text:
После того как я вернулся с Урала, прошли осень и зима. Я опять не мог никуда устроиться, жил кое-где на деньги отца в тесной, дешевой комнате и плохо соображал о том, как же мне быть.
Один раз я заработал несколько рублей, взяв подряд сделать для Народного дома к рождеству гирлянды из еловых ветвей. Я работал со своим школьным приятелем Назарьевым, человеком тоже "без определенных занятий". Дня в два мы сделали свое дело и получили десять рублей, считая себя некоторое время богачами. Иногда удавалось переписать роли для театра или больничную смету, но в общем на свои заработки прожить я не мог. Как началась весна, лед реки Вятки пошел, я отправился в контору судовладельца Булычева и записался матросом на баржу, с жалованьем десять рублей на своих харчах, причем условие было такое: восемь рублей ежемесячно, а два рубля удерживались до конца навигации и не выдавались, если матрос уходил раньше отправки баржи на зиму в затон.
Я сдал паспорт, получил два рубля задатку и через несколько дней попал на этой барже, груженной овсом, в Нижний Новгород, где шли приготовления к ярмарке. Там нас всех четверых и водолива тоже заставили работать на берегу, таскать так называемый "подтоварник", т. е. толстые жерди. Они укладываются на земле рядами, а на них кладется товар - мешки, тюки, прикрываемые брезентом.
Мы, человек тридцать с разных барж, жили в деревянной казарме, спали на полу и питались единственно черным хлебом и супом из картофеля с луком. Между тем рыжий, злой приказчик будил нас в четыре часа утра, а ради пущей лютости этого безобразия посылал будить нас своего сына, мальчишку лет двенадцати, который нагло издевался, когда рабочие поднимались в такую рань очень неохотно. Мы же не смели его бранить, боясь отца этого зловредного мальчика.
Я не стерпел и устроил, при общем одобрении, следующее.
К нам, на второй этаж казармы, вела деревянная лестница, люк которой был огорожен вверху деревянными перилами. Я встал рано, поставил на перила чайник с горячей водой (куб затапливался в три часа ночи), а от чайника провел нитку вниз, к протянутой горизонтально над ступенями другой нитке. Расчет оказался точен: как только стал подниматься по лестнице рыжий сын рыжего отца, чайник перевернулся, и кипяток хлестнул на голову нашего угнетателя.
Никто не спал в эту минуту. Все слушали, как кричит идиот, возомнивший, что он может командовать взрослыми и усталыми людьми.
Почти немедленно все сели пить чай в глубоком молчании, предшествующем скандалу. Тотчас же ворвался рыжий отец рыжего сына. На его крик: "Кто подстроил эту штуку?" - к чести остальных рабочих надо сказать, что все умолкли, лишь я один сказал: "Это я!" Рыжий отец рыжего сына вился вокруг меня с кулаками и матерной бранью, грозил участком, Сибирью, исходил потом и слюной, но тронуть меня не посмел. Я сказал: "Если ты меня тронешь, не быть тебе живому".
Гроза прошла. Меня, конечно, рассчитали, и на пустой барже, буксируемой пароходом, я вернулся в Вятку. Расчету я получил два рубля.
Прошло лето, а осенью отец спросил меня: "Саша, что же ты думаешь делать?"
Что мог сказать я ему? Мне было смертельно жаль старика отца, всю жизнь свою трудовую положившего на нас, детей, и в особенности на меня - первенца, от которого ждали, что он будет инженером, доктором, генералом...
- Я пойду в солдаты, - сказал я, хотя не подлежал воинской повинности.
Отец был искренне рад. Меня отдали в солдаты, причем, так как я не выходил в объеме груди на четверть вершка, отложили прием на март следующего года. Затем канцелярия воинского начальника всосала меня своими безукоризненными жабрами, и я поехал среди других, таких же отсрочников, в город Пензу, через Челябинск и так далее.
Я прослужил в солдатах около года, в следующем, 1902 году, я убежал.
Моя служба прошла под знаком беспрерывного и неистового бунта против насилия. Мечты отца о том, что дисциплина "сделает меня человеком", не сбылись. При малейшей попытке заставить меня чистить фельдфебелю сапоги, или посыпать опилками пол казармы (кстати сказать - очень чистой), или не в очередь дневалить я подымал такие скандалы, что не однажды ставился вопрос о дисциплинарных взысканиях. Рассердясь за что-то, фельдфебель ударил меня пряжкой ремня по плечу. Я немедленно пошел в околоток (врачебный пункт), и по моей жалобе этому фельдфебелю врач сделал выговор. На исповеди я сказал священнику, что "сомневаюсь в бытии бога", и мне назначили епитимию: ходить в церковь два раза в день, а священник, против таинства исповеди, сообщил о моих словах ротному командиру.
Командир был хороший человек, - пожилой, пьяница и жулик, кое-что брал из солдатского порциона, но он был хороший человек. Он скоро повесился на поясном ремне, когда его привлекли к суду.
Я был очень удивлен, когда взвод наш по приказанию ротного командира был выстроен в казарме и ротный произнес речь: "Братцы, вы знаете, что есть враги отечества и престола. Среди вас есть такие же. Опасайтесь их", - и так далее и грозно посматривал на меня. Но что в этом? Грустно мне было слушать эти слова.
Лагерные занятия прошли хорошо. Между прочим, я брал из городской библиотеки книги. Однажды к моей постели подошел взводный, развернул том Шиллера и, играя ногами, зевая, грозно щурясь, ушел. Я был стрелком первого разряда. "Хороший ты стрелок, Гриневский, - говорил мне ротный, - а плохой ты солдат".
На меня напала куриная слепота, особый вид малокровия, при котором после захода солнца человек ничего не видит. К тому времени я познакомился с вольноопределяющимся Студенцовым, социалистом-революционером. Он не раз водил меня на конспиративную квартиру, где шли семинары и студенты давали мне читать "Солдатскую памятку" Л. Толстого и еще кое-что. Я был поражен новизной понятий. Все, что я знал о жизни, повернулось разоблаченно-таинственной стороной; энтузиазм мой был беспределен, и по первому предложению Студенцова я взял тысячу прокламаций, разбросав их во дворе казармы...
Однако надо сказать, что это дело было уже зимой, а летом, не стерпев "дисциплины", я бежал со службы при помощи того же Студенцова, давшего мне три рубля, штатскую фуражку и розовую ситцевую рубашку.
Куриная слепота меня чуть не подвела. Когда я вышел из лагеря, то в темноте забрался в чей-то свинарник, и свиньи подняли такой гвалт, что лишь наудачу, вслепую выбрался я через забор к речке. По пояс в воде перешел я ее, бросил на берегу свою шинель, казенную фуражку, ощупью переоделся, лег и стал ждать рассвета.
Впоследствии, когда меня искали, решили, что я утопился, всю речку обшарили, а я был уже далеко, - отшагал и проехал...

domain: fantasy


text:
Мансур-купец
Как не сказать, о достойнейший из достойнейших. Все расскажу, что видел. Что не видел, не взыщите, многомудрый кади[1], слепы глаза, коль отводят их ифриты, слепы бывают от вина и еще более слепы, когда видят женщину. А ни в том ни в другом, да простит нас Аллах, в тот вечер недостатка не было.
Гулять и веселиться я начал еще после полудня, и был на то достойный повод: мой товарищ, купец Абу ибн Харуф, да будет имя его сладким медом на устах потомков, наконец вернулся из долгого путешествия в страну шелка. И поскольку у нас были общими не только разговоры, но и вложения в товары, праздновали мы с ним конец разлуки, о наимудрейший, словно вот-вот должна была прийти Разлучительница собраний.
В духан? Ах да! В злополучный духан мы попали уже ближе к часу павлина. К своему стыду, о сосуд справедливости, мы выбрали это место по причине славящихся на весь квартал танцовщиц. И будь мы не столь веселы, то непременно отправились бы ко мне домой, следуя мудрости Аллаха.
И все же, надо сказать, многомудрый, что я сразу почуял что-то неладное. Только черные как уголь невольники распахнули пред нами занавески, только в глаза ударил блеск женских бедер, как почудилось - словно провел кто-то холодной рукой по моему затылку. Как видно, это джинны, не показываясь на глаза, уже начали свои пляски. А нам было и невдомек, ведь, как известно, о справедливейший из судий, лишь отмеченным печатью творца или меткой дьявола дано видеть скрытое.
Не вняв, таким образом, знамению или шутке ифритов, я прошел с Абу ибн Харуфом на второй этаж, где нас уже ждал стол, за которым не стыдно было бы отужинать самому халифу, и три невольницы, чьи танцы горячили кровь, а дивные прелести и взгляды их мутили разум.
Играющих я тогда даже и не увидел, о мудрейший кади. Да простит меня Аллах!
Ведь не даром даже скопец Али Шар пострадал через женщин. Как, вы не знаете этой истории? Как? Ох, жаль, что вы не в настроении слушать ее, о жемчужина среди судей, хоть и достойна она быть написана в поучение иглами в уголках глаз.
В таком случае я продолжу речь о событиях, случившихся тем вечером, не менее загадочных и поучительных. Итак, мы, веселясь и наслаждаясь обществом невольниц, беседовали с моим другом о торговых делах, как вдруг снизу донесся приглушенный крик. Больше всего он напоминал крик павлина, хоть и не был так резок.
Полные любопытства, мы подошли к перилам и увидели, о достойнейший, следующее. Один из посетителей духана, игравший до этого в дальнем углу с тремя приятелями в шатранжу, внезапно поднялся и спотыкаясь побежал к выходу. Вид у него при этом был, словно гналась за ним армия джиннов.
"Клянусь Аллахом, - подумал я тогда про себя, - верно, о чем-то они поспорили. Или даже поссорились". Настроение у оставшихся было вполне миролюбивое, и я присмотрелся к ним внимательнее. Да освежит пророк мою память, о сосуд справедливости, первый из игроков находился еще в том возрасте, когда еще только начинают брить бороду. Он громко смеялся и потягивал вино, не думая об утре. Второй, скорее всего был ювелиром или одного с моим занятия. Расшитый цветами халат и руки, украшенные золотом, говорили сами за себя. Этот обеспокоено перебирал четки и безотрывно смотрел на третьего. Последний, да хранит наш Аллах от джиннов и бесов, был магрибинцем[2]. Сидел он в тени, и потому я, недостойный сын своего отца, так и не сумел разглядеть его лица, что смог сделать при более смущающих обстоятельствах.
Тем временем взволнованные странным поступком ушедшего посетители духана вновь занялись своими делами. И спустя некоторое время покой места был восстановлен. Вернулись к своему столу и я с Абу ибн Харуфом.
"Как ты думаешь, брат мой, - спросил я его, - что стало причиной такого недостойного для правоверного поведения?"
"Скорее всего подобная диковинка", - поднял вверх Абу ибн Харуф чашу с вином, и мы засмеялись.
Так, лежа и сумасбродничая, мы провели в духане еще немало времени, пока новый вопль еще громче предыдущего не взбудоражил нас. "О всемогущий Аллах, - воскликнул мой друг, - снова этим бесноватым нет покоя!"
Поднявшись, мы вновь подошли к перилам, и тут весь хмель вышел из нас, как выходит пыль из ковра под ударом палки.
Внизу прямо возле игрового стола корчился, теряя влагу жизни, магрибинец, а его противник по шатранже, юноша, являвший до этого пусть образец беспутства, но никак не злокозненности, стоял подле с оскверненным ножом.
"Что ты натворил?" - крикнул кто-то ему.
И тут, наимудрейший кади, юноша повел себя как настоящий безумец. Отбросив со смехом нож, он схватил со стола чашу вина, выпил и рассмеялся.
"Я убил ифрита, - крикнул он. - Радуйтесь, люди".
Все в духане, замерев на некоторое время, глядели на это непотребство. А затем духанщик велел рабам схватить бесноватого, а несколько посетителей сбегали за стражей.
Мы же с моим другом решили остаться до прихода вашей мудрости и сказать свое слово.
Второй игрок? Нет, второго игрока, о наисправедливейший из судий, мы не видели. В начавшейся суматохе он, как видно, ушел. Не думаю, что остался в ровном расположении духа. Слыханное ль дело, пред глазами произошло такое злодейство!
Вот и все, что мне известно, о сосуд мудрости. И на том могу поклясться Аллахом.
Убийца Хазур
Да, я убил его. Клянусь Аллахом, справедливый кади, пырнул не меньше четырех раз. Посуди сам, как мне иначе было поступить с ифритом. Ха-а-а-а-а-а-а. Он джинн и неверный, в том ручаюсь я тебе, кади. Такого убить - Аллаху радость.
Да, я сын наложницы и не знаю имени своего отца! Но это совсем не значит, что каждый может тыкать мне этим в нос! Как бы не так.
Раньше мы с этим псом не встречались, так и есть. И дружбы не водили. Как жаль, что я не могу засадить еще раз нож ему в бок.
Клянусь Аллахом, неправду говорят люди, что нельзя поразить нечистого простым железом. Можно, еще как можно!
А ведь когда мы только сели за игру, я бы и не заподозрил, что под личиной этого магрибца скрывается джинн. Аллах милосердный, говорил он разумно, облик имел благородный, и игра шла честно. И даже когда он выиграл у медянщика и шепнул ему что-то на ухо, я лишь рассмеялся. Мне Хасан никогда особо не нравился. Много болтает, везет ему часто, как тут не посмеяться, когда бежит он прочь, как любовник от ретивого евнуха, да еще с таким позором!
Меж тем, когда мы продолжили играть без медянщика, марид начал потихоньку пакостить. Гляжу, стояла на доске моя Колесница, а стала пешка. Кинул кости, выпало четыре и пять, хожу, а магрибинец берет за руку и говорит: "Что же ты делаешь, правоверный? У тебя две единицы". Я смотрю - и правда, по одной точке всего. Морок сплошной! И как тут, всепрощающий кади, не вспылить!
Видит Аллах, терпел, терпел я эти шутки, а потом, когда приметил, что чужой конь САМ передвинулся на клетку назад, схватил магрибинца за рукав и говорю:
"Что ж ты делаешь, колдун? Зачем портишь игру мне и почтенному ювелиру?"
И тут ифрит личину и скинул. Аллахом клянусь, не видел морды противней! Гляжу - сидит в клубах дыма нечистый, с клыками длинною в ладонь, огненным хвостом и смеется, подкидывая моего Раджу на ладони.
"Что, - говорит, - сын шлюхи, не знающий имени своего отца, неужто думал ты меня обыграть?"
Здесь все помутилось в моей голове, выхватил я нож и попытался его ударить. Но в первый раз не получилось. Отвел он мне глаза. Только что сидел в углу и тут же оказался на месте Абу ибн Хакана. Только я все равно его достал, кади. Дотянулся через всю доску и ударил.
Все так было, Аллахом клянусь. Был он там, был! У людей спросите!
Раскаиваюсь? Ха-а-а-а-а-а-а-а-а. Скажи, мудрый кади, ты бы раскаивался, коль при тебе стали бы поносить твою мать и глумиться над тем, что ты сирота? Вот и мне не о чем жалеть.
Что?!
Куда вы тащите меня, куда? Во имя Аллаха, зачем топор?. Зачем...
Духанщик Шамс ад-Данаф
О сиятельнейший кади, прошу справедливости.
Пришел я, чтобы развеять туман подозрения вокруг моего имени и заведения. Выслушайте меня и, если найдете мой рассказ убедительным, велите снять печати с духана, чтобы люди могли дальше веселиться и радоваться жизни.
Что бы ни говорили злые языки, нет за мной никакой вины! Истинно так! Бандж[3] в моем духане не употребляют, с танцовщицами на ложе не восходят, и пусть поразит меня Аллах на месте, если язык мой извернется сказать клевету. А смертоубийство, оно тоже часть жизни. Истинно так! Не закрывать же нам теперь всю долину Хабал, где было сражение трех визирей. Но позвольте наконец разрешить ваши сомнения, мой господин.
В тот день посетителей было не очень много. Двое купцов отмечали какой-то праздник, цирюльник со своими друзьями курил кальян в задней комнате, и прочих я видел достаточно часто, чтобы упоминать каждого. Не все из них были люди честные, но тех, по ком тосковала плаха, у меня сроду не водилось. Истинно так! Бесноватый и Хасан-медянщик пришли, едва за окном стража отбила час совы. И хоть явились эти двое вместе, было видно - пути их раньше не пересекались. Ни словом не перекинулись, ни лепешки не разломили. Бесноватый пошел смотреть на танцы Зейнаб, Хасан завел беседу с почтенным ювелиром Абу ибн Хаканом. Так они просидели немного, пока какой-то магрибинец не предложил им сыграть в шатранж. От этой проклятой игры и вышло смертоубийство. Истинно так!
Сначала Хасан в середине партии вдруг вскочил и выбежал, словно секли его по пяткам, а затем дело и до ножа дошло.
Что-то случилось меж ними во время игры, но тут я вам помочь не могу, мой господин. Истинно так! Мои глаза не всегда смотрят только в зал. Ремесло духанщика ничем не легче порою труда водоноса. Всем нужно угодить, всех одарить приветствием и добрым словом. Скажу еще лишь одно: перед тем как бесноватому вздумалось прервать жизнь почтенного Абу ибн Хакана, спорили они о чем-то с магрибинецем. И вид у неверного был очень довольный.
Что?! Да простит мудрейший кади своего недостойного раба. Не понимаю, чем навлек я на себя ваш гнев! Не пил я вина в тот день, и разум мой был не замутнен усталостью, так отчего вы спрашиваете меня о магрибинце? Убит был ювелир! Я это видел своими глазами! А что другие говорят, в том странности нет. Мало ли что может от излишеств причудиться. Истинно так!
Могильщик
Все так, мой господин. Третьего дня я закопал ювелира Абу ибн Хакана на кладбище для почтенных людей близ фиговой рощи и поставил камень из черного мрамора, как велел его управляющий. Хороший камень вышел, с резьбой и узорами, не стыдно самому ка... визирю было бы справить. Что ж теперь делать! Все по воле Аллаха! Люди приходят, живут и в назначенный час встречаются с Разрушительницей собраний. Так идет испокон веков.
Обмывал ли я мертвеца? Нет, на то в его доме есть наложницы, но раздетым видел, если вы об этом, мой господин. Ран было шесть. Грудь, ладони и бока - все было исколото, как на бойне неумелым учеником мясника. Думаю, тот шелудивый пес, что убил почтенного Абу ибн Хакана, раньше такого не делал. Я за долгие годы столько бедняг изрезанных насмотрелся, верно, сколько ваша мудрость не видела. Если виной кувшин или бандж, тычут как попало и куда попало. А если с умыслом, один или два удара - и готово, идет правоверный пировать в райские кущи, а неверный летит в пропасть. Так что, думаю, по случаю все вышло, мой господин. По случаю. И по воле Аллаха, конечно.
Хасан-медянщик
Защиты и справедливости! Нет бога, кроме Аллаха, и Мухаммед - пророк его. О достойнейшей из достойных, окружите меня стражей, заключите в темницу, посадите в глубокий колодец, на все готов, я только бы избавиться от нечистого, жаждущего смерти моей. Нет, мне не мерещатся ифриты, и гурий я не вижу. Вижу, о защита души моей, что думается тебе при взгляде на мерзкого старика, что валяется перед тобой. "Вот пес болезненный, чей разум отнял Аллах за его прегрешения". Но это не так, кади. Не так.
Мой дух смятен, но ум остр, как лезвие сабли в ножнах вашего стража. Клянусь Аллахом, видел я злого духа, и тот решил отомстить мне за то, что я проведал его суть. Другого объяснения у меня нет. Разве что ифриту ради забавы захотелось взять жизнь мою. Но на то игры не было. Думаете, при чем здесь игра? А ведь в ней-то все и дело.
Сотни раз жена говорила мне: "Хасан, не доведет до добра тебя эта доска". Но я не слушал ее и делал по-своему. Вот и поплатился.
Но я читаю нетерпение в вязи ваших морщинок, справедливейший из судей. Что ж, все началось так.
В месяц Сафар три года назад довелось мне путешествовать в Магрибию по делам своего племянника. Караван шел долго, несколько раз на нас нападали неверные, но наконец - на все воля Аллаха - мы пришли в некий оазис. Пожелав смыть песок и грязь, я оставил товарищей и направил стопы в хаммам[4]. Там я и впервые встретил ифритов. Конечно, тогда я не прозрел еще суть вещей и не понимал, что передо мной нечистый, а вот уже после, в духане... Однако не торопитесь, мудрейший из мудрейших, обо всем по порядку.
В хаммаме, помывшись и сняв лишние волосы с головы, я прошел в комнату удовольствий, где увидел, как за столом для игры в шатранж скучают трое магрибинцев. Как известно, для партии необходим четвертый, а поэтому, пожалев неверных, я решил присоединиться. И что же! Едва я присел на скамью, как главный из них, громадный, словно Рухх, показал зубы и спросил, не обозначает ли мое поведение желание сыграть в шатранж. "Именно так", - ответил ему я, на что уже все трое черных стали смеяться. "А любишь ли ты игру, - поинтересовался тогда магрибинец, - так, как любим ее мы?" Тут бы мне и уйти. Но Аллах, как видно, решил наказать меня и лишил разума. Ведь только этим, да еще гордыней можно объяснить мое второе "да". А черные засмеялись пуще прежнего.
"А если бы от твоей игры зависела жизнь правоверного?" - перейдя на шепот, подмигнул мне главный.
"Да!" - в третий раз согласился я. И тут завертелось у меня все перед глазами, послышался удар грома, и не успел я опустить ресницы, как оказался на вершине высокой горы. Клянусь Аллахом, справедливейший из кади, так все и было! Слева от меня проплывали облака, справа оскалила каменный зубы голодная пропасть, а за игровым столом напротив кривлялись трое ифритов, обликом до того мерзким, что я едва не лишился чувств.
"Ну что, - проревел мне предводитель маридов, - дал согласие - играй. А ставка - жизнь правоверного, как договаривались".
Завопил я тогда, стал плакать, умолять и рвать на себе волосы, но джинны были жестокосердны. Кривляясь и хохоча, они быстро расставили фигуры и сделали так, что я стал играть с ними. И не желает моя рука бросать кости, а кидает, от страха поджилки трясутся, но пальцы все равно пешки двигают. Долго ль времени прошло с момента начала партии - не знаю, наконец выкинул я тройку с шестеркой, отдал Слона, а сам взял Колесницей Раджу ифрита. Аллах великий! Что тут началось! Треск, крик, вой. Проигравший марид, превратившись в огненный столб, унеся прочь. Прочие же, скрежеща зубами, стали выкликать хулу мне, обещая страшные муки. Умирая от страха, я молил Аллаха о милости.
"Ладно, - чуть погодя, сказал предводитель маридов, - здесь ты выиграл, но партии еще не конец".
И снова пошла игра. Опять я кидал кости, наимудрейший кади, не желая того, а джинны глумились надо мной. Семь молитв Аллаху прошептали мои губы, семь стихов вспомнил я о деяниях пророка, но не пропало нечистое наваждение. Тут надо сказать, несмотря на мою посредственную игру в шатранж, обычно везло мне на кости. Так было и сейчас.
Ближе к полуночи выбросил я две четверки, сбил последнюю фигуру другого джинна и закрыл глаза.
Страшный ветер приподнял меня и снова бросил на лавку, а когда я осмелился приоткрыть очи, то мы уже остались с предводителем джиннов вдвоем.
"И другой раз тебе повезло", - меча искры из глаз, сказал он.
"На все воля Аллаха", - дрожа промолвил я.
"Так поглядим, как спасет он тебя!" - ударил себя в грудь марид.
После этого играли мы еще до рассвета, мне везло, а джинн становился все мрачнее и мрачнее, и, когда я уже стал думать о победе, джинн вдруг выкинул три тройки подряд и разбил все мои войска.
Клянусь Аллахом, премудрый кади, решил я тогда, что пришел мой смертный час. Захохотал предводитель маридов, сбросил стол в пропасть, а меня, подхватив за плечи, поднял туда, откуда земля кажется маковым зернышком.
"Проиграл ты, шелудивый пес, но не думай, что мне нужна твоя жизнь!" - крикнул мне джинн, так что из ушей моих полилась кровь.
"В назначенный час приду я за проигранным. А ты ничего не сможешь сделать". Сказав так, швырнул меня марид вниз. И когда закрыл я глаза, скуля, как побитая собака, внезапно ощутил себя стоящим на твердой земле.
"В своем уме ли ты, чужестранец?" - спросил кто-то позади меня. Огляделся я, и вышло так, что сидел я все в том же хаммаме, а позади стоял цирюльник с кувшином для омовений.
Оттолкнул я магрибинца и бросился скорее к каравану, спеша покинуть проклятое место. Вот и вся моя история, и если солгал я хоть в чем-то, пусть поразит меня Аллах на этом самом месте. Но ты, премудрый кади, верно, задаешься вопросом, как связан мой рассказ с делом, случившимся третьего дня в духане?
Я сокращу свои речи, но поверь: то, что вышло там, было по моей вине.
В духан я пришел вместе с одним юношей, который, как мне рассказали потом, убил почтенного Абу ибн Хакана. Поверь мне, о наисправедливейший из судий, в том вины его не было. Едва успел я обсудить свои дела с ювелиром, как подошел к нам магрибинец, и хоть зарекся я после случая в проклятом оазисе иметь с ними дела, но этот показался мне заслуживающим доверия. А меж тем был он тем самым предводителем маридов, но в другом обличье. И предложил нам нечистый сыграть как раз в шатранж. О, нет конца глупости человеческой, скажешь ты, источник мудрости, и будешь прав. Быстро забыв о пережитом, я уже год поигрывал в доску, а потому не заподозрил ничего дурного в предложении нечистого. О горе мне, как велика была глупость моя. Горе!
Меж тем для партии у нас не хватало четвертого, и стали мы его искать. Абу ибн Хакан сначала предложил сходить за цирюльником, но скрытый под личиной магрибинца марид указал пальцем на юношу, с которым я пришел в духан. К моей великой скорби, тот согласился.
Играли мы ровно, и ни одна сторона не имела превосходства, доколе вдруг марид после двух моих удачных бросков не снял с себя личину. С ужасом я увидел перед собою того самого предводителя джиннов, с которым играл на вершине горы.
"Помнишь меня? - прошипел он, словно змея. - За тобой должок".
И тогда, к стыду своему, с криком я бежал прочь, повторяя имя Аллаха, а в ушах моих переливался глумливый смех.
Так все и было. И каждое слово в моих устах есть правда. Клянусь Аллахом всемилостивейшим.
И горе мне, справедливейший из справедливейших, ибо страх, свивший гнездо в моей душе, не давал выйти из дома три дня и три ночи. А через то, вышла великая ошибка.
Но о том знать вам, верно, лучше, о справедливый кади?
Марид
Я все выполнил, как и хотел, глупый кади.
Три года пришлось ждать мне, пока созреют колосья. Три года ждать, сводить нити судьбы воедино, чтобы все случилось по моей воле.
Сначала, о сосуд навоза, я заманил в свои силки медянщика и выиграл чужую жизнь.
Это было просто, но пришлось долго ждать достойного случая для этого подарка глупца.
Спустя некоторое время, прознав, что у Абу ибн Хакана есть сын от наложницы, я сделал так, чтобы тот попал в твой город, кади. Твой спокойный, святой и тихий город. А после оказалось нужным лишь задеть мальчишку и поменяться местами с его отцом за доской.
Но ты об этом не узнаешь, червь червей, как не видишь меня возле своего носа. Но да кто сумел поднять осла на минарет, тот сумеет спустить его вниз[5]. Я забрал жизнь Абу ибн Хакана, и я же забрал жизнь его сына. И ни единая душа не знает о том, кади. А страшный грех слаще меда согревает мне сердце. Тройной грех. Медянщика, что проиграл чужую жизнь, сына, что зарезал отца, и твой - отправившего на плаху невиновного.
Ликбез для читателей
Шатранж (от индийской Чатуранги) - прародитель шахмат. Чатуранга - слово составное и переводится с санскрита как "чатур" - четыре и "анга" - часть. Со временем, продвигаясь на Запад (в Персию и Иран), чатуранга эволюционировала в шатранг (у персов) и шатранж (у арабов). Далее игра попала в Европу и там уже приобрела вид известных нам шахмат.
Изначально в нее играли как вчетвером, так и вдвоем, используя комплекты четырех цветов: красные, черные, зеленые и желтые. Каждый комплект состоял из восьми фигур: Раджи, Слона, Коня, Колесницы и четырех пешек. Фигуры расставлялись на игральном поле 8 на 8 клеток (это нам привычно) относительно игрока в левом нижнем углу (вот это уже новость). Первую линию (от игрока) занимали Слон (в самом углу), потом Конь, Колесница и Раджа. Вторую линию составляли пешки. При игре вдвоем каждый распоряжался двумя комплектами и расставлял фигуры в привычном для нас порядке.
Второе важное отличие чатуранги от шахмат - наличие источника случайных цифр, или, проще говоря, игральных костей. Именно броском кости определялись возможные ходы. Как и в шахматах, каждый ход представлял собой перемещение фигуры по заданным для нее правилам. Так, Слон двигался на одну клетку в любом направлении, а Колесница ходила по вертикали или диагонали на одну клетку. Рокировки не было, но Раджа мог один раз за игру "прыгнуть" на Коня. Цель игры - полное уничтожение противника. Как исключение, можно было взять все фигуры, кроме Раджи.


text:
Давным-давно, очень далеко отсюда жил да был Королевский Стрелок. Стрелял он без промаха - из лука и ружья, арбалета и пищали, пушки и рогатки. Раз в год, на потеху королевским гостям из заморских земель, стрелял из лопаты. И всегда - точно в цель.
Ходили слухи, что мать стрелка была ведьмой, а отцом его был Королевский Палач, лица которого никто никогда не видел.
Жил Королевский Стрелок один в маленькой хижине на краю дремучего леса, на самой границе Королевства. На стенах его хижины не было охотничьих трофеев, а висело только ружье с королевским вензелем на прикладе, да пучок вечнозеленых трав, испускавший странный аромат, заставлявший непрошеных визитеров поскорее убираться восвояси, а долгожданных гостей задерживаться на денек-другой.
Король редко вызывал к себе Стрелка - и только в исключительных случаях, когда никто больше не мог справиться. Случалось такое редко, потому что стрелял Королевский Стрелок метко и бил без промаха.
Король был женат, и было у него трое сыновей и прекрасная дочь. В жене своей Король души не чаял, а потому ходили слухи, что была Королева ведьмой и околдовала Короля в юности, да так, что никакие заклинания не способны были ее привороту дать отворот.
Принцы были все как один могучи и ловки, а младшенький еще и умен не по годам. Принцесса же была так прекрасна, что слава о ней гремела далеко за пределами королевства. Ходили слухи, что дремучие лесные ведьмы мечтали заполучить Принцессу в ученицы и даже пробовали похитить ее из колыбели, но ничего у них не вышло, потому как помешал им Королевский Стрелок.
Так повелось, что все соседи завидовали Королю и его счастью, потому каждый пытался ему насолить, а то и войной пойти. Приходили из-за моря, спускались с гор, выбирались из дремучего леса враги Королевства, но всякий раз были биты и гонимы прочь - когда королевской армией, а иногда, когда армия была бессильна, - одним только Королевским Стрелком.
Королевство процветало, все его жители были счастливы или, на худой конец, богаты. Миновали Королевство мор и глад, обходили стороной горести и беды, сторонились даже самые злостные прошлые враги. Ходили слухи, не обошлось и здесь без ведьм. Но - обошлось.
Но годы шли, дни летели - почувствовал Король, что стареет и скоро умрет. Призвал он к себе Стрелка и приказал:
- Не пусти Смерть в мой дворец - чем хочешь, награжу.
- Не нужна мне награда, Король, - ответил Стрелок. - Пригляжу, дождусь, когда придет к тебе Смерть. Выстрелю я в нее три раза. Первый раз - медной пулей. Второй раз - серебряной. И золотой пулей выстрелю в третий раз. Для медной пули нужна мне пуговица с солдатского мундира, для серебряной - монета с твоим профилем, а для золотой - зубчик с твоей короны.
Согласился Король и дал Стрелку то, что тот потребовал. Уединился Стрелок в королевской кузне, лично изготовил три пули, после чего вышел из дворца и затаился. Никто не ведал, где Стрелок, ходили слухи, что скрыли его в своем вертепе городские ведьмы, но никто этого подтвердить не мог.
Много времени прошло, мало ли, но явилась в королевский дворец Смерть. Белый саван на ней, русая коса у нее до пояса, лицом бела, глазами темна. Ходили слухи, будто ведьма это, но кто ж проверит?
Шла Смерть мимо дверей в комнаты Принцев - задержалась. Взялась белой рукой за ручку, потянула на себя дверь... И тут выстрелил Королевский Стрелок первый раз - медной пулей из солдатской пуговицы. Отпрянула пораженная Смерть и бросилась прочь из дворца.
Утром все проснулись, видят - иней на ручке двери в комнаты Принцев. Поняли все - приходила Смерть да ушла ни с чем. Закатил Король пир на весь мир, помиловал своих старых врагов и даже согласился принять конституцию, как давно уже сделали заморские короли. Пьет сладкие вина Король да хвалит своего Стрелка. Спрашивает у верных слуг - где Стрелок? Разводят слуги руками, никто не знает. Старый мажордом только шепнул, будто ходят слухи, что приютили Стрелка озерные ведьмы, но это не точно и проверить нельзя.
День прошел, другой, а на третью ночь вернулась во дворец Смерть. Не останавливаясь, прошла мимо дверей в комнаты Принцев, замерла у покоев юной Принцессы. Но только коснулась Смерть ручки двери, как выстрелил второй раз Королевский Стрелок - серебряной пулей, отлитой из монеты с королевским профилем. Вскрикнула Смерть и бежала поспешно прочь.
Наутро обнаружили слуги лед на дверях в покои Принцессы, доложил о том Королю, и приказал Король начать праздник с танцами в честь повторного избавления от неизбежной гибели. Целую неделю праздновал весь двор, да и все Королевство. На радостях прекратил Король затянувшуюся войну с самым давним из недругов, милостиво оставив тому все завоеванные у него земли и замки, и даже наградив верного врага за мужество. Пляшет Король, Королеву свою обнимает да к груди прижимает, и остановиться не может - столько в него радости вселило избавление от погибели неминуемой. Только спрашивает у всех - где, мол, Стрелок Королевский, главный-то виновник торжества. Никто не знает толком, только постельничий Короля намекнул, что слышал от королевского повара, будто ходят слухи, что скрывается Стрелок у горных ведьм, но никто в это особенно не верит, а проверить некому. По истечении недели празднований, издал Король указ, велев вернуть из ссылок и тюрем преступников - пусть и они порадуются, может, быстрее исправятся. Ходили даже слухи, что тем же указом запретил Король ведьм на кострах жечь, но это только слухи. Кто их видел тех ведьм, которых прежде жгли? А которых не жгли, и вовсе никто не видел.
Так прошла еще одна неделя, и месяц, и год, и два. Стар и немощен стал Король. Выросли и возмужали Принцы и дрались теперь каждый божий день, споря, кто займет отцовский трон, а по ночам подсыпали друг другу в кубки яд, который выплескивал по утрам мудрый мажордом. Расцвела Принцесса, закрутила пару романов, погубила немало обожателей, да заразилась нехорошей болезнью от заезжего трубадура. Ходили слухи, что на самого трубадура хворь навела юная ведьма, но трубадур уехал, а больше спросить-то и не у кого. Королева же, хоть и сама была не молода, с каждым днем становилась все холоднее к дряхлеющему Королю, и все теплее смотрела на юных пажей.
И вот однажды не спалось Королю, ходил он по бесконечным коридорам своего дворца, вспоминал былое, размышлял о грядущем. Идет мимо комнаты Принцессы, а оттуда ахи-охи неприличного свойства, да бряцанье на расстроенной мандолине. Идет мимо покоев Принцев, а из-за двери - крики, брань да лязг металла, - делят королевичи королевство неубитого отца, да решают, кого прежде стоит убить - друг друга или все ж таки батюшку. Идет мимо спальни Королевы, а оттуда - женский смех, да юные смешные голоса молодых пажей.
Схватился Король за голову, упал на колени и призвал Смерть. И та пришла, склонилась над рыдающим Королем.
- Зачем звал? - спросила Смерть.
- Забери меня, - взмолился Король.
- Как же заберу я тебя, когда твой Стрелок меня на мушке держит. Стоит мне протянуть руку, выстрелит он в меня золотой пулей, отлитой из зубчика твоей короны. Тут и конец мне.
- Не бойся Стрелка! - увещевает Король. - Пожалел я корону, не отломил зубчик для золотой пули! Вел я три войны в те дни, и во всех победил. Вот из короны одного из поверженных владык и взял зубчик для пули! Не возьмет тебя золотая пуля - возьми меня, Смерть!
Протянула Смерть белую руку к груди старого Короля.
И в тот же миг выстрелил Королевский Стрелок в третий раз...
Давным-давно, очень далеко отсюда жила-была Ведьма. Обращались к ней люди со своими хворями и бедами - помогала Ведьма. Приходили к ней с завистью и подлостью к ближнему - вредила Ведьма. Просто так приходили - поила, кормила гостей Ведьма, в баньке парила, спать укладывала. Приходили не просто так - и так бывало. На все руки была Ведьма мастерица, все-то языки знала, в травах разбиралась, не чуралась и меч в руки взять, и серп, и топор. Умела и заклясть и проклясть, и приворотить и отворотить, и голову заморочить и сердце остановить. Слушались ее звери и птицы, подчинялись люди и нелюди. Кто-то говорил, что прекрасна Ведьма, кто-то врал, что уродлива.
Только любить не умела Ведьма, а все прочее было в ее силах.
Искала Ведьма того, кого сможет полюбить, или хотя бы того, кто ее этому научит.
Встретила Ведьма Поэта. Тот сложил и посвятил ей небывалой красоты стих, полный изящных рифм и невероятных образов, но не тронул ведьмино сердце.
Встретила Ведьма Музыканта. Тот написал и сыграл ей волшебную мелодию, полную неслыханных прежде гармоний, но не задел ведьминых чувств.
Встретила Ведьма Героя. Тот с именем ее на устах погубил без числа коварных врагов и злобных чудовищ, но не растревожил ведьмину душу.
Встретила Ведьма Вора. Тот солгал Ведьме, обманул ее, наврал в три короба, набрехал, как пес, ввел в заблуждение, да обратно не вывел. А наутро выкрал Вор у сладко спящей Ведьмы сердце, завернул в тряпицу, бросил в суму, да и был таков.
Проснулась Ведьма - нет сердца! Пропало!
Призвала Ведьма Поэта, Музыканта и Героя.
- Зачем мы тебе? - спросили эти трое, каждый по-своему влюбленные в Ведьму.
- Думала я, что полюбила, да обманулась. Похитил Вор мое сердце. Кто вернет его мне - того и полюблю.
- Да как же нам его искать? - спросили трое.
И дала Ведьма Поэту серебряное перо, Музыканту - золотую флейту, а Герою - железный нож.
- Что нам делать с ними? - удивились трое.
- Сердце вам подскажет, - пообещала Ведьма и поторопила их: - Ну же! Чего вы ждете?
И поспешили Поэт, Музыкант и Герой в погоню за Вором, похитившим сердце Ведьмы. Ни один не хотел видеть соперников, никто не желал уступить желанный приз, а потому каждый пошел своим путем.
Взял Поэт подаренное Ведьмой серебряное перо и написал стих. Было там про Ведьму и сердце, про Вора и соперников, и, конечно, про любовь. И так он хорошо написал, что каждый встречный хвалил его умение, и сообщал сведения о бежавшем Воре. Нашел Поэт убежище Вора, смотрит, вертит в руках серебряное перо, и не знает - как дальше быть? Ворваться внутрь, схватиться с подлецом? А вдруг тот сильнее?
- Я не герой, - сказал Поэт. - Да и к чему мне любовь Ведьмы, когда за стихи, написанные серебряным пером, меня любая полюбит?
Махнул рукой Поэт и пошел своей дорогой. Говорят, принимали его самые великие короли и императоры, всем он возносил хвалы возвышенным стихом, за что был желанным гостем при всяком дворе, стал богат и знаменит. Только счастлив так и не стал Поэт - ни одна прекрасная дама не радовалась его помпезным одам, предпочитая простые речи законных мужей, а то и вовсе - молчание усердных любовников. А когда отчаявшийся найти свою любовь Поэт в сердцах бросил серебряное перо в самый дальний угол, проник в его дом Вор, да и похитил драгоценный подарок Ведьмы.
Принял Музыкант подаренную Ведьмой золотую флейту, отошел подальше, поднес к губам, наиграл мотив. Ноги сами пустились в пляс: раз-два-три, раз-два-три, раз-два-три, раз! До того заводная вышла мелодия и так всем полюбилась, что почти забыл Музыкант о юной Ведьме. Да и что о ней вспоминать, когда каждая и пастушка, и принцесса норовит одарить его нежной лаской? Пусть не любовью - что ему любовь? Так думал Музыкант, раз за разом наигрывая задорный мотив. Но однажды понял, что мотив-то из раза в раз - все тот же. Ни одной новой мелодии не сочинил, не сыграл. Только раз-два-три, раз-два-три, раз-два-три, раз! Что б ни делал - те же ноты. Какая б красавица ни приветила его - те же ласки. Не поет душа, не бьется сердце. Заложил Музыкант золотую флейту в ломбард, выстругал новую - из тонкой тростинки. Дунул - раз, дунул - два... И понял - не отпустила мелодия. Умер он, как музыкант, а там и как человека не стало его. Говорят, злой колдун превратил его в поющий камень, и, когда солнце встает, поет тот камень одну и ту же песню: раз-два-три, раз-два-три...
А в ломбард, где заложил золотую флейту Музыкант, зашел однажды ночью Вор: то ли краденное сбыть, то ли слухи узнать, да наводку получить. Но увидел чудесную флейту - и украл, не в силах удержаться. С тех пор рассорился с перекупщиком, едва не попался городской страже, но вышел сухим из воды.
А Герой, что принял от Ведьмы железный нож, стал на большой дороге разбойником. Но не потому, что зол был и помыслами черен, а потому, что знал жизнь, и воров повидал. Ни к чему, думал Герой, Вору похищенное сердце Ведьмы. А раз так - непременно продаст кому-нибудь, кто уезжает далеко и вернется не скоро. И стал Герой, грозя железным ножом, потрошить караваны купцов-перекупов, да вопрошать сурово про сердце Ведьмы. Но ни в одном обозе не нашел, и никто ему не мог подсказать, где искать. А слухи о разбойнике с железным ножом доходили до высоких престолов и глубоких подвалов. Началась охота на Героя, словно на дикого зверя. Говорят, самого Королевского Стрелка привлекли к облаве. Говорят, что выстрелил тот один раз, после принес окровавленную пулю и сказал, что вынул ее из груди разбойника с железным ножом.
Одного не поведал Королевский Стрелок - когда его пуля пробила Герою-разбойнику грудь, в той груди уже не было сердца.
Устыдился Герой, что не может помочь Ведьме вернуть похищенное у нее Вором сердце, и самого Вора найти и покарать не в силах. Взял железный нож, приставил к собственной груди, рассек кожу и плоть, извлек наружу собственное горячее сердце, хотел отнести Ведьме взамен утраченного, да настигла его пуля Королевского Стрелка.
А чуть позже пули, но прежде Стрелка, добрался до Героя-разбойника Вор. Увидел сердце у того в руках, понял все, а чего не понял - придумал. Поднял железный нож, вытер с лезвия кровь, бросил вместе с сердцем Героя к себе в суму, где уже лежали серебряное перо и золотая флейта, да и пошел к Ведьме.
Увидала ведьма Вора, расплакалась, а отчего - сама понять не может: то ли от горя, то ли от радости.
- Ты пришел? - спросила Ведьма сквозь слезы.
- Я пришел, - ответил Вор, и вывернул перед ней свою суму.
Упали к ногам Ведьмы серебряное перо, золотая флейта, железный нож и горячее еще сердце.
- Твое? - спросила Ведьма.
- Твое, - ответил Вор.
И Ведьма снова заплакала.
Давным-давно, очень далеко отсюда шел снег. А сквозь снег брел Путник. Никто не знал его в лицо, никто не ведал его имя, никто не спрашивал, куда и откуда он идет.
Где только ни бывал Путник, чего только ни видел. И злодейства черные наблюдал, и чудеса диковинные, и любовь неземную, и ненависть нечеловеческую. Говорят, не раз гостил у ведьм озерных, и не однажды - у ведьм лесных, но то проверить никто не мог. Рассказывают, служил он разным великим владыкам, всем был верен, некоторыми был предан, других сам предал. С государями-императорами всегда так - или ты их, или они твои.
Находил Путник клады с несметными сокровищами - что раздал, что растерял без остатка.
На волосок от гибели проходил, а бывало, и сам кого жизни лишал.
Был судим многими судами - где оправдан, где охаян. Видел каторгу и кандалы, восходил на плаху и на виселицу, да всякий раз спасался чудом.
Все-то повидал, все изведал, не осталось для него секретов и загадок в жизни, решил он у Смерти ее тайну узнать.
Прознал Путник про Короля, что поручил своему Стрелку избавить его от Смерти. И на первом празднике в честь избавления пил сладкие вина, вкушал дивные яства, и на втором пиру гулял, плясал без удержу, да все никак не мог вызнать, где укрылся Королевский Стрелок, и как он Смерть выследил.
Пошел тогда к старому мажордому, стал спрашивать, отчего Смерть Короля прежде всего в покои Принцев сунулась.
- Так давно известно, надоело Принцам их положение. Каждый из трех рад погубить отца, чтобы занять его место. Хотела избрать их Смерть своим орудием, да не дал ей того Стрелок. Теперь Принцы лишь промеж собой грызутся, а на батюшку глянуть боятся - вдруг догадается, отчего его Смерть к ним приходила.
Пошел тогда Путник к постельничему Короля, стал выведывать, почему Смерть королевская на второй раз пришла к покоям Принцессы. И поведал ему по секрету постельничий, что давным-давно влюблена Принцесса в Царя из-за синего моря. Заезжал тот как-то раз в Королевство по дипломатическим делам, да и покорил юную наивную Принцессу - души она в нем не чает, на все готова ради заморских умелых ласк. Убеждал коварный Царь девицу погубить Короля, обещал, что в тот же день придет с могучей армией в Королевство, сядет на трон, а ее сделает своей Королевой. Чем влюбленная Принцесса не орудие для Смерти? А что до бесчисленных романов Принцессы - так она себе выбирала того, кто по ее слову убьет Короля, и всякий ей обещал, да никто не помог: ни Вор, ни Пастух, ни Воин, ни Паж, ни Трубадур, ни Поэт. А в ту ночь в покоях Принцессы оказался юный Пират, и готов был уже схватить свою верную хоть и кривую саблю и, как был, пойти к Королю... Но услышал второй выстрел Королевского Стрелка - и убежал через окно, ободрав бока о розовый куст.
Знал таинственный Путник про три пули, понял, что остался у него последний шанс выведать у Смерти ее тайну. Обратился он тогда к юной Ведьме, на все руки мастерице, с просьбой помочь ему добраться до Смерти. Дала ему Ведьма настой из злых трав, наказала выпить в полночь, да непременно при полной луне.
- Увидишь ты Смерть, - пообещала Ведьма. - Узнаешь ее тайну.
А когда отошел от дома Ведьмы Путник на триста шагов, нагнал его Вор, что следил за ведьминым домом.
- Не пей все зелье до дна, - посоветовал он. - Влюблена в меня Ведьма, так что сама не своя - спутала рецепт. Выпей половину, а после закуси вот этим белым корнем, что украл я у нее с самой высокой полки из запертого ларца.
- Что за корень? - настороженно спросил Путник.
Усмехнулся Вор.
- Не спрашивал ты, что за зелье - так теперь отчего волнуешься? Сделай, как говорю, сам все поймешь.
Послушал Путник Вора, сделал, дождавшись полнолуния, как тот его научил, - выпил половину ведьминого зелья, съел украденный Вором корень и отправился в королевский дворец. Там, укрывшись за портьерой, не дыша и не шевелясь, услышал он разговор Короля и Смерти, и только-только высунулся, чтобы узнать тайну Смерти, как раздался выстрел.
То выстрелил Королевский Стрелок золотой пулей, отлитой из зубчика королевской короны. Но не из того, что передал ему Король, а из другого, спиленного по его просьбе Вором с настоящей короны.
И Смерть пала.
Бросился разочарованный Путник к Королю, чтобы упрекнуть того в гибели Смерти. Но, увидев бегущего к нему Путника, схватился Король за сердце - да и умер.
И понял тогда Путник, что сам стал Смертью, и жутко ему сделалось от этого знания. И в миг открылись ему все тайны Смерти, но не порадовали его эти открытия, а испугали.
И пошел тогда Путник-Смерть к Ведьме, стал просить освободить его от такой тяжкой ноши.
Ведьма же, словно насмехаясь, посоветовала обратиться к Королевскому Стрелку - мол, с одной Смертью управился, и с другой совладает.
Путник пришел к Королевскому Стрелку, отыскав его убежище, о котором никто не мог знать, кроме Смерти. Но Путник теперь сам был Смертью, и не было для него секретов и загадок, не было от него убежищ и укрытий.
Стрелок согласился помочь, но потребовал прядь ведьминых волос, срезанную железным ножом, осколок камня, поющего под звуки золотой флейты, и любящее сердце, на котором серебряным пером написано одно единственное имя.
- Чье имя должно быть на сердце? - спросил Путник-Смерть, боясь ошибиться.
- Оно одно - не зачеркнуть, не исправить.
Нет от Смерти никаких секретов и тайн, знал Путник, что искать все нужно у юной Ведьмы. Но не хотел он губить Ведьму, а потому пошел не к ней, а к ловкому Вору, пригрозил забрать его жизнь, если не принесет тот все необходимое.
Согласился для виду Вор, но решил обмануть Путника-Смерть. Многих в жизни своей он обманывал - кого со зла, кого для смеху, - отчего бы и Смерть не обмануть? Не стал красть - выпросил у Ведьмы нож, флейту и перо. Срезал ножом клок шерсти с хвоста бешеного пса. В плотный мешок, измазанный в глине, так что походил мешок на камень, посадил змею, шипящую и раскачивающуюся под звуки флейты. А вместо любящего сердца из груди Героя, с которым ни за что бы не рассталась Ведьма, взял гнилое яблоко, обмакнул в свиную кровь, а поверху черкнул серебряным пером: "Смерть". Встретил Смерть темной ночью в укромном месте, передал свои трофеи-обманки, да и был таков.
Не проверил Путник-Смерть воровскую добычу, не верил что может кто-то решиться саму Смерть обмануть, понес трофеи сразу Королевскому Стрелку. Дает ему клок шерсти и железный нож - смотри, мол! Посмотрел Стрелок, покачал головой - ему ли, опытному охотнику, не узнать собачью шерсть, не отличить от ведьминого волоса? Ничего не сказал, потребовал осколок поющего камня. Бросил Путник-Смерть к его ногам измазанный глиной мешок, дунул во флейту - зашипела, заизвивалась змея внутри мешка. Снова покачал головой Стрелок, но вновь ничего не сказал, потребовал третий предмет.
- Вот любящее сердце, о котором ты просил, - сказал Путник-Смерть, протягивая гнилое яблоко, измазанное в свиную кровь.
- Сгнило твое сердце, Смерть, - сказал Стрелок. - Нет в нем любви. Твое имя на нем отныне - и навеки. Не приходи ко мне больше.
С тех пор обходит Смерть стороной Королевского Стрелка. Ходит вокруг да около, носит в груди гнилое яблоко, за спиной - мешок со змеей, носится, куда ветер подует да клок шерсти понесет - а остановиться не может.
Флейту, перо и нож бросил Стрелок в самый глубокий колодец. Теперь в полнолуние из того колодца доносятся режущие слух грустная мелодия да печальный стих.
Говорят, у того колодца часто видят Смерть. Никто не знает Смерть в лицо, никто не ведает имя Смерти, никто не спрашивает, куда и откуда идет Смерть.
Быть может, очень не скоро возьмет да и сжалится над Смертью Королевский Стрелок - и выстрелит трижды: медной пулей, серебряной и золотой. И не станет Смерти. Но вряд ли кто из ныне живущих доживут до той поры.
А что до ловкого Вора? Сжалился он над Ведьмой, вернул ей украденное сердце. Но почернело ведьмино сердце, зачерствело, наполнилось злобой - превратила Ведьма Вора в Ветер - пусть гоняет клок шерсти, водит по свету доверчивую Смерть.
Давным-давно это было, очень далеко отсюда...