ошеломительному повороту событий, который наделал столько шума в первый день суда и достиг точки кипения во второй. Сейчас, когда я пишу эти строки, передо мной лежит подшивка газеты "Ланкастер викли" с подробными отчетами об этом деле, но мне придется ограничиться лишь кратким описанием событий первого дня суда до того момента, когда показания мисс Фрэнсис Мортон пролили новый неожиданный свет на это загадочное происшествие.
По мере того как мистер Порлок Карр, обвинитель, с обычной сноровкой сплетал известные факты в единое полотно, все больше и больше становилось понятным, какая нелегкая задача предстоит мистеру Хамфри, адвокату. Несколько свидетелей под присягой подтвердили, что слышали несдержанные выражения, которые молодой сквайр бросал в адрес доктора, и стали свидетелями того, какое негодование у него вызывало предполагаемое дурное обращение с его сестрой. Миссис Мэддинг повторила рассказ о позднем визите подозреваемого к покойному, а другой свидетель подтвердил, что заключенному было известно о том, что доктор имел привычку задерживаться в одиночестве допоздна в этом удаленном крыле здания и что он для визита выбрал именно этот поздний час, зная, что в это время жертва окажется в его власти. Как подтвердил слуга из дома сквайра, он слышал, когда вернулся его хозяин, - около трех часов ночи, что согласуется с утверждением миссис Мэддинг о том, что она во время своего второго визита видела его в зарослях лавра рядом с калиткой. Суду были представлены и грязные ботинки обвиняемого, указано также было на их примерное сходство с грязными следами на ковре. Когда сторона обвинения выдвинула все свои аргументы, почти ни у кого не осталось сомнений в том, что какими бы косвенными ни были улики, они складывались в такую законченную и убедительную картину, которая практически определяла судьбу обвиняемого, если, конечно же, защита не представит что-либо совершенно неожиданное. Выступление обвинителя закончилось в три часа. В половине пятого, когда судебная сессия окончилась, новое и непредвиденное обстоятельство уже полностью изменило ход дела. Описание того, что произошло, вернее, часть его, я возьму из газеты, о которой уже упоминал, опущу лишь вступление.
"Настоящая сенсация произошла в переполненном зале суда, когда защита в качестве первого свидетеля вызвала мисс Фрэнсис Мортон, сестру обвиняемого. Наши читатели помнят, что она была помолвлена с доктором Лана, и именно гнев, вызванный разрывом этой помолвки, подтолкнул ее брата к совершению данного преступления. Однако до сих пор никто напрямую не связывал мисс Мортон с этим делом ни на стадии дознания, ни в ходе полицейского расследования, поэтому ее появление в качестве основного свидетеля защиты оказалось совершенно неожиданным.
Мисс Фрэнсис Мортон, высокая красивая брюнетка, давала показания тихим, но уверенным голосом, правда, заметно волнуясь. Она упомянула о помолвке с доктором, коротко коснулась их разрыва, причиной которого, по ее словам, стали его личные семейные обстоятельства, после чего удивила суд заявлением о том, что всегда считала негодование ее брата необоснованным и излишним. В ответ на прямой вопрос адвоката она сказала, что не питала обиды на доктора Лана и что он вел себя самым достойным образом. Ее брат, поскольку не знал всех подробностей, придерживался другой точки зрения, и ей пришлось подтвердить, что, несмотря на ее мольбы, он действительно произносил вслух угрозы в адрес доктора, и в тот вечер, когда случилась трагедия, высказал намерение "разобраться с ним". Она сделала все возможное, чтобы успокоить его, но когда дело касалось его чувств или предубеждений, он был очень упрям.
До этого места показания молодой леди, похоже, говорили против подозреваемого, а не в его защиту. Однако вопросы адвоката вскоре совершенно изменили ход дела и раскрыли новую, неожиданную линию защиты.
Мистер Хамфри:
- Вы верите в то, что ваш брат виновен в этом преступлении?
Судья:
- Я отклоняю этот вопрос, мистер Хамфри. Мы тут должны принимать решения, основанные на фактах, а не на том, кто во что верит.
Мистер Хамфри:
- Вы точно знаете, что ваш брат не виновен в смерти доктора Лана?
Мисс Мортон:
- Да.
Мистер Хамфри:
- Почему вы так считаете?
Мисс Мортон:
- Потому что доктор Лана жив.
Шум в зале суда на время прервал допрос свидетеля.
Мистер Хамфри:
- И что заставляет вас считать, что доктор Лана жив?
Мисс Мортон:
- Я получила от него письмо после того, как он был объявлен мертвым.
Мистер Хамфри:
- Вы сохранили это письмо?
Мисс Мортон:
- Да, но я бы предпочла не показывать его.
Мистер Хамфри:
- А конверт от него сохранился?
Мисс Мортон:
- Да, он со мной.
Мистер Хамфри:
- Какой город указан на печати?
Мисс Мортон:
- Ливерпуль.
Мистер Хамфри:
- А дата?
Мисс Мортон:
- Двадцать второе июня.
Мистер Хамфри:
- То есть после даты его предполагаемой смерти. Мисс Мортон, вы готовы поклясться на Библии, что письмо написано его почерком?
Мисс Мортон:
- Конечно.
Мистер Хамфри:
- Милорд, я готов вызвать еще шестерых свидетелей, чтобы подтвердить, что это письмо написано рукой доктора Лана.
Судья:
- Их показания мы выслушаем завтра.
Мистер Порлок Карр (обвинитель): Тем временем, милорд, мы требуем предоставить суду этот документ, чтобы экспертиза могла проверить, не является ли почерк человека, которого мы имеем все основания считать мертвым, поддельным. Мне не нужно объяснять, что эта столь неожиданная версия может оказаться попыткой друзей подсудимого ввести суд в заблуждение. Я бы хотел привлечь ваше внимание к тому факту, что эта молодая леди, судя по ее же заявлению, обладала этим письмом во время дознания и работы полицейского суда. Она хочет, чтобы мы поверили, что она не стала вмешиваться в их ход, хотя у нее в кармане лежало доказательство, которое могло в любую секунду положить конец всем обвинениям.
Мистер Хамфри:
- Вы можете это объяснить, мисс Мортон?
Мисс Мортон:
- Доктор Лана не хочет, чтобы его тайна была раскрыта.
Мистер Порлок Карр:
- Тогда почему же вы заявляете об этом публично?
Мисс Мортон:
- Чтобы спасти своего брата.
По залу суда прошел одобрительный гул, тут же пресеченный судьей.
Судья:
- Поскольку ваша линия защиты, мистер Хамфри, строится именно на этом, объясните нам, кто же этот человек, чье тело все друзья и пациенты доктора Лана опознали как самого доктора?
Присяжный:
- Кто-нибудь высказывал сомнения на этот счет до сих пор?
Мистер Порлок Карр:
- Насколько мне известно, нет.
Мистер Хамфри:
- Мы надеемся это выяснить.
Судья:
- В таком случае суд объявляет перерыв до завтра.
Новый поворот в этом деле вызвал громадный интерес у публики. Пресса вынуждена была воздерживаться от комментариев, поскольку суд еще не принял окончательного решения, однако повсюду обсуждался вопрос, можно ли считать заявление мисс Мортон правдивым или это всего лишь отчаянная попытка спасти брата. Очевидно, что положение пропавшего доктора было крайне двусмысленно. Если каким-то чудом действительно окажется, что он жив, то именно он должен нести ответственность за смерть неизвестного человека, который как две капли воды похож на него и чей труп был обнаружен в его кабинете. В письме, которое мисс Мортон отказалась представить суду, могло содержаться признание вины, что ставило ее в ужасное положение: спасти брата от виселицы она могла, только принеся в жертву бывшего возлюбленного. На следующее утро в зале суда яблоку негде было упасть от представителей прессы и просто любопытствующих. Взволнованный шум прокатился по рядам, когда мистер Хамфри вошел в таком возбужденном состоянии, которое не могли скрыть даже его закаленные нервы, и подошел к обвинителю. Они обменялись несколькими короткими фразами (на лице мистера Порлока Карра при этом отразилось крайнее удивление), после чего адвокат защиты, обращаясь к судье, объявил, что, с согласия обвинения, молодая леди, которая давала показания на предыдущем заседании суда, сегодня вызываться не будет.
Судья:
- Мистер Хамфри, вы ставите суд в крайне неловкое положение.
Мистер Хамфри:
- Возможно, милорд, мой следующий свидетель поможет нам разобраться во всем.
Судья:
- Что же, тогда вызывайте следующего свидетеля.
Мистер Хамфри:
- Я вызываю доктора Алоишеса Лана.
Мастистый адвокат за свою карьеру сделал немало эффектных заявлений, но вряд ли когда-либо ему удавалось производить подобную сенсацию столь коротким предложением. Все присутствовавшие в зале суда ошеломленно замерли, когда свидетельскую трибуну собственной персоной занял тот, чья судьба вызвала столько разногласий. Те из зрителей, которые знали доктора по Бишопс-Кроссингу, не могли не узнать его в этом сухопаром, осунувшемся человеке, по лицу которого пролегли глубокие морщины, свидетельствующие о крайней степени озабоченности. Однако, несмотря на его угнетенный вид и отстраненное выражение лица, мало кто в зале мог сказать, что когда-либо раньше видел мужчину более яркой внешности. Поклонившись судье, он спросил разрешения сделать заявление, и, после того как его проинформировали о том, что любые его слова могут быть использованы против него, он снова поклонился и приступил к рассказу:
- Я хочу, - заявил он, - ничего не скрывая, рассказать всю правду о том, что произошло вечером двадцать первого июня. Если бы я знал, что из-за меня пострадает невинный человек и что это причинит столько хлопот тем, кого я люблю больше всего на свете, я бы давно вышел из тени. Но были причины, по которым я об этом узнал лишь недавно. Да, я хотел, чтобы несчастный человек покинул мир, который его знал, но я не предполагал, что мои действия затронут судьбы других людей. Позвольте мне попытаться исправить то зло, которое я причинил.
Любому, кто знаком с историей Аргентинской республики, имя Лана хорошо знакомо. Мой отец - потомок одного из знатнейших испанских родов - занимал самые высокие должности в правительственных кабинетах и наверняка стал бы президентом, если бы не погиб во время мятежа в Сан-Хуане{332}. Меня и моего брата-близнеца Эрнеста ждала блестящая карьера, если бы не убытки, которые мы понесли и которые заставили нас думать в первую очередь о том, чем заработать на пропитание. Я прошу прощения, сэр, если трачу время на подробности, не имеющие прямого отношения к делу, но это необходимое вступление к тому, что последует дальше.
Как я уже сказал, у меня был брат-близнец, Эрнест. Мы были с ним так похожи, что, даже когда мы стояли рядом, люди не могли различить нас. Мы были точной копией друг друга. Когда мы подросли, это сходство уменьшилось, поскольку у нас появилось различие в выражении глаз, но, когда мы были спокойны, разница почти не замечалась.
Не пристало говорить слишком много о мертвых, тем более, что это мой единственный брат. О том, каким он был человеком, пусть лучше расскажут те, кто его знал. Я лишь скажу (я должен это сказать), что в юности я испытывал перед ним ужас, и для того отвращения, которое он вселял в меня, имелись веские причины. Дело в том, что мое доброе имя пострадало из-за его действий, и виной тому наше сходство. Очень часто в его поступках обвиняли меня. И вот после очередного отвратительного поступка он специально сделал так, чтобы позор пал на меня, и в результате я был вынужден навсегда покинуть Аргентину и уехать искать счастья в Европу. Горечь расставания с родиной скрасила лишь мысль о том, что мне больше не придется мириться с его присутствием. Денег мне хватило на то, чтобы оплатить медицинское образование в Глазго, после я занялся практикой в Бишопс-Кроссинге, в надежде, что в этой деревушке я больше о нем никогда не услышу.
Несколько лет мои надежды оправдывались, но потом он нашел меня. Какой-то ливерпулец, побывавший в Буэнос-Айресе, направил его на мой след. К этому времени он лишился всех своих денег и теперь собирался приехать сюда и прибрать к рукам часть моих сбережений. Зная, какие я к нему питаю чувства, он посчитал (и совершенно справедливо), что я предпочту откупиться от него. Я получил от него письмо, в котором он сообщал, что уже едет. В моей жизни как раз в это время происходили очень важные для меня события, и его приезд мог стать настоящим бедствием для тех, кого я особенно хотел защитить от любых неприятностей, могла даже пострадать их честь. Поэтому я сделал все, чтобы любое зло, которое он мог привезти с собой, коснулось только меня одного, и именно это, - тут он повернулся и посмотрел на подсудимого, - стало причиной моего поведения, которое осудили столь строго. Единственная моя цель заключалась в том, чтобы дорогие мне люди не оказались втянутыми в какой-нибудь скандал или неприятную историю, а я нисколько не сомневался в том, что брат мой ни капли не изменился.
И брат не заставил себя долго ждать. Как-то вечером я сидел в своем кабинете, когда слуги уже легли спать, и неожиданно услышал хруст гравия за окном. В следующую секунду я увидел его. Он смотрел на меня через стекло. Он так же, как я, не носил ни бороды, ни усов, и сходство между нами было все еще таким сильным, что мне даже показалось, что я вижу собственное отражение. Один его глаз закрывала темная повязка, но в остальном лица наши были совершенно одинаковыми. Потом он криво улыбнулся, у него была такая привычка еще с детства, и я понял, что передо мной тот самый человек, из-за которого мне пришлось покинуть родину и который покрыл позором некогда достойное имя. Я открыл дверь и впустил его. Было это примерно в десять часов вечера.
Когда он вышел на свет лампы, я понял, что дела у него совсем плохи. Из Ливерпуля он пришел пешком и смертельно устал. К тому же он был болен. Меня поразило выражение его лица. Мой медицинский опыт подсказал мне, что у него какое-то очень серьезное внутреннее заболевание. Кроме того, он пил, и все лицо у него было в синяках, он подрался с какими-то моряками. Повязку на лице он носил, чтобы прикрыть поврежденный глаз, правда, войдя в кабинет, он снял ее. Да и сам он был в бушлате и фланелевой рубашке, в ботинках с такими дырами, что через них выглядывали пальцы ног. Однако крайняя бедность лишь усилила его неприязнь ко мне, словно я был виновником его страданий. Эта ненависть превратилась для него в настоящую манию. Эдвард решил, что, пока он умирает от голода в Южной Америке, я в Англии загребаю деньги лопатой. Я не могу передать вам, какие угрозы услышал от него я и какие проклятия обрушились на мою голову. У меня создалось впечатление, что жизненные невзгоды и распутство повредили его рассудок. Он стал метаться по комнате, как дикий зверь, требовать выпивки, денег, и все это в самых непристойных выражениях. Я сам человек вспыльчивый, но, слава Богу, сумел удержать себя в руках и не бросился на него с кулаками. Однако мое спокойствие только раздражало его все больше и больше. Он бесновался, проклинал меня, потрясал передо мной кулаками, но тут неожиданно лицо его жутко исказилось, он схватился рукой за грудь и, издав громкий крик, повалился к моим ногам. Я поднял его и уложил на диван, но на мои призывы он не отвечал, а его рука, которую я сжимал в своей ладони, была холодной и липкой. Больное сердце брата не выдержало. Его убила собственная ярость.
Я долго просидел, словно в забытьи, глядя на тело брата. Очнуться меня заставил стук в дверь, это была миссис Вудс, которая услышала его предсмертный крик. Я отослал ее. Вскоре после нее в дверь приемной постучал пациент, но я не стал открывать, поэтому он (или она) ушел. Пока я сидел в кабинете, в голове у меня медленно и постепенно начал складываться план. Я специально об этом не задумывался, он возник сам по себе, как обычно и возникают все планы. Когда я встал с кресла, я уже точно знал, что мне нужно делать, хотя в моем сознании не отложились воспоминания о том, чтобы я над этим специально задумывался. Очевидно, это какой-то врожденный инстинкт подтолкнул меня к определенным действиям.
После тех важных для меня событий, о которых я упоминал выше, Бишопс-Кроссинг стал для меня ненавистен. Все мои планы рухнули, я натолкнулся на злость и поспешные выводы там, где рассчитывал встретить сочувствие и понимание. Да, опасность скандала умерла вместе с моим братом, но меня продолжали терзать мучительные мысли о прошлом, и я чувствовал, что все уже не может продолжаться, как раньше. Может быть, дело в том, что я слишком восприимчив и считаю всех вокруг такими же, но тогда я был именно в таком состоянии. Больше всего мне тогда хотелось покинуть Бишопс-Кроссинг и никогда больше не видеть его обитателей. И мне представился такой шанс, о котором я не мог даже мечтать, шанс, который давал мне возможность навсегда порвать с прошлым.
Передо мной на диване лежал мертвый человек, похожий на меня, как две капли воды. Кроме того, что он был чуть-чуть грузнее меня и лицо у него было немного грубее, нас невозможно было различить. Никто не видел, как он пришел, и никто не станет его искать. Мы оба бриты, волосы у него были примерно той же длины, что и у меня. Если бы я поменялся с ним одеждой, то доктора Алоишеса Лану нашли бы мертвым у него в кабинете, и на этом пришел бы конец несчастному человеку с исковерканной судьбой. В сейфе у меня лежало много денег наличными, и я мог забрать их с собой, чтобы начать новую жизнь на новом месте. В одежде своего брата я мог бы за ночь дойти никем не замеченным до Ливерпуля, а в этом огромном портовом городе я уж нашел бы способ покинуть эту страну. После того как надежды мои пошли прахом, мне скромная жизнь в каком-нибудь тихом месте, где меня никто бы не знал, казалась намного желаннее, чем практика в Бишопс-Кроссинге, какой бы успешной она ни была, и где в любую минуту я мог повстречаться с теми, кого мне хотелось забыть, если такое вообще возможно. И я решил действовать.
Я не стану вдаваться в подробности, поскольку воспоминания об этом для меня очень болезненны, но уже через час я переодел брата в свою одежду, а сам выскользнул через дверь приемной и вышел через задний двор на дорогу, которая шла через поля. Я направился в Ливерпуль и дошел до него той же ночью. Сумка с деньгами и одна фотография - вот все, что я взял с собой из дома. Второпях я забыл про повязку, которой брат прикрывал поврежденный глаз, но все остальное, что было при нем, я забрал с собой.
Даю слово, сэр, мне ни разу не пришла в голову мысль, что люди могут подумать, будто я убит и мои планы на новую жизнь для кого-то могут обернуться серьезной угрозой. Наоборот, я считал, что, когда меня не станет, все вздохнут свободнее, и для меня именно это и было самым важным. В тот самый день из Ливерпуля до Ла-Коруньи{333} уходил парусник, и я решил плыть на нем, подумав, что за время путешествия смогу собраться с мыслями и обдумать будущее. Но еще до отхода судна решимости у меня поубавилось. Я вдруг подумал, что в том мире, который я решил оставить, есть один человек, которого я не хочу заставить испытать горе, пусть даже минутное. Она ведь все равно в душе будет оплакивать меня, каким бы неприязненным ни было отношение ко мне ее родственников. Она знала и понимала причины, подтолкнувшие меня к моим действиям, и если вся ее семья проклинала меня, она, по крайней мере, не забудет меня. Поэтому, чтобы уберечь ее от напрасной печали, я послал ей записку, в которой, правда, просил сохранить это послание в тайне. Если обстоятельства все же заставили ее рассказать о моем письме, я не держу на нее зла и прощаю.
В Англию я вернулся лишь вчера вечером, и все это время я ничего не слышал ни о том, какая здесь поднялась буря из-за моей предполагаемой смерти, ни о том, что в ней обвинили мистера Артура Мортона. О вчерашнем заседании суда я прочитал в вечерней газете, поэтому сразу же сел на курьерский поезд, чтобы как можно скорее внести ясность.
Таким было удивительное заявление доктора Алоишеса Лана, после которого судебное разбирательство объявили закрытым. Последовавшая проверка полностью подтвердила его рассказ. Было найдено даже судно, на котором его брат Эрнест Лана прибыл из Южной Америки. Судовой врач указал на то, что за время плавания он жаловался на боли в сердце и что его симптомы соответствовали той смерти, которая была описана.
Что касается доктора Алоишеса Лана, он вернулся в деревню, которую покинул при столь драматических обстоятельствах, и между ним и молодым сквайром состоялось полное примирение. Артур Мортон признал, что совершенно неверно истолковал причины, побудившие доктора разорвать помолвку с его сестрой. О том, что произошло еще одно примирение, можно судить по следующей заметке, появившейся на страницах "Морнинг пост"{334}: "19 сентября преподобным Стивеном Джонсоном в приходской церкви Бишопс-Кроссинга была проведена церемония венчания Алоишеса Ксавиера Лана, сына дона Альфредо Лана, бывшего министра иностранных дел Аргентинской республики, и Фрэнсис Мортон, единственной дочери покойного мирового судьи Джеймса Мортона, проживающей в Ли-холле, Бишопс-Кроссинг, графство Ланкашир".
Иудейский наперсник
Мой близкий друг Ворд Мортимер был одним из лучших знатоков восточной археологии своего времени. Он написал множество работ на эту тему, прожил два года в какой-то древней могиле в Фивах{335}, когда проводил раскопки в Долине Царей{336}, и наконец наделал много шума, когда нашел предполагаемую мумию Клеопатры{337} в одном из внутренних залов храма Гора на острове Филе{338}. С таким послужным списком в возрасте тридцати одного года можно было не сомневаться, что его ожидает прекрасная карьера, и никто не удивился, когда его избрали хранителем музея на Белмор-стрит. Эта должность подразумевает чтение лекций в Колледже ориенталистики{339} и приносит доход, который с общим ухудшением положения в стране несколько уменьшился, но по-прежнему приносит именно ту идеальную сумму, которая достаточно велика, чтобы быть стимулом для исследователя, но не достаточно велика, чтобы позволить ему расслабиться.
Лишь одно обстоятельство немного смущало Ворда Мортимера на его новой должности, а именно, чрезвычайно высокое положение, которое в научном мире занимал его предшественник. Профессор Андреас был выдающимся ученым, человеком с европейской репутацией. На его лекции съезжались студенты со всех уголков мира, а тот безупречный порядок, в котором он содержал доверенную ему коллекцию музея на Белмор-стрит, считался образцом для подражания во всех научных сообществах. Поэтому большое удивление вызвало известие о том, что в пятидесятипятилетнем возрасте он неожиданно подал в отставку и оставил те обязанности, которые были для него и источником дохода, и любимым занятием. Он оставил удобную квартиру при музее, в которой жил с дочерью, и ее занял мой неженатый друг Мортимер.
Узнав о назначении Мортимера, профессор Андреас написал ему письмо, в котором тепло поздравил его и очень одобрительно отозвался о его научных достижениях. Я присутствовал при их первой встрече, и вместе с Мортимером обошел музей, когда профессор показывал нам восхитительную коллекцию, которую он лелеял долгие годы. Кроме нас, при этом осмотре присутствовали прекрасная дочь профессора и молодой капитан Вилсон, который, насколько я понял, в скором времени должен был стать ее мужем. Всего мы побывали в пятнадцати залах, но вавилонский{340}, сирийский и центральный зал, в котором хранились иудейская и египетская коллекции, вызвали у нас наибольшее восхищение. Профессор Андреас выглядел спокойным суховатым, уже немолодым мужчиной. Лицо у него было чисто выбрито, держался он бесстрастно, но темные глаза его вспыхивали, а лицо словно оживало, когда он указывал нам на редкость и красоту какого-либо из своих экспонатов. По тому, как он обводил их рукой, можно было видеть, насколько он гордится своей коллекцией и как больно ему осознавать, что теперь о ней будет заботиться кто-то другой.
Он по очереди показал нам мумии, папирусы, собрание редких скарабеев{341}, письмена, затем иудейские реликвии и копию знаменитого семисвечника из Иерусалимского Храма, который был привезен в Рим императором Титом{342}, и сейчас, как считают некоторые исследователи, покоится на дне Тибра. Потом он подошел к витрине, которая стояла в самом центре зала, и, всем своим видом выражая почтительность, посмотрел через стекло на находящийся внутри экспонат.
- Такого знатока, как вы, мистер Мортимер, этим не удивишь, - сказал он, - но, я думаю, что вашему другу, мистеру Джексону, будет любопытно на это взглянуть.
Склонившись над витриной, я увидел квадратный предмет, примерно пять на пять дюймов, который состоял из двенадцати драгоценных камней в золотом обрамлении и с золотыми крючками на двух углах. Камни были разные, они различались по цвету, но все одного размера. Их размер, расположение и последовательность тонов напомнили мне коробку акварельных красок. На каждом из камней были выгравированы какие-то непонятные письмена.
- Вы знаете, что такое урим и туммим, мистер Джексон?
Я слышал эти названия, но мое представление об их предназначении было весьма размыто.
- Урим и туммим{343} - это название наперсника с драгоценными камнями, который носили иудейские первосвященники. Древние иудеи очень высоко почитали его... Примерно так же, как древние римляне могли почитать Сивиллины книги на Капитолии{344}. Как видите, здесь двенадцать изумительных камней с мистическими надписями. Начиная с камня в левом верхнем углу, это рубин, топаз, изумруд, карбункул, сапфир, алмаз, яхонт, агат, аметист, хризолит, оникс и яшма.
Разнообразие и красота камней меня потрясла.
- Известна ли история этого наперсника? - спросил я.
- Это очень древняя вещь, стоимость его огромна, - ответил профессор Андреас. - Мы не можем этого утверждать окончательно, но у нас есть основания полагать, что это тот самый урим и туммим из храма Соломона{345}. Ни в одном европейском собрании нет ничего подобного. Мой друг капитан Вилсон - настоящий эксперт по драгоценным камням, он может рассказать вам об их истинной ценности.
Капитан Вилсон, мужчина с загорелым, резко очерченным лицом, стоял рядом со своей невестой с противоположной стороны витрины.
- Да, - сухо промолвил он, - никогда не видел таких прекрасных камней.
- А посмотрите на золотую оправу. В старину мастера чрезвычайно искусно... - наверное, он собирался обратить наше внимание на отделку камней, когда капитан Вилсон прервал его.
- Этот подсвечник - еще более яркий образец их ювелирного искусства, - сказал капитан, поворачиваясь к другому столику. Мы перешли к нему и восхитились стволом, покрытым орнаментом, и богато украшенными ветвями подсвечника.
Слушать рассказ такого специалиста о столь редкостных предметах было чрезвычайно интересно, и, когда профессор Андреас наконец завершил осмотр формальной передачей драгоценной коллекции заботам моего друга, я не мог не почувствовать жалость к нему и зависть к его преемнику, которому предстояло провести жизнь, занимаясь столь приятными обязанностями. В течение недели Ворд Мортимер окончательно переселился в новую квартиру и стал единовластным хозяином музея на Белмор-стрит.
А примерно через две недели мой друг пригласил к себе на обед с полдюжины друзей-холостяков, чтобы отпраздновать свое новое назначение. Когда друзья начали расходиться, он потянул меня за рукав и жестом попросил меня остаться.
- Вам идти-то всего несколько сот ярдов, - сказал он (я жил тогда в квартире в доме Олбани), - так что можете и задержаться. Давайте выкурим по сигаре. Я бы очень хотел услышать ваш совет.
Я вернулся в кресло и закурил одну из его великолепных "матрон". Выпроводив последнего гостя, он вытащил из кармана пиджака письмо и сел напротив меня, держа его в руках.
- Это анонимное письмо я получил сегодня утром, - объяснил он. - Я хочу прочитать его вам и послушать, что вы на это скажете.
- Пожалуйста, я готов выслушать. Чем смогу помогу.
- В записке говорится: "Сэр, я настоятельно советую вам очень внимательно следить за всеми бесценными вещами, которые поручены вашим заботам. Мне кажется, что нынешняя система охраны коллекции одним человеком недостаточно надежна. Будьте начеку, иначе может произойти непоправимое".
- Это все?
- Да, это все.
- Что ж, - сказал я, - по крайней мере, очевидно, что письмо это написано кем-то из тех немногих, кто знает, что в музее по ночам дежурит только один охранник.
Ворд Мортимер протянул мне записку.
- Вы разбираетесь в почерках? - с многозначительной улыбкой спросил он. - Теперь посмотрите на это! - Он положил передо мной еще одно письмо. Сравните, как написана буква "а" в словах "поздравляю" и "непоправимое". Посмотрите на прописные "М". А тире вместо точки!
- Нет никакого сомнения, что это писал один человек... Хотя в первом письме он и пытался изменить почерк.
- Второе, поздравительное письмо было написано мне профессором Андреасом, когда я получил назначение.
От удивления я какое-то время молча смотрел на своего друга, потом повернул письмо и на обороте увидел подпись: "Мартин Андреас". Для любого, кто хоть что-то смыслит в графологии{346}, не могло быть никаких сомнений в том, что это именно профессор написал своему преемнику анонимное письмо, в котором предостерегал его от воров. Это было необъяснимо, но очевидно.
- Зачем он это сделал? - недоумевал я.
- Именно этот вопрос я собирался задать вам. Если у него есть какие-то подозрения, почему он не пришел и не сказал мне о них напрямую?
- Вы поговорите с ним об этом?
- Даже не знаю. Он может отрицать, что это он его написал.
- Во всяком случае, - высказал я свое мнение, - это предупреждение сделано с благими намерениями, и я на вашем месте прислушался бы к нему. А что, сейчас вы достаточно надежно защищены от ограбления?
- Как будто да. Посетителей пускают только с десяти до пяти, на каждые два зала приходится по охраннику, который стоит у двери между ними и поэтому видит все, что происходит в каждом из них.
- А ночью?
- Когда посетители уходят, мы сразу же закрываем большие железные ставни, которые совершенно не поддаются взлому. Охранник - человек надежный. Он сидит в фойе, но каждые три часа обходит все здание. Всю ночь в каждом из залов горит электрическая лампа.
- Даже не знаю, что можно еще придумать... Разве что оставлять на ночь охранников, которые дежурят днем?
- Мы не можем себе этого позволить.
- Я мог бы связаться с полицией и договориться, чтобы на Белмор-стрит рядом с музеем дежурил констебль, - предложил я. - А что касается письма, если его автор предпочитает не называть своего имени, думаю, он имеет на это право. Будущее покажет, насколько серьезны его опасения.
После этого мы заговорили на другую тему, но в тот вечер, вернувшись домой, я еще долго пытался понять, зачем понадобилось профессору Андреасу писать анонимное письмо своему преемнику. В том, что именно он являлся автором этого письма, я был так же уверен, как если бы видел своими глазами, как он его писал. Он считал, что коллекции угрожает какая-то опасность. Неужели именно из-за этого он оставил пост хранителя музея? Но если так, почему он не решился предупредить Мортимера от своего имени? Лежа в кровати, я размышлял над этими вопросами, пока наконец не забылся беспокойным сном.
На следующее утро я проснулся позже обычного. И разбужен я был довольно необычным, но действенным образом. Примерно в девять часов в мою спальню ворвался Мортимер с перекошенным от ужаса лицом. Мой друг был одним из аккуратнейших людей, которых я знал, но сейчас воротничок его был расстегнут, узел на галстуке распущен, а цилиндр съехал на затылок. Мне достаточно было взглянуть в его безумные глаза, чтобы понять, что произошло.
- Музей ограбили! - закричал я, вскакивая с кровати.
- Боюсь, что да! Камни! Камни урим и туммим! - задыхаясь, выпалил он, поскольку едва переводил дух от быстрого бега. - Я в полицию, а вы, Джексон, бегите скорее в музей! До встречи!
В полном смятении он бросился вон из комнаты, и с лестницы донеслась торопливая дробь его шагов на лестнице.
Я поспешил выполнить его указание, но, когда пришел в музей, он уже был там с полицейским инспектором и еще одним престарелым джентльменом, который оказался мистером Первисом, одним из партнеров знаменитой торгующей алмазами фирмы "Морсон и Ко". Как эксперт по драгоценным камням он был готов в любую минуту оказать помощь полиции. Все они сгрудились вокруг витрины, в которой был выставлен нагрудник иудейских первосвященников. Украшение достали из ящика и положили на стеклянную крышку. Над ним склонилось три головы.
- Кто-то явно приложил к нему руку, - сказал Мортимер. - Я сразу это заметил, когда сегодня утром проходил по залу. Вчера вечером я его осматривал, поэтому понятно, что это случилось ночью.
И действительно, сомнений быть не могло, кто-то явно с ним поработал. Крепление верхнего ряда камней - рубина, топаза, изумруда и карбункула - были исцарапаны и испещрены зазубринами, как будто кто-то скоблил по ним острым предметом. Камни остались на месте, но прекрасная золотая оправа, которой мы любовались всего несколько дней назад, была безжалостно повреждена.
- Мне кажется, - сказал полицейский инспектор, - кто-то пытался достать камни.
- Я боюсь, что не только пытался, но и достал их, - заметил Мортимер. - Я думаю, что эти четыре камня - искусные подделки, которые вставили на место оригиналов.
То же подозрение, похоже, возникло и у эксперта, поскольку он очень внимательно осматривал камни через лупу. Наконец, подвергнув их еще кое-какой проверке, он с радостным видом повернулся к Мортимеру.
- Поздравляю вас, сэр, - искренне произнес он. - Я ручаюсь своей репутацией, что все четыре камня подлинные. И кроме того, камней такой чистоты мне еще не доводилось видеть.
Бледности в испуганном лице моего несчастного друга поубавилось, он облегченно вздохнул.
- Слава Богу! - воскликнул он. - Но тогда чего хотел вор?
- Может, он хотел их забрать, но ему помешали?
- Тогда он доставал бы их один за другим, а тут все четыре крепления ослаблены, а камни на месте.
- Действительно, все это очень странно, - произнес инспектор. - Никогда не видел ничего подобного. Давайте поговорим со сторожем.
Вызвали сторожа, мужчину армейской выправки с честным, открытым лицом, которого, казалось, происшествие это взволновало не меньше, чем Ворда Мортимера.
- Нет, сэр, я ничего не слышал, - ответил он на вопрос инспектора. - Я, как обычно, обошел все залы четыре раза, но ничего подозрительного не заметил. Я работаю здесь уже десять лет, но раньше ничего подобного никогда не случалось.
- Вор не мог забраться через окно?
- Это невозможно, сэр.
- Или зайти через дверь незаметно для вас?
- Нет, сэр, я покидаю пост, только когда иду на обход.
- В музее есть другие входы?
- Есть дверь в личные комнаты мистера Ворда Мортимера.
- На ночь она запирается, - пояснил мой друг, - к тому же, чтобы до нее добраться с улицы, понадобилось бы открыть еще и внешнюю дверь.
- А ваши слуги?
- Их комнаты находятся отдельно.
- Так-так, - покачал головой инспектор, - дело очень странное. Хотя, как утверждает мистер Первис, никакого вреда причинено не было.
- Я голову даю на отсечение, что эти камни подлинные.
- Значит, мы имеем дело всего лишь с умышленным причинением вреда. Впрочем, я все равно хотел бы осмотреть здесь все хорошенько. Если ваш ночной гость оставил следы, попробуем выяснить, что это за птица.
Осмотр, проведенный инспектором, был вполне профессиональным, но не принес никаких результатов. Он выяснил, что существовало еще два способа проникнуть в музей, о которых мы не подумали. Первый - из подвалов через люк в одном из коридоров, второй - через чулан наверху, в котором имелось световое окно, ведущее прямо в тот зал, где побывал незваный гость. Но, поскольку как в подвал, так и в чулан вор мог попасть только в том случае, если находился внутри помещения после его закрытия, это открытие не показалось важным, да и не потревоженная пыль на полу в подвале и в чулане лишний раз подтвердила, что через них никто не проходил. В общем, закончили мы тем, с чего начали, у нас не возникло ни малейшего представления о том как, с какой целью и кем были повреждены оправы четырех драгоценных камней.
У Мортимера оставался лишь один способ разобраться в том, что произошло, и он им воспользовался. Предоставив полиции продолжать бесплодные поиски, он пригласил меня пойти с ним к профессору Андреасу. Прихватив с собой оба письма, он намеревался напрямую потребовать у своего предшественника объяснения, с какой целью тот написал анонимное предупреждение и каким образом сумел предсказать то, что произошло в действительности. Профессор жил в небольшой вилле в Аппер-Норвуде{347}, но, как сообщила нам его служанка, хозяина не оказалось дома. Увидев, что нас это сильно расстроило, она спросила, не хотим ли мы поговорить с мисс Андреас, и провела нас в скромную гостиную.
Я, кажется, упоминал мимоходом, что дочь профессора отличалась необыкновенной красотой. Она была высокой и стройной, со светлыми волосами и кожей того оттенка, который французы называют "mat"[27], цвета старой слоновой кости или самых светлых лепестков чайной розы. Однако, когда она вошла в комнату, меня поразили перемены, которые произошли с ней за последние две недели. Юное лицо красавицы посерело, в глазах читалась тревога.
- Отец в Шотландии, - сказала она. - Он сильно переживал и, похоже, очень устал. Он только вчера уехал.
- У вас тоже усталый вид, мисс Андреас, - заметил мой друг.
- Я очень волнуюсь из-за отца.
- Вы можете назвать нам его адрес в Шотландии?
- Да, он поехал к брату, преподобному Дэвиду Андреасу, в Ардроссан, Арран-виллас, дом 1.
Ворд Мортимер записал адрес, и мы, не объясняя причин своего визита, ушли. Вечером, вернувшись на Белмор-стрит, мы поняли, что с утра не продвинулись ни на йоту. Единственной зацепкой было письмо профессора, поэтому мой друг решил завтра же ехать в Ардроссан и разобраться с этим анонимным письмом, однако неожиданное происшествие изменило наши планы.
На следующее утро чуть свет меня разбудил стук в дверь спальни. Это был посыльный с запиской от Мортимера.
"Прошу вас, приходите поскорее, - говорилось в ней. - Дело становится все более и более странным".
Примчавшись на его зов, я увидел, что мой друг нервно меряет шагами центральный зал, а старый солдат-охранник музея стоит, вытянувшись по-военному, в углу.
- Дорогой Джексон, - вскричал Мортимер, - как я рад, что вы пришли! Творится что-то необъяснимое.
- Что случилось?
Он махнул рукой в сторону витрины, в которой хранился наперсник.
- Посмотрите сами.
Я так и сделал и не смог сдержать возгласа удивления. Обрамления второго ряда драгоценных камней были изувечены точно так же, как верхние. Кто-то осквернил уже восемь камней из двенадцати. Крепления нижних четырех были гладкими и аккуратными, остальные - погнутыми и исцарапанными.
- Камни не подменили? - тут же спросил я.
- Нет, я уверен, что эти верхние - те же камни, которые эксперт назвал подлинными. Я вчера заметил в углу изумруда легкое светлое пятнышко. Раз они не тронули верхний ряд, нет оснований думать, что они подменили средний. Так вы говорите, что ничего не слышали, Симпсон?
- Да, сэр, - откликнулся сторож. - Но когда я на рассвете обходил залы, я специально подошел проверить эти камни и сразу же увидел, что кто-то с ними поработал. Я тут же сообщил вам, сэр, и все рассказал. Я всю ночь ходил по залам, но не видел ни души и не слышал ни звука.
- Пойдемте со мной, позавтракаем вместе, - сказал Мортимер и повел меня в свою квартиру. - Итак, что вы об этом думаете, Джексон? - спросил он.
- Совершенно бессмысленная, бесполезная, идиотская выходка. Только маньяк способен на такое.
- Вы можете представить, как это произошло?
И тут мне в голову пришла интересная мысль.
- Эта реликвия - вещь старинная, для древних иудеев она была святыней, - сказал я. - А что, если все это дело рук антисемитов? Ведь можно предположить, что какой-нибудь фанатик из этого движения решил, осквернив...
- Нет, нет, нет! - отмахнулся Мортимер. - Не может быть. Такой безумец уничтожил бы всю реликвию целиком, а не стал бы возиться с каждым камнем в отдельности, да еще делать это настолько тщательно, чтобы успевать обрабатывать лишь четыре камня за ночь. Зачем ему это? Нужно придумать лучшее объяснение, и нам придется делать это самим, поскольку я сомневаюсь, что наш инспектор сможет помочь нам. Во-первых, что вы думаете о Симпсоне, стороже?
- А что, у вас есть причины его подозревать?
- Только одна - он единственный человек, который находится в музее ночью.
- Но зачем ему это бессмысленное кощунство? Ничего ведь не пропало. Нет мотива.
- Мания?
- Нет, я готов поклясться, что он совершенно нормальный человек.
- Другие версии у вас есть?
- Э-э-э... Вы сами, к примеру. Вы, случайно, не лунатик?
- Уверяю вас, что нет.
- В таком случае я сдаюсь.
- А я нет! И у меня есть план, как нам во всем этом разобраться.
- Поехать к профессору Андреасу?
- Нет, для этого нам не придется ехать в Шотландию. Вот послушайте. Помните то световое окно над центральным залом? Мы с вами оставим в зале свет, а сами спрячемся в чулане наверху и раскроем загадку. Если наш загадочный злоумышленник обрабатывает по четыре камня за ночь, у него осталось еще четыре, и есть все основания полагать, что он придет закончить работу сегодня ночью.
- Превосходный план! - воскликнул я.
- Только нужно сделать так, чтобы никто об этом не узнал. Мы ничего не скажем ни полиции, ни Симпсону. Вы пойдете со мной?
- С превеликим удовольствием! - сказал я. На том и порешили.
В десять часов вечера я вернулся в музей на Белмор-стрит. Было видно, что Мортимер охвачен сильным волнением, но изо всех сил старается его подавить. Однако занимать наш пост было еще рано, поэтому мы еще час или около того просидели в его комнате, обсуждая ту странную загадку, которую нам предстояло разгадать. Наконец грохот кебов, торопливое шарканье ног и прочий городской шум стали стихать, запоздалые любители развлечений расходились по домам и станциям общественного транспорта. В двенадцать часов мы с Мортимером вышли из его комнаты и направились в чулан, из которого был виден центральный зал музея.
Днем Мортимер уже наведался туда и расстелил на полу пару мешков, поэтому теперь могли спокойно лежать и наблюдать за тем, что происходит в зале под нами. В световом окне стояло обычное, не матовое стекло, но покрытое таким слоем пыли, что если бы находящийся внизу человек даже и посмотрел на него, он бы все равно не смог увидеть, что за ним наблюдают. Мы расчистили стекло от пыли по углам, что дало нам возможность просматривать весь зал. Холодный белесый свет электрических ламп отчетливо и резко обрисовывал каждую деталь всего, что находилось под нами, и я без труда мог рассмотреть все экспонаты, заключенные в разнокалиберные застекленные коробки.
Подобное ночное дежурство - занятие очень познавательное, поскольку у тебя не остается другого выбора, кроме как рассматривать те экспонаты, которые обычно удостаиваешь лишь беглым взглядом. Я, приникнув к своему маленькому смотровому отверстию, часы бдения посвятил изучению предметов, находящихся прямо под нами: от огромного саркофага, прислоненного к стене, до того самого поблескивающего и сверкающего драгоценными каменьями наперсника, который привел нас сюда. В других витринах хранилось немало других изделий из золота и самоцветов, но та удивительная дюжина, которая составляла урим и туммим, испускала такое сияние, которое блеском своим намного превосходило остальные. Я по очереди рассматривал надгробные изображения из Сикара{348}, карнакские{349} фризы{350}, статуи из Мемфиса{351} и надписи из Фив, но взор мой неизменно возвращался к чудесной иудейской реликвии, а мысли - к той поразительной загадке, которая окружала его. Я в очередной раз задумался над ней, когда мой друг неожиданно громко вздохнул и сильно сжал мою руку. В ту же секунду я увидел то, что его взволновало.
Я уже говорил, что у стены, с правой стороны от двери (с правой стороны для нас, а для входящих - с левой), стоял большой саркофаг. К нашему неописуемому изумлению, он начал медленно раскрываться. Очень медленно его крышка поползла в сторону, появившаяся черная щель становилась все шире и шире. Движение это было настолько осторожным, что его почти невозможно было заметить. Пока мы, затаив дыхание, наблюдали за перемещением крышки, из щели появилась бледная худая рука и стала подталкивать раскрашенную крышку. Потом показалась вторая рука, а за ней и лицо... Лицо, которое было знакомо нам обоим, - лицо профессора Андреаса. Он крадучись вышел из саркофага, как лис, выползающий из норы. Сделав первый бесшумный шаг, быстро осмотрелся, потом сделал второй шаг и снова покрутил головой, живое воплощение коварства и осторожности. Потом какой-то звук, донесшийся с улицы, заставил его замереть. Какое-то время он постоял, прислушиваясь, готовый метнуться обратно в свой тайник. Потом снова двинулся вперед на цыпочках, очень-очень осторожно и медленно, пока не оказался рядом с витриной в центре зала. Тут он остановился, достал из кармана связку ключей, открыл ящик, извлек из него иудейский наперсник, положил его перед собой на стекло и принялся ковырять его каким-то небольшим блестящим инструментом. Он находился прямо под нами, и его склоненная голова не давала нам рассмотреть, чем он занимается, но по движению его рук было понятно, что он заканчивает свое странное дело: портит золотые оправы оставшихся четырех камней.
По тяжелому дыханию моего друга и по тому, как подрагивала его ладонь, все еще сжимавшая мое запястье, я чувствовал, какое возмущение наполнило его сердце, когда он увидел, что вандализм этот является делом рук человека, от которого он этого меньше всего ожидал. Это он, тот самый ученый, который каких-нибудь две недели назад благоговейно склонялся над этой бесценной реликвией и рассказывал нам о древности и святости наперсника, сейчас занимался его осквернением самым возмутительным образом. Это было немыслимо, невообразимо! Но ошибки быть не могло, прямо под собой в холодном свете электрических ламп мы видели темную склоненную седовласую фигуру и дергающийся локоть. Какое бесчеловечное лицемерие, какие темные глубины ненависти к своему преемнику могли лежать в основе этих зловещих ночных трудов? Думать об этом было неприятно, еще страшнее было наблюдать. Даже мне, человеку, не наделенному остротой чувств истинного знатока, было тяжело видеть намеренное повреждение столь древней и ценной реликвии. Я почувствовал облегчение, когда мой друг дернул меня за рукав, давая понять, чтобы я следовал за ним. Стараясь ступать как можно тише, мы направились к выходу. Только когда мы оказались в его комнате, он заговорил, и тогда по его взволнованному лицу я увидел, насколько глубоки его чувства.
- Гнусный варвар! - вскричал он. - Нет, вы это видели!
- Это чудовищно!
- Он просто злодей или сумасшедший! Одно из двух... Ну ничего, скоро мы узнаем, кто именно. Идемте, Джексон, настало время разобраться в этой темной истории.
В проходе, ведущем из его комнат в коридор, имелась дверь. Он очень аккуратно открыл ее свои ключом, предварительно сбросив туфли (я последовал его примеру). Мы бесшумно миновали несколько помещений, пока не подошли к большому залу. Темная фигура все еще, склонившись, колдовала над центральной витриной. Не уступая в осторожности самому профессору, мы стали подкрадываться к нему со спины, однако, как тихо мы ни ступали, нам не удалось приблизиться к нему вплотную незамеченными. До него оставалось еще ярдов десять, когда он вздрогнул и обернулся. Вскрикнув сиплым голосом, он в страхе бросился бежать.
- Симпсон! Симпсон! - что было сил закричал Мортимер, и в конце анфилады освещенных электрическим светом залов возникла фигура старого солдата. Увидев его, профессор Андреас остановился и в отчаянии всплеснул руками. В ту же секунду мы схватили его за плечи.
- Хорошо, хорошо, джентльмены, - задыхаясь, заговорил он. - Я пойду с вами. Давайте поговорим в вашей комнате, мистер Ворд Мортимер. Я, чувствую, что должен вам кое-что объяснить.
Я видел, что негодование моего друга было столь велико, что он даже не нашелся, что ответить. Мы двинулись обратно. Старый профессор шел между нами, удивленный сторож замыкал шествие. Подойдя к вскрытой витрине, Мортимер остановился и осмотрел наперсник. Крепление одного из камней в нижнем ряду уже было отогнуто, так же, как у остальных. Мой друг коснулся реликвии и гневно посмотрел на пленника.
- Как вы могли! - вскричал он. - Как вы могли!
- Это ужасно... Ужасно! - пробормотал профессор. - Я понимаю, что вы сейчас должны чувствовать. Отведите меня в свою комнату.
- Но его нельзя так оставлять! - воскликнул Мортимер. Он взял наперсник в руки и бережно понес перед собой. Я следовал за профессором, как полицейский за преступником. Оставив старого сторожа теряться в догадках, мы вошли в апартаменты Мортимера. Профессор опустился в кресло, и лицо его сделалось таким бледным, что на миг наше негодование сменилось беспокойством, но полный стакан бренди вернул его к жизни.
- Спасибо, мне уже лучше! - сказал он. - Последние несколько дней были для меня слишком тяжелыми. Больше бы я наверняка не выдержал. Какой ужас... Кошмар! Чтобы меня арестовали как грабителя в собственном музее, который столько лет принадлежал мне! Но я не виню вас. Вы не могли поступить иначе. Я все это время надеялся, что мне удастся закончить со всем этим, прежде чем меня разоблачат. Сегодняшняя ночь должна была стать последней.
- Как вы туда проникли? - спросил Мортимер.
- Позволил себе воспользоваться вашим личным ходом. Но цель оправдывала средства. Цель оправдывала все. Когда я вам все расскажу, вы не будете сердиться... По крайней мере, на меня. У меня были запасные ключи от вашего черного хода и от двери в музей. Я не сдал их, когда съезжал. Как видите, для меня попасть в музей было не так уж сложно. Я приходил рано, когда на улицах было еще полно людей, и прятался в саркофаг. Я возвращался туда всякий раз, когда появлялся Симпсон, благо его шаги были слышны издалека. Уходил я той же дорогой.
- Это было рискованно.
- У меня не было другого выхода.
- Но зачем? Зачем, черт возьми, вам это понадобилось? Что могло заставить вас сделать такое? - Мортимер укоризненно указал на наперсник, который лежал перед ним на столе.
- Другого способа я не придумал. Я долго, очень долго думал, но это был единственный способ избежать ужасного общественного скандала и внутренних мук, которые омрачили бы наши жизни до конца дней. Я действовал из лучших побуждений, хоть это и покажется вам невероятным. Но я прошу вас выслушать меня до конца, чтобы я мог доказать это.
- Прежде чем что-либо предпринять, я вас выслушаю, - мрачно произнес Мортимер.
- Я не стану ничего скрывать и посвящу вас обоих в свои тайны. И пусть благородство ваше подскажет вам, как поступить, когда вы узнаете факты.
- Основные факты мы и так знаем.
- Да, только вы ничего не понимаете. Позвольте мне начать с того, что происходило несколько недель назад, и вам все станет ясно. Поверьте, все, что я говорю, - истинная правда. Вы встречались с человеком, который называет себя капитаном Вилсоном. Я говорю "называет себя", потому что сейчас у меня есть основания полагать, что это его не настоящее имя. Подробно объяснять, каким образом ему удалось познакомиться со мной, как он обхаживал меня, чтобы добиться моей дружбы и благосклонности моей дочери, отнимет слишком много времени. Он привез письма от моих заграничных коллег, которые заставили меня обратить на него внимание. А потом, благодаря личным достижениям - весьма значительным, сумел стать желанным гостем у меня дома. Узнав о том, какие отношения складываются у него с моей дочерью, я, возможно, и подумал, что они немного спешат, но отнюдь не удивился, потому что он был человеком галантным и обходительным, к тому же умел поддержать разговор в любом обществе. Одним словом, душа компании.
Он очень интересовался восточными древностями, и его познания в этой области оправдывали его интерес. Часто, засиживаясь у нас допоздна, он просил у меня разрешения сходить в музей, чтобы спокойно, без посторонних осмотреть тот или иной экспонат. Думаю, вы понимаете, что меня, как человека увлеченного, только радовали подобные просьбы, и я не замечал ничего удивительного в его настойчивости. После помолвки с Элиз он стал бывать у нас чуть ли не каждый вечер, и обычно час-два были посвящены музею. Он имел свободный доступ в залы и, когда я по каким-то причинам отсутствовал дома, мог заниматься там всем, чем хотел. Этому настал конец лишь с моим отходом от дел, когда я уехал в Норвуд, собираясь наконец приступить к одной крупной научной работе, которую давно уже планировал написать.
Сразу после этого - через неделю или около того - я впервые понял истинную сущность человека, которому столь опрометчиво позволил стать членом своей семьи. Откровение пришло в виде писем от моих друзей за границей, из которых я узнал, что все его рекомендации ко мне были фальшивыми. Сраженный наповал этим известием, я спросил себя, какие замыслы могли двигать этим человеком, который оплел меня столь изощренной паутиной? Я был слишком беден, чтобы стать мишенью какого-нибудь охотника за богатством. Но тогда зачем он явился? И тогда я вспомнил, что мне поручена сохранность одной из самых ценных в Европе коллекций драгоценностей, также вспомнил я и те невинные предлоги, под которыми он выяснял конструкцию витрин, где эти драгоценности хранились. Этот негодяй задумал обчистить музей! Но как мог я помешать этому человеку осуществить его намерения, не разбив при этом сердце собственной дочери, которая была от него без ума? Мой план был не очень складным, но ничего другого я не смог придумать. Если бы я написал вам письмо с предостережением от собственного имени, вы бы, несомненно, обратились ко мне за объяснениями, но я не хотел посвящать в подробности кого-либо. И я послал анонимку, в которой просил вас быть начеку.
Кстати сказать, мой переезд с Белмор-стрит в Норвуд никак не отразился на частоте визитов этого господина. Думаю, он действительно любил мою дочь. Что касается ее, то я мог только диву даваться, как может женщина попасть в такую полную зависимость от мужчины. Сильные качества его характера, казалось, всецело поглотили ее волю. Я даже не представлял, насколько далеко зашли их отношения и какова истинная степень доверия между ними до того самого вечера, когда впервые понял, кем на самом деле является этот человек. Я приказал, чтобы, когда он придет, его провели не в гостиную, а в мой кабинет. И, когда он явился, я напрямую заявил ему, что мне о нем все известно, что я предпринял определенные шаги, которые помешают осуществлению его гнусных замыслов, и что ни я, ни моя дочь больше не желаем его видеть. Я добавил, что благодарю Бога за то, что сумел раскрыть его, прежде чем он успел нанести какой-то вред тем бесценным реликвиям, на защиту которых я потратил всю свою жизнь.
Этот человек обладает стальными нервами. Он с серьезным и внимательным лицом без тени удивления или обиды выслушал меня до конца, потом молча прошел в другой конец комнаты и позвонил в звонок.
- Попросите мисс Андреас зайти к нам, - сказал он служанке.
Когда пришла дочь, он закрыл за ней дверь и взял ее за руку.
- Элиз, - промолвил он, - ваш отец только что узнал, что я преступник. Теперь ему известно то, что вы знали раньше. - Она стояла молча и слушала. - Он считает, что теперь мы должны расстаться навсегда, - добавил он. Элиз все так же молчала и руку свою не отняла. - Вы будете верны мне или оставите меня без того единственного доброго, что есть у меня в жизни?
- Джон, - с огромным чувством вскричала она, - я никогда не оставлю вас! Никогда! Никогда, даже если весь мир будет против вас!
Напрасно я пытался спорить с ней, уговаривать. Ничего не помогало. Вся ее жизнь зависела от этого мужчины. Моя дочь, джентльмены, для меня все. Кроме нее мне некого любить, поэтому можете себе представить мое отчаяние, когда я понял, что не смогу спасти ее от гибели. Моя беспомощность, должно быть, тронула этого человека, который был причиной моих несчастий.
- Возможно, все не так плохо, как вам представляется, сэр, - произнес он спокойным уверенным голосом. - Моя любовь к Элиз настолько сильна, что может спасти даже человека с таким прошлым, как у меня. Только вчера я дал ей слово, что никогда в жизни не совершу ничего такого, за что ей было бы стыдно. Я так решил, и никогда еще я не принимал решений, которые не воплощал в жизнь. - Говорил он так уверенно, что ему нельзя было не поверить. Замолчав, он сунул руку в карман и достал маленькую картонную коробку. - Я хочу представить вам доказательства своей решимости, - сказал он. - Это, Элиз, первые плоды вашего спасительного влияния на меня. Сэр, вы совершенно правы, я действительно собирался украсть драгоценности, порученные вашим заботам. Мне эта задача представлялась захватывающей, и в этом деле риск для меня имел не меньшую ценность, чем сама добыча. Эти знаменитые древние камни, которые носили иудейские первосвященники, были вызовом моей смелости и мастерству. Я решил во что бы то ни стало завладеть ими.
- Я догадался.
- Вы не догадывались только об одном.
- О чем же?
- О том, что я уже завладел ими. Они вот здесь, в этой коробочке.
Он раскрыл коробочку и высыпал ее содержимое на угол моего письменного стола. Волосы на голове у меня встали дыбом, холод прошел по всему телу, когда я это увидел. Передо мной лежали двенадцать восхитительных квадратных камушков с выгравированными мистическими письменами. В том, что это действительно камни урим и туммим, сомнений быть не могло.
- Боже правый! - воскликнул я. - Как вам это удалось? Почему этого никто не заметил?
- Потому что я заменил их фальшивыми камнями, изготовленными специально по моему заказу. Они настолько похожи на настоящие, что невооруженным глазом отличить их невозможно.
- Так, значит, в музее сейчас выставлены фальшивые камни? - спросил я.
- Да, уже несколько недель.
После этого настала тишина. Дочь стояла бледная от волнения, но продолжала держать его за руку.
- Элиз, вы видите, на что я способен, - наконец сказал он.
- Я вижу, что вы способны на раскаяние и можете не только признать, но и исправить свои ошибки, - отозвалась она.
- Да, и в этом ваша заслуга! Я оставляю камни вам, сэр. Поступайте с ними, как посчитаете нужным. Но помните, любые ваши действия против меня будут направлены против будущего мужа вашей единственной дочери. Вы скоро услышите обо мне, Элиз. Это был последний раз, когда я доставил боль вашему нежному сердцу.
С этими словами он вышел из комнаты и из дома.
Я оказался в ужасном положении. Драгоценные реликвии были у меня в руках, но как мне было вернуть их без скандала и огласки? Я слишком хорошо знал характер своей дочери, чтобы не сомневаться в том, что мне никогда не удастся заставить ее отвернуться от человека, которому она отдала свое сердце. Я даже начал сомневаться, стоит ли разлучать их, если она имеет такое благодатное воздействие на него. Мог ли я разоблачить его, не доставив невыносимую боль ей? Имею ли я право разоблачать его, если он сам добровольно отдал себя в мою власть? Я думал, думал, пока наконец не принял решение, которое вам покажется нелепым, но, если бы мне снова пришлось решать, я избрал бы тот же путь, потому что считаю его единственно верным.
Я задумал незаметно вернуть камни. У меня были ключи, поэтому я мог в любое время попасть в музей, к тому же я не сомневался, что сумею обвести вокруг пальца Симпсона, график работы и привычки которого мне прекрасно известны. Я решил никого не посвящать в свой план, даже дочь, которой сказал, что собираюсь навестить своего брата в Шотландии. Мне нужно было несколько свободных ночей, чтобы меня никто не искал. Для этого я в тот же вечер снял квартиру на Гардинг-стрит, где представился работником типографии и сказал, что работаю по ночам.
Ночью я проник в музей и заменил четыре камня. Сделать это оказалось не так-то просто, и у меня ушла на это вся ночь. Шаги Симпсона были слышны издалека, поэтому я всегда успевал спрятаться в саркофаг. Кое-какие познания о работе с золотом у меня имелись, но я был далеко не так искусен, как вор. С оправой камней он поработал так, что я готов биться об заклад, что ни один человек не смог бы ничего заметить. Я же все сделал грубее, но понадеялся, что, пока я не закончу, никто не станет присматриваться к наперснику и не заметит, что оправы камней повреждены. На следующую ночь я заменил следующие четыре камня и сегодня закончил бы работу, если бы не печальное обстоятельство, которое заставило меня открыть многое из того, что я хотел бы сохранить в тайне. Я прошу вас, джентльмены, взываю к вашей чести и состраданию, примите правильное решение, стоит ли давать ход этому делу. Моя жизнь, будущее моей дочери, надежды на исправление этого человека - все теперь зависит от вас.
- Что ж, - сказал мой друг, - все хорошо, что хорошо кончается, и прямо здесь и сейчас в этом деле можно ставить точку. Завтра золотые оправы будут восстановлены ювелиром, и можно считать, что урим и туммим удалось избежать величайшей опасности со времен разрушения Храма. Вот моя рука, профессор Андреас, и я могу только надеяться, что, случись мне оказаться в подобном непростом положении, я сумею повести себя так же благородно и разумно, как вы.
И последнее дополнение к этой истории. Через месяц Элиз Андреас вышла замуж за человека, в котором, если бы я имел бестактность назвать его истинное имя, мои читатели наверняка узнали бы лицо, сейчас широко известное и пользующееся заслуженным уважением. Однако правда заключается в том, что уважения больше заслуживает не он, а хрупкая девушка, которая сумела вырвать его из той трясины, откуда возвращаются немногие.
Пропавший спецрейс
Признание Эрбера де Лернака, который сейчас сидит в камере смертников в Марсельской тюрьме, пролило свет на одно из самых загадочных преступлений века - случай, насколько мне известно, не имеющий аналогов в мировой истории криминалистики. Несмотря на скупость просочившейся в прессу информации и нежелание официальных властей комментировать это происшествие, есть основания утверждать, что показания этого поистине выдающегося преступника подтверждаются фактами и что это таинственное дело можно наконец считать закрытым. Поскольку события эти происходили восемь лет назад, и разразившийся в то же время политический кризис отвлек от них внимание публики, возможно, будет не лишним напомнить факты в том виде, в котором нам удалось их восстановить. Сведения эти почерпнуты из ливерпульских газет того времени, из протоколов дознаний, проведенных по делу машиниста Джона Слейтера, и из отчетов железнодорожной компании "Лондон энд Вест-коаст", которые были любезно предоставлены в мое распоряжение. Вкратце факты таковы.
3 июня 1890 года с мистером Джеймсом Бландом, начальником центрального ливерпульского вокзала компании "Лондон энд Вест-коаст", пожелал встретиться джентльмен, который представился как месье Луи Караталь.
Это был невысокий брюнет среднего возраста, сутулый настолько, что это наводило на мысль об искривлении позвоночника. Его сопровождал спутник, мужчина очень крепкого телосложения, почтительное поведение которого и услужливость по отношению к месье Караталю указывали на то, что он занимал положение подчиненного. Этот друг или компаньон, имя которого в прессе не упоминалось, наверняка был иностранцем и, если судить по его смуглости, скорее всего, испанцем или южноамериканцем. Бросалась в глаза одна необычная деталь в его внешнем виде. В левой руке он держал небольшой черный кожаный чемоданчик, и зоркий клерк главной конторы обратил внимание на то, что чемоданчик этот был привязан к его запястью ремешком. Тогда этому факту не придали значения, но, как показали последующие события, это оказалось довольно важным обстоятельством. Месье Караталя проводили в кабинет мистера Бланда, а его спутник остался в приемной.
Месье Караталь быстро изложил суть своего дела. Он только что прибыл из Центральной Америки. Дела огромной важности требовали его присутствия в Париже, и ему необходимо было попасть туда, не теряя ни часа. На лондонский экспресс он не успел, следовательно, ему требовался спецрейс. Деньги для него значения не имели. Время - вот что главное. Если компания могла содействовать его скорейшему прибытию на место назначения, он готов оплатить любой счет.
Мистер Бланд, нажав кнопку электрического звонка, вызвал мистера Поттера Гуда, диспетчера, и уладил дело за пять минут. Поезд должен был отправиться через три четверти часа, это время требовалось для того, чтобы убедиться, что линия будет свободной. К мощному локомотиву "Рочдейл" (в реестре компании он значился под No 247) прицепили два пассажирских вагона и один служебный. Первый вагон предназначался исключительно для того, чтобы уменьшить вибрацию. Второй вагон, как обычно, был разделен на четыре купе: первого класса, первого класса для курящих, второго класса и второго класса для курящих. Пассажирам было выделено первое купе, ближайшее к локомотиву, остальные три остались свободными. Проводником экстренного поезда был Джеймс Макферсон, который проработал в компании уже несколько лет. Кочегар Вильям Смит был новичком.
Выйдя из кабинета начальника вокзала, месье Караталь присоединился к ожидавшему его спутнику, и по поведению обоих было видно, что им не терпится как можно скорее двинуться в путь. Заплатив запрошенную сумму, которая составила пятьдесят фунтов пять шиллингов из обычного для спецрейсов расчета пять шиллингов за милю пути, они потребовали, чтобы их немедленно отвели в вагон, где сразу же заняли свои места, хотя их заверили, что пройдет еще почти час, прежде чем освободится линия. Тем временем в кабинете, который только что покинул месье Караталь, произошло кое-что удивительное.
В крупных коммерческих городах экстренные поезда заказывают довольно часто, но чтобы в один день поступило два заказа - это уже большая редкость. Однако случилось так, что не успел мистер Бланд попрощаться с первым путешественником, как к нему в кабинет вошел второй с точно такой же просьбой. Это был некий мистер Хорес Мур, мужчина с военной выправкой и манерами настоящего джентльмена, который рассказал, что внезапная серьезная болезнь его находящейся в Лондоне супруги делает его дальнейшее пребывание в Ливерпуле совершенно невозможным и призывает отправиться в путь, не теряя ни секунды. Его душевное страдание и волнение были настолько очевидны, что мистер Бланд сделал все возможное, чтобы удовлетворить его просьбу. О том, чтобы организовать второй спецрейс, речи быть не могло, поскольку расписание движения обычных поездов уже несколько нарушилось первым, но существовал иной выход. Мистер Мур мог разделить расходы месье Караталя и занять пустующее купе первого класса в его вагоне, если месье Караталь станет возражать против того, чтобы разделить с ним свое купе. Трудно было представить, что подобное решение могло вызвать возражения с чьей-либо стороны, но, когда мистер Поттер Гуд предложил его месье Караталю, тот наотрез отказался даже обсуждать его. Это его поезд, заявил он, и ехать в нем будет только он. Никакие доводы не смогли переубедить его. Месье Караталь продолжал резко возражать, поэтому от задуманного плана пришлось отказаться. Мистер Хорес Мур, ужасно расстроившись, покинул вокзал после того, как стало понятно, что ему остается лишь дожидаться обычного поезда, который отправляется из Ливерпуля в шесть часов вечера.
Ровно в 4:31 по вокзальным часам экстренный поезд с увечным месье Караталем и его могучим спутником тронулся в путь. Линия в это время была свободна, и до Манчестера остановок не планировалось.
В этом направлении поезда "Лондон энд Вест-коаст" идут по линии, принадлежащей другой компании, и экстренный поезд должен прибыть в Манчестер задолго до шести часов. В четверть седьмого администрацию ливерпульского вокзала изрядно удивила и до некоторой степени испугала телеграмма из Манчестера, в которой сообщалось, что спецрейс все еще не прибыл. На запрос, отправленный в Сент-Хеленс, который находится в трети пути между двумя городами, был получен следующий ответ:
"Джеймсу Бланду, начальнику центрального вокзала Лондон энд Вест-коаст, Ливерпуль. Экстренный прошел без опоздания в 4:52. Даузер. Сент-Хеленс".
Эту телеграмму получили в 6:40. В 6:50 пришло сообщение из Манчестера:
"Экстренный, о котором вы извещали, все еще не прибыл".
А потом, через десять минут, еще более непонятное:
"Предполагаю ошибку в указании времени движения экстренного. Только что прибыл местный из Сент-Хеленс, который должен был следовать за ним. Экстренного никто не видел. Пожалуйста, телеграфируйте, что предпринять. Манчестер".
Дело принимало самый удивительный оборот, хотя последняя телеграмма в некоторой степени успокоила железнодорожное начальство в Ливерпуле. Если бы экстренный попал в аварию, местный поезд не мог бы пройти по той же линии, ничего не заметив. Но что еще можно предположить? Куда исчез спецрейс? Возможно, его зачем-то отвели на боковую ветку, чтобы пропустить более медленный поезд? Такое объяснение стало бы возможным, если бы произошла какая-то незначительная поломка. На все станции между Сент-Хеленс и Манчестером были посланы телеграммы с запросом, и начальник вокзала вместе с диспетчером напряженно замерли у аппарата в ожидании серии ответов, которые позволили бы им точно сказать, что же произошло с пропавшим поездом. Ответы приходили в том порядке, в котором рассылались запросы, то есть начиная от ближайшей к Сент-Хеленс станции и дальше в сторону Манчестера.
"Экстренный прошел в 5:00. Коллинс-Грин".
"Экстренный прошел в 5:06. Эрлстаун".
"Экстренный прошел в 5:10. Ньютон".
"Экстренный прошел в 5:20. Кеньон-Джанкшн".
"Никакого экстренного не проходило. Бартон-Мосс".
Начальник вокзала и диспетчер изумленно переглянулись.
- За тридцать лет работы такое случилось впервые, - произнес мистер Бланд.
- Поразительно и совершенно необъяснимо, сэр. Экстренный сбился с маршрута между Кеньон-Джанкшн и Бартон-Мосс.
- И, если мне не изменяет память, на этом перегоне запасных путей нет. Значит, экстренный сошел с рельсов.
- Но как мог парламентский[28] в 4:50 пройти по тем же рельсам и ничего не заметить?
- Другого объяснения нет, мистер Гуд. Выходит, как-то не заметил. Может, местный видел что-нибудь, что может пролить свет на это дело. Пошлем еще один запрос в Манчестер и указание в Кеньон-Джанкшн, пусть немедленно осмотрят линию до самого Бартон-Мосса.
Ответ из Манчестера пришел через несколько минут.
"Новостей о пропавшем спецрейсе нет. Машинист и проводник уверены, что никакой аварии между Кеньон-Джанкшн и Бартон-Мосс не было. На линии все чисто, никаких признаков чего-либо необычного. Манчестер".
- Увольнять надо таких машинистов и проводников, - мрачно заметил мистер Бланд. - Произошла авария, а они ничего не заметили. Экстренный просто сошел с рельсов, не повредив их... Хотя, как это могло произойти - выше моего разумения. Но другого объяснения я не вижу, и сейчас мы получим телеграмму из Кеньона или Бартон-Мосс о том, что они нашли поезд под насыпью.
Однако предсказанию мистера Бланда не суждено было сбыться. Прошло полчаса, и из Кеньон-Джанкшн от станционного смотрителя пришло следующее сообщение:
"Никаких следов пропавшего спецрейса. Он совершенно точно прошел здесь, но в Бартон-Мосс не прибыл. Мы отсоединили локомотив от товарного, и я лично проехал весь перегон, но все чисто. Следов крушения нет".
От недоумения мистер Бланд готов был рвать на себе волосы.
- Это просто безумие какое-то, Гуд! - кричал он. - Как может в Англии посреди белого дня раствориться в воздухе поезд? Бред! Локомотив, тендер{352}, два вагона, прицеп, пять живых душ... И все это исчезло на прямом участке пути! Если в течение часа не получим ничего определенного, я возьму инспектора Коллинза и сам поеду.
Но некоторая определенность наконец наступила. Пришла она в форме очередной телеграммы из Кеньон-Джанкшн:
"С прискорбием сообщаю, что труп Джона Слейтера, машиниста экстренного поезда, только что обнаружен среди кустов у стрелки в двух с четвертью милях от Джанкшн. Выпал из поезда, скатился по насыпи и отлетел в кусты. Причиной смерти, похоже, стали травмы головы, полученные при падении. Место тщательно осмотрено. Следов пропавшего поезда не обнаружено".
Как уже сказано, страну в это время раздирал политический кризис, и внимание публики было приковано к важным и сенсационным событиям, происходящим в Париже, где грандиозный скандал угрожал развалить парламент и погубить репутации многих известных людей Франции. Газеты писали только об этих событиях, и необъяснимое исчезновение экстренного поезда привлекло намного меньше внимания, чем если бы это случилось в более спокойное время. Поразительные обстоятельства этого происшествия приуменьшили его значимость, потому что в редакциях отказывались верить сообщаемым им фактам. Немало лондонских ежедневных газет посчитали это дело чьей-то хитроумной шуткой, пока коронерское дознание по делу смерти несчастного машиниста (дознание, которое не выявило ничего существенного) наконец не убедило их, что произошла настоящая трагедия.
Мистер Бланд в сопровождении инспектора Коллинза, главного следователя, состоящего на службе компании, отправился в тот же вечер в Кеньон-Джанкшн, и их проверка продлилась до вечера следующего дня, но не принесла ровным счетом никаких результатов. Не только не нашли никаких следов пропавшего поезда, но даже не удалось выдвинуть какой-либо версии, объяснявшей бы факты. В то же время официальный доклад инспектора Коллинса (который я сейчас держу перед собой) показал, что возможных вариантов существовало больше, чем можно было бы ожидать.
"Участок железной дороги между этими двумя пунктами, - говорилось в нем, - окружен многочисленными чугуноплавильными заводами и шахтами. Некоторые из них функционируют, некоторые давно закрыты. Из них не меньше двенадцати имеют отдельные узкоколейные ветки, по которым самоходные грузовые тележки могут подъезжать к основной линии. Их в расчет, разумеется, можно не брать. Однако кроме этого по меньшей мере семь имеют или имели стандартные подъездные пути, которые соединены с основной линией, чтобы предприятия могли транспортировать свою продукцию непосредственно к местам потребления. Все эти линии в длину не превышают нескольких миль. Из семи четыре ведут к заброшенным угольным выработкам или к неработающим шахтам. Это "Красная рукавица", "Герой", "Трясина отчаяния" и "Отрадная". Последняя десять лет назад считалась одним из крупнейших угледобывающих предприятий Ланкашира. Эти четыре линии можно не рассматривать, потому что во избежание возможных несчастных случаев рельсы, примыкавшие к основной железнодорожной линии, были разобраны и непосредственной связи не осталось. Существуют еще три ответвления, которые ведут:
а) к чугунолитейному заводу Карнстока;
б) к каменноугольной шахте "Большой Бен";
в) к каменноугольной шахте "Упорство".
Линия, ведущая к "Большому Бену", в длину имеет не больше четверти мили и упирается в огромную кучу угля, ожидающего транспортировки. Там ничего необычного не замечено. Линия чугунолитейного завода Карнстока третьего июня была блокирована шестнадцатью вагонами, груженными гематитом{353}. На этом направлении это единственная линия, поэтому по ней никто не мог проехать. Ветка, ведущая к шахте "Упорство", - двухколейная и используется весьма активно, поскольку производительность шахты очень велика. Третьего июня движение на ветке было обычным, сотни людей, включая бригаду путевых рабочих, работали по всей длине линии, составляющей две с четвертью мили, и совершенно невозможно, чтобы экстренный поезд мог пройти по ней незамеченным. В завершение можно заметить, что эта ветка находится ближе к Сент-Хеленс, чем то место, где обнаружено тело машиниста, что дает все основания полагать, что поезд миновал эту точку, прежде чем попал в беду.
Внешний вид и характер ран Джона Слейтера не позволяют сделать каких-либо выводов относительно судьбы поезда. Мы можем лишь сказать, что, судя по всему, погиб он, выпав из паровоза, но почему он из него выпал и что стало с поездом после его падения, я объяснить не могу".
В довершение инспектор подал в управление прошение об отставке, в качестве причины указав обвинения его в некомпетентности, появившиеся на страницах лондонских газет.
Минул месяц, в течение которого и полиция, и железнодорожная компания занимались расследованием этого дела, но без малейшего успеха. Была назначена награда и даже объявлено о том, что преступник (если это было преступлением) преследоваться не будет, но и это не дало результатов. Каждый день публика раскрывала газеты в уверенности, что эта фантастическая загадка наконец будет разгадана, но шли недели, а так ничего и не прояснялось.
Среди бела дня в самом густонаселенном районе Англии поезд вместе со всеми находящимися в нем людьми исчез так, словно какой-то алхимик превратил его в пар. Среди многочисленных гипотез, появлявшихся на страницах массовых изданий, были и такие, которые всерьез рассматривали вмешательство сверхъестественных или, по крайней мере, противоестественных сил, и что горбатый месье Караталь, возможно, был персоной, известной под другим, более неприглядным именем. Другие утверждали, что виновником исчезновения поезда является его смуглый спутник, хотя, что именно он сделал с поездом, никто так и не смог четко сформулировать.
Среди множества предположений, высказанных газетами и частными лицами, были и одно-два достаточно правдоподобных, чтобы заинтересовать публику. Например, версия, появившаяся на страницах "Таймс" за подписью одного в то время весьма известного сыщика-любителя. В своем письме он попытался применить к этому делу критический и более-менее научный подход. Чтобы понять его мысль, достаточно привести отрывок, но тот, кому это интересно, может прочитать все письмо в номере от третьего июля.
"Одним из основных принципов практической логики, - отмечал автор письма, - является то, что, после исключения всего невероятного остаток, каким бы неправдоподобным он ни казался, должен содержать истину. Мы точно знаем, что поезд проехал через Кеньон-Джанкшн. Мы точно знаем, что до Бартон-Мосс он не доехал. То, что он мог свернуть на одну из семи доступных веток, является в высшей степени маловероятным, но тем не менее возможным. Совершенно очевидно, что там, где рельсов нет, поезд проехать не мог, следовательно, мы можем сузить поле поисков до трех открытых линий, а именно, ветки, ведущей к чугунолитейному заводу Карнстока, ветки, ведущей к шахте "Большой Бен", и ветки, ведущей к шахте "Упорство". Может быть, в Англии существует тайная организация шахтеров, что-то наподобие каморры{354}, которая могла бы уничтожить и сам поезд, и его пассажиров? Это маловероятно, но допустимо. Признаюсь, что другого решения я не вижу и потому советую железнодорожной компании сосредоточить внимание на данных трех линиях и на рабочих, которые трудятся на этих предприятиях. Внимательное наблюдение за ломбардами этого района также может выявить немаловажные улики".
Предположение, выдвинутое признанным специалистом в подобных вопросах, вызвало немалый интерес и резкую критику со стороны тех, кто посчитал подобное заявление нелепым поклепом в адрес честных и достойных тружеников. Единственным ответом на эту критику стало предложение дать более правдоподобное объяснение загадке. Тут же последовало сразу две версии ("Таймс" от 7 и 9 июля).
В первой выдвигалось предположение, что поезд сошел с рельсов и погрузился на дно Ланкаширско-Стаффордширского канала, который проходит параллельно линии несколько сотен ярдов. Это предположение было тут же отброшено, когда выяснили глубину канала, которой явно не хватало, чтобы скрыть такой большой объект.
Второй корреспондент призвал обратить внимание на черный кожаный чемоданчик, единственный багаж пассажиров, и высказал предположение, что в нем могло находиться какое-нибудь новое, неизвестное взрывчатое вещество невиданной доселе силы, способное распылить поезд. Однако идея о том, что взрыв мог полностью уничтожить поезд и не затронуть рельсов была настолько абсурдной, что никто не стал рассматривать эту версию всерьез. Расследование безнадежно зашло в тупик, когда дело получило новое, совершенно неожиданное развитие.
Речь идет ни много ни мало о письме, полученном миссис Макферсон от ее мужа, Джеймса Макферсона - проводника исчезнувшего поезда. Письмо, датированное 5 июля 1890 года, отправлено из Нью-Йорка и достигло адресата 14 июля. Кое у кого зародились подозрения относительно его подлинности, но миссис Макферсон не сомневалась в том, что написано оно рукой супруга, а тот факт, что в конверт было вложено сто долларов пятидолларовыми купюрами, послужил достаточным доказательством, исключающим мистификацию. Обратный адрес в письме отсутствовал. Привожу его полностью.
"Дорогая жена,
Я много думал и понял, что не могу просто так о тебе забыть. То же самое касается и Лиззи. Я пытался, но у меня ничего не получается. Я высылаю вам немного денег, которые ты сможешь поменять на двадцать английских фунтов. Этого хватит вам с Лиззи, чтобы пересечь Атлантику. Комфортнее и дешевле плыть на гамбургском судне, которое заходит в Саутгемптон{355}, чем на ливерпульском. Если вам удастся добраться сюда и остановиться в Джонстон-хаус, я попытаюсь послать тебе весточку и сообщить, как мы сможем встретиться. Сейчас, правда, у меня довольно большие проблемы. Мне очень больно думать о том, что я вас уже никогда не увижу. Поэтому пока на этом все. Твой любящий муж,
Джеймс Макферсон".
Поначалу у публики возникла надежда, даже уверенность в том, что это письмо поможет распутать все дело, тем более, что было установлено, что седьмого июля некий пассажир, по описанию очень похожий на пропавшего проводника, под именем Саммерса сел в Саутгемптоне на лайнер "Висла", курсирующий между Гамбургом и Нью-Йорком. Миссис Макферсон вместе с сестрой Лиззи Долтон отправились в Нью-Йорк и три недели прожили в Джонстон-хаус, но на связь с ними никто так и не вышел. Возможно, какое-нибудь опрометчивое замечание в прессе предупредило его, что полиция использует их в качестве наживки. Как бы то ни было, никакой записки он им не написал, сам не пришел, и женщинам ничего не оставалось, как вернуться в Ливерпуль.
На этом расследование застопорилось и оставалось в таком состоянии до нынешнего, 1898 года. Как ни удивительно, но за все эти восемь лет не обнаружилось ни единой новой улики, которая могла бы хоть немного приподнять завесу тайны над делом об исчезновении экстренного поезда, в котором ехали месье Караталь и его спутник. Попытки узнать что-либо о прошлом этих путешественников позволили выяснить, что месье Караталь был известным в Центральной Америке финансистом и политическим деятелем и что во время поездки в Европу ему крайне необходимо было попасть в Париж. Его спутник, который регистрировался в списках пассажиров под именем Эдуардо Гомеса, был человеком с темным прошлым. Он имел репутацию убийцы и бандита. Однако были выявлены факты, свидетельствующие о том, что он был искренне предан месье Караталю, и последний, будучи человеком физически слабым, нанимал его в качестве телохранителя. Можно добавить, что в Париже так и не удалось установить, что за срочное дело заставило месье Караталя так спешить. Этим исчерпываются все факты по этому делу, известные до появления в марсельских газетах недавнего признания Эрбера де Лернака, осужденного на смерть за убийство торговца по фамилии Бонвало. Его заявление (в точном переводе) звучит так:
"Я об этом рассказываю не из гордости и не для того, чтобы выставиться, поскольку, если бы это было моей целью, я мог бы рассказать еще о дюжине не менее замечательных дел. Я делаю это только для того, чтобы один господин в Париже мог понять, что я могу не только поведать о судьбе месье Караталя, но еще и рассказать, в чьих интересах и по чьему заказу все это исполнено, если в самое ближайшее время я не услышу об отмене моего приговора. Пока не поздно, прислушайтесь к этому предупреждению, господа! Вы знаете Эрбера де Лернака и знаете, что он слов на ветер не бросает. Так что поспешите, иначе вам же будет хуже!
Пока что я не буду называть имен (поверьте, услышав их, вы бы очень удивились!), а просто расскажу о том, как хитро я это провернул. Я не подвел тех людей, которые наняли меня, и уверен, что теперь они не подведут меня. Я очень на это надеюсь, и до тех пор, пока не буду точно знать, что они меня предали, эти имена - услышав которые, Европа содрогнется - названы не будут. Но если такое случится... Однако хватит об этом!
Короче говоря, в 1890 году в Париже проходил тот самый знаменитый процесс, связанный с политическим и финансовым скандалом. О том, каким грандиозным в действительности был этот скандал, могут рассказать только тайные агенты наподобие меня. На карту были поставлены карьеры и добрые имена многих высокопоставленных лиц Франции. Представьте себе кегли, такие ровные, строгие, прочные. И вот откуда-то издалека появляется шар - и бам-бам-бам! Все кегли уже валяются на полу. А теперь представьте себе некоторых из самых важных людей во Франции в виде таких кеглей. Для них этот месье Караталь был тем самым шаром, который замаячил вдалеке. Если бы он приехал - бам-бам-бам! В общем, было решено, что он не должен добраться до Франции.
Я не хочу сказать, что все они понимали, чем это закончится. Как я уже говорил, затронуты были не только политические, но и большие финансовые интересы, поэтому для ведения дел был сформирован специальный синдикат. Некоторые из его участников даже не понимали его истинных целей, но остальные все понимали прекрасно, и они могут не сомневаться, что их имена я не забыл. Им стало известно о готовящемся приезде месье Караталя задолго до того, как он выехал из Южной Америки, и они знали, что документы, которые он везет с собой, для них означают полный крах. Синдикат обладал неограниченными средствами. Понимаете, в прямом смысле неограниченными. Они искали агента, способного распорядиться этой гигантской властью. Им требовался человек находчивый, решительный, умеющий мгновенно приспосабливаться к обстоятельствам. Такие люди встречаются один на миллион. Они остановили выбор на Эрбере де Лернаке. И не прогадали.
В мои обязанности входило подыскать помощников, суметь распорядиться той властью, которую дают деньги, и сделать так, чтобы месье Караталь никогда не попал в Париж.
Я - человек энергичный, поэтому к работе приступил сразу же, как только получил указания, и шаги, которые я предпринял, были наилучшими из всех возможных для достижения цели.
Человек, которому я мог полностью доверять, был немедленно отправлен в Южную Америку, для того чтобы сопровождать месье Караталя в его поездке. Если бы он не опоздал, их судно так и не доплыло бы до Ливерпуля, но, увы! - оно уже было в пути, и мой агент не смог на него попасть. Я снарядил небольшой вооруженный бриг{356}, чтобы перехватить его, но и тут мне не повезло. Впрочем, как и все великие организаторы, я был готов к неудаче, и у меня имелось несколько запасных планов. Какой-то один из них должен был сработать. Однако не стоит недооценивать трудности, с которыми мне пришлось столкнуться при организации этого дела, или думать, что обычное убийство решило бы все вопросы. Нам нужно было не только избавиться от самого месье Караталя, но и уничтожить его документы, а также устранить его доверенных лиц, если бы нам стало известно, что он успел кому-нибудь передать свои секреты. И не забывайте, что они были начеку и ожидали чего-то подобного. Это была поистине достойная меня задача, поскольку только я добиваюсь успеха там, где остальные лишь разводят руками.
К встрече месье Караталя в Ливерпуле я подготовился заранее. Для меня не упустить момент было очень важно, поскольку, как я подозревал, он договорился, чтобы в Лондоне ему выделили надежную охрану. В моем распоряжении было лишь время между тем, как он сойдет на берег в ливерпульском порту, и тем, когда прибудет на лондонский вокзал компании "Лондон энд Вест-коаст". Мы разработали шесть планов, каждый изощреннее предыдущего. Какой из них мы пустим в ход, зависело от его действий. Как бы он ни повел себя в Ливерпуле, мы были ко всему готовы. Если бы он решил там задержаться, мы знали, что делать. Если бы поехал обычным пассажирским поездом, экспрессом или спецрейсом - на каждый из этих вариантов у нас был разработан свой план. Все было предусмотрено, ловушки расставлены на всех направлениях.
Вы, конечно, понимаете, что в одиночку я бы со всем этим не справился. Что я мог знать об устройстве английских железных дорог? Но если у тебя есть деньги, ты найдешь преданных помощников в любой точке мира, и вскоре на меня уже работал один из умнейших людей Англии. Имен называть я не буду, но было бы несправедливо приписывать успех исключительно своим заслугам. Мой английский союзник был достоин работать со мной. Он прекрасно знал линию Лондон - Западное побережье, и в его распоряжении была группа рабочих, неглупых и преданных ему людей. Идея принадлежала ему, со мной он лишь согласовал кое-какие детали. Мы подкупили некоторых работников железной дороги, среди которых самым важным был Джеймс Макферсон (он считал, что именно его скорее всего назначат проводником на спецрейс). Смит, кочегар, тоже работал на нас. Мы попробовали найти подходы и к Джону Слейтеру, машинисту, но выяснилось, что он человек принципиальный и поэтому для нас опасный, так что мы отступились. Мы не были уверены, что месье Караталь поедет именно спецрейсом, но считали это самым вероятным, потому что ему нужно было добраться до Парижа как можно скорее. Поэтому именно к этому мы готовились тщательнее всего, и приготовления эти, вплоть до мельчайших деталей, были продуманы и закончены задолго до того, как пароход, на котором он плыл, достиг берегов Англии. Между прочим, на лоцманском катере, который подводил этот пароход к причалу, тоже находился мой агент.
Как только Караталь прибыл в Ливерпуль, мы уже не сомневались, что он почувствовал опасность и все время был настороже. С собой он привез охранника, опасного парня по имени Гомес. Этот человек имел при себе оружие и мог пустить его в ход при первом же подозрении. Именно в его руках находились бумаги Караталя, и он был готов защищать и их, и своего хозяина. Мы решили, что Караталь, скорее всего, посвятил в свои тайны Гомеса, поэтому устранить Караталя, не устранив Гомеса, было бы пустой тратой сил. Их должна постичь одна участь, так что они сами облегчили нам задачу, когда заказали спецрейс. Из трех работников на этом поезде два работали на нас. Денег, которые они за это получили, их хватило бы на то, чтобы жить припеваючи до конца своих дней. Не хочу сказать, что англичане - самая честная нация в мире, но я выяснил, что купить их стоит гораздо дороже.
Я уже упоминал своего английского агента (этого человека, несомненно, ждет большое будущее, если только его больное горло не сведет его в могилу раньше времени). Он отвечал за все приготовления в Ливерпуле, пока я сидел в гостинице в Кеньоне, дожидаясь секретного сигнала приступать к действию. Когда был заказан спецрейс, мой агент тут же телеграфировал мне и предупредил, когда все должно быть готово. Он сам под именем Хореса Мура обратился к начальству вокзала с просьбой организовать спецрейс, надеясь, что его посадят в поезд месье Караталя, а это при определенных обстоятельствах могло сослужить нужную службу. Например, если бы наш coup[29] провалился, мой агент застрелил бы их обоих, а документы уничтожил бы. Однако Караталь был начеку и наотрез отказался от попутчика. Тогда мой человек покинул станцию, потом вернулся через другой вход, зашел в служебный вагон с противоположной от платформы стороны и поехал вместе с Макферсоном, проводником.
Однако вам будет интересно узнать, чем в это время занимался я. Все приготовления были завершены за несколько дней до самой операции, оставалось лишь нанести последние штрихи. Выбранная нами боковая ветка когда-то отходила от основной линии, но потом ее отсоединили. Нам требовалось лишь проложить несколько рельсов, чтобы восстановить соединение. Эти рельсы проложили, насколько это было возможно сделать, не привлекая внимания, так что теперь оставалось только присоединить их к основной линии и восстановить стрелки в их прежнем виде. Шпалы вообще оставались на месте со старых времен, а рельсы, стыковые накладки и заклепки были под рукой, мы сняли их с заброшенной ветки неподалеку. Я со своей небольшой, но умелой бригадой рабочих подготовил все задолго до того, как прибыл наш экстренный поезд. Когда же поезд прибыл, на небольшую боковую ветку он свернул так гладко, что оба его пассажира, похоже, даже не почувствовали толчка на стрелках.
Наш план состоял в следующем: Смиту, кочегару, вменялось в обязанность усыпить хлороформом Джона Слейтера, машиниста, чтобы он исчез вместе с остальными. Но в этом - и только в этом! - план наш дал осечку (я не говорю о предательском поступке Макферсона, который написал письмо домой). Наш кочегар оказался таким неуклюжим, что Слейтер во время борьбы вывалился из локомотива, и хоть нам повезло, что при этом он сломал себе шею, это стало единственным пятном на том, что, не случись этого, должно было стать настоящим шедевром, одним из тех, которые заставляют онеметь от восторга. Эксперту-криминалисту должно быть ясно, что Джон Слейтер - единственный изъян в нашей великолепной комбинации. Я, как человек, у которого за плечами столько триумфальных побед, могу себе позволить признать недочеты в своей работе, поэтому открыто признаю: Джон Слейтер - наше упущение.
И все же, как и планировалось, наш экстренный поезд оказался на небольшой ветке длиной два километра, то есть чуть больше одной мили, которая ведет, вернее, когда-то вела к заброшенной шахте "Отрадная", ранее одной из крупнейших угольных шахт в Англии. Вы спросите, почему никто не заметил поезда на старой линии, которая давно не используется? Я отвечу, что по всей длине она проходит по дну глубокой выемки, и для того чтобы увидеть поезд, нужно было подойти к самому ее краю. В это время на краю выемки находился лишь один человек - я. И сейчас я расскажу вам, что я видел.
Один мой помощник остался у стрелок, чтобы перевести поезд на другой путь. С ним были четверо вооруженных людей на тот случай, если поезд сойдет с рельсов (мы не исключали такого варианта, потому что стрелки были очень ржавые). После того, как поезд свернул, ответственность за операцию перешла ко мне. Я ждал на том месте, откуда был виден вход в шахту, и тоже был вооружен, как и двое моих помощников. Как видите, я учел все.
Как только поезд благополучно выехал на боковую ветку, Смит, кочегар, сбавил скорость, и сразу же снова запустил двигатель на полную мощность, а сам вместе с Макферсоном и моим английским помощником в это время спрыгнул с поезда. Может быть, это замедление насторожило путников, но только, когда их головы показались в открытом окне, поезд уже несся на полной скорости. Представляю себе, как они были поражены! Представьте себе, что бы почувствовали вы, если бы, выглянув из окна своего роскошного купе, увидели, что едете по старым ржавым рельсам, которые пожелтели и прогнили, оттого что по ним уже давно никто не ездит. Как, наверное, у них перехватило дыхание в тот миг, когда они поняли, что в конце этой жуткой колеи их ждет не Манчестер, а смерть! Но поезд несся на бешеной скорости, раскачиваясь и подпрыгивая на старых рельсах, колеса его жутко визжали. Я был недалеко от них, поэтому мог рассмотреть их лица. Караталь молился, по-моему, в руках он держал четки. Его спутник заревел, как бык, почуявший кровь на бойне. Он увидел нас на краю выемки и замахал руками как сумасшедший. Потом он сорвал с руки чемоданчик и вышвырнул его в окно в нашем направлении. Конечно, было ясно, чего он хотел. Они отдают нам документы и обещают молчать, если мы пощадим их. Что ж, я бы ничего не имел против, если бы мы могли что-нибудь изменить. Но дело есть дело, да и так же, как и они, мы уже были не в состоянии остановить поезд.
Он замолчал, когда поезд с грохотом завернул за поворот и они увидели впереди черный провал шахты. Мы сняли доски, которые закрывали его, и расчистили квадратный вход. Для удобства погрузки угля линия подходила очень близко к стволу шахты, так что нам пришлось всего лишь переложить пару рельсов, чтобы подвести ее к самому провалу. Они даже выступали на три фута над краем. Мы видели две головы, высунувшиеся из окна - Караталь сверху, Гомес снизу, - но то, что увидели они, заставило их замолчать. И все же они не могли заставить себя оторвать взгляд от приближающегося провала. Их словно парализовало.
Мне было интересно увидеть, как именно несущийся на всех парах поезд провалится в яму, в которую я его направил. Один из моих помощников сказал, что при такой скорости он перелетит через нее, и был почти прав. К счастью, он не долетел до противоположной стороны, буферы паровоза со страшным шумом врезались в край провала, труба оторвалась и взлетела в воздух. Тендер, вагоны и прицеп превратились в сплошное месиво. На минуту все это вместе с остатками локомотива зависло над пропастью. Потом что-то надломилось посередине, и вся масса зеленого железа, горящего угля, медных креплений, колес, деревянных сидений и подушек обрушилась и полетела вниз. Мы слышали, как все это долго громыхало об стенки шахты, а потом, через довольно длительное время, откуда-то из глубины донесся оглушительный грохот - это обломки поезда упали на дно. Наверное, потом взорвался бойлер, потому что после грохота мы услышали резкий хлопок, и из черного провала вырвался столб пара и дыма, нас накрыло густым влажным облаком. Затем оно рассеялось, превратившись в прозрачные клочки, которые растворились под жарким летним солнцем, и над шахтой "Отрадная" снова воцарились тишина и спокойствие.
А потом, после того как наш план увенчался блестящим успехом, нам осталось лишь замести следы. Наша небольшая бригада рабочих на другом конце ветки уже сняла рельсы и отсоединила ветку от общей линии, приведя все в прежний вид. Тем временем мы у шахты тоже не теряли времени. Трубу и остальные обломки мы сбросили вниз, провал, как и раньше, накрыли досками, рельсы, ведущие к нему, сняли и спрятали. И затем без лишней суеты, но и не задерживаясь, разъехались. Большинство из нас направилось в Париж, мой английский помощник - в Манчестер, а Макферсон - в Саутгемптон, откуда эмигрировал в Америку. О том, как блестяще мы справились со своей работой и сбили со следа лучших английских сыщиков, можно судить по их газетам.
Как я сказал, Гомес выбросил из окна портфель с документами. Разумеется, я его подобрал и привез тем, кто меня нанял. Сейчас этим людям, возможно, будет интересно узнать, что пару небольших бумажек из этого портфеля я оставил себе на память. Я никому показывать их не хочу, но в этом мире кроме тебя самого никто ведь о тебе не позаботится, и что мне остается делать, если мои друзья не приходят мне на выручку, когда мне это так нужно? Месье, поверьте, Эрбер де Лернак для вас как враг опасен так же, как когда играет на вашей стороне. На гильотину я пойду только после того, как удостоверюсь, что вы все до единого отправитесь в Новую Каледонию[30]{357}. Поторопитесь! И не ради меня. Вам ведь это нужно в первую очередь, месье де ..., генерал ... и барон ... (пропуски можете заполнить сами). Обещаю вам, что в следующем моем письме пропусков уже не будет.
P. S. Перечитав свое послание, я вижу, что забыл рассказать лишь об одном. А именно, о судьбе несчастного Макферсона, который оказался настолько глуп, что написал своей жене и назначил ей встречу в Нью-Йорке. Вы понимаете, что, когда на кону такие ставки, мы не можем позволить себе зависеть от того, посвятит ли этот человек в свои тайны женщину. Мы уже не могли ему доверять, после того как он, написав жене, нарушил клятву. Поэтому мы и предприняли определенные меры, чтобы они не встретились. Порой я думаю, что, наверное, стоит написать этой женщине и сообщить, что ничто не мешает ей снова вступить в брак".
Колченогий бакалейщик
Мой дядя мистер Стивен Мейпл в нашей семье считался одновременно самым богатым и самым неуважаемым родственником, и мы никак не могли решить, то ли нам стоит гордиться его богатством, то ли стыдиться родства с ним. Он держал большой бакалейный магазин в Степни{358} и имел деловые связи (мы слышали, что не всегда самого честного характера) с самыми разными людьми, в том числе и с теми, кто занимался речными и морскими перевозками. Он поставлял на суда продовольствие, оборудование и, если верить слухам, кое-что еще. Занятие это, хоть и было чрезвычайно прибыльным, имело и свои недостатки, что доказал тот случай, когда после двадцати лет благоденствия и безбедной жизни один из клиентов жестоко избил его, сломав три ребра и ногу. Перелом на ноге сросся так плохо, что эта нога у него с тех пор стала короче второй на три дюйма. Неудивительно, что происшествие это навсегда отбило ему охоту иметь дело с подобным людом, и после суда, который приговорил его обидчика к пятнадцати годам исправительных работ, он отошел от дел и переехал в глухое местечко на севере Англии, откуда до того самого рокового утра мы ни разу не получили от него ни весточки, даже когда умер мой отец, его единственный брат.
Мать прочитала его письмо вслух:
"Если ваш сын с вами, Эллен, и если он оправдал ваши ожидания, о которых вы писали мне в последнем письме, и стал действительно здоровым и крепким парнем, то, прочитав это письмо, первым же поездом отправляйте его ко мне. Он убедится, что помогать мне куда выгоднее, чем работать каким-нибудь инженером, а ежели я умру (хотя, слава Богу, на здоровье я пока не жалуюсь), вы увидите, что сына своего брата я не забуду. Моя станция называется Конглтон, оттуда четыре мили до Грета-хаус, где я сейчас живу. Я пошлю двуколку встречать семичасовой поезд, потому как это единственный поезд, который здесь останавливается. Обязательно пошлите его ко мне, Эллен, он мне здесь очень нужен. Если мы и ссорились в прошлом, забудем старые обиды. Если вы сейчас меня подведете, потом будете всю жизнь жалеть".
Мы, сидя за обеденным столом, молча смотрели друг на друга, пытаясь понять, что все это значит, как вдруг раздался звонок, и вошла горничная с телеграммой. Телеграмма была от дяди Стивена.
"Джон ни в коем случае не должен сойти с поезда в Конглтоне, - говорилось в ней. - Двуколка будет ждать семичасовой поезд на Стеддинг-бридж, это следующая остановка. Пусть едет не ко мне, а на ферму Гарт, это в шести милях от станции. Там получит указания. Не подведите. Доверяю только вам".
- Это уже больше похоже на твоего дядю, - сказала мать. - Насколько я знаю, у него нет ни единого друга, да и не заслуживает он дружбы. Такого, как он, скряги еще свет не видывал. Он твоему отцу не помог, даже когда несколько фунтов могли спасти его от краха. А теперь я, видите ли, должна послать ему на помощь своего единственного сына!
Но мое сердце уже учащенно билось в груди, предвкушая приключение.
- Если мне удастся сблизиться с ним, он мог бы помочь мне с карьерой, - заметил я, зная слабое место матери.
- Ни разу не слышала, чтобы он кому-нибудь в чем-нибудь помог, - вздохнула мать. - И что это за загадки такие с поездом? Зачем нужно проезжать лишнюю остановку, а потом еще и ехать не к нему домой, а на какую-то ферму? Видимо, он угодил в очередные неприятности и теперь хочет, чтобы мы помогли ему выпутаться из них. После того как мы ему поможем, он просто-напросто выставит нас за дверь. Такое ведь не первый раз происходит. Твой отец, может, был бы сейчас жив, если бы он тогда помог ему.
Но в конце концов мне удалось ее переубедить. Я сказал, что терять нам все равно нечего, а получить мы можем очень много. К тому же зачем нам, самым бедным среди всей родни, ссориться с самым богатым? Итак, моя дорожная сумка была уложена, у двери уже стоял кеб, когда пришла вторая телеграмма.
"Неплохая охота. Пусть Джон захватит ружье. Помните: не Конглтон, а Стеддинг-бридж".
И вот, добавив к своему багажу ружье в чехле, и несколько сбитый с толку настойчивостью дяди, я отправился в путь навстречу приключениям.
Чтобы добраться до указанного места мне пришлось проехать по главному пути Северной железной дороги до самого Карнфилда, а там пересесть на поезд, идущий по небольшой ветке, петляющей среди холмов. Во всей Англии не сыщешь более унылых и в то же время более впечатляющих видов. Два часа я из окна вагона рассматривал неприветливые равнины и каменистые пригорки, из которых торчали длинные прямые полосы выходящих наружу острых скальных пород. Местами маленькие, жмущиеся друг к другу коттеджи с серыми крышами и такими же серыми стенами сбивались в крошечные деревеньки, но на мили вокруг не было видно ни дома, ни живой души, только отбившаяся от стада овца бродила по склонам холмов. Такой невеселый пейзаж наводил тоску, и чем ближе я был к концу пути, тем тяжелее делалось у меня на сердце. Наконец поезд сделал остановку в небольшой деревне под названием Стеддинг-бридж, где мне, согласно указаниям дяди, надлежало выйти. У платформы стояла запряженная одной лошадью старая двуколка-развалюха, на которой восседал простоватого вида деревенский парень.
- Вас прислал мистер Стивен Мейпл? - обратился я к вознице.
Парень смерил меня подозрительным взглядом.
- Как вас зовут? - спросил он, так ужасно выговаривая слова, что я даже не возьмусь передать его акцент.
- Джон Мейпл.
- А доказать есть чем?
Я занес было руку (откровенно говоря, характер у меня не самый лучший), но тут мне пришло в голову, что паренек этот всего лишь выполняет указания моего дядюшки, поэтому вместо ответа я указал на чехол ружья, на котором было указано мое имя.
- Ага, так и есть... Джон Мейпл. Все верно! - сказал он, явно с трудом прочитав надпись. - Садитесь скорее, мастер{359}. Нам далеко ехать.
Дорога, белая и сверкающая, как и все дороги в этом богатом на известняковые отложения краю, шла через длинные холмы. С обеих сторон она была выложена невысоким бордюром из нескрепленных растрескавшихся камней. Огромные болотистые пустоши, на которых виднелись пасущиеся овцы и огромные, одиноко стоящие валуны, уходили вдаль, как будто поднимаясь длинными изгибами к подернутому дымкой горизонту. В одном месте между пологими склонами блеснула серая гладь далекого моря. Окружающая местность показалась мне бесприютной, хмурой и суровой, и я подумал, что цель, которая привела меня в эти края, на самом деле намного серьезнее, чем представлялось в Лондоне. И в самом деле, неожиданный призыв о помощи от дяди, которого я никогда в жизни не видел и о котором не слышал почти ничего хорошего, непонятная срочность, интерес к моей физической силе, просьба захватить с собой оружие под явно надуманным предлогом, - все это вместе указывало на какую-то недобрую загадку. Вещи, которые в Кенсингтоне{360} казались совершенно невозможными, здесь, посреди диких необитаемых холмов, выглядели очень даже вероятными. Наконец, окончательно испортив себе настроение мрачными мыслями, я повернулся к своему вознице, намереваясь расспросить его о своем дяде, но выражение его лица отбило у меня охоту это делать.
Он смотрел не на старую заросшую гнедую лошаденку и не на дорогу, по которой ехал. Лицо парня было обращено в мою сторону, он напряженно и, как мне показалось, с беспокойством глядел мне за плечо. Возница поднял хлыст, чтобы подстегнуть лошадь, но снова опустил его, как будто поняв, что это все равно не поможет. Проследив за его взглядом, я увидел то, что привлекло его внимание.
Через торфяник бежал человек. Бежал он неуклюже, спотыкаясь и поскальзываясь на камнях, но дорога, по которой мы ехали, как раз в этом месте делала поворот, поэтому ему было нетрудно перехватить нас. В том месте на дороге, где мы должны были встретиться, он перебрался через невысокую каменную стенку и стал дожидаться нас. Вечернее солнце ярко блестело на его сильно загорелом, бритом лице. Незнакомец был довольно плотен и явно не отличался крепким здоровьем, поскольку стоял, держась за сердце и с трудом переводя дыхание после короткой пробежки. Когда мы подъехали ближе, я заметил, что в ушах у него поблескивают серьги.
- Эй, дружище, куда путь держите? - добродушно, хотя и довольно грубым голосом выкрикнул он.
- К Перселлу на ферму Гарт, - ответил возница.
- Тогда прошу прощения, что остановил вас, - уступая дорогу, воскликнул мужчина. - Я, когда вас заметил, подумал, что, может быть, вам в ту же сторону, что и мне. Хотел попросить подвезти.
Все это звучало совершенно нелепо, поскольку в нашей маленькой двуколке места для третьего человека явно не хватало, однако возница мой, похоже, был не расположен вступать в разговор. Не сказав ни слова, он тронул вожжи, и мы поехали дальше. Обернувшись, я увидел, что незнакомец присел на бордюр и стал набивать трубку.
- Вроде бы, моряк, - предположил я.
- Да, мастер, - кивнул возница. - Отсюда до залива Моркам{361} пара миль.
- А вы, похоже, испугались его, - заметил я.
- Да? - сухо произнес он, а потом, подумав, добавил: - Может, и испугался.
Причины его страха мне так и не удалось выяснить. Как я его ни расспрашивал, он был настолько глуп, а может, и настолько умен, что по его ответам ничего нельзя было понять. Однако от моего внимания не укрылось, что время от времени он обводил окрестности беспокойным взглядом, но на широких темно-бурых просторах не замечалось никакого движения. Наконец впереди, в некоем подобии расщелины между холмами, я заметил длинное приземистое здание фермы, вокруг которого паслись несколько овечьих стад.
- Ферма Гарт, - сказал возница. - А вот и сам хозяин, Перселл, - добавил он, когда из дома вышел человек и стал дожидаться нас у порога. Когда я выпрыгнул из двуколки, он двинулся ко мне. Это был голубоглазый мужчина с суровым обветренным лицом, волосы и борода его по цвету напоминали пожухлую от солнца траву. В лице его я увидел ту же недоброжелательность, с которой меня встретил возница. Их враждебность, однако, не могла быть вызвана появлением совершенно незнакомого человека, каким был для них я, поэтому я начал подозревать, что мой дядюшка среди этих северных холмов пользовался не большей любовью, чем на Степни-хайвей.
- Вы останетесь здесь до ночи. Это распоряжение мистера Стивена Мейпла, - неприветливо произнес он. - Если хотите, у нас есть чай и копченая грудинка. Лучшего предложить не можем.
Я был ужасно голоден и согласился на это предложение, хотя оно и было высказано ужасно грубым тоном. Во время трапезы в гостиную вошли жена фермера и две его дочери, и я заметил, что на меня они смотрели с некоторым любопытством. Быть может, появление молодого человека в этих уединенных местах было редкостью, или мои попытки завязать разговор внушили им доверие к моей персоне, но все три дамы отнеслись ко мне вполне благосклонно. К тому времени уже начало смеркаться, поэтому я заметил, что мне уже пора бы ехать дальше к Грета-хаус.
- Так вы все же поедете туда? - спросила старшая из женщин.
- Конечно. Я для этого и приехал из Лондона.
- Никто не мешает вам вернуться обратно.
- Но я хочу повидаться с мистером Мейплом, своим дядей.
- Что ж, если вам так хочется, никто не запретит вам этого, - сказала женщина и замолчала, когда в комнату вошел ее муж.
Все, что происходило со мной по дороге, заставляло меня чувствовать, что я погружаюсь в атмосферу тайн и опасности, но все было настолько неопределенно и смутно, что я не мог понять, что именно может мне грозить. Можно было задать жене фермера прямой вопрос, но ее угрюмый муж, кажется, почувствовал ее расположение ко мне и больше не оставлял нас наедине.
- Пора в дорогу, мистер, - наконец произнес он, когда жена его зажгла лампу на столе.
- Двуколка готова?
- Вам двуколка не понадобится - пойдете пешком, - ответил он.
- Как же я найду дорогу?
- С вами пойдет Вильям.
Вильямом оказался тот самый парень, который встретил меня на станции. Он дожидался меня за дверью с моими ружьем и сумкой на плече. Я хотел поблагодарить фермера за гостеприимство, но тот сразу пресек сию попытку.
- Я не нуждаюсь в благодарности ни от мистера Стивена Мейпла, ни от его друзей, - с каменным лицом произнес он. - За то, что я делаю, мне платят. Я бы не стал этим заниматься, если бы не получал за это деньги. Идите своей дорогой, молодой человек, и не нужно слов.
Он резко развернулся и вернулся в дом, громко хлопнув дверью.
На улице уже потемнело, небо заволокло тучами. Оказавшись за пределами фермы посреди торфянистых болот, я бы наверняка заблудился, если бы не мой проводник, который шагал впереди по узким овечьим тропам, совершенно для меня неразличимым. То и дело откуда-то со стороны слышалась неуклюжая возня животных, хотя увидеть их в темноте было невозможно. Поначалу мой поводырь шел скоро и уверенно, но постепенно шаги его стали замедляться, пока он не начал передвигаться очень медленно, даже украдкой, словно был готов в любую секунду столкнуться с чем-то страшным. Смутное, необъяснимое ощущение опасности, которое нависло над этими бесконечными мрачными торфяниками, угнетало куда сильнее, чем любая очевидная угроза. Не выдержав, я спросил юношу, чего он так боится, но тот вдруг остановился, метнулся в сторону, потянув меня за собой, и залег между невысокими кустами утесника, через которые проходила тропинка. Он дернул меня за рукав куртки так сильно и властно, что сразу стало понятно, что приближается какая-то опасность, поэтому в следующую секунду я уже лежал рядом с ним, недвижимый, как скрывающие нас кусты. Было до того темно, что я даже не мог рассмотреть лицо лежащего рядом со мной Вильяма.
Ночь была теплая, в лица нам дул горячий ветер. И неожиданно ветер этот принес с собой ощущение чего-то привычного, домашнего... Запах табачного дыма. А потом показалось лицо, озаренное огоньком из чаши курительной трубки. Сам человек был неразличим, лишь неяркое пятнышко света, в которое попадало лицо, освещенное внизу и затемненное наверху, маячило перед нами на фоне вселенской темноты. Худое, изможденное лицо, густо покрытое желтыми пятнами на скулах, голубые водянистые глаза, запущенные светловатые усы, морская фуражка с козырьком - вот и все, что мне удалось рассмотреть. Мужчина, рассеянно глядя перед собой, прошел по тропинке мимо нас и вскоре его шаги стихли.
- Кто это был? - спросил я, когда мы поднялись.
- Не знаю.
Постоянное нежелание Вильяма отвечать на мои вопросы начало меня злить.
- Так что ж вы прятались? - раздраженно спросил я.
- Потому что мастер Мейпл так велел. Он сказал, чтобы я ни с кем не встречался. Ежели меня кто-нибудь заметит, он мне не заплатит.
- Но тот моряк на дороге видел нас.
- Да, и, похоже, это один из них.
- Из кого из них?
- Один из тех ребят, что появились на холмах. Они наблюдают за Грета-хаус, и мастер Мейпл их жутко боится. Поэтому он и хотел, чтобы мы с ними не встречались, поэтому я и прячусь.
Наконец хоть что-то начинало проясняться. Моему дяде угрожала группа каких-то людей. Моряк был одним из них, как и человек в фуражке (возможно, тоже моряк). Все это заставило меня вспомнить Степни-хайвей и то нападение на дядю, после которого он остался калекой. Я постепенно начал понимать смысл происходящего, но тут между холмами блеснул огонек, и мой проводник объявил, что это Грета-хаус. Поместье было расположено в низине, окруженной со всех сторон торфяниками, и увидеть его можно было, лишь подойдя к нему очень близко. Еще несколько минут ходьбы - и мы оказались у двери.
Темнота почти полностью скрывала здание, лишь свет лампы, горящей в зарешеченном окне, позволил мне рассмотреть, что дом этот массивный и длинный. Низкая дверь под тяжелой выступающей притолокой не закрывала всего проема, поэтому из щелей вокруг нее пробивался свет. Обитатели этого одинокого дома, похоже, были начеку, поскольку шаги наши были услышаны еще до того, как мы подошли к двери.
- Кто идет? - выкрикнул густой низкий голос, и тут же настойчиво: - Кто идет, я спрашиваю.
- Это я, мастер Мейпл. Я привел джентльмена, про которого вы говорили.
Раздался глухой щелчок, и в двери открылось маленькое окошко. На нас посветили фонарем, после чего окошко снова захлопнулось. С громким скрежетом замков и лязгом задвижек дверь распахнулась, и на фоне бесконечной темноты в желтом прямоугольнике льющегося из дверного проема света я увидел своего дядю.
Он был невысоким и полным, с большой шарообразной лысой головой, увенчанной лишь узким кустиком курчавых рыжеватых волос по бокам. Голова такой прекрасной формы могла бы принадлежать мыслителю, но впечатление портило крупное бледное лицо, обрюзгшее и ничем не примечательное, с широким ртом, мясистыми губами и тяжелыми брылами по бокам. Глаза у него были маленькие, бегающие, светлые ресницы тоже постоянно беспокойно подрагивали. Мать как-то сказала, что его ресницы напоминали ей лапки мокриц, и сейчас я с первого взгляда понял, что она имела в виду. Кроме того, я слышал, что, живя в Степни, он перенял у своих клиентов манеру разговаривать, и действительно, как только он раскрыл рот, мне захотелось провалиться от стыда за то, что я состою в родстве с этим человеком.
- А, племяш, - произнес он, протягивая руку. - Ну, заходи, заходи и дверку-то прикрой. Мать твоя рассказывала, что ты уж здоровый парень вымахал, и, ей-богу, так оно и есть! Вот тебе полкроны, Вильям, и можешь ступать домой. Вещи только оставь. Эй, Енох, забери вещи мистера Джона да накрой ему поужинать.
Когда дядя запер дверь и повернулся ко мне, чтобы провести меня в гостиную, я заметил его самую необычную особенность. Как я уже говорил, из-за травм, полученных несколько лет назад, одна нога у него стала на пару дюймов короче другой. Чтобы исправить этот недостаток, он по предписанию врача стал прикреплять к башмаку огромную деревянную подошву. Ходил он ровно, не хромал, но шаги его издавали странные звуки "клик-клак, клик-клак" от чередования кожи и дерева на каменном полу. Любое его передвижение сопровождалось стуком этих чудных кастаньет.
Просторная кухня с огромным камином и расставленными по углам резными скамьями с подлокотниками, спинками и ящиками под сиденьями указывала на то, что ферме этой уже много лет. Одна сторона комнаты была заставлена упакованными ящиками и перевязанными коробками. Мебели было не много, да и та самая простая, но на столе со сбитыми крест-накрест опорами, который стоял посередине комнаты, для меня уже был накрыт ужин: холодное мясо, хлеб и кружка пива. За столом прислуживал старый слуга, такой же кокни{362}, как и его хозяин. Дядя, усевшись в углу, стал расспрашивать меня о моей матери и обо мне самом, а когда с ужином было покончено, он попросил Еноха расчехлить мое ружье. Я заметил, что у окна стояли прислоненные к стене два других ружья, старых и ржавых.
- Окно меня беспокоит, - произнес дядя глубоким, зычным басом, неожиданным для такого маленького упитанного человека. - Дверь-то выдержит все, кроме динамита, но окно - это просто ужас. Эй, эй! - вдруг завопил он. - Не выходи на свет! И пригибайся, когда мимо окна проходишь.
- Чтобы меня не увидели? - спросил я.
- Чтобы тебя не подстрелили, мальчик мой. Об этом я и говорю. Ну, иди сюда, садись рядом, я тебе все расскажу. Я же вижу, ты - парень что надо, таким доверять можно.
Это была явная лесть, неуклюжая и неумелая, видно было, что ему очень хотелось расположить меня к себе. Когда я сел рядом с ним, он достал из кармана сложенный лист бумаги и развернул его. Это оказалась страница "Вестерн морнинг ньюс"{363} десятидневной давности. В заметке, на которую он указал длинным черным ногтем, говорилось об освобождении из Дартмурской тюрьмы каторжника по имени Элиас, которому сократили срок, после того как он спас одного из охранников, на которого в каменоломнях напали заключенные. Весь рассказ занимал всего несколько строк.
- И кто это такой? - спросил я.
Дядя задрал покалеченную ногу.
- Это мне на память о нем осталось! - сказал он. - За это он и сидел за решеткой. А теперь вот вышел и снова очень хочет со мной встретиться.
- Но зачем вы ему?
- Затем, что он хочет меня убить. Затем, что этот дьявол не успокоится, пока не поквитается со мной. Вот так-то, племянничек! Видишь, у меня от тебя секретов нет. Он думает, что я его обманул. Ладно, я не спорю, пусть будет считаться, что это я его обманул, но теперь он со своими дружками охотится на меня.
- А кто его дружки?
Бас дядюшки неожиданно превратился в испуганный шепот.
- Моряки! - выдохнул он. - Я, когда увидел эту газетенку, понял, что рано или поздно они явятся. А два дня назад я выглянул вот в это окно и вижу, стоят трое и смотрят на дом. Тогда-то я и написал твой матери. Они выследили меня и теперь ждут его.
- Так что же вы не пошлете за полицией?
Дядя опустил глаза.
- Полиция тут не поможет, - сказал он. - А ты можешь.
- Что же я могу сделать?
- Вот слушай. Я собираюсь уехать отсюда. Для этого все эти коробки и ящики. Скоро все будет запаковано. В Лидсе у меня есть друзья, и там я буду в большей безопасности. Слышишь, не в безопасности, а в большей безопасности. Еду я завтра вечером, и, если ты останешься со мной до того времени, ты не пожалеешь, что потратил время на своего дядюшку. Кроме нас с Енохом, заниматься сборами некому, но до завтрашнего вечера мы управимся, даю слово. К этому времени мне обещали прислать телегу, на ней мы все вместе - ты, я, Енох и юный Вильям - поедем вместе с вещами до вокзала в Конглтоне. Ты на холмах никого из них не встречал?
- Встречал, - сказал я. - Нас какой-то моряк остановил.
- Эх, так я и знал, они уже следят за нами. Поэтому-то я и просил тебя выйти не на той остановке и ехать к Перселлу, а не сюда. Мы окружены. Вот так-то!
- Там был еще один, - добавил я. - Мужчина с трубкой.
- Как он выглядел?
- Худое лицо, веснушки, фуражка с...
Дядя хрипло вскрикнул.
- Это он! Он! Значит, он уже здесь! Боже, спаси меня грешного!
Он в отчаянии забегал по комнате, стуча деревянной подошвой. Было что-то в этой огромной лысой голове детское, трогательное, и тогда я впервые ощутил жалость к этому человеку.
- Ну что вы, дядя, - попытался успокоить его я, - вы же в цивилизованной стране живете. Есть закон, который призовет этих господ к порядку. Давайте я завтра утром съезжу в местный полицейский участок, и скоро все уладится.
Но он только покачал головой.
- Он слишком хитер и жесток, - промолвил он. - После того как он мне ребра пересчитал, я вздохнуть не могу, чтобы не вспомнить о нем. На этот раз он меня точно убьет. Остается одно: бросить все, что мы еще не успели запаковать, и ехать завтра с самого утра. Господь всемогущий, что это?
Страшной силы удар в дверь потряс весь дом. За ним последовал еще один и еще. Казалось, кто-то бьет по двери железным кулаком. Дядя бессильно рухнул на стул, а я схватил ружье и бросился к двери.
- Кто там? - крикнул я.
Ответа не последовало.
Тогда я открыл маленькое окошко и выглянул на улицу.
Никого.
И тут я заметил, что в одной из щелей двери торчит длинная бумажка. Я поднес ее к свету. Неровным но уверенным почерком на ней было написано: "Положи их на порог и спасешь свою шкуру".
- Чего они хотят? - спросил я, прочитав записку вслух.
- То, чего никогда не получат! Никогда! Клянусь Богом! - вскричал он, меняясь в лице. Похоже, к нему снова возвращалось самообладание. - Енох! Енох!
Тотчас на зов явился старый слуга.
- Енох, я всю жизнь был тебе хорошим хозяином. Теперь твоя очередь доказать преданность. Ты согласен пойти на риск ради меня?
Надо сказать, мое мнение о дяде значительно улучшилось, когда я увидел, с какой готовностью слуга согласился. Может быть, он и обидел в жизни кого-то, но этот старик, похоже, искренне любил его.
- Надевай плащ, шляпу и выходи через задний двор. Тропинку через болота к ферме Перселла ты знаешь. Скажешь, что телега нужна мне завтра утром, как можно раньше, и пусть Перселл захватит с собой пастуха. Если будем ждать дольше, наша песенка спета. Как можно раньше, Енох! Я заплачу десять фунтов за работу. Смотри, не снимай черный плащ и иди очень медленно, так они тебя не заметят. До твоего возвращения мы продержимся.
Отважиться выйти из дома в глухую ночь, таящую в себе неведомую опасность, мог только очень храбрый человек, но старик и глазом не моргнул, словно это было самое обычное поручение. Он мигом снял с крючка у двери длинный черный плащ и мягкую шляпу, и мы все вместе направились к черному ходу. Там, потушив маленькую лампу у двери, мы бесшумно отодвинули засовы, выпустили слугу и снова заперли дверь. Выглянув в небольшое окно в коридоре, я успел заметить, как его черное одеяние слилось с ночной мглой.
- Еще несколько часов и начнет светать, племянник, - сказал дядя, проверив все засовы и щеколды. - Ты не пожалеешь, что согласился помочь мне. Если останемся живы, у тебя начнется новая жизнь. Не бросишь меня до утра, и я обещаю, что не брошу тебя, пока буду жив. Телега будет здесь в пять. Все, что еще не упаковано, мы можем бросить. Нам останется только погрузиться и успеть в Конглтон на первый поезд.
- А они нас пропустят?
- Днем они не осмелятся задерживать нас. Нас будет шестеро, если все приедут, и у нас три ружья, так что пробьемся. У них-то ведь наверняка пара пистолетов, не больше. Откуда у простых моряков ружьям взяться-то? Если продержимся пару часов, мы спасены. Енох сейчас уже, наверное, на полпути к Перселлу.
- Так что все-таки нужно этим морякам? - снова спросил я. - Вы сами сказали, что обманули их.
Он упрямо поджал пухлые губы.
- Поменьше вопросов, племянничек, и делай, что тебе говорят, - сказал он. - Енох обратно не пойдет. Он задержится там и вернется с телегой. Тише, что это?
Из темноты донесся далекий крик, потом еще один, короткий и пронзительный, как клик чайки.
- Это Енох! - взволнованно произнес дядя, схватив меня за руку. - Они убивают бедного старика!
Еще один вопль, на этот раз намного ближе. Я услышал быстрый топот и полный отчаяния голос, зовущий на помощь.
- Они гонятся за ним! - закричал дядя и бросился к парадному входу. Он схватил фонарь и посветил им через окошко в двери. Желтый луч выхватил из темноты человека, который со всех ног бежал к дому, низко опустив голову. За его спиной развевался черный плащ. За ним виднелись темные фигуры преследователей.
- Засов! Засов! - Дядя, задыхаясь от волнения, рванул засов, я повернул ключ, и мы распахнули дверь, чтобы впустить бегущего. В следующий миг он ворвался в дом, но тут же остановился и, огласив прихожую долгим торжествующим криком, развернулся.
- Сюда, парни! Заходи! Все внутрь! Живее!
Все было проделано настолько быстро и четко, что мы поняли: на нас напали лишь тогда, когда в прихожей уже было полно моряков. Один из них схватил меня, я вырвался и бросился за ружьем, но оно с грохотом упало на каменный пол и в следующий миг двое моряков уже снова держали меня за руки. Действовали они умело, и, как я ни выкручивался, мне в два счета связали руки и оттащили в угол, целого и невредимого, но с ощущением горькой обиды оттого, что защита наша была преодолена таким коварным способом, а сопротивление сломлено с такой легкостью. Мне они даже не стали связывать ноги, но дядю толкнули на стул, а ружья забрали. Он сидел, бледный как мел, и его упитанное тело и кудрявые волосы выглядели до смешного нелепо рядом с дикими фигурами, которые обступили его со всех сторон.
Их было шестеро, все моряки. В одном из них я узнал того человека с серьгами, которого вечером видел на дороге. Все они были дюжими, загорелыми молодцами с пышными бакенбардами. Был там и тот веснушчатый, с которым мы с Вильямом чуть не столкнулись ночью на тропинке. Он стоял, опершись о стол. На нем все еще был большой черный плащ, в котором ушел несчастный Енох. Это был человек другой породы, совсем не похожий на остальных: коварный, беспощадный, опасный, с хитрым внимательными глазами, которыми он сейчас осматривал дядю. Неожиданно он повернулся ко мне. Я никогда не думал, что одного взгляда может быть достаточно, чтобы заставить тебя ощутить безотчетный страх.
- Ты кто такой? - спросил он. - Говори или мы сами тебе язык развяжем.
- Я племянник мистера Стивена Мейпла, приехал его навестить.
- Вот как! Ну что ж, надеюсь, ты приятно проведешь время со своим дядюшкой. Поторапливайтесь, ребята, нам до утра нужно быть на борту. Что сделаем со старым псом?
- Подвесить его, как у янки принято, и всыпать шесть дюжин, - предложил один из моряков.
- Ты слышишь, чертов ворюга? Мы из тебя дух вышибем, если не вернешь то, что украл. Где они? Я знаю, что ты всегда их при себе держишь.
Дядя поджал губы и покачал головой с лицом, на котором боролись страх и ослиное упрямство.
- Ах, не скажешь! Ну что ж, посмотрим. Готовь его, Джим!
Один из моряков подскочил к дяде и стянул с него куртку и рубашку через голову. Складки жира на грузном белом теле дяди колыхались и подрагивали от холода и страха.
- Тащите его к тем крюкам.
На стене был ряд крючьев, на которых когда-то вывешивали копченое мясо. К двум из них моряки привязали дядю за руки платками. Один из моряков снял с себя кожаный ремень.
- Давай пряжкой, Джим, - приказал капитан. - Так он быстрее заговорит.
- Трусы! - закричал я. - Избивать старого человека!
- Молодой у нас второй на очереди, - сказал он, бросив злобный взгляд в мой угол. - Давай, Джим, спусти с него шкуру.
- Дай ему еще один шанс! - выкрикнул тут один из моряков.
- Да, да, - поддержала пара хриплых голосов. - Дай этому салаге еще один шанс.
- Что за телячьи нежности, так вы ничего не получите, - отрезал капитан. - Или одно, или другое! Нужно выбить из него правду, или вам придется навсегда забыть о том, что вы же сами добывали с таким трудом, что превратит вас в джентльменов до конца ваших дней... Всех вас! Другого пути нет. Так что вы выбираете?
- Всыпать ему! - свирепо загорланили они.
- Тогда разойдись! - Пряжка с хищным свистом рассекла воздух, когда Джим замахнулся ремнем, но прежде, чем он успел ударить, подал голос дядя.
- Я не могу! - взвизгнул он. - Я этого не выдержу! Снимите меня.
- Где они?
- Я покажу, если снимете.
Они развязали платки, и дядя натянул рубашку на жирные округлые плечи. Моряки обступили его со всех сторон. Глаза возбужденно и алчно горели на их смуглых лицах.
- И без шуток! - крикнул веснушчатый. - Если попробуешь нас одурачить, мы тебе все суставы переломаем по очереди! Ну, выкладывай! Где они?
- У меня в спальне.
- Это где?
- Комната наверху.
- Где именно в спальне?
- В дубовом сундуке у кровати. На дне, в углу.
Моряки разом ринулись к лестнице, но капитан остановил их.
- Этого старого лиса нельзя здесь оставлять. Ха, не ожидал, да? Черт побери, да ты, я вижу, решил сняться с якоря! Ребята, берите его на буксир и тащите за собой.
Беспорядочно грохоча башмаками, они поволокли дядю наверх. Я остался один. Руки у меня были связаны, но ноги-то оставались свободными! Если я сумею пройти через болота, может быть, мне удастся найти полицейский участок и перехватить этих негодяев по дороге к морю. На секунду меня охватило сомнение, могу ли я оставить дядю в таком положении. Но я принесу ему больше пользы, если убегу, чем если останусь, а случись худшее, сумею распорядиться его собственностью. Я бросился к двери, но, как только я распахнул ее, над моей головой раздался вопль, звон разбитого стекла и прямо передо мной под возбужденные хриплые крики сверху с глухим ударом грузно шлепнулось что-то тяжелое. До конца моих дней этот жуткий звук будет стоять у меня в ушах. У моих ног в желтой полосе льющегося из открытой двери света лежал мой несчастный дядя. Голова его была прижата к плечу, как у цыпленка со свернутой шеей. Достаточно было одного взгляда, чтобы понять, что у него сломан хребет и что он умер.
Банда моряков так быстро сбежала вниз, что они обступили меня плотным кольцом еще до того, как я успел сообразить, что произошло.
- Это не мы, приятель, - сказал мне один из них. - Он сам в окно бросился, правда! На нас не думай.
- Он решил, что сможет уйти от нас, если выскочит на улицу, - сказал другой. - Да только башкой вперед полетел вот и свернул свою чертову шею.
- И облегчил мне работу! - воскликнул их предводитель. - Я бы сам это сделал, если бы он меня не опередил. Только не надейтесь, что уйдете чистыми. Люди решат, что это убийство, и мы все в этом замешаны. Теперь только один выход - держаться вместе, если, как говорится, не хотите болтаться на виселице поодиночке. Правда, у нас тут свидетель имеется...
Он обратил на меня свои маленькие злые глаза, и я заметил, что у него за пазухой под бушлатом что-то блеснуло, то ли нож, то ли револьвер. Двое моряков вклинились между нами.
- Помедленнее, капитан Элиас, - сказал один из них. - Если этот старый дурень отдал концы, то не по нашей вине. Мы-то хотели ему всего-навсего спустить шкуру со спины, не больше. Ну, а против этого парнишки мы ведь ничего не имеем...
- Болваны! Вы против него ничего не имеете, но он имеет что-то против вас! Он вас при первой же возможности сдаст, если ему не заткнуть рот. Выбирайте, что вам дороже, его жизнь или ваша, только смотрите, не ошибитесь.
- Да, да, у шкипера голова поумнее наших будет. Лучше сделать так, как он говорит! - воскликнул второй матрос.
Но мой защитник (тот самый матрос с серьгами) закрыл меня своей широченной спиной и, сопровождая свои слова бранью, закричал, что не даст никому меня пальцем тронуть. Остальные тоже разделились, и, похоже, назревала ссора, но тут неожиданно их капитан издал радостный и удивленный вопль, а за ним принялись кричать и все остальные. Я повернулся в ту сторону, куда они смотрели и указывали пальцами, и вот что я увидел.
Дядя мой лежал, раскинув ноги, и та, что короче, была от нас дальше. Вокруг его ступни лежала дюжина маленьких сверкающих предметов, которые переливались и искрились в желтом свете, идущем из коридора через открытую дверь. Капитан взял лампу и поднес ее к дяде. Огромная деревянная подошва на его башмаке при падении раскололась, и стало видно, что внутри нее была пустота, в которой он прятал свои драгоценности. Теперь же драгоценные камни высыпались на тропинку. Мне было видно три просто огромных камня и еще, думаю, не меньше сорока камней размером поменьше. Моряки бросились на землю и принялись ползать вокруг дяди, жадно собирая камни, когда мой друг с серьгами дернул меня за рукав.
- Это твой шанс, приятель, - шепнул он. - Пока не поздно, делай ноги.
Надо сказать, что совет этот был очень своевременный, и я тут же им воспользовался. Несколько осторожных шагов в сторону - и я незаметно вышел из круга света. Оказавшись в тени, я пустился наутек. Я бежал, спотыкался и падал, поднимался, продолжал бежать и снова падал. Тот, кто не испытывал подобного, даже не догадывается, как трудно бежать с завязанными руками по неровной местности. Я бежал и бежал, пока силы не покинули меня окончательно, и от нехватки дыхания я уже был не в силах переставлять ноги. Однако оказалось, что нужды в такой спешке не было, потому что прошел я достаточно большое расстояние, но, когда все-таки остановился, чтобы отдышаться, и посмотрел назад, я увидел, что темные фигуры все еще копошатся в свете фонаря, который превратился в маленькую точку на фоне бесконечной темноты. Потом и эта точка неожиданно исчезла, и огромные окружающие меня со всех сторон торфяные болота погрузились в кромешный мрак.
Руки мои были связаны так крепко, что я потратил полчаса времени и лишился половины зуба, прежде чем мне удалось освободиться. Я собирался выйти к ферме Перселла, но под этим смоляным небом совершенно невозможно было определить, где север, а где юг. Я, не понимая, куда иду, много часов бродил между овечьими стадами, которые с шумом разбегались передо мной в стороны. Но наконец восток озарился сероватым светом, который обрисовал на горизонте невысокие призрачные холмы, и я понял, что нахожусь недалеко от фермы Перселла и, к своему удивлению, заметил впереди себя человека, идущего в том же направлении. Сначала я стал осторожно догонять его, чтобы рассмотреть получше, но уже через пару минут по согнутой спине и шаткой походке понял, что это Енох, старый слуга, и как же рад я был видеть его живым! Эти бандиты его избили, забрали плащ и шляпу, а он всю ночь, как и я, бродил по болотам в поисках помощи. Когда я рассказал ему о смерти его хозяина, верный слуга расплакался. Он сидел среди камней, сотрясаясь всем телом от икоты и по-стариковски хриплых сухих всхлипов.
- Это люди с "Черного могола", - сказал он. - Да, да, я знал, что живым они бы его не отпустили.
- А что это за люди? - спросил я.
- Ну что ж, вы ведь ему родственником были, - сказал он. - А самого его уже нет... Да, да, все кончено. Теперь я могу вам рассказать, кому ж еще, как не вам... Другое дело, если бы хозяин был жив, старый Енох без приказа и слова бы не сказал. Но вы же, как-никак, племянник ему и приехали, чтобы помочь... Да-да, мистер Джон, вы должны все знать.
Все было так, сэр. Дядя ваш держал бакалейный магазин в Степни, но кроме этого у него и другое дело имелось. Он не только продавал, но и покупал, а когда покупал, не спрашивал, откуда у продавцов их товар. Да и зачем ему было это знать? Его ведь это не касалось, не правда ли? Если человек приходил к нему с камушком или серебряным подносом, какое ему было дело до того, где он их взял? И что тут такого, по-моему, это очень даже разумно, и вообще, хорошо бы, закон такой был, чтобы все так делали. В общем, в Степни нам жилось неплохо.
И вот однажды стало известно, что в море затонул теплоход из Южной Африки. По крайней мере, считалось, что он затонул, и Ллойд выплатил страховку{364}. А на пароходе этом везли очень дорогие бриллианты. Вскоре в лондонский порт пришел бриг "Черный могол". С бумагами у него все было в порядке, и по ним он плыл из Порт-Элизабет{365} с грузом шкур. Капитан этого брига, Элиас его звали, пришел к хозяину, и что, вы думаете, он хотел продать? Господи, сжалься надо мной, грешником, у него был пакет с бриллиантами, точно такими же, как были на том затонувшем южноафриканском пароходе. Как они к нему попали? Не знаю. И хозяин не знал. И не собирался этого выяснять. Капитан этот хотел зачем-то припрятать на время эти бриллианты и поручил их дядюшке вашему. Ну, вроде как в банк вещи на хранение сдают. Со временем хозяин привык к этим камням и полюбил их, и ему стало уже не все равно, в каких водах промышляет "Черный могол" и как его капитан заполучил эти бриллианты. Поэтому, когда капитан вернулся за ними, хозяин сказал, что камни эти будут в большей сохранности, если останутся в его руках. Не подумайте, что считаю, будто он поступил правильно, но именно так хозяин сказал капитану Элиасу в маленькой прихожей черного хода нашего дома в Степни. Тогда-то и пострадали его ребра и нога.
Капитана за это судили и отправили на каторгу, а хозяин, когда выздоровел, подумал, что ближайшие пятнадцать лет может жить спокойно. И все же, опасаясь моряков с "Черного могола", он решил уехать из Лондона. Но прошло пять лет, капитан вышел на свободу и с остатками своей старой команды стал разыскивать его. Нужно было обратиться в полицию, говорите вы? Ну, тут две стороны. Хозяин полицию любил не больше, чем Элиас. В конце концов они выследили хозяина и, как вы сами видели, перехитрили его. Он-то думал, что чем в большую глушь заберется, тем ему безопаснее будет, а вышло как раз наоборот. Да, может, кому он и перешел дорогу, но мне он был хорошим хозяином, уж не знаю, найду ли я такого другого.
И в заключение еще одно слово. Было замечено, что неизвестный катер, который курсировал вдоль берегов, в то утро ушел в Ирландское море, и предполагается, что именно на нем уплыли Элиас и его люди. Как бы то ни было, с тех пор о них ничего не было слышно. Как выявило дознание, дядя мой последние годы вел убогую, почти нищенскую жизнь и практически ничего после себя не оставил. Похоже, ему достаточно было просто знать, что в его власти находятся бесценные сокровища, которые он скрывал таким необычным образом, и, насколько нам удалось выяснить, ни один из своих бриллиантов он никогда даже не пытался продать. Итак, даже смерть не помогла ему избавиться от дурной репутации, заработанной на своем веку, и семья, которую он опорочил не только своим образом жизни, но даже обстоятельствами собственной гибели, наконец навсегда выбросила из памяти всякие воспоминания о колченогом бакалейщике из Степни.
Опечатанная комната
Для здорового, любящего спорт адвоката, которому приходится с десяти до пяти сидеть в четырех стенах кабинета, единственным временем, когда он может заниматься хоть какими-то физическими упражнениями, является вечер. Отсюда и моя привычка к долгим ночным прогулкам, во время которых я прочесываю холмы Хампстеда и Хайгейта{366}, очищая организм от грязного воздуха Эбчерч-лейн. Именно на одной из таких прогулок я и познакомился с Феликсом Стэннифордом, что стало началом одного из самых удивительных приключений в моей жизни.
Однажды вечером - было это в апреле или в начале мая 1894 года - я отправился на самый север Лондона, чтобы побродить по тем тихим милым улочкам, образуемым высокими кирпичными виллами, которые огромный шумный город выталкивает все дальше и дальше в сельскую местность. Была спокойная чистая весенняя ночь, на безоблачном небе ярко светила луна, и я, к тому времени уже оставив позади несколько миль, намеревался неспешно прогуляться и посмотреть вокруг. Мое созерцательное настроение, очевидно, и послужило причиной того, что я обратил внимание на один из домов, мимо которых вели меня ноги.
Это было очень большое здание, стоящее немного в стороне от дороги на территории собственного участка. Хоть выглядело оно и современно, но явно было намного старше всех своих соседей, которые до отвращения безвкусной грубой планировкой выставляли напоказ свою новизну. Их однообразная шеренга прерывалась опоясанным лавровыми кустами газоном, в глубине которого высилась угрюмая громадина темного дома. Наверняка это была загородная резиденция какого-нибудь богатого торговца, построенная в те времена, когда до ближайшей улицы от этого места было не меньше мили, и которую теперь оплетал своими краснокирпичными щупальцами лондонский спрут. Мне подумалось, что далее этому зданию предстоит быть проглоченным и переваренным, чтобы очередной застройщик мог соорудить несколько дешевых вилл на месте палисадника. И вот после того, как эти размышления словно в тумане проплыли сквозь мой разум, случилось нечто такое, что направило мои мысли совершенно в иное русло.
Трясущийся и скрипящий четырехколесный кеб, этот позор лондонских улиц, и велосипедист, который ехал навстречу ему, подсвечивая себе дорогу желтой фарой, были единственными движущимися объектами на длинной, залитой лунным светом мостовой, и все же они столкнулись с той зловещей аккуратностью, которая сводит в одну точку два океанских лайнера посреди безграничных атлантических просторов. Виноват был явно велосипедист. Он попытался свернуть перед кебом, не рассчитал расстояние, и в результате лошадь зацепила его боком и сбила. Он поднялся, прорычал что-то злое кебмену, тот тоже в долгу не остался, но, сообразив, что номера его пока никто не заметил, подстегнул лошадь и с грохотом укатил своей дорогой. Велосипедист взялся за руль лежащей на боку машины, но, воскликнув "О Боже!", со стоном опустился на бордюр.
Я бросился через дорогу к нему.
- Вы ранены?
- Лодыжка, - через стиснутые зубы пробормотал он. - Но я думаю, это всего лишь вывих. Хотя болит ужасно. Вы не поможете мне подняться?
Сидел он в желтом круге фонарного света, и я, помогая ему встать на ноги, заметил, что это прилично одетый молодой человек с редкими темными усами и большими карими глазами, нервного вида, с ввалившимися щеками, свидетельствовавшими о слабом здоровье. На его желтом худосочном лице были видны следы, оставленные слишком напряженной работой или волнением. Когда я потянул его за руку, он встал, но одну ногу держал в воздухе. Он попытался пошевелить ею, но тут же застонал.
- Не могу поставить ее на землю, - сказал он.
- Где вы живете?
- Здесь! - он кивнул в сторону большого темного здания в глубине сада. - Я поворачивал к калитке, когда этот чертов кеб меня сбил. Не могли бы вы помочь мне добраться до дома?
Выполнить его просьбу было несложно. Сначала я поставил его велосипед за калитку, а потом помог ему доковылять по дорожке до дома и подняться по ступенькам крыльца. Свет нигде не горел, и дом казался таким темным и неприветливым, словно в нем никто никогда не жил.
- Все, большое спасибо, - сказал он, вставляя ключ в замочную скважину.
- Нет-нет, позвольте мне довести вас до вашей комнаты.
Он с недовольным видом попытался было отказаться, но потом понял, что без меня он действительно совершенно беспомощен, и согласился. Дверь открылась в совершенно темную прихожую. Хромая, он вошел внутрь. Я поддерживал его под руку.
- Дверь направо, - сказал он, шаря руками в потемках.
Я открыл дверь, и в ту же секунду ему удалось каким-то образом зажечь спичку. На столе в комнате стояла лампа. Совместными усилиями мы зажгли ее.
- Ну вот, я в порядке. Теперь вы можете оставить меня. Всего доброго! - сказал он, сел в кресло и потерял сознание.
Я оказался в непростом положении. Парень так плохо выглядел, что я, честно говоря, испугался, уж не умер ли он. К счастью, через какое-то время губы его задрожали, начала вздыматься грудь, но глаза его по-прежнему представляли собой две белые щелочки, а цвет лица был просто ужасным. Я не мог оставить его в таком положении. Я потянул шнурок сонетки и услышал тревожный звон колокольчика, который донесся откуда-то из глубин дома. Однако на призыв никто не явился. Звон затих, и наступившую тишину не нарушил ни звук голосов, ни шуршание ног. Немного подождав, я позвонил еще раз. Результат был тот же. Должен же здесь быть кто-нибудь еще. Этот юный джентльмен не может жить в таком огромном здании совершенно один. Его домочадцы должны узнать, в каком состоянии он находится. Если они не хотят отвечать на звонок, я сам найду их! Схватив лампу, я устремился к двери.
То, что я увидел, выйдя из комнаты, поразило меня. Прихожая оказалась совершенно пустой. Голые ступеньки на второй этаж укрывал толстый слой желтой пыли. Три двери вели в большие комнаты. Все они были пусты, без ковров на полу и занавесок на окнах, лишь серая тяжелая паутина свисала с карнизов да на стенах расползались пятна лишайника. Мои шаги разносились гулким эхом по этим огромным залам. Я пошел дальше. С мыслью о том, что, может быть, хотя бы кухня окажется обитаемой, я углубился в коридор. В какой-нибудь укромной комнатушке мог скрываться кто-то из слуг, но нет, все комнаты были точно так же пусты и заброшены. Отчаявшись найти помощь в этом направлении, я быстрым шагом прошел по другому коридору и натолкнулся на такое, что удивило меня еще больше.
Проход этот заканчивался большой коричневой дверью, и дверь эта была опечатана красной сургучной печатью размером с пятишиллинговик, которая красовалась на замочной скважине. Вид у печати был такой, словно она на этом месте находится очень давно: она была покрыта пылью и выцвела. Я все еще стоял, глядя на печать и гадая, что могла скрывать за собой эта дверь, когда сзади раздался крик. Бросившись обратно, я увидел своего молодого человека, который с растерянным лицом сидел в кресле, пытаясь понять, почему он находится в темноте.
- Зачем это вы унесли лампу? - спросил он меня.
- Думал найти помощь.
- Долго бы вам пришлось искать, - сказал он. - В доме кроме меня никого нет.
- Не очень-то удобно, если заболеешь.
- С моей стороны было довольно глупо падать в обморок. Слабое сердце мне досталось от матери, и боль или сильные переживания оказывают на меня такое воздействие. Когда-нибудь это меня сведет в могилу, как и ее. Вы ведь не доктор?
- Нет, адвокат. Фрэнк Альдер.
- А я - Феликс Стэннифорд. Забавно, что я встретил адвоката. Мой друг мистер Персеваль как раз говорил, что скоро он мне может понадобиться.
- Надеюсь, ваш адвокат будет доволен работой с вами.
- Ну, это будет зависеть от него. Так вы говорите, что обошли с лампой весь первый этаж?
- Да.
- Весь этаж? - с подозрительной интонацией повторил он вопрос и внимательно посмотрел на меня.
- Думаю, да. Я надеялся, что все-таки смогу хоть кого-нибудь отыскать.
- Вы во все комнаты заходили? - спросил он, продолжая всматриваться в меня.
- Во все, куда мог войти.
- Так, значит, вы и ее видели, - вздохнул он, пожав плечами, с видом человека, смирившегося с обстоятельствами.
- Видел что?
- Как что, запечатанную дверь.
- Ну да, видел.
- Вам не интересно, что за ней?
- Ну, в общем-то, мне показалось это довольно необычным.
- А вы могли бы жить один в этом доме, годами сгорая от любопытства, и так и не заглянуть за эту дверь?
- Как, - вскричал я, - неужели вы хотите сказать, что вы сами не знаете, что там?
- Не больше, чем вы.
- Так почему же вы не заглянете туда?
- Я не должен.
Тон его сделался напряженным, и я понял, что вторгся в деликатную сферу. Я не считаю себя любителем совать нос в чужие дела, но во всей этой ситуации было что-то такое, что действительно растеребило мое любопытство. Однако после того, как мой новый знакомый пришел в чувство, причин задерживаться в этом доме у меня не осталось, и я поднялся, чтобы уйти.
- Вы спешите? - спросил он.
- Нет, я совершенно свободен.
- В таком случае я был бы вам очень благодарен, если бы вы еще ненадолго задержались. Дело в том, что я живу здесь настоящим отшельником. Не думаю, что в Лондоне сыщется еще хоть один человек, который вел бы такой же образ жизни. Для меня очень непривычно разговаривать с кем-нибудь.
Я обвел глазами маленькую комнату, почти лишенную мебели. Потом подумал об огромном пустом доме и о зловещей двери с выцветшей сургучной печатью. Было во всем этом что-то странное, даже гротескное, что пробудило во мне желание узнать больше. Может быть, если я останусь здесь еще на какое-то время, мне это удастся. Я ответил, что буду рад задержаться.
- На столике у стены найдете что выпить, сифон там же. Простите, что я не могу выступить в роли хозяина, но я не в силах передвигаться. Берите сигару, они вон там, на подносе. Думаю, я тоже закурю. Так вы, значит, адвокат, мистер Альдер?
- Да.
- А я никто. Я - самое беспомощное существо на планете, сын миллионера. Меня растили, думая, что я унаследую огромное состояние, и вот, как видите, теперь живу бедняком и не имею никакой профессии. И что самое интересное, на меня оставили этот огромный дом, который я не имею возможности содержать. Не правда ли, абсурдная ситуация? Мне жить в таком доме - все равно что уличному торговцу впрягать в свою тележку чистокровного скакуна. Ему больше подошел бы осел, а мне - какой-нибудь коттедж.
- Почему бы вам не продать его? - спросил я.
- Я не должен.
- Ну так хотя бы сдайте его.
- Я и этого не должен делать.
Я удивленно посмотрел на своего собеседника и увидел, что он улыбается.
- Если вам интересно, я расскажу, - сказал он.
- Конечно, мне ужасно интересно, - искренне воскликнул я.
- Мне кажется, что после того, как вы помогли мне, самое меньшее, что я могу для вас сделать - это удовлетворить ваше любопытство. Вы должны знать, что моим отцом бы Станислав Стэннифорд, банкир.
Банкир Станислав Стэннифорд! Я сразу же вспомнил это имя. Его побег из страны лет семь назад наделал много шума, об этом писали все газеты.
- Вижу, вы о нем слышали, - кивнул мой собеседник. - Мой бедный отец покинул страну, чтобы скрыться от своих многочисленных друзей, чьи сбережения он пустил на неудачную спекуляцию на бирже. Он был нервным, чувствительным человеком, и ответственность за это очень угнетала его. Ничего противозаконного он не совершил. Его просто мучила совесть. Ему даже было стыдно смотреть в глаза своим родным, и он умер среди чужих людей, даже не сообщив нам, где находится.
- Так он умер! - воскликнул я.
- Доказательств у нас нет, но мы в этом уверены, поскольку ставки на бирже снова поползли вверх, и он смог вернуть все деньги. Причин скрываться больше не оставалось, и он наверняка приехал бы обратно, если бы был жив. Но вот уже два года, как его нет в живых.
- Почему два?
- Потому что последний раз он дал о себе знать два года назад.
- И он тогда не сообщил вам, где живет?
- Письмо пришло из Парижа, но адрес указан не был. Тогда умерла моя бедная мать, и он прислал мне кое-какие инструкции и советы. С тех пор я о нем не слышал.
- А до того он вам писал когда-нибудь?
- О, да, он писал, и это как раз связано с загадкой той запечатанной двери, на которую вы наткнулись сегодня. Передайте мне вон тот ящичек, пожалуйста. Здесь письма отца, и вы первый человек, который, кроме мистера Персеваля, их видит.
- А позвольте спросить, кто такой мистер Персеваль?
- Он был доверенным лицом отца, а после его бегства остался другом и советчиком матери, а потом и моим. Не знаю, что бы мы без него делали. Он единственный видел эти письма. Это первое, оно пришло в тот самый день, когда отец сбежал, семь лет назад. Почитайте.
Вот что я прочитал:
"Дражайшая моя жена!
Поскольку сэр Вильям рассказал мне, насколько слабое у тебя сердце и как тебе опасно волноваться, я никогда не обсуждал с тобой свою работу. Но настало время, когда я просто обязан, несмотря ни на что, рассказать тебе, насколько плохи у меня дела. Мои затруднения заставляют меня покинуть тебя на некоторое время, но, поверь, мы обязательно очень скоро снова встретимся. Можешь в этом нисколько не сомневаться. Наше расставание не будет долгим, дорогая, поэтому не волнуйся, и самое главное, не дай мыслям об этом подорвать свое здоровье, потому что я больше всего не хочу этого.
У меня есть просьба, и я умоляю тебя всем, что нас связывает, выполнить все в точности так, как я прошу. В моей темной комнате (комнате, где я проявляю фотографии, в конце коридора рядом с садом) остались кое-какие вещи, и мне бы очень не хотелось, чтобы их кто-нибудь увидел. Чтобы уберечь тебя от тревожных мыслей, дорогая, хочу тебя уверить, что там нет ничего такого, чего мне стоило бы стыдиться. И все же я хочу, чтобы ни ты, ни Феликс туда не входили. Комната заперта, и я прошу тебя, как только прочитаешь это письмо, опечатай замок этой комнаты и оставь ее в таком виде. Дом не продавай и не сдавай внаем, поскольку в этом случае моя тайна раскроется. Пока дом принадлежит тебе или Феликсу, я уверен, что все будет именно так, как нужно мне. Феликс может войти в эту комнату, когда ему исполнится двадцать один год, но не ранее.
На этом, моя дорогая супруга, прощаюсь. В течение недолгой нашей разлуки по любым вопросам обращайся к мистеру Персевалю. Он пользуется моим полнейшим доверием. Мне очень жаль оставлять вас с Феликсом, даже на короткое время, но у меня нет выбора.
Вечно любящий и преданный тебе муж,
Станислав Стэннифорд.
4 июня, 1887".
- Я посвящаю вас в очень личное семейное дело, - извиняющимся тоном сказал мой новый знакомый. - Но вы - адвокат, и я прошу вас отнестись к этому профессионально. Мне уже много лет хочется поговорить об этом с кем-нибудь.
- Я очень польщен доверием, - ответил я. - И все это действительно очень интересно.
- Отец мой отличался почти нездоровой тягой к правильности и точности. Он во всем был аккуратен до педантизма, поэтому, когда он написал матери, что надеется ее очень скоро увидеть вновь и что в той комнате нет ничего дурного, мы не сомневались, что так оно и есть.
- Что же он мог там прятать? - вскричал я.
- Ни мать, ни я не имели ни малейшего представления. Мы выполнили его указания в точности и наложили печать на дверь. И в таком виде она до сих пор. После исчезновения отца мать прожила пять лет, хотя тогда все врачи говорили, что долго она не протянет. У нее было очень больное сердце. В первые несколько месяцев она получила еще два письма от отца, на обоих стоял парижский штамп, но без обратного адреса. Они были короткими и говорилось в них о том же, мол, они скоро снова будут вместе, и ей нечего волноваться. А потом наступило молчание, которое продлилось до ее смерти, после чего пришло письмо на мое имя, но оно носит такой личный характер, что я не могу его вам показать. В нем он просил не думать о нем плохо, давал наставления и упомянул, что теперь, после смерти матери, сохранение тайны опечатанной комнаты уже не столь важно, как при ее жизни, но все же вскрытие ее может быть неприятным для других людей, и поэтому мне лучше все-таки не входить туда, пока мне не исполнится двадцать один год, дескать, чем больше пройдет времени, тем всем будет проще. Пока же он поручал надзор за комнатой мне. Теперь вы понимаете, почему я, можно сказать нищий человек, не могу этот дом ни продать, ни сдать внаем.
- Вы можете заложить его.
- Отец это уже сделал.
- Действительно, очень необычное положение.
- Нам с матерью жилось тяжело. Постепенно нам пришлось распродать всю мебель, распустить слуг. Закончилось это тем, что я, как видите, живу один в этой маленькой комнате. Но ждать осталось всего два месяца.
- Что вы имеете в виду?
- Через два месяца мне исполняется двадцать один год. В этот день первое, что я сделаю, - это открою опечатанную дверь, а второе - избавлюсь, наконец, от этого дома.
- Интересно, а почему батюшка ваш не вернулся, когда его вложения снова возросли в цене?
- Наверное, потому что он умер.
- И вы говорите, что официально он не совершил ничего противозаконного до того, как покинул страну?
- Совершенно верно.
- Почему же он не взял с собой вашу мать?
- Не знаю.
- А почему скрывал адрес?
- Не знаю.
- Почему он не вернулся, даже на похороны вашей матери?
- Не знаю.
- Дорогой сэр, - сказал я, - на правах профессионального адвоката я позволю себе говорить с вами откровенно. Отец ваш имел достаточно веские основания для того, чтобы не возвращаться в страну, и, если против него ничего не было доказано, он боялся, что это может произойти в любую минуту, и не хотел оказать в руках закона. Это очевидно, потому что как иначе объяснить все это?
Мое предположение было воспринято в штыки.
- Вы не имели чести знать моего отца, мистер Альдер, - холодно произнес он. - Когда он покинул нас, я был еще мальчиком, но он для меня был и всегда останется образцом порядочности. Вся его вина в том, что он был чересчур чувствительным и бескорыстным. То, что кто-то по его вине потерял деньги причиняло ему глубокое страдание. Для него самым главным в жизни была честь, и любое объяснение его исчезновения, которое этому противоречит, является ошибочным.
Мне было приятно слышать от этого молодого человека такие горячие слова, но все же я понимал, что факты против него и что он просто не в состоянии взглянуть на это дело объективно.
- Я всего лишь рассматриваю ситуацию как человек со стороны, - примирительно сказал я. - Ну что ж, теперь я вас покину, мне предстоит еще долгая прогулка. Ваша история меня так заинтересовала, что я буду вам очень признателен, если вы мне сообщите, чем она закончится.
- Оставьте свою карточку, - сказал он, и после этого, пожелав своему новому знакомому спокойной ночи, я оставил его.
Довольно долго я ничего не слышал об этом деле и уже почти начал подозревать, что все это окажется одним из тех мимолетных событий прошлой жизни, после которых остается лишь след в виде смутной надежды узнать их продолжение когда-нибудь в будущем. Но однажды в полдень в мой кабинет на Эбчерч-лейн принесли карточку, на которой было указано имя мистера Дж. Х. Персеваля. Затем мой секретарь ввел ее подателя, невысокого сухощавого мужчину с яркими глазами. На вид ему было лет пятьдесят.
- Сэр, - сказал он, - я полагаю, мой юный друг мистер Феликс Стэннифорд упоминал в разговоре с вами мое имя?
- Разумеется, - ответил я. - Я это прекрасно помню.
- Насколько я понимаю, он обсуждал с вами обстоятельства исчезновения моего бывшего хозяина, мистера Станислава Стэннифорда, и упоминал опечатанную комнату в его бывшей резиденции.
- Да, верно.
- И вы проявили интерес к этому делу.
- Да, эта история меня чрезвычайно заинтересовала.
- Вам известно, что мистер Стэннифорд разрешил открыть комнату в тот день, когда его сыну исполнится двадцать один год?
- Да, я помню это.
- Двадцать один год ему исполняется сегодня.
- Так вы открыли ее? - спросил я, не скрывая любопытства.
- Еще нет, сэр, - очень серьезно произнес он. - У меня есть основания думать, что дверь будет лучше открыть в присутствии свидетелей. Вы - юрист и знакомы с обстоятельствами дела. Хотите присутствовать при этом?
- Конечно же!
- Днем вы, бесспорно, заняты, да и я тоже, так что давайте встретимся в девять часов у дома.
- Приду с удовольствием.
- В таком случае мы будем вас ждать. До свидания, - он с достоинством поклонился и ушел.
На встречу я прибыл, когда у меня уже болела голова от бесконечных и тщетных попыток придумать правдоподобное объяснение тайне, которую тем вечером нам предстояло раскрыть. Мистер Персеваль вместе с моим юным другом дожидались меня в маленькой комнате. Я ничуть не удивился, увидев молодого человека бледным и очень волнующимся, но сильное, хоть и тщательно скрываемое возбуждение маленького коммерсанта из Сити показалось мне необычным. Щеки его горели, руки подрагивали, он секунды не мог выстоять на месте спокойно.
Стэннифорд, увидев меня, обрадовался и принялся горячо благодарить за то, что я не отказался прийти.
- Ну вот, Персеваль, - обратился он к своему компаньону, - я думаю, теперь уже ничто не мешает нам приступить к делу. Я уже жду не дождусь, когда с этим будет покончено.
Бывший помощник банкира взял лампу и направился в коридор. Но, дойдя до опечатанной двери, остановился. Руки его дрожали, из-за чего свет прыгал то вверх, то вниз по высоким голым стенам.
- Мистер Стэннифорд, - сказал он надтреснутым голосом, - я надеюсь, вы готовы к тому, что, когда печать будет снята, а дверь открыта, вы, возможно, увидите нечто такое, что поразит вас.
- Что там может быть такого? Вы хотите запугать меня.
- Нет, мистер Стэннифорд, я просто хочу, чтобы вы были готовы... держали себя в руках... не позволяли себе... - после каждого оборванного предложения ему приходилось облизывать пересохшие губы, и я вдруг совершенно ясно понял, что он знает, что находится за той запертой дверью и это нечто ужасное. - Вот ключи, мистер Стэннифорд - и помните мое предупреждение!
Он протянул связку ключей, молодой человек нетерпеливо схватил их, потом поддел ножом выцветшую красную печать и сорвал ее. Лампа в руке Персеваля дрожала и дребезжала, поэтому я забрал ее и поднес поближе к замочной скважине, пока Стэннифорд подбирал нужный ключ. Наконец замок с щелчком открылся, дверь отворилась, молодой человек сделал шаг внутрь комнаты и, издав страшный крик, рухнул без чувств к нашим ногам.
Если бы я не прислушался к предостережению Персеваля и не приготовился к чему-то необычному, я бы наверняка выронил лампу. Комната, лишенная окон и мебели, была оборудована, как фотолаборатория. На одной стене висела раковина с краном, на другой - полка с бутылочками и мензурками. Тяжелый резкий запах, наполовину химический, наполовину животный, наполнял воздух. Прямо перед дверью стоял единственный стол, а за ним на стуле спиной к нам сидел человек. Поза его указывала на то, что он занят письмом. Очертания и общий вид его были совершенно естественными, но, как только на него упал свет, волосы зашевелились у меня на голове, я увидел, что затылок у него черный и сморщенный, а шея не толще моего запястья. Человек был весь покрыт пылью, густой, желтой пылью. Пыль была на волосах, на плечах, на сухих и желтых, как лимон, руках. Голова его была наклонена вперед и упиралась подбородком в грудь. Перо его все еще покоилось на пожухлом листе бумаги.
- Несчастный хозяин! Несчастный мой хозяин! - воскликнул коммерсант, и слезы потекли у него по щекам.
- Как? - изумленно вскричал я. - Это мистер Станислав Стэннифорд?
- Он просидел на этом месте семь лет. О, зачем он так поступил? Я ведь так просил его. Я умолял, я падал перед ним на колени, но он все равно поступил по-своему. Видите ключ на столе? Он им запер дверь изнутри. И он что-то написал. Нужно взять у него эту бумагу.
- Да-да, возьмите, и, ради всего святого, давайте побыстрее уйдем отсюда, - сказал я. - Этот воздух отравит нас. Вставайте, Стэннифорд! Идемте! - Подхватив его под руки, мы повели, даже, скорее, понесли сраженного ужасом молодого человека в его комнату.
- Это отец, - вскрикнул он, когда сознание вернулось к нему. - Он сидит там на своем стуле, мертвый! И вы знали об этом, Персеваль! Вы про это говорили, когда предупреждали меня!
- Да, я об этом знал, мистер Стэннифорд. Я хотел сделать как лучше, но мое положение было ужасно сложным. Все эти семь лет мне было известно, что в той комнате находится труп вашего отца.
- Вы это знали и ничего нам не сказали!
- Не сердитесь, мистер Стэннифорд! Не забывайте, что мне самому пришлось очень нелегко.
- Голова идет кругом. Я ничего не понимаю! - он вскочил, схватил бутылку бренди и отпил прямо из горлышка. - Так что эти письма матери и мне... фальшивые?
- Нет, сэр, ваш отец сам написал их и подписал конверты. Но отдал их мне, чтобы я послал их в нужное время. Я в точности выполнил все его инструкции. Он ведь был моим хозяином, и я не смог ему не подчиниться.
Бренди несколько успокоило взвинченные нервы молодого человека.
- Рассказывайте все, что вам известно. Теперь я готов вас выслушать, - сказал он.
- Хорошо, мистер Стэннифорд. Вам известно, что у вашего отца одно время были большие неприятности, и он переживал, что многие бедные люди по его вине потеряют свои деньги. У него было настолько доброе сердце, что даже мысль об этом доставляла ему невыносимую боль. Он страдал и мучился, пока наконец не решил расстаться с жизнью. О мистер Стэннифорд, если бы вы только знали, как я пытался его отговорить, сколько я потратил сил, чтобы переубедить его, вы бы не винили меня! И он, в свою очередь, умолял меня, умолял так, как меня еще никто не умолял. Но он для себя уже все решил и поступил бы по-своему в любом случае. Он мне так и сказал. Но еще он добавил, что от меня зависит, будет ли его смерть счастливой и спокойной или жалкой и мучительной. Я по его глазам видел, насколько серьезно он был настроен. И в конце концов я сдался и согласился исполнить его последнюю волю.
Вот что терзало его больше всего. Лучший в Лондоне врач сказал ему, что сердце его жены не выдержит даже малейшего потрясения. Мистер Стэннифорд страшно боялся приблизить ее кончину, и в то же время его собственная жизнь стала для него невыносимой. Как он мог покончить с собой и не ранить ее?
Вы уже знаете, какой путь он избрал. Он написал ей письмо, и в нем не было ни слова лжи. Когда он говорил, что они скоро встретятся, он имел в виду ее собственную близкую смерть. Врачи заставили его поверить, что ей не прожить больше нескольких месяцев, и он был настолько в этом уверен, что оставил всего два письма, которые мне надлежало послать ей после его смерти. Она прожила пять лет, и мне просто больше нечего было ей посылать.
Он оставил еще лишь одно письмо, которое я должен был прислать вам, сэр, в случае смерти вашей матери. Все его письма я посылал из Парижа, чтобы ни у кого не возникало сомнения, что он находится за границей. Я хранил молчание, потому что таково было его желание. Я был преданным слугой. Ваш отец был уверен, что спустя семь лет тем его друзьям и близким, которые еще о нем не забудут, будет не так больно узнать о его смерти. Он всегда больше думал о других, чем о себе.
Персеваль замолчал, и воцарилась долгая тишина. Первым заговорил юный Стэннифорд.
- Я не могу винить вас, Персеваль. Вы оградили мою мать от потрясения, которое наверняка разбило бы ей сердце. Что это у вас за бумага?
- Это написано вашим батюшкой. Прочитать?
- Да, пожалуйста.
- "Я принял яд и уже чувствую в венах его действие. Ощущения странные, но не болезненные. Когда эти строки будут прочитаны, я, если все мои пожелания исполнят в точности, буду мертвым уже много лет. Наверняка к этому времени у всех, кто из-за меня потерял деньги, уже не останется ко мне враждебных чувств. А ты, Феликс, простишь меня за то, что я опозорил наше имя. Да упокоит Господь мою истерзанную душу!"
- Аминь! - в один голос воскликнули мы все вместе.
Бразильская кошка
Никто не позавидует молодому человеку с изысканными вкусами, большими надеждами и связями в аристократической среде, у которого в карманах пусто и который даже не обучен какой-либо профессии, чтобы хоть что-то зарабатывать. Все дело в том, что мой отец, добряк и жизнерадостный оптимист, настолько уверовал в богатство и щедрость своего старшего брата холостяка, лорда Саутертона, что считал само собой разумеющимся, что мне, его единственному сыну, никогда не придется самому зарабатывать на жизнь. Он вообразил себе, что, если даже по какой-то причине дядя мой не возьмет меня к себе в свое огромное поместье Саутертон, для меня всегда сыщется какое-нибудь уютное местечко на дипломатической службе, которая у нас в стране все еще остается привилегией, доступной исключительно высшему сословию. Умер он слишком рано, чтобы понять, насколько ложными оказались его прогнозы. Ни дядя, ни правительство не обратили ни малейшего внимания ни на меня, ни на мою карьеру. Лишь связка фазанов или корзина зайцев, которые мне изредка присылали, напоминали мне о том, что я являюсь наследником Отвелл-хауса, одного из богатейших поместий страны. Пока же я вел холостяцкую жизнь прожигателя жизни, снимал квартиру в пансионе "Гроувнор", и других занятий, кроме как охоты на голубей и игры в поло в "Херлингеме", не имел. Я видел, что брокеры с каждым месяцем все неохотнее возобновляют мои векселя и выдают кредиты под залог еще не полученного наследства. Очень скоро меня ждал полный крах, и с каждым новым днем он становился ближе, отчетливее и неизбежнее.
Сильнее всего я ощущал свою бедность из-за того, что, помимо огромного богатства лорда Саутертона, все остальные мои родственники тоже были людьми весьма состоятельными. Ближайший из них - Эверард Кинг, племянник моего отца и мой двоюродный брат, прожив полную приключений жизнь в Бразилии, вернулся в Англию с недурным капиталом. Мы не знали, как он заработал свои деньги, но их у него было, похоже, в достатке, о чем говорит хотя бы то, что он мог позволить себе купить поместье Грейлендс невдалеке от города Клиптон-он-зе-Марш в Суффолке. В первый год жизни в Англии он вспоминал обо мне не чаще моего дядюшки-скупердяя, но одним летним утром, к своей несказанной радости и облегчению, я получил послание с просьбой в тот же день нанести короткий визит в Грейлендс. В то время я ожидал приглашения на гораздо более продолжительный визит в суд по делам банкротства, поэтому воспринял это послание как шанс, посланный мне самим провидением. Если бы мне только удалось сойтись с этим родственником, которого я ни разу в жизни не видел, может быть, я бы смог как-то выкарабкаться. В конце концов, вряд ли он захочет предать широкой известности тот факт, что кто-то из его родственников оказался в долговой тюрьме. Я приказал своему лакею собрать чемодан и в тот же вечер выехал в Клиптон-он-зе-Марш.
После пересадки в Ипсвиче{367} маленький местный поезд довез меня до небольшого, пустынного полустанка, затерянного посреди огромных зеленых полей с неторопливой извилистой речкой, высокие илистые берега которой указывали на близость моря. Меня никто не встречал (позже я узнал, что телеграмма была доставлена мне с опозданием), поэтому я на местном постоялом дворе нанял шарабан{368}. Кучер, веселый парень, всю дорогу расхваливал моего родственника, и от него я узнал, что мистер Эверард Кинг уже заслужил почет и уважение в этих краях. Он развлекал детишек в школах, позволял заходить на свои земли посторонним, являлся участником всех благотворительных обществ... Короче говоря, доброта и щедрость его были столь необъятны, что мой возница мог объяснить это только тем, что мой родственник надеется получить место в парламенте.
От источаемых кучером дифирамбов{369} мое внимание отвлекло появление удивительно красивой птицы, которая умостилась на телеграфном столбе у дороги. Сначала я подумал, что это сойка, но она была крупнее и ярче. Спутник мой тут же с готовностью пояснил, что птица эта принадлежит тому самому человеку, к которому мы направляемся. Выяснилось, что акклиматизация экзотических животных - одно из его любимых увлечений. Он привез с собой из Бразилии множество птиц и животных, которых собирался расселить в Англии. Проехав через ворота Грейлендса, за которыми начинался парк, мы получили возможность убедиться в этом наглядно. Какой-то маленький пятнистый олень, смешного вида дикая свинья, кажется, она называется пекари, иволга с роскошным оперением, нечто вроде броненосца и поразительное неуклюжее косолапое существо, больше всего смахивающее на разжиревшего барсука, - вот лишь некоторые из тех животных, которые мне попались на глаза, пока мы по извилистой дорожке подъезжали к дому.
Мистер Эверард Кинг, мой двоюродный брат, собственной персоной вышел встречать нас на лестницу, поскольку издалека заметил приближающийся шарабан и понял, что это я. Во внешности его не было ничего необычного: невысокий полноватый добродушного вида мужчина лет сорока пяти с приветливым круглым лицом, коричневым от въевшегося тропического загара и покрытым мелкой сеточкой морщин. Белый льняной костюм, панама, съехавшая на затылок, и зажатая в зубах сигара делали его похожим на американского плантатора. Людей такого вида обычно представляешь себе на открытой террасе какого-нибудь бунгало, и здесь, на пороге добротного каменного английского дома с массивными флигелями и палладианскими{370} колоннами у входа, фигура эта смотрелась как-то не к месту.
- Дорогая! - обернувшись, крикнул он в открытую у себя за спиной дверь. - Дорогая, наш гость прибыл. Добро пожаловать, добро пожаловать в Грейлендс! Ужасно рад с вами познакомиться, кузен Маршалл, и премного польщен, что вы удостоили визитом нашу скромную сонную обитель.
Более сердечный прием трудно себе представить, и с первой же минуты я почувствовал себя легко и непринужденно. Однако, насколько приветлив и весел был мой двоюродный брат, настолько же холодной и даже грубой оказалась его жена, высокая и ужасно худая женщина, явившаяся на зов. Я думаю, она была бразильянка, хоть и разговаривала на чистом английском, и я списал ее поведение на незнание наших обычаев. Впрочем, она не пыталась (ни тогда, ни после) скрыть, что считает меня нежеланным гостем в Грейлендсе. Говорила она обычно вежливо, но у нее были на редкость выразительные темные глаза, и мне хватило одного ее взгляда, чтобы понять, что чем скорее я вернусь в Лондон, тем она будет счастливее.
Но долги мои требовали немедленного погашения, и планы на своего богатого родственника имели для меня слишком большое значение, чтобы я мог позволить им сорваться из-за неприветливости его жены. Поэтому я решил не обращать внимания на ее холодность и постарался ответить взаимностью на то исключительное гостеприимство с которым встретил меня ее супруг. Он изо всех сил старался сделать так, чтобы я у него в гостях чувствовал себя как дома. Мне выделили очаровательную комнату. Он прямо-таки потребовал, чтобы я тут же сообщал ему обо всем, что могло бы сделать мое пребывание в его доме более приятным. У меня вертелось на языке сказать ему, что подписанный чек с необозначенной суммой значительно поспособствовал бы этому, но я решил, что мы еще не настолько сблизились, чтобы говорить об этом. Когда превосходный обед завершился гаванскими сигарами и отличным кофе, который, как он рассказал, выращивали специально для него на его собственной плантации, мне уже начало казаться, что те хвалебные песни, которые пел мой возница, начинают оправдываться и что я еще не встречал более великодушного и гостеприимного человека, чем мой двоюродный брат.
Однако, несмотря на веселость и доброту, он был человеком волевым и вспыльчивым. В этом я имел возможность убедиться на следующее утро. Необъяснимая неприязнь, которую испытывала ко мне миссис Кинг, была настолько сильной, что ее поведение за завтраком можно было бы даже назвать оскорбительным. Но истинная глубина этого чувства проявилась, когда ее муж вышел из комнаты.
- Днем самый удобный поезд в четверть первого, - произнесла она.
- Но я не собирался уезжать сегодня, - откровенно, может быть, даже вызывающе ответил я, поскольку твердо решил не позволить этой женщине повлиять на свои планы.
- Ну, если вы считаете себя вправе... - сказала она и замолчала, смерив меня надменным взглядом.
- Я уверен, - парировал я, - что, если мистер Эверард Кинг посчитает, что я злоупотребляю его радушием, он укажет мне на это.
- Что такое? Что происходит? - вдруг послышался голос, и в комнату вошел сам хозяин поместья. Он услышал мои последние слова, и выражение наших лиц подсказало ему остальное. В тот же миг его добродушное жизнерадостное лицо превратилось в свирепую физиономию.
- Вы не могли бы выйти на минутку, Маршалл? - сказал он (тут будет уместно упомянуть, что меня зовут Маршалл Кинг).
Он закрыл за мной дверь, и почти сразу я услышал, как он тихим, но полным злости голосом заговорил со своей женой. Это грубое пренебрежение правилами гостеприимства, должно быть, задело его до глубины души. Я не имею привычки подслушивать чужие разговоры, поэтому решил выйти и погулять по двору. Но на лужайке у дома я услышал за спиной торопливые шаги, и меня догнала миссис Кинг. Щеки ее были бледны от волнения, а в покрасневших глазах стояли слезы.
- Муж попросил меня извиниться перед вами, мистер Маршалл Кинг, - сказала она, глядя в землю.
- Прошу вас, ни слова больше, миссис Кинг.
Внезапно она подняла на меня сверкающие глаза.
- Дурак! - зло прошипела женщина, развернулась и бросилась обратно в дом.
Оскорбление было столь вопиющим, столь откровенным, что я смог лишь молча проводить ее изумленным взором. Я все еще прохаживался вдоль дома, когда ко мне присоединился мой гостеприимный хозяин. Он снова был весел и улыбчив.
- Надеюсь, жена извинилась за свои глупые замечания? - спросил он.
- Да... Конечно!
Он взял меня под руку, и мы стали вместе прохаживаться по лужайке.
- Не принимайте ее слова близко к сердцу, - сказал он. - Для меня станет настоящим ударом, если вы сократите время визита хотя бы на час. Понимаете, дело в том... Между родственниками ведь не должно быть тайн, верно? Дело в том, что моя жена чрезвычайно ревнива. Она ненавидит, когда кто-нибудь - будь то мужчина или женщина - становится между нами. Необитаемый остров и вечный тет-а-тет{371} - вот предел ее мечтаний. Думаю, теперь вы понимаете причину ее поведения, которое, - тут он вздохнул, - в этом отношении, признаюсь, сильно смахивает на манию. Пообещайте, что не будете об этом вспоминать.
- Да-да, конечно же!
- Тогда вот вам сигара, закуривайте и пойдемте посмотрим на мой маленький зверинец.
Осмотр всевозможных птиц, зверей и даже рептилий, которых привез мой родственник из Южной Америки, занял почти весь день. Некоторые из этих животных свободно расхаживали по двору, некоторые сидели в клетках, а некоторые даже жили в доме. Он с упоением рассказывал о своих успехах и неудачах, о появлении потомств и смертях, вскрикивал от восторга, как мальчишка, когда из травы вдруг с шумом вылетала какая-нибудь яркая птица или в стороне боязливо пробегал странного вида зверь. Наконец он привел меня в коридор, отходивший от одного из флигелей здания. В конце его оказалась тяжелая дверь с окошком со сдвижной заслонкой, рядом с ней из стены торчала железная ручка ворота и несколько толстых прутьев решетки.
- Сейчас я покажу вам жемчужину своей коллекции, - с гордостью в голосе произнес он. - После того как в Роттердаме{372} умер детеныш, во всей Европе остался лишь один экземпляр этого животного. Это бразильская кошка.
- И чем же она отличается от остальных кошек?
- Сейчас сами увидите, - рассмеялся он. - Будьте добры, откройте окошко и загляните внутрь.
Я сделал то, что он просил, и взору моему открылась большая пустая комната с каменными плитами на полу и маленькими зарешеченными окнами на противоположной стене.
В самом центре комнаты, посреди желтого пятна солнечного света, растянулось во весь рост огромное существо величиной с тигра, но черное и блестящее, как полированное черное дерево. Больше всего оно походило на гигантскую и очень ухоженную черную кошку, оно грелось на солнышке, подвернув лапы, точно так же, как это делала бы обычная домашняя кошка. Но грациозностью, силой и абсолютной чернотой своей зверь этот до того напоминал какое-то адское создание, что, прильнув к окошку, я застыл, не в силах оторвать от него глаз.
- Правда, она великолепна? - с придыханием произнес мой хозяин.
- Потрясающе! Никогда еще не видел столь благородного создания.
- Некоторые называют ее черной пумой, но на самом деле ничего общего с пумой она не имеет. У этой киски от носа до хвоста одиннадцать футов. Четыре года назад это был всего лишь черный пушистый комочек с двумя желтыми глазками. Мне его продали новорожденным котенком в джунглях у истоков Рио-Негро{373}. Его мать убили копьями, после того как она сожрала дюжину местных.
- Они настолько свирепы?
- Это самые коварные и кровожадные создания на всей планете. Стоит при индейце из джунглей упомянуть о бразильской кошке, и его начинает трясти, как в припадке. Они предпочитают охотиться на людей. Этот парень, правда, еще ни разу не пробовал живой крови, но, если это произойдет, он превратится в настоящего монстра. Сейчас он никому не разрешает входить в свое логово, кроме меня. Даже Болдуин, мой конюх, боится к нему приближаться. Ну а я для него все равно что папочка и мамочка в одном лице.
С этими словами, к моему изумлению, он быстрым движением приоткрыл дверь, проскользнул внутрь и тут же захлопнул ее за собой. Услышав его голос, огромное гибкое животное поднялось, зевнуло и стало нежно тереться круглой черной головой о его бок, пока он трепал и поглаживал его между ушами.
- Теперь, Томми, давай в клетку! - сказал он.
Гигантская кошка отошла в сторону и свернулась калачиком под навесом из стальных прутьев. Эверард Кинг вышел из комнаты, взялся за железную ручку, о которой я упоминал, и начал ее вращать. Решетка из коридора через прорезь в стене поползла внутри комнаты и, сомкнувшись с навесом, образовала надежную клетку. После этого он снова открыл дверь и пригласил меня войти в комнату, в которой стоял резкий затхлый запах, присущий крупным хищникам.
- Вот так мы с ним и управляемся, - сказал он. - Днем он резвится в комнате, а на ночь мы его запираем в клетке. При помощи ручки в коридоре, как вы видели, его можно либо выпускать, либо сажать в клетку. Нет-нет, не делайте этого!
Я просунул руку между прутьями решетки, чтобы погладить животное по блестящему вздымающемуся боку, но он с серьезным лицом отдернул ее.
- Уверяю вас, это небезопасно. Не думайте, что если я так вольно с ним обращаюсь, он позволит это любому. Он очень разборчив в выборе друзей... Да, Томми? А, он почувствовал, что ему несут обед! Верно, мальчик?
Из глубин выложенного каменными плитами коридора послышались шаги. Животное вскочило и стало взволнованно ходить по клетке из стороны в сторону. Желтые глаза его засветились огнем, между рядами белых острых зубов стал виден подрагивающий багровый язык. Вошел конюх с большим куском мяса на подносе и забросил его через прутья решетки в клетку. Зверь легко подхватил его и оттащил в угол, где, зажав лапами, стал рвать и вгрызаться в него, время от времени поднимая окровавленную морду, чтобы посмотреть на нас. Это было страшное и в то же время завораживающее зрелище.
- Теперь вы понимаете, почему я его так люблю, не правда ли? - сказал мой хозяин, когда мы вышли из комнаты. - Тем более, что я сам его вырастил. Сюда его привезти из самого сердца Южной Америки было не так уж просто. Но, слава Богу, все прошло благополучно, он доехал в целости и сохранности, и сейчас в Европе это лучший экземпляр. В зоопарке мне предлагают за него золотые горы, но я ни за что не расстанусь с ним. Впрочем, я, наверное, уже достаточно долго испытываю ваше терпение своими рассказами, так что давайте-ка теперь последуем примеру Томми и перекусим.
Мой южноамериканский родственник был настолько увлечен своим поместьем и его необычными обитателями, что поначалу я решил, что ни о чем другом он и не думает. Однако вскоре выяснилось, что у него есть и другие интересы, и очень даже серьезные, о чем свидетельствовало количество получаемых им телеграмм. Они приходили беспрерывно, и, когда он вскрывал и читал их, лицо его неизменно становилось взволнованным и беспокойным. Иногда мне казалось, что это сообщения со скачек, иногда - что биржевые сводки, но в любом случае, было совершенно очевидно, что он следил за какими-то неотложными делами за пределами суффолкских холмов. За время шести дней моего пребывания в его доме он получал по четыре-пять телеграмм в день, иногда даже семь или восемь.
Надо сказать, что и я времени зря не терял и к концу этого срока установил со своим двоюродным братом самые сердечные отношения. Каждый вечер мы допоздна засиживались в бильярдной. Он рассказывал об удивительных приключениях, которые ему довелось пережить в Южной Америке, приключениях настолько опасных и отчаянных, что мне было трудно поверить, будто все это случилось с этим загорелым маленьким веселым человечком, сидящим перед мной. Я, в свою очередь, вспоминал кое что из своей лондонской жизни, которая интересовала его так сильно, что он даже пообещал приехать и пожить со мной в "Гроувноре". Ему очень хотелось вкусить городской жизни со всеми ее соблазнами и увеселениями, и, вопреки своей скромности, скажу, что лучшего проводника, чем я, ему было не сыскать. В последний день своего пребывания под его крышей я решился заговорить о том, что меня волновало больше всего. Я откровенно рассказал ему о своих денежных трудностях и надвигающемся крахе и попросил его совета... Хотя и надеялся на что-то более вещественное. Пока я говорил, он сосредоточенно курил сигару и внимательно слушал.
- Но вы являетесь наследником нашего родственника, лорда Саутертона, не так ли? - спросил он, когда я закончил.
- Вообще-то да, но я не сомневаюсь, что он не возьмет меня на содержание.
- Да, да, я слышал о его прижимистости. Бедный мой Маршалл, вы попали в очень трудное положение. Кстати, а вы не слышали о состоянии здоровья лорда Саутертона в последнее время?
- Сколько себя помню, он всегда был в критическом состоянии.
- Вот именно! Старая развалина, а сколько еще простоит, одному Богу известно. Так вы свое наследство можете еще очень нескоро получить! Мда, ну и положение...
- Сэр, я надеялся, что вы, узнав о моих затруднениях, не откажетесь...
- Ни слова больше, мой мальчик! - голосом, полным понимания и сочувствия, воскликнул он. - Поговорим об этом вечером и даю вам слово: все, что в моих силах, будет сделано.
Я не жалел, что мое пребывание в Грейлендс подходило к концу, поскольку, надо сказать, довольно неприятно постоянно чувствовать рядом с собой присутствие человека, который ждет не дождется, когда ты наконец уедешь. Желтоватое лицо и пугающие черные глаза миссис Кинг с каждым днем становились все более и более ненавистны мне. Прямых оскорблений она себе больше не позволяла - наверное, боялась мужа, - но безумная ревность ее приняла иную форму: она просто перестала замечать меня, никогда не разговаривала со мной и делала все, чтобы сделать мою жизнь в этом доме как можно менее приятной. В последний день она вела себя уже до того вызывающе, что я непременно уехал бы ближайшим поездом, если бы не намеченный на вечер разговор с хозяином, который, как я надеялся, спасет меня от долговой тюрьмы.
Разговор состоялся очень поздно, поскольку родственник мой, который в тот день получил даже больше телеграмм, чем обычно, после ужина удалился в свой кабинет и вышел оттуда, только когда слуги уже легли спать. Мне было слышно, как он прошелся по дому, закрывая двери (он всегда на ночь запирал их на ключ), после этого присоединился ко мне в бильярдной. Его плотная фигура была укутана в халат, а на ногах у него красовались красные турецкие тапочки без каблуков. Усевшись в кресло, он смешал себе виски с водой (я не мог не заметить, что виски он налил значительно больше, чем воды).
- Надо же! - произнес он. - Ну и ночка!
И действительно. На улице завывал ветер, и стекла в решетчатых окнах гремели так, будто вот-вот готовы были разлететься вдребезги. Из-за разыгравшейся непогоды желтый свет ламп в уютной бильярдной казался ярче, а аромат сигар насыщенней.
- Итак, мой мальчик, - сказал мой хозяин, - дом и вся предстоящая ночь в нашем распоряжении. Рассказывайте, как живете, и я подумаю, чем смогу вам помочь. Я хочу знать все в подробностях.
Воодушевленный приглашением к откровенности, я пустился в долгий и обстоятельный рассказ, в котором по очереди были упомянуты все мои кредиторы, от хозяина пансиона до лакея. В кармане у меня лежали сделанные заранее записи и калькуляции, так что я не был голословен и, надеюсь, очень обстоятельно и по-деловому описал свое плачевное финансовое состояние. Однако я с некоторой тревогой заметил, что собеседник мой слушает меня вполуха, и, кажется, думает о чем-то своем. Время от времени он все же вставлял слово, но замечания его были столь поверхностны и настолько не к месту, что я в конце концов уже перестал сомневаться, что он совершенно не следит за моим повествованием. Иногда он словно приходил в себя, пытался вникнуть в суть, просил повторить или рассказать поподробнее, но вскоре снова уходил в себя. Наконец он встал и бросил окурок сигары в камин.
- Вот что я вам скажу, мальчик мой, - произнес он. - Я никогда в цифрах особенно не разбирался, так что тут уж вы меня простите. Вам придется все это написать на бумаге и указать общую сумму. Я все пойму, когда увижу это глазами.
Это звучало обнадеживающе. Я пообещал, что сделаю это.
- Ну а теперь пора по кроватям. Господи, уже час ночи!
Сквозь шум ветра послышался мелодичный звон часов в холле. Буря гудела так, будто за окном протекала огромная быстроходная река.
- Схожу-ка я посмотрю, как там моя киска. Как же волнует такой сильный ветер! Не хотите со мной?
- Конечно! - с готовностью согласился я.
- Тогда ступайте как можно тише и не разговаривайте. Все уже спят.
Тихонько пройдя по освещенному лампами холлу с персидским ковром, мы вошли в проход, ведущий в самый дальний конец здания. В каменном коридоре было совершенно темно, но на стене висел фонарь, мой хозяин снял его и зажег. Решетки рядом с дверью видно не было, значит, зверь в клетке.
- Входите! - негромко сказал мой родственник и открыл дверь.
Глухое ворчание, послышавшееся, как только мы переступили порог комнаты, свидетельствовало о том, что буря растревожила животное. В дрожащем свете фонаря мы увидели его: прижавшаяся к полу в углу своего логова огромная черная масса, от которой на выбеленную стену падала бесформенная черная тень. Кончик хвоста кошки беспокойно дергался из стороны в сторону на покрытом соломой полу.
- Бедный Томми не в духе, - сказал Эверард Кинг, поднимая повыше фонарь, чтобы лучше рассмотреть зверя. - Настоящий черный дьявол, вы не находите? Нужно его накормить, настроение у него сразу поднимется. Вы не подержите фонарь?
Я принял у него фонарь, и он отошел к двери.
- Запасы для него мы храним здесь, прямо за дверью, - сказал он. - Вы не против, если я на секунду выйду?
Он сделал шаг вперед, и дверь с резким металлическим щелчком захлопнулась у него за спиной.
От этого короткого громкого звука сердце застыло у меня в груди, и по коже пробежали мурашки. От смутной догадки о каком-то жутком вероломстве меня обдало морозом. Я бросился к двери, но с внутренней стороны ручки на ней не оказалось.
- Эй! - крикнул я. - Выпустите меня.
- Да тише вы! Не кричите, - донеслось из коридора. - Свет же у вас есть.
- Да, но я не хочу здесь оставаться сам и взаперти.
- В самом деле? - я услышал довольный смешок. - Долго вам одному оставаться не придется.
- Выпустите меня, сэр! - повторил я, начиная злиться. - Я не позволю! Что за дикие шутки!
- Вот-вот, "дикие" - подходящее слово, - сказал он, снова мерзко хохотнув. И вдруг сквозь рев бури я услышал скрип пришедшей в движение ручки ворота и дребезжание тронувшейся с места решетки, которая начала въезжать в стену. Боже правый, он выпускал бразильскую кошку!
В свете фонаря я увидел, как медленно поползли в сторону железные прутья. С дальней стороны уже открылся проход в фут шириной. Вскрикнув, я схватился за последние прутья решетки и стал как сумасшедший тянуть их на себя. От злости и страха я действительно потерял рассудок. Около минуты мне удавалось удерживать решетку на месте. Я знал, что за дверью в это время он изо всех сил налегает на ручку и что сила блока в конце концов переборет мою. Дюйм за дюймом решетка отползала, ноги мои скользили по полу, и все это время я умолял это чудовище пощадить меня, не дать умереть такой ужасной смертью. Я заклинал его нашим родством. Я напоминал ему, что я - его гость. Я умолял сказать, что плохого я ему сделал. Но в ответ он только еще сильнее дергал ручку, и с каждым его рывком, несмотря на все мои усилия, решетка уходила в стену все глубже и глубже. Меня протащило вдоль всей передней стороны клетки. Наконец, когда боль в запястьях стала невыносимой, а все пальцы были изодраны в кровь, я прекратил безнадежную борьбу. Последний сегмент решетки с лязгом ушел в щель на стене, и в следующую секунду я услышал шуршание турецких тапочек по каменным плитам, в противоположном конце коридора хлопнула дверь, и наступила тишина.
За все это время животное не пошевелилось. Зверь лежал в своем углу, и кончик его хвоста перестал дергаться. Явно картина упирающегося изо всех сил и орущего человека, вцепившегося в отъезжающую в сторону решетку клетки, сильно удивила его. Я увидел, что его большие глаза внимательно смотрят на меня. Хватаясь за решетку, я выронил фонарь, но он, лежа на полу, все еще горел. В голове у меня мелькнула мысль, что, может, свет как-нибудь защитит меня, и я нагнулся, чтобы поднять его. Но как только я пошевелился, зверь издал глухой угрожающий рык. Я тут же замер, от страха меня всего затрясло. Кошка (если только столь жуткое создание можно звать этим простым и милым словом) лежала не более чем в десяти футах от меня. В темноте его глаза светились, как два кружочка фосфора. Они одновременно внушали ужас и гипнотизировали. Я уже не мог оторвать от них взгляд. Природа в мгновения наивысшего нервного и физического напряжения порой позволяет с нами странные шутки, и эти мерцающие огоньки стали то приближаться, то удаляться. То они сжимались и превращались в ослепительно сверкающие крохотные точки, две электрические искорки в черной неизведанной пустоте, то, наоборот, начинали медленно расширяться, росли и росли, пока весь угол не заполнялся их зловещим пульсирующим светом. И вдруг они погасли.
Животное закрыло глаза. Мне неизвестно, есть ли хоть доля правды в старых рассказах о подавляющей силе человеческого взгляда, может быть, огромная кошка просто задремала, но факт остается фактом. Вместо того, чтобы наброситься на меня, она просто положила лоснящуюся черную голову на огромные передние лапы и как будто заснула. Я стоял, боясь пошевелиться, чтобы не разбудить ее, но, по крайней мере, теперь, когда на меня уже не были устремлены эти страшные глаза, я мог спокойно подумать. Итак, я был заперт на ночь в одной комнате с огромным хищным зверем. Внутренние инстинкты, не говоря уже о словах этого двуличного злодея, который заманил меня в эту ловушку, подсказывали мне, что животное это настолько же жестоко, как и его хозяин. Как мне удержать его на расстоянии до утра? Дверь была неприступна, как и узкие зарешеченные окна. В большой и пустой каменной комнате спрятаться было негде. Кричать и звать на помощь бессмысленно. Я знал, что это помещение находится вне дома, и коридор, который к нему ведет, имеет в длину не менее ста футов. К тому же при таком шумном ветре мои крики все равно никто не услышит. Мне оставалось надеяться только на свой ум и храбрость.
И тут мой взгляд упал на фонарь, лежащий на полу, и новая волна страха накатила на меня. Свеча в нем почти догорела, и свет ее уже начинал мигать. Еще десять минут, и я окажусь в полной темноте. Значит, у меня всего лишь десять минут, чтобы что-то предпринять. Я понимал, что, оказавшись с этим зверем один на один в полной темноте, я буду бессилен. Мысль об этом парализовала меня. Я в отчаянии обвел глазами эту камеру смерти, и неожиданно взгляд мой зацепился за нечто такое, что если и не вполне давало надежду на безопасность, но казалось более защищенным местом, чем открытый каменный пол.
Я уже говорил, что клетка, кроме фасада, имела еще и навес, который оставался на месте, когда передняя решетка пряталась в щель на стене. Навес этот состоял из отстоявших друг от друга на несколько дюймов железных прутьев, между которыми была натянута прочная железная сетка. Конструкция эта опиралась на прочные опоры с обеих сторон и была похожа на кровать, висящую над притаившейся в углу фигурой. Между этой сеткой и потолком было свободное пространство шириной фута в два-три. Если бы я как-то мог забраться туда и втиснуться между прутьями и потолком, тогда у меня осталась бы незащищенной только одна сторона. Снизу, сзади и с боков мне бы ничего не угрожало. Животное могло добраться до меня только с внешней открытой стороны, с которой, правда, я не был защищен вовсе, но, по крайней мере, я не буду стоять у хищника на дороге, когда он начнет расхаживать по комнате. Ему еще придется потрудиться, чтобы добраться до меня. Решено! Действовать нужно немедленно, потому что, как только свет погаснет, надежды на спасение не останется. Задержав дыхание, я подпрыгнул, ухватился за край железного навеса, подтянулся и стал втискиваться между навесом и потолком. Покончив с этим, я вдруг обнаружил, что лежу на животе и смотрю прямо в жуткие горящие глаза и открытую пасть зевающей кошки, находившейся прямо подо мной. Ее зловонное дыхание ударило мне в лицо, как пар от чана с каким-то мерзким варевом.
Впрочем, зверь, кажется, не злился, ему, скорее, было любопытно. Блеснув шерстью на длинной черной спине, он поднялся, почесался, после чего встал на задние лапы, уперся одной передней лапой в стену, а вторую поднял и провел когтями по железной сетке, на которой лежал я. Один острый белый крюк разорвал мои брюки (я все еще был во фрачной паре) и полосонул по колену. Это было не нападение, скорее проба, потому что, услышав мой вскрик, зверь опустился, легко прыгнул в комнату и принялся торопливо ходить по ней кругами, то и дело посматривая на меня. Я же в это время втиснулся еще глубже, уперся спиной в стену и попытался скорчиться так, чтобы занимать как можно меньше места. Чем глубже я забьюсь, тем труднее ему будет достать до меня.
Возбуждение кошки, кажется, начинало нарастать. Быстро и бесшумно она бегала по комнате, то и дело проходя под моим железным ложем. Было удивительно наблюдать за столь большим существом, которое черной тенью металось по комнате, совершенно беззвучно переставляя бархатистые лапы. Свечка к этому времени уже горела так тускло, что кошка почти полностью слилась с темнотой. А потом, вздрогнув напоследок, свет с шипением погас. Я оказался один на один с хищником в полной темноте!
Перед лицом опасности мысль о том, что ты сделал все, что в твоих силах, очень помогает не поддаться панике. Тебе не остается ничего другого, кроме как ждать, чем все закончится. В моем случае единственным хоть как-то защищенным местом в этом каменном мешке было именно то, где находился я. Итак, лежа на железных прутьях, я затаился, почти не дыша, надеясь, что зверь забудет о моем присутствии, если я ничем не напомню о себе. Я подсчитал, что сейчас уже, должно быть, около двух часов. В четыре начнет светать. В темноте мне предстояло провести не больше двух часов.
На улице все так же бушевала буря, и дождь продолжал хлестать по маленьким окнам, но в комнате я почти задыхался от ядовитого зловонного запаха. Кошку я не видел и не слышал. Я попытался заставить себя думать о чем-то постороннем, но лишь одно в ту минуту могло отвлечь мои помыслы от того ужасного положения, в котором я находился. А именно, подлость моего двоюродного брата, его беспрецедентное лицемерие, смертельная ненависть, мишенью которой я стал. За этой улыбчивой маской скрывалась душа безжалостного коварного убийцы. Чем больше я об этом думал, тем яснее мне становилась, насколько хитро все было подстроено. Все видели, что он одновременно с остальными отправился на ночь в свою комнату. Свидетели у него наверняка найдутся. Потом, когда все уже спали, он спустился, заманил меня в эту комнату и бросил. Объяснить мою смерть ему не составит труда. Он скажет, что якобы оставил меня в бильярдной докуривать сигару, я сам решил перед сном посмотреть на кошку, вошел в комнату, не заметив, что клетка открыта, и угодил в ее когти. Можно ли уличить его в преступлении? Можно заподозрить, но доказать что-нибудь - никогда!
Как же медленно тянулись эти жуткие два часа! Один раз я услышал негромкий шуршащий звук и решил, что это кошка вылизывает шерсть. Несколько раз я заметил ее зеленоватые глаза, которые в полной темноте как будто висели в воздухе. Но взгляд этот никогда не задерживался на одном месте подолгу, и я начал надеяться, что животное либо забыло обо мне, либо перестало обращать на меня внимание. Наконец за окнами блеснул первый робкий лучик рассвета, я это понял, когда на черной стене обрисовались два серых квадрата. Вскоре серое стало белым, и я снова смог увидеть своего страшного соседа. Увы, но и он смог увидеть меня!
Мне сразу стало понятно, что сейчас он агрессивнее и опаснее, чем в последний раз, когда я его видел. Утренняя прохлада раздражала его, к тому же он был голоден. С непрекращающимся ворчанием он ходил туда-сюда вдоль дальней от моего убежища стенки. Усы на его злой морде подрагивали, хвост дергался и хлестал по полу. Каждый раз, делая поворот, он бросал на меня грозный взгляд. Я понял, что зверь все-таки задумал убить меня. Но даже в этот миг я не мог не восхищаться грациозностью этого демона, его легкими плавными движениями, блеском прекрасных боков, трепещущим багровым языком, высунувшимся из черной как смоль пасти. Непрекращающееся глухое угрожающее рычание становилось все громче и громче. Я вслушивался в это крещендо{374} и уже не сомневался, что развязка близка.
Разве мог я когда-нибудь вообразить, что смерть моя окажется столь страшной и что встречу я ее в столь жалком положении. Лежа в легком костюме на этой пыточной решетке, я дрожал от холода и страха, мне было неудобно. Я пробовал взять себя в руки, как-то взбодриться, одновременно, с той остротой видения, которая приходит с доведенным до высшей степени отчаянием, обшаривал взглядом комнату в поисках какого-нибудь способа спастись. Мне было понятно одно: если бы передняя решетка клетки снова встала на свое место, за ней я был бы в полной безопасности. Могу ли я вытащить ее из стены? Я боялся даже пошевелиться, чтобы лишний раз не привлечь к себе внимание огромной кошки. И все же я медленно, очень медленно, стал вытягивать руку, пока не коснулся края решетки, торчащего из прорези на стене. К моему удивлению, на мой рывок она подалась довольно легко. Трудность заключалась в том, что я не имел возможности перемещаться. Я снова потянул, решетка вышла еще на три дюйма. Очевидно, она выезжала на колесиках. Я потянул еще раз... И в эту секунду кошка прыгнула.
Это произошло так быстро, так неожиданно, что я даже ничего не успел заметить. Я просто услышал злое рычание, а в следующее мгновение горящие желтые глаза, приплюснутая черная голова с красным языком и блестящими зубами оказались рядом со мной. Сотрясение было таким сильным, что я подумал (если в такой миг я вообще мог о чем-то думать), что железные прутья, на которых я лежал, не выдержат и обрушатся вниз. Кошка повисла, передними лапами держась за навес, а задними пытаясь зацепиться за его край. Морда ее была совсем рядом со мной. Я услышал скрежет когтей по железной сетке, меня обдало тошнотворным дыханием. Однако прыжок был рассчитан не совсем точно. В таком положении долго кошка оставаться не могла, поэтому, злобно скалясь и цепляясь лапами за прутья, она подалась назад и тяжело спрыгнула на пол. Рыкнув, она тут же снова повернулась ко мне мордой и приготовилась для нового прыжка.
Я понял, что следующие несколько секунд решат мою судьбу. Этот демон учился на своих ошибках. Следующий прыжок будет рассчитан правильнее. Если я хотел побороться за свою жизнь, действовать мне нужно было быстро и решительно. В мгновение ока у меня созрел план. Стянув с себя пиджак, я набросил его на голову зверя и в ту же секунду спрыгнул на пол, схватился за край решетки и изо всех сил рванул ее из стены.
Подалась она легче, чем я ожидал. Держа решетку, я побежал через комнату, вытаскивая ее из стены, но получилось так, что я находился с ее внешней стороны. Если бы оказалось по-другому, я мог бы выйти из этой передряги цел и невредим, но так мне пришлось на какой-то миг остановиться, чтобы втиснуться в тот проход, который я для себя оставил. Этого времени хватило зверю, чтобы сорвать с себя пиджак, которым я его ослепил, и прыгнуть. Я проскочил за решетку и уже задвигал ее за собой, когда кошка схватила меня за ногу, которую я еще не успел убрать. Одним ударом мощной лапы она сорвала мне голень. Кусок плоти отлетел в сторону, как деревянная стружка из-под рубанка. В следующий миг я уже лежал, истекая кровью и задыхаясь, на зловонной соломенной подстилке. Спасительный ряд железных прутьев отгораживал меня от адского создания, беснующегося с другой стороны.
Жуткая рана лишила меня возможности двигаться, у меня даже не было сил ощущать страх, и я просто лежал, скорее мертвый, чем живой, наблюдая за животным. Притиснувшись широкой черной грудью к решетке, оно просовывало между прутьями лапы, надеясь подцепить меня когтями, как это делает котенок с попавшей в западню мышью. Лапы зверя доставали до краешка моей одежды, но как он их ни тянул, достать до меня у него не получалось. Я слышал о том, что раны, нанесенные крупными хищниками, вызывают необычное оцепенение, и теперь мне суждено было испытать это на себе. Я перестал понимать, кто я, мне уже было неинтересно, удастся ли кошке добраться до меня или нет, как будто я наблюдал за этой удивительной игрой со стороны. Постепенно разум мой заполонили странные, смутные видения, в которых непременно присутствовала эта черная морда и красный язык, и я погрузился в нирвану{375} забытья, благословенного облегчения, которое дается измученным.
Обдумывая впоследствии свое положение, я пришел к выводу, что, должно быть, часа два пролежал там в беспамятстве. Пробудил меня металлический щелчок, точно такой же, как тот, что стал предвестником моих ужасных страданий. Это открылся пружинный замок двери в коридор. Потом, прежде чем чувства вернулись ко мне в достаточном мере, чтобы я мог понимать все, что происходит, я увидел круглое добродушное лицо своего двоюродного брата, которое выглянуло из-за двери. Открывшаяся ему картина явно удивила его. У решетки на полу растянулась кошка, я без пиджака, в разорванных в клочья брюках лежал в клетке на спине посреди огромной лужи крови. До сих пор я вспоминаю его изумленное лицо, освещенное утренним солнцем. Он внимательно посмотрел на меня, обвел взглядом комнату, снова посмотрел на меня. Потом вошел, закрыл за собой дверь и направился к клетке, чтобы убедиться, что я действительно умер.
Не хочу говорить, что было потом, потому что я был слишком слаб, чтобы наблюдать за всем внимательно и запоминать то, что вижу. Могу только сказать, что неожиданно я пришел в себя и увидел, что лицо его отвернуто от меня, что он смотрит не на меня, а на кошку.
- Бедный Томми! - воскликнул он. - Бедный Томми!
Потом он стал приближаться к решетке, по-прежнему находясь ко мне спиной.
- Лежать, тупое животное! - грозно закричал он. - Лежать! Ты что, не узнаешь своего хозяина?
Несмотря на то, что разум мой был затуманен, мне вспомнились его слова о том, что вкус крови превратит кошку в дьявола. Моя кровь сделала это, но расплачиваться пришлось ему.
- Прочь! - истошно закричал он. - Прочь, адское отродье! Болдуин! Болдуин! Боже!
Потом я услышал, как он упал, поднялся, снова упал, после чего раздался звук, словно от рвущейся ткани. Крики его стали слабее, наконец стало слышно лишь грозное звериное ворчание. Но тут, когда мне показалось, что он уже мертв, словно в ночном кошмаре я увидел окровавленную фигуру в изодранной одежде, которая вслепую бежала по комнате... И это последнее, что я увидел, перед тем как снова потерял сознание.
На поправку у меня ушло много месяцев, хотя нельзя говорить о полном выздоровлении, поскольку до конца своих дней мне предстоит ходить с тростью, которая будет постоянным напоминанием о ночи, проведенной с бразильской кошкой. Болдуин, конюх и другие слуги не смогли понять, что происходит, когда, привлеченные предсмертными криками своего хозяина, увидели меня, лежащего за решеткой, и его останки - вернее, то, что они потом опознали как его останки - в лапах его любимого питомца. Они отогнали животное раскаленным железом от тела, а потом застрелили через окошко в двери, после чего, наконец, смогли достать меня из клетки. Меня отнесли в мою комнату, и там, в доме моего несостоявшегося убийцы, я несколько недель лежал между жизнью и смертью. Они вызвали врача из Клиптона и выписали сиделку из Лондона, и уже через месяц я достаточно оправился, чтобы меня отвезли на станцию и отправили обратно в пансион "Гроувнор".
В памяти у меня сохранилось одно воспоминание, которое могло быть частью той панорамы постоянно сменяющих друг друга образов, которые порождал мой затуманенный мозг, не будь оно столь ярким и отчетливым. Однажды вечером, когда сиделка моя отлучилась, дверь комнаты отворилась, и вошла высокая женщина в черном траурном одеянии. Она быстро и неслышно подошла к кровати и склонилась надо мной. И тогда в слабом свете ночника я узнал желтоватое лицо бразильянки, на которой был женат мой двоюродный брат. Она смотрела на меня очень внимательно, и такого доброго выражения, как в тот раз, на ее лице я еще не видел.
- Вы меня слышите? - спросила она. Я еле заметно кивнул, потому что был еще слишком слаб. - Хорошо. Я пришла только для того, чтобы сказать, что, кроме самого себя, вам винить некого. Разве я не сделала все, чтобы уберечь вас от беды? Я с самого начала пыталась выставить вас из дома. Я всеми способами, кроме прямого предательства по отношению к мужу, старалась спасти вас от него. Мне было известно, что он не просто так пригласил вас сюда. Я догадывалась, что он не собирался вас отпускать. Никто не знал его так, как я, женщина, которой он доставил столько страданий. Я не осмелилась рассказать вам все, потому что он бы убил меня за это, но все, что могла я для вас сделать, я сделала. Правда, вышло так, что для меня вы оказались лучшим другом. Ведь именно благодаря вам я получила свободу, хотя думала, что только смерть может подарить мне ее. Мне очень жаль, что вы пострадали, но себя я не виню. Я же говорила, что вы - дурак, дураком вы и оказались.
С этими словами она на цыпочках вышла из комнаты, и больше я ни разу не видел эту странную сердитую женщину. Распродав имущество мужа, она вернулась на родину и, как я слышал, вскоре ушла в монастырь где-то в Пернамбуку{376}.
После моего возвращения в Лондон прошло еще некоторое время, прежде чем врачи позволили мне заняться делами. Не могу сказать, что разрешение это стало для меня радостным событием, поскольку я подозревал, что оно развяжет руки моим кредиторам, которые тут же начнут наседать на меня, однако первым ко мне явился Саммерс, мой адвокат.
- Рад видеть, что вашей светлости стало намного лучше, - сказал он. - Я уже давно жду, чтобы поздравить вас.
- О чем вы, Саммерс? Сейчас не время для шуток.
- Я не шучу, - возразил он. - Последние шесть недель вы являетесь лордом Саутертоном. Мы боялись, что это известие помешает вашему скорейшему выздоровлению, поэтому не сообщали вам об этом.
Лорд Саутертон! Один из богатейших пэров Англии! Я не поверил своим ушам. Но тут мне пришло в голову, что названный срок совпадает со временем, прошедшим с того дня, когда я получил травму.
- Выходит, лорд Саутертон умер примерно в то же время, когда был ранен я?
- Он скончался в тот же день! - Саммерс посмотрел на меня тяжелым взглядом, и я не сомневаюсь, что он, будучи человеком проницательным, догадался о том, что произошло на самом деле. Адвокат немного помолчал, как будто думал, что я сейчас начну с ним откровенничать, но я не видел причин посвящать его в обстоятельства нашего семейного скандала. - Да, очень интересное совпадение, - продолжил он, все так же проницательно глядя на меня. - Вам, конечно, известно, что ваш двоюродный брат Эверард Кинг был вторым после вас наследником состояния, и если бы этот тигр, или что оно там такое, растерзал не его, а вас, то именно он сейчас был бы лордом Саутертоном.
- Да, разумеется, - кивнул я.
- И он проявлял удивительный интерес к этому делу, - добавил Саммерс. - Мне случайно стало известно, что им был подкуплен лакей покойного лорда Саутертона, от которого он каждые несколько часов получал телеграммы о состоянии его здоровья. Это происходило именно тогда, когда вы гостили у него. Не правда ли, довольно странное любопытство для человека, который прекрасно знал, что не является наследником?
- В самом деле, весьма странно, - сказал я. - А теперь, Саммерс, принесите, пожалуйста, мои счета и новую чековую книжку. Начнем приводить в порядок дела.
В камере "В-24"
Я все рассказал, когда меня арестовали, но никто не стал меня слушать. Потом я все еще раз повторил на суде - все, как было на самом деле, не добавив ни слова, - и мне снова не поверили. Господь свидетель, я изложил истинную правду о том, что говорила и делала леди Маннеринг и что потом говорил и делал я. Именно так, как это происходило в действительности. И что в результате? "Обвиняемый сделал маловразумительное и непоследовательное заявление, снабдив его совершенно невероятными подробностями, не имеющими ни единого достоверного подтверждения". Так написала одна лондонская газета, а остальные за ней повторили. Можно подумать, что я и не пытался защищаться! Но только я своими глазами видел, как был убит лорд Маннеринг, и в смерти его я виновен не больше, чем любой из тех двенадцати, которые меня судили.
Вы, сэр, собираете ходатайства о заключенных, верно? Все теперь будет от вас зависеть. Все, что я прошу, - прочитайте вот это... Просто прочитайте, а потом... Поузнавайте о том, что за человек, эта "леди" Маннеринг, если она все еще носит имя, под которым жила три года назад, когда я - эх, знать бы тогда, во что я вляпаюсь! - познакомился с ней. Вы могли бы нанять частного сыщика или хорошего адвоката, и, поверьте, скоро вы поймете, что вся моя история, от начала до конца, - истинная правда. Вы только представьте себе, какая вас ждет слава, если все газеты напишут, что только благодаря вам, вашим настойчивым стараниям и прозорливости удалось избежать чудовищной судебной ошибки. Это могло бы быть вашим, так сказать, гонораром, я ведь человек бедный, и мне нечего вам предложить. Но, если вы этого не сделаете, - чтоб вам больше не заснуть спокойно в своей постели! Чтоб вас каждую ночь терзали мысли о человеке, который гниет за решеткой из-за того, что вы не исполнили свой долг, не выполнили работу, за которую вам платят. Но вы сделаете это, сэр, я знаю. Просто наведите кое-какие справки и скоро поймете, откуда ветер дует. Да, и помните, что единственный человек, которому это преступление было выгодно, - это она, потому как она кем была? Несчастливой женой. А кем стала? Богатой молодой вдовой. Просто потяните за эту ниточку и увидите, к чему она вас приведет.
Заметьте, сэр, насчет кражи со взломом я претензий не имею. Тут уж, как говорится, что заслужил, то заслужил и больше положенного мне я пока еще не сидел. Я ж не спорю, это была кража со взломом, но мои три года уже, считай, закончились. На суде объявили, что раньше я уже отсидел год за дело на Мертон-кросс, поэтому, должно быть, меня и не стали слушать. Человек с судимостью не может рассчитывать на справедливость. Да, я влез в этот дом, да только к убийству, за которое мне дали пожизненное (если бы судьей был не сэр Джеймс, а любой другой, меня вообще бы отправили на виселицу), я отношения не имею. Тут я чист. Я прекрасно помню тот вечер, 13 сентября 1894 года. Давайте я расскажу все, как было, и пусть Господь поразит меня на месте, если я хоть на йоту отступлю от истины.
Лето я провел в Бристоле, подыскивал работу. Потом узнал, что в Портсмуте может что-то найтись. Я ведь неплохой механик. Вот я и двинул через весь юг Англии, по дороге подрабатывая, когда работенка какая подворачивалась. Я изо всех сил старался, чтобы не вляпаться во что-нибудь, потому как после года в эксетерской{377} кутузке мне вовсе не улыбалось снова загреметь за решетку. Но, знаете, чертовски сложно найти хоть какую-то работу, если на твоем имени уже стоит пятно, так что я еле-еле сводил концы с концами. Десять дней я рубил деревья да ломал камни и все за нищенскую плату, и вот наконец я оказался рядом с Солсбери с парой шиллингов в кармане. От башмаков моих к тому времени уже почти ничего не осталось, так, название одно, и терпение мое тоже, признаться, было уже на пределе. На дороге между Блэндфордом{378} и Солсбери есть кабачок "Бодрый дух", там я и решил заночевать. И вот перед самым закрытием сижу я в их баре, когда ко мне подходит хозяин и начинает жаловаться, какие, мол, соседи у него неприятные. Он был из тех, кто любит трепать языком, да не просто так, а чтоб его при этом слушали внимательно, вот я и сидел с кружкой эля{379}, которую он мне выставил, покуривал и вполуха слушал его болтовню. Но потом черт его дернул заговорить о том, как богато живут в Маннеринг-холле, тут уж я уши навострил.
- Это большой дом по правую руку, как идти к деревне? - спросил я. - С собственным парком?
- Вот именно, - сказал он... И я вам перескажу весь наш разговор, чтобы вы знали, что я ничего не придумываю и говорю чистую правду. - Длинный белый дом с колоннами, - говорит, - рядом с дорогой в Блэндфорд.
Я по дороге обратил внимание на этот дом и подумал еще тогда, что влезть в него - раз плюнуть, потому что на первом этаже там целый ряд огромных окон и стеклянных дверей. Я тогда выбросил из головы эту мысль, но трактирщик этот своими разговорами о том, сколько в доме том богатств собрано, снова заставил меня о ней вспомнить. Я ничего не сказал, но стал внимательно слушать, и он как специально все время возвращался к этому.
- Он и в молодости-то сквалыгой был, так что можешь представить, во что сейчас превратился, - говорил он. - Хотя денежки его принесли ему пользу.
- Какую же пользу могут принести деньги, если их не тратить?
- А он с их помощью заполучил самую красивую жену во всей Англии. Она-то думала, что запустит руку в его капиталы, да не вышло!
- А кто она? - спросил я, просто чтобы что-то сказать.
- Раньше она была, можно сказать, никем, а теперь старый лорд сделал ее леди, - сказал он. - Родом она из Лондона. Люди говорят, она актрисой в театре была, но никто толком не знает. Лорд целый год в разъездах был и домой вернулся уже с молодой женой, с тех пор они и живут вместе. Стивенс, дворецкий их, рассказывал мне, что поначалу, как она приехала, дом прямо-таки ожил, но от жестокости и скаредности мужа, от одиночества (он терпеть не может, когда кто-то к нему приходит) да от ядовитого языка его (а язык у него, что осиное жало) вся жизнь ушла из нее, она стала бледная и молчаливая, как тень бродит тут по проселкам. Поговаривали, что она любила другого мужчину, но богатства старого лорда заставили ее предать любовника, и поэтому она теперь кусает себе локти из-за того, что потеряла первого, а второго так и не заполучила. Она ведь, несмотря на все богатства мужа, одна из самых бедных женщин во всем приходе.
Но, сэр, вы понимаете, что мне никакого интересу не было слушать рассказы о ссорах лорда с леди. Какая мне разница, что она ненавидит даже его голос или что он изо всех сил старается сломить ее дух и разговаривает с ней так, как не разговаривает даже со слугами. Но трактирщик мне все это расписал, рассказал и еще много о чем, но все это у меня в голове не задержалось, потому что мне до этого не было ровным счетом никакого дела. Мне интересно было узнать только одно: в каком виде хранятся богатства лорда Маннеринга. Документы на недвижимость, биржевые сертификаты всякие - это пустые бумажки, если их взять, больше проблем наживешь, чем денег. Но ради золота и камней можно и рискнуть. И тут, как будто он мысли мои услышал, трактирщик начал рассказывать про огромную коллекцию золотых медалей, которые хранит у себя лорд Маннеринг, что она одна из самых больших в мире и что если все их сложить в один мешок, мешок этот не поднимет и первый силач во всем приходе. Потом трактирщика позвала его жена, и мы разошлись спать.
Я не оправдываюсь, но прошу вас, сэр, запомните все, что я вам говорю, и подумайте сами, может ли простой человек не поддаться такому искушению. Думаю, таких найдется совсем немного. В ту ночь я лежал на кровати в своей комнате и думал о том, как плохо мне живется, работы у меня нет, видов на будущее никаких, в кармане - последний шиллинг. Я хотел жить честно, но честные люди повернулись ко мне спиной. Они наказывают за кражу, но сами же к ней подталкивают. Я плыл по течению и не мог выбраться на берег. А тут такой шанс. Огромный дом с кучей окон, золотые медали, которые легко можно переплавить. Это все равно что положить перед умирающим от голода буханку хлеба и думать, что он к ней не притронется. Какое-то время я пытался направить свои мысли на что-нибудь другое, но безрезультатно. В конце концов я сел на край кровати и решил, что этой ночью я либо стану богатым человеком и смогу навсегда забыть о воровстве, либо на руках моих снова защелкнутся железные браслеты. Я оделся и, оставив на столе последний шиллинг (трактирщик был добр ко мне, и я не хотел его обижать), вылез через окно в сад.
Этот сад окружала высокая стена, и мне пришлось повозиться, чтобы перебраться через нее, но, оказавшись с другой стороны, я мог идти, куда хотел. На дороге не встретилось ни души, и железная калитка в парк оказалась открыта. В сторожке привратника все было тихо. Ночь стояла светлая, и между деревьями прекрасно просматривалось большое светлое здание. Я постоял, посмотрел на серый фасад и ряд окон, в которых отражалась полная луна, потом походил вокруг, высматривая, как удобнее забраться внутрь. Мне показалось, что большое угловое окно хуже всего просматривалось со стороны, и к тому же оно было затянуто плющом. Лучшего хода не придумаешь. Прячась за деревьями, я обошел дом, потом, оставаясь в тени, начал подкрадываться к окну. Тут собака во дворе залаяла и загремела цепью, пришлось немного подождать, пока она успокоится. Потом я осторожно двинулся дальше и подошел к нужному окну.
Просто диву даешься, какие беспечные люди живут в деревнях вдали от города. Мысль о грабителях им, похоже, вообще в голову не приходит. Как бедный человек может устоять, если случайно кладет руку на дверь, а она сама перед ним распахивается? Ну, в том случае, такого, конечно, не было, но окно это закрывалось обычной защелкой, которую я откинул лезвием ножа. Я как можно скорее поднял раму окна, потом вставил нож между внутренними двустворчатыми ставнями, отбросил щеколду и раздвинул их. Забравшись внутрь, я снова их прикрыл и тут услышал голос:
- Добрый вечер, сэр! Рада вас приветствовать!
Мне в жизни приходилось от неожиданности вздрагивать, но так, как в тот раз, меня еще не дергало. Рядом со мной, я буквально мог дотянуться до нее, стояла женщина с маленькой восковой свечкой в руке. Она была высокая, худая и стройная с прекрасным лицом, бледным, как мрамор, но волосы и глаза ее были черными, как ночь. На ней была какая-то длинная до пола ночная рубашка, и, увидев такое лицо и такую одежду, я, честно говоря, подумал, уже не призрак ли стоит передо мной. Колени у меня затряслись, и я схватился одной рукой за ставни, чтобы чего доброго не свалиться от страха. Если бы у меня были силы, я бы повернулся и дал деру, но я мог только стоять и смотреть на нее.
Но скоро она привела меня в чувство.
- Не бойтесь, - сказала она, и было странно слышать такие слова от хозяйки дома, которая встретила у себя грабителя. - Я из окна спальни увидела вас, когда вы прятались за деревьями, и спустилась вниз. Тут я услышала, что вы ходите у окон. Я бы сама вас впустила, если бы вы немного подождали, но вы сами со всем управились быстрее, чем я подошла.
У меня в руке все еще был длинный складной нож, которым я открывал ставни, к тому же я был небритый и весь грязный после десяти дней в дороге. Когда утром я выходил на улицу, мало кто отваживался подходить ко мне, но эта женщина смотрела на меня так ласково, словно я был любовником, который явился к ней на свидание. Она взяла меня за руку и потянула в комнату.
- Что все это значит, мадам? Не советую со мной в игры играть, - произнес я самым грубым голосом, а я, уж поверьте, когда захочу, могу грубо говорить. - Смотрите, как бы вам самой от этих игр не стало хуже, - добавил я и показал нож.
- Я не собираюсь играть в игры, - сказала она. - Наоборот, я ваш друг и хочу помочь вам.
- Извините, мадам, но мне в это что-то не верится, - усомнился тогда я. - Зачем бы это вам помогать мне?
- У меня есть свои причины, - ответила она, а потом, словно побледнев еще сильнее, сверкнула черными глазами и зашептала: - Потому что я ненавижу его, ненавижу, ненавижу! Теперь понимаете?
Тут я вспомнил, что рассказывал мне трактирщик, и действительно все понял. Я посмотрел на лицо ее светлости и понял, что могу ей доверять. Она хотела отомстить своему мужу. Хотела ударить его по самому больному месту, по кошельку. Она до того ненавидела его, что готова была раскрыть душу даже перед таким человеком, как я, если это могло помочь ей добиться своего. Я тоже кое-кого ненавидел в своей жизни, но, только увидев лицо этой женщины, освещенное свечкой, я впервые понял, что такое настоящая ненависть.
- Теперь вы мне верите? - спросила она и снова положила свою ладонь мне на руку.
- Да, ваша светлость.
- Так вы знаете, кто я?
- Да уж, догадался.
- О моих несчастьях знает вся округа. Но это не имеет значения. Во всем мире его интересует только одна вещь, и вы сегодня ночью унесете ее с собой. У вас есть сумка или мешок?
- Нет, ваша светлость.
- Закройте плотнее ставни, чтобы никто не увидел свет. Вам ничего не угрожает. Слуги спят в другом крыле. Я покажу вам, где спрятано самое ценное. Все вы не унесете, поэтому придется выбрать самое дорогое.
Комната, в которой я оказался, была большой, но невысокой. Весь пол покрывали разные ковры и шкуры. Там было много шкафов, а на стенах висели всевозможные копья, мечи, весла и другие предметы, которые обычно в музеях показывают, а также какие-то странные одежды, привезенные из диких стран. Леди выбрала среди них большую кожаную сумку.
- Этот спальный мешок подойдет, - сказала она. - Теперь идите за мной, я покажу вам, где лежат медали.
Я тогда подумал, уж не сплю ли я? Эта высокая бледная женщина - хозяйка дома, и она сама помогает мне его грабить. Я чуть не рассмеялся во весь голос, да только когда посмотрел я на это бескровное лицо, смеяться мне тут же перехотелось. Она плыла передо мной, словно призрак, со свечой в руке, а я шел за ней следом с кожаным мешком, пока мы не дошли до двери в дальнем конце этого музея. Дверь оказалась запертой, но в замке торчал ключ, и хозяйка впустила меня в следующую комнату.
Это помещение было намного меньше, стены его украшали гобелены с картинами, изображавшими охоту на оленя, и, вы не поверите, в тусклом свете свечки мне показалось, что по стенам вокруг меня несутся собаки и лошади. Кроме этого, в комнате вдоль одной стены стояли только ореховые ящики, все в медных узорах, со стеклянными крышками. Под этими стеклами я увидел длинные ряды золотых медалей, среди которых были и огромные, величиной с тарелку и толщиной в дюйм. Все они лежали на красном бархате, переливались и поблескивали на свету. Руки мои так и потянулись к ним, я вставил лезвие ножа под крышку одного из ящиков, чтобы открыть его.
- Подождите! - сказала тут она и остановила мою руку. - Есть кое-что получше.
- Да мне и этого вполне хватит, мадам, - сказал я. - И спасибо вам большое за помощь.
- Есть кое-что получше, - повторила она. - Золотые соверены вас больше устроят?
- О, это было бы лучше всего! - обрадовался я.
- Что ж, - сказала она. - Он спит в комнате прямо над нами. Пройти нужно только одну короткую лестницу. У него под кроватью стоит сундук, в котором золотых монет столько, что хватит набить этот мешок доверху.
- И как же мне до сундука этого добраться, не разбудив его?
- Какая разница, проснется он или нет? - сказала она, глядя мне прямо в глаза. - Вы можете сделать так, что он не станет звать на помощь.
- Нет-нет, мадам, я таким не занимаюсь.
- Как хотите, - сказала она. - Я, увидев вас, решила, что вы сильный и мужественный человек, да, видно, ошиблась. Если вы боитесь немощного старика, конечно, вам не достать золото из-под его кровати. Не мне вам указывать, но, похоже, вам лучше было бы заняться каким-то другим делом.
- Я не возьму на свою совесть убийство.
- Вы справитесь с ним и так, не причинив ему вреда. Я не говорю об убийстве. Деньги лежат под кроватью. Но, если вы боитесь, то, конечно, лучше и не пробовать.
Она меня так распалила, частью издевкой своей, частью этими деньгами, про которые все время говорила, что я бы, наверное, поддался на уговоры и пошел наверх, если бы не увидел, какими глазами она наблюдает за мной, за той борьбой, которая во мне происходила. Глаза у нее были такие злые, хитрые, что я понял: она хочет просто использовать меня, моими руками отомстить своему мужу, и она сделает так, чтобы я или что-то сделал с ним, или оказался в его власти. Тут она почувствовала, что выдала себя, и сразу же на ее лице появилась добрая, приветливая улыбочка, да только было слишком поздно, потому что мне все уже стало понятно.
- Я наверх не пойду, - твердо сказал я. - Мне хватит и того, что лежит здесь.
Она посмотрела на меня, и на лице ее ясно, как на листе бумаги, написано было презрение.
- Очень хорошо. Берите медали. Предлагаю вам начать вот с этого краю. Думаю, после переплавки они все будут иметь одинаковую цену, но эти - самые редкие, поэтому и самые дорогие для него. Замки взламывать необязательно. Достаточно нажать на эту медную шишечку, там потайная пружина. Видите? Берите сначала вот эту маленькую, он бережет ее как зеницу ока.
Она открыла один из ящиков, и прекрасные золотые медали предстали перед моими глазами во всей красе. Я протянул руку к той, на которую она указывала, но тут лицо ее переменилось, она поднесла палец к губам.
- Тсс! - прошептала она. - Что это?
Откуда-то из глубины дома раздался негромкий звук, как будто что-то протянули по полу, а потом послышались далекие тихие, шаркающие шаги. В мгновение ока она закрыла и заперла ящик.
- Это муж! - шепнула она. - Только не волнуйтесь, я все устрою. Сюда! Быстрее, встаньте за гобелен!
Она запихнула меня вместе с моим кожаным мешком за одно из полотен на стене, потом взяла свечку и выпорхнула в ту комнату, из которой мы пришли. Со своего места я ее видел через открытую дверь.
- Это вы, Роберт? - крикнула она.
Дверь музея ярко осветилась пламенем свечи, шаркающие шаги приблизились. Потом в дверном проеме я увидел лицо, большое тяжелое лицо, все в глубоких морщинах, с огромным горбатым носом, на котором низко сидели золотые очки. Чтобы через них смотреть, ему приходилось задирать голову, и нос его выпирал еще сильнее, как клюв какой-нибудь огромной птицы. Он был крупным человеком, очень высоким и плотным, поэтому фигура его в просторном халате занимала почти весь дверной проем. На голове у него красовалась пышная копна седых курчавых волос, но лицо было чисто выбрито. Его плотно сжатых тонких губ почти не было видно из-под грозного носа. Он остановился напротив двери со свечкой в руках и теперь смотрел на свою жену со странным злым и насмешливым выражением. Мне одного взгляда на него хватило, чтобы понять, что он любит ее так же, как она его.
- В чем дело? - спросил он. - Очередная истерика? Почему вы бродите по дому? Почему не ложитесь?
- Я не могла заснуть, - ответила она. Голос у нее сделался усталый, полусонный. Если она и правда когда-то была актрисой, то таланта своего не утратила.
- Вы не считаете, - все так же с издевкой продолжил он, - что чистая совесть намного улучшает сон?
- Нет, - ответила она. - Вы же спите отлично.
- В моей жизни есть только одно, чего мне стоит стыдиться, - сказал он, и от злости волосы у него встали дыбом, так что он стал похож на старого какаду. - И вам лучше, чем кому-либо известно, что это. За эту свою ошибку я уже расплачиваюсь.
- Так же, как и я за свою. Не забывайте этого!
- Вам, кажется, не на что жаловаться. Пострадал я, а вы только выиграли.
- Выиграла?
- Да, выиграли. Я полагаю, вы не станете отрицать, что после мюзик-холла оказаться в Маннеринг-холле - это очень даже неплохое продвижение. Какой же я дурак, что вытащил вас из того мира, которого вы достойны!
- Если вы так считаете, почему отказываетесь от развода?
- Потому что душевное страдание лучше публичного позора. Потому что проще страдать от ошибки, чем признать ее. И еще потому, что, пока я держу вас рядом с собой, я уверен, что вы не вернетесь к нему.
- Вы негодяй! Трус и негодяй!
- Да, да, миледи. Я знаю, что у вас на уме, но этому не бывать, пока я жив, и, если это случится после моей смерти, я позабочусь о том, чтобы вы достались ему нищенкой. Вы с вашим дорогим Эдвардом никогда не будете иметь удовольствия пустить на ветер мои сбережения. Зарубите себе это на носу, миледи. Почему это окно и ставни раскрыты?
- Мне было душно.
- Это опасно. Откуда вы знаете, что за окном не прячется какой-нибудь вор? Вам разве не известно, что моя коллекция медалей стоит больше, чем любая другая подобная коллекция в мире? Вы и дверь оставили открытой. Вы что, не понимаете, что так кто угодно может войти туда и рыться в моих ящиках?
- Я была здесь.
- Я знаю. Я слышал, как вы ходили по комнате с медалями, поэтому и спустился. Что вы там делали?
- Рассматривала медали. Что еще я могла там делать?
- Что-то раньше такого любопытства я за вами не замечал, - он с подозрением посмотрел на нее и двинулся к маленькой комнате. Она пошла за ним.
И именно в ту секунду я увидел такое, что заставило меня вздрогнуть. Я положил свой складной нож на один из ящиков и забыл забрать, когда прятался. Он лежал на самом виду. Она заметила его раньше, чем он, и (до чего же хитрые существа эти женщины!) подняла свечку так, чтобы она оказалась между его глазами и ножом. Потом она взяла его и незаметно сунула в какой-то из своих карманов. Он обошел все ящики (один раз прошел так близко ко мне, что я мог бы дотронуться до его длинного носа), но ничего подозрительного не обнаружил, поэтому с недовольным ворчанием направился обратно в музей.
А теперь я расскажу о том, что, скорее, слышал, чем видел, но клянусь вам, что буду говорить только правду, как перед самим Создателем.
Когда они вышли в другую комнату, я увидел, что лорд поставил свечку на угол одного из столов и уселся на стул, но так, что мне его уже не было видно. Она встала за ним (это я понял по тому, какую длинную тень отбросила его мощная фигура от пламени ее свечки). Потом он принялся говорить о том человеке, которого называл Эдвардом, и каждое его слово было, как капля яда. Говорил он негромко, поэтому я не все расслышал, но из того, что услышал, мне стало понятно, что слова эти били ее больнее, чем удары хлыстом. Поначалу она отвечала ему что-то, с такой же злостью, но потом замолчала, а он все продолжал бубнить своим холодным издевательским голосом, насмехался, оскорблял, издевался. Мне даже странно стало, как это она молча сносит все это. А потом я внезапно услышал, как он закричал: "Что вы все за спиной у меня стоите?" И тут же: "Отпустите воротник! Что это? Вы не посмеете!" И тут послышался звук удара, тихий такой, но он сразу же заревел: "Господи, это кровь!" Раздалось шуршание, как будто он заерзал ногами, собираясь встать, и потом я услышал еще один удар, он снова закричал: "Дьяволица!", и тут все стихло, слышно было только, как что-то зажурчало и закапало на пол.
Тут уж я выскочил из своего укрытия и бросился в соседнюю комнату, дрожа от ужаса. Старик сидел, переломившись пополам на стуле, и халат его топорщился таким образом, что казалось, будто на спине у него вырос огромный горб. Голова его (на носу все еще сидели очки) откинулась в сторону, и его маленький рот был открыт, как у мертвой рыбы. Я не видел, откуда течет кровь, но слышал, как она продолжала барабанить по полу. Она стояла за его спиной, на лицо ее падал яркий свет. Губы ее были сжаты, глаза сверкали, а щеки порозовели. И знаете, такой прекрасной женщины я еще в жизни не видел.
- Вы убили его! - вскричал я.
- Да, - спокойно сказала она. - Убила.
- Что же вы собираетесь делать? - спросил я. - Вас же теперь будут судить за убийство.
- За меня не бойтесь. У меня не осталось ничего, ради чего стоило бы жить, поэтому моя жизнь значения не имеет. Помогите посадить его ровно. Так на него смотреть тошно!
Я помог ей, хотя, когда я к нему прикоснулся, меня холодом всего обдало с головы до ног. Его кровь попала мне на руки, и меня чуть не стошнило.
- А теперь, - сказала она, - можете забирать медали. Кому они достанутся, вам или кому-нибудь другому, мне все равно. Берите и уходите.
- Не нужны они мне. Я хочу просто уйти. Не хочу я впутываться в такое дело.
- Что за ерунда! - воскликнула она. - Вы же пришли за медалями, и вот они, берите. Что вам мешает?
Мешок был все еще у меня в руках. Она открыла ящик, и мы вместе набросали в него около сотни медалей. И это только из одного ящика, но больше я не мог заставить себя там оставаться. После всего, что я увидел, мне начало казаться, что в этом доме ядовитый воздух. Я направился к окну. Оглянулся и увидел ее, высокую, стройную, со свечкой в руке, точно такой, какой она была в тот миг, когда я увидел ее в первый раз. Она махнула мне на прощанье, я махнул ей и выпрыгнул из окна на посыпанную гравием дорожку.
Я благодарю Бога, что могу, положа руку на сердце, сказать, что никогда в жизни никого не убил, но, может быть, я бы сейчас так не говорил, если бы смог тогда понять, что было на уме у этой женщины. В той комнате могло бы остаться два трупа, если бы я догадался, что скрывалось за ее прощальной улыбкой. Но тогда я думал только о том, как мне поскорее убраться оттуда. У меня и в мыслях не было, что она задумала засунуть мою голову в петлю. Выпрыгнув из окна, я пошел той же дорогой, что и пришел, но не успел сделать и пяти шагов, как в доме раздался крик. Вопль этот, наверное, разбудил весь приход. Потом она закричала снова и снова.
- Убийство! - заголосила она. - Убийство! Убийство! На помощь! - в ночной тишине голос ее разлетелся по всей деревне. Визг жуткий этот мне словно сквозь мозг прошел. Тут же по всему дому начали носиться огни, захлопали окна, да и не только в доме у меня за спиной, но и в сторожке, и на конюшне прямо передо мной. Я, как испуганный заяц, стремглав бросился к калитке, но, еще не добежав до нее, услышал, как ее захлопнули. Тогда я сунул мешок с медалями под какие-то сухие кусты и попытался уйти через парк, но кто-то заметил меня в свете луны, и сразу же человек двенадцать с собаками бросилось за мной вдогонку. Я прыгнул в кусты ежевики, но собак это не остановило, и я был только рад, когда подоспели люди и не дали им разорвать меня на клочки. Меня схватили и потащили обратно в комнату, из которой я только что вышел.
- Это он, ваша светлость? - спросил самый старый из тех, кто был там (потом я узнал, что это дворецкий).
Она в это время смотрела на мертвое тело, вытирала глаза платочком, но когда повернулась ко мне, лицо ее перекосилось от гнева. Настоящая актриса!
- Да, да! Это тот самый человек, - вскричала она. - Убийца! Убийца! Не пожалеть старика!
В комнату вошел человек, должно быть, местный констебль. Он положил руку мне плечо и спросил:
- Вам есть что сказать?
- Это она! - закричал я, указывая на женщину, которая при этом даже глазом не моргнула. - Это она сделала!
- Ну-ну, придумай что-нибудь получше! - сказал он, и один из их людей двинул меня кулаком.
- Да я правду говорю! Я видел, как она это сделала! Она его два раза ножом ударила. Сначала она помогла мне обокрасть его, а потом сама же его и зарезала.
Слуга хотел еще раз меня ударить, но хозяйка жестом остановила его.
- Не бейте его, - сказала она. - Пусть суд решает, как его наказать.
- Уж я за этим прослежу, ваша светлость, - сказал констебль. - Ваша светлость ведь видели, как было совершено убийство, не так ли?
- Да-да, собственными глазами. Это было ужасно. Мы услышали шум, спустились вниз. Бедный муж шел впереди. Этот человек уже открыл один из ящиков и складывал медали в черный кожаный мешок, который держал в руке. Когда мы появились, он бросился наутек, но муж схватил его. Они начали бороться, и он дважды ударил его ножом. Смотрите, у него на руках даже кровь осталась. Мне кажется, его нож все еще находится в теле лорда Маннеринга.
- Посмотрите, у нее тоже кровь на руках! - крикнул я.
- Она поддерживала голову его светлости, лживый негодяй! - сказал дворецкий.
- А вот и мешок, о котором говорила ее светлость, - сказал констебль, когда вошел конюх с мешком, который я, убегая, швырнул в кусты. - И в нем медали. По мне, так больше доказательств и не требуется. Сегодня ночью пусть посидит здесь, а завтра утром я с инспектором отвезу его в Солсбери.
- Несчастный! - сказала женщина. - Я прощаю ему то зло, которое он мне причинил. Кто знает, что заставило его совершить это ужасное преступление? Думаю, его совесть и наши законы достаточно накажут его и без моих укоров.
Я онемел... Говорю вам, сэр, я не мог произнести ни слова, настолько меня поразило лицемерие этой женщины. И тогда, верно, посчитав, что, раз я молчу, мне нечего возразить, дворецкий с констеблем меня потащили меня в подвал, где и заперли на ночь.
Вот вам вся история о том, как лорд Маннеринг был убит собственной женой вечером 14 сентября 1894. Вы можете мне не поверить, как констебль в доме Маннерингов, или потом судья на суде, а можете и согласиться, что звучит это правдоподобно и попробовать выяснить правду, что принесет вам славу человека, который не пожалел сил и времени, чтобы восстановить справедливость. Мне, кроме как на вас, сэр, надеяться уж и не на кого. Если вам удастся снять с меня эти ложные обвинения, я стану молиться за вас так, как не молился еще ни один человек. Но, если подведете, клянусь, 14 сентября я повешусь на решетке своего окна, и с того дня буду являться к вам в ваших снах и никогда не оставлю в покое. Просьба моя очень простая. Наведите справки об этой женщине, понаблюдайте за ней, покопайтесь в ее прошлом, разузнайте, как она тратит деньги, которые ей достались, и не поддерживает ли она связь с Эдвардом, человеком, о котором я говорил. Если после всего этого у вас возникнет повод усомниться в ее честности, или вы обнаружите что-нибудь такое, что покажется вам подтверждением моей истории, то я буду знать, что могу надеяться на вашу доброту и буду уверен, что вы не оставите в беде невинного человека.
Комментарии
За гранью непознанного (The Edge of the Unknown)
"За гранью непознанного" - последнее крупное произведение А. Конан Дойла, вышедшее при его жизни. В жанровом отношении эта книга представляет собой сборник эссе, объединенных общей темой - спиритизмом и всем, что с ним связано. "В отличие от всех предыдущих работ Дойла по спиритизму в этом тексте нет практически ни слова о морали или загробной жизни; он целиком состоит из описания различных удивительных случаев, которые, по мнению автора, можно объяснить, лишь признавая подлинность спиритических явлений. Это классические истории домов с привидениями, рассказы о чудесах, творящихся во время спиритических сеансов, краткие жизнеописания выдающихся медиумов, начиная с Гудини, который исключительно по своему упрямству не понимал, что является таковым, и заканчивая летающим Хоумом. Книгу обильно населяют замурованные скелеты, фавны, дриады, пророчества, загадочные стуки, светящиеся надписи, вещие сны, блуждающие огни, таинственные монахи и женщины в белых одеяниях" (Чертанов М. Конан Дойл. - М.: Молодая гвардия, 2008. - С. 539-540).
Первая публикация - в лондонском издательстве "John Murray" в июне 1930 г., затем, в том же году, - в нью-йоркском издательстве "G. P. Putnam's Sons".
Истории, рассказанные у камина (Round the Fire Stories)
Над новым циклом рассказов для журнала "Стрэнд" А. Конан Дойл начал работать весной 1898 г. Тогда им были написаны три рассказа: "Охотник за жуками", "Человек с часами" и "Пропавший спецрейс". Впоследствии писатель не раз возвращался к работе над циклом и дополнял его новыми рассказами, которые также публиковались в "Стрэнде". Отдельной книгой цикл вышел в лондонском издательстве "Элдер и Смит" в сентябре 1908 г. и насчитывал семнадцать рассказов. "Все это были "страшные" или как минимум "таинственные" истории с элементами мистики, как правило, очень изящные, очень мрачные и не лишенные черного юмора" (Чертанов М. Конан Дойл... - С. 278-279).
Первая публикация - в "Стрэнд мэгэзин", июль 1898 г.
Первая публикация - в "Стрэнд мэгэзин", октябрь 1898 г.
Первая публикация - в "Стрэнд мэгэзин", февраль 1899 г.
В этом рассказе "‹...› Шерлок Холмс, хоть и не названный, присутствует как бы за кулисами" (Карр Дж. Д. Жизнь сэра Артура Конан Дойла: Пер. с англ. // Карр Дж. Д.; Пирсон Х. Артур Конан Дойл. - М.: Книга, 1989. - С. 104).
Первая публикация - в "Стрэнд мэгэзин", август 1898 г.
Первая публикация - в "Стрэнд мэгэзин", ноябрь 1898 г.
Первая публикация - в "Стрэнд мэгэзин", сентябрь 1898 г.
Первая публикация - в "Стрэнд мэгэзин", декабрь 1898 г.
Первая публикация в "Стрэнд мэгэзин", март 1899 г.
А. Краснящих

domain: fantasy