text:
Я помню
Моей супруге Татьяне и дочери Елене - все самое лучшее
Я помню... Я помню, что ты родился солнечным майским днем. Вовсю щебетали птицы, заливаясь неистовыми руладами, но тебе было все равно, ты еще толком не понимал, что с тобой происходит. Да и я деталей не запомнила. Лучше скажи, помнишь ли ты лето? Да-да, наше лето, когда мы в жаркий день собирались на веранде и пили чай, поглощая при этом такое невероятное количество варенья, что бабушка называла нас в шутку троглодитами. Вокруг банок со сладким лакомством - его даже не успевали перекладывать в вазочку - кружились осы. Поначалу они казались нам безобидными, но потом одна из них больно укусила твою младшую сестру Клавдию. Ей тогда исполнилось всего три годика. У нее распух палец, и даже, помню, образовался небольшой нарыв. Тогда мы объявили осам войну. Мы закрывали их крышкой в банке с недоеденным вареньем, их крылья начинали слипаться, и они захлебывались в сладкой смерти. Мы отлавливали их ложками и выбрасывали. Потом, когда нарыв у Клавдии прошел и все о нем забыли, это стало обычным развлечением. И когда мама спрашивала детей, почему они так не любят ос, Клавдия отвечала: "А почему они едят наше варенье?"
Лето... Зной днем и спасительная прохлада ночью. Помнишь, как в полнолуние мы любили выбираться из нагретых маленькими тельцами постелей, быстро собирались и с тревогой в сердце выбирались через окна спален на улицу, сбивались в кучку на пыльной дороге, боясь показать друг другу свой беспричинный страх - страх ночи. Простой, детский, безотчетный. Однако, несмотря ни на что, мы осторожно прокрадывались к древнему амфитеатру, который сохранился в нашем городе еще со времен Римской империи и напоминал Колизей. Лунный свет тихо озарял циклопическое сооружение, оно казалось творением нерукотворным, возникшим само собой с начала времен. Любой шорох тогда становился громким, словно крик. Удар колокола на часах - словно гром - возвещал полночь.
Твой брат Радич, который был взрослее на два года, незадолго до этого заболел воспалением легких и умер. Поэтому ты, на правах старшего, рассказывал всякие страшилки. В одной из них ты упоминал гладиаторов, погибших на арене амфитеатра, души которых оживают в лунном свете. Гладиаторы бесшумно надевали доспехи, вкладывали в ножны свои короткие мечи - гладии - и плотно сомкнутым строем шли навстречу друг другу, чтобы сразиться на арене. Их души еженощно воскресали, с тем чтобы в тысячный раз принять ту смерть, которая настигла их многие сотни лет назад. Все ребята слушали тебя с открытыми ртами, а младшая сестра Клавдия даже иногда плакала. Ты утешал ее, приговаривая, что все это выдумки, что все это понарошку, но она не верила и упрямо твердила: "Если все понарошку, то откуда ты это взял?"
Мы возвращались домой, стараясь так же тихо, как и уходили, пробраться к себе в комнату. Иногда нам это удавалось, иногда мы получали нагоняй от родителей, которые, впрочем, смотрели на детские шалости сквозь пальцы, поскольку в нашем городке даже ночью было безопасно, и самое большое, что могло произойти, - малышка Клавдия, долго проплакав, наутро вставала с красными глазами.
Ты рос слабым мальчиком, часто болел. Поэтому всем казалось странным твое увлечение волейболом. Ты был, пожалуй, талантлив, и почти все, за что брался, получалось у тебя хорошо, если не блестяще. Так и с волейболом. Тебя даже взяли в клуб. Ты стал принимать участие в юношеских соревнованиях с командами из других городов. Помню, предстояла важная игра с командой из Пореча. Перед ней ты очень волновался, поскольку был самым невысоким игроком из обеих команд. Справедливо или нет, но ты просидел на скамейке запасных почти весь матч.
Ты очень переживал, болея за своих. Игра выдалась крайне сложной. Четыре тайма было сыграно с общим счетом 2: 2, шел пятый. Ребята из Пореча побеждали с небольшим перевесом, однако подача перешла к вашей команде. И тут тренер решил выставить на замену нового игрока, выбрав тебя.
Когда ты выходил на поле, у тебя тряслись ноги, но ты делал все, чтобы не показать свое волнение. Тебя сразу выставили на подачу, сердце у тебя колотилось, как динамо-машина. Ты высоко подбросил мяч и ударил по нему, но, так как руки дрожали, удар вышел слабым, как шлепок по попке младенца. Мяч даже не перелетел через сетку. Все взоры зрителей и игроков обеих команд обратились к тебе, ты готов был провалиться. Но такое бывает только в сказках, и ты не провалился, а вошел в круг, несмотря на неодобрительное шушуканье товарищей по команде. Тренер сразу хотел тебя заменить, но почему-то этого не сделал. А игра продолжалась, и, напрягая все силы, вы добились ничьей.
Однако, согласно непреложному закону игры, нужен победитель и побежденный. Борьба за решающее очко продолжалась довольно долго, подача снова перешла к тебе, и тренер снова не стал тебя менять. За время игры ты уже хорошо почувствовал мяч и был больше уверен в себе, чем в прошлый раз, хотя вся твоя команда старалась на тебя не смотреть и уже приготовилась к тому, что у тебя опять ничего не получится и придется снова отыгрываться. Ты высоко подбросил мяч и изо всех сил, но вскользь хлопнул по нему. Нельзя сказать, что удар сорвался, нет, он получился стремительным, крученым и острым, как лезвие бритвы. Мяч прочертил площадку, перелетел, к всеобщему изумлению, через сетку и, подобно яблоку Ньютона, обрушился вниз за ее пределами, будто наконец подчинился законам земного притяжения.
Спортсмены по ту сторону сетки даже не пошевелились, следя, как загипнотизированные, за полетом твоего мяча или, возможно, думая, что он вот уж точно не перелетит через сетку.
Счет стал на одно очко в вашу пользу, но для победы требовался отрыв в два очка.
Ты снова подавал, и снова взгляды твоих товарищей по команде устремились на тебя. Публика замерла в ожидании и сверлила тебя взглядами - или, по крайней мере, так тебе казалось, - но ты никого не замечал. Для тебя в этот миг существовал только мяч, площадка и солнце, которое било тебе в глаза, когда подброшенный мяч опускался на руку, рассекавшую воздух, чтобы в определенной точке с ним соединиться. В этот удар ты вложил всю свою силу, всю досаду, весь страх поражения. Мяч взлетел высоко над полем, раздался дружный выдох, все были уверены, что на этот раз он перелетит через поле, взвившись к солнцу, но немного до него не долетев - всего каких-нибудь сто пятьдесят миллионов километров, - он, как бомба, неожиданно прервав свой полет, обрушился на поречцев, которые тоже думали, что будет перелет.
Решающее очко, принесенное команде, вызвало гром аплодисментов в твой адрес. Или тебе это опять показалось? С тех пор ты почему-то разлюбил волейбол, хотя команда благодарила тебя и считала, что ты многое сделал для победы. И спортом вообще больше не занимался.
После школы ты толком не успел выбрать себе будущую профессию. Конечно, как и все мы, ты часто дежурил в лавке отца, торгующей всем помаленьку - от овощей с нашего огородика до деревянных безделушек, на которые был горазд отец.
Началась война.
Не знаю почему, но, когда в наш городок заходила колонна немцев, откуда-то взялась бумага. Ворохи бумаги. Они летели из подъезда, словно лепестки роз к ногам триумфаторов. Но это была бумага, всего лишь бумага и даже не листовки, агитирующие за Третий рейх. Грохот солдатских сапог гулко разносился по окрестностям в абсолютной тишине.
Ты помнишь, почему тогда твоя младшая сестра Клавдия попала в гестапо? Лично я - не помню. Но тебе тогда пришлось записаться в армию, чтобы ее отпустили.
Где ты воевал? Дома не получали от тебя никаких весточек...
Замерзал ли ты в окопах под Ленинградом? Горел ли в южнорусских степях летом, терпел ли изнуряющий зной в наступлении на Сталинград, а потом столь же жестокий холод, когда отступал? А может, тебя забросили на Кавказ, и ты шел в составе небольшой экспедиционной группы, постоянно опасаясь попасть в засаду? Может, ты даже попал в нее. Может, тебя взяли в плен, но ты бежал из него, а возможно, после атаки ты тащил на себе раненого, истекающего кровью товарища. Тащил неизвестно куда, ибо давно сбился с курса, так как с географией у тебя со школы было неважно. Твой друг или товарищ умер у тебя на руках, и дальше ты шел в одиночестве, пока случайно не наткнулся на свою часть и не рассказал о гибели группы.
Впрочем, с чего я взяла, что ты обязательно был пехотинцем? Может, ты был артиллеристом или танкистом и, как все остальные, ругался грязными словами, когда зимним утром приходилось разогревать баки с застывшим топливом, разжигая с риском для жизни под ними костер. На мир ты глядел сквозь специальную щель, не видя, как падают солдаты, сраженные снарядами, в том числе и твоими, как гусеницы танка перемалывают все, что под них попадает... Не исключено, что ты из слабого мальчика превратился в завоевателя, гордился своей черной формой - этого я знать не могу.
Я помню, как ты попал в госпиталь. Острый запах карболки, перекиси водорода, свежих бинтов и разлагающихся человеческих органов. Там ты рассказал несколько историй, свидетелем которых ты невольно оказался. Когда-нибудь и я о них поведаю. Не сейчас.
В госпитале сначала думали, что рана неопасная и ты быстро пойдешь на поправку, но все оказалось совсем не так. Ты вроде начал поправляться, но потом отчего-то тихо умер. Вся семья горевала о тебе, особенно твоя младшая сестра Клавдия. Она даже написала стихи в память о тебе.
Твой младший брат Мирослав, вернувшись из немецкого плена, стал учителем истории. Он написал хороший учебник.
Твоя средняя сестра Дженана работала акушеркой в местной больнице, и ей благодарны многие матери.
Твоя любимая сестра Клавдия стала профессиональным краеведом и выпустила занимательное исследование, посвященное нашему амфитеатру и гладиаторским боям. Она издала еще много других книжек, но эта была наша самая любимая.
Твой третий, самый младший брат, Горан, родившийся незадолго до того, как ты ушел на войну, стал ученым, но его исследования были не особенно востребованы, и он тоже начал преподавать. По вечерам он приходил, ужинал со всеми, потом шел к себе наверх, на чердак, туда, где вы, мальчишки, когда-то любили играть в солдатики, и выводил формулы, делал чертежи и исписывал тонны бумаги, которую твоя мама потом аккуратно складывала в стопочки. В его исследованиях она ничего не смыслила, и, когда ей случалось поместить в стопку не тот листок, он жутко ругался, так что крики были слышны и на веранде, где все мы любили пить чай. Только теперь с нами не было тебя, и осы уже не слетались на варенье.
Меня же - ты понимаешь - не стало вместе с тобой.
8 октября 2005 г., Москва
Дар Прозерпины
(урбанистический инфернальный роман)
Денису Бунееву - другу и хорошему человеку
Ранним весенним утром Виктор Подольский шел на работу. Холодок приятно будоражил нутро. Виктору подумалось, что западный человек зашел бы утречком перед работой в кофейню, оприходовал бы чашечку горячего капучино и весь день пребывал на подъеме. Такая мысль, посетив единожды, уже не покидала Виктора. Тем более рядом случилось кафе. Виктор задумчиво посмотрел на дверь с огромным амбарным замком. Табличка соответствующего содержания, для тех, кто не понял намека, взглянув на замок, перекосившись, небрежно болталась на двери с внутренней стороны. Однако время работы кафе, как следовало из надписи большими желтыми буквами, с 8.00 до 21.00, ежедневно. Часы показывали 8.14. Возможно, часы Виктора и спешили немного, но не на четырнадцать же минут, в самом деле!
Виктор замедлил шаг и задумчиво поглядел на заведение. Быть или не быть? Пить кофе или не пить? Пить. Определенно пить. Двух мнений быть не может. Хотя, конечно, кофе - удовольствие по нынешним временам не из дешевых. Пятьдесят рублей за чашечку при зарплате служащего в три с половиной тысячи! Это ж надо! Тем не менее, очень уж хотелось почувствовать на губах и во рту вкус приятного терпкого напитка. Кофе со сливками. Мечта. Нет, страсть! Так пить или не пить? А-а! Виктор махнул рукой в прямом и переносном смысле - прощай заначка - и сделал шаг в направлении кафе, но тут же остановился как вкопанный.
Он вспомнил, как посещал подобное заведение пару месяцев назад. Причем, если ему не изменяет память, именно это кафе. Весна начиналась как-то вяло, было холодно, кругом лежали мартовские сугробы, опаленные чернотой, и, так же как сегодня, Виктору до чертиков захотелось согреться и поднять себе настроение перед работой. Тем более (он это хорошо помнил) была пятница - день после зарплаты. Ну разве не заслужил он законного права по случаю получения честно заработанных грошей спустить их хоть немного на свои удовольствия? Без сомнений, заслужил. В кругу своих товарищей он не слыл транжирой, напротив, был очень экономным человеком. Жизнь научила считать копеечку. Но если себе во всем отказывать, к чему такая жизнь?
Так вот, в тот раз, когда он заглянул в эту кофейню, вечером на толкучем рынке он лишился денег. Украли. Нет, не всю зарплату, только треть: то, что тогда было в кошельке, но как же обидно! С кофе это, конечно, никак связано не было. Совпадение в чистом виде. Или не совпадение? И за отличное начало дня пришлось расплачиваться вечером? "Однако не стоит быть суеверным", - решил Виктор и твердой походкой направился в кофейню. Подойдя к двери, он настойчиво постучал. Подождал. Еще постучал. Только после третьего стука ему открыла немолодая женщина в переднике, вынырнув откуда-то с черного хода. Безмолвно впустила его, устало окинув невыразительным взглядом. Отсутствие каких-либо эмоций у людей Виктора всегда настораживало. В самом деле, она ведь могла обрадоваться первому посетителю, в конце концов, он не "забесплатно" зашел, а купить чашечку кофе. С другой стороны, если кофейня вовремя не открылась, пришлось даже постучать, значит, официантка была чем-то занята или вообще опоздала на работу. В таком случае его нетерпеливый стук должен мог бы вызвать негативные эмоции. А тут - ничего. Пустота. Странно!
Подольский окинул помещение взглядом: типичное для своего времени. Кругом стояли столики с опрокинутыми на них сиденьем вниз стульями, чтобы уборщице легче было протирать полы.
Женщина прошла вперед Виктора и сняла пару стульев со стола перед барной стойкой, как бы приглашая его именно туда. Виктор не видел причин отказываться и устроился на предложенных местах. Правда, перед его взором маячили два стула ножками вверх, но это не страшно. Что в этом такого?
- Молодой человек, вам чего?
- У вас кофе со сливками есть?
- Конечно.
- Чашечку, пожалуйста.
- Большую или маленькую?
Виктор задумался. Конечно, по совести, ему хотелось большую. Но что в ней толку? Он же пришел лишь согреться и попробовать кофе, а не распивать целый день или полдня. Тем более в конторе есть электрический чайник - пей себе чай хоть целый день почти бесплатно (сотрудники скидывались после зарплаты на чай и сахар, и на всех выходило совсем немного). Так что, как следует поразмыслив, Виктор остановился на маленькой чашке.
Официантка невозмутимо ждала, пока он определится, в любом случае посетителей пока не было, и он никого не задерживал. Она не стала записывать заказ в блокнотик, лишь спросила, сколько сахару он будет.
- Два кусочка, пожалуйста.
Приняв заказ, официантка, она же бармен, удалилась за стойку готовить кофе. Через минуту она позвала Виктора:
- Ваш кофе готов. Платить сразу будете?
- Да, сразу.
- Пятьдесят пять рублей.
- Как так? - невольно опешил Виктор. - Было же пятьдесят?
- Да когда это было, молодой человек, уже месяц почти как пятьдесят пять, на ценник посмотрите.
Виктор округлившимися от неожиданности глазами посмотрел на галерею ценников, правда, кофе со сливками там не нашел. Спорить не стал: разница-то небольшая. Он отсчитал официантке деньги - пяти рублей не было, пришлось дать шестьдесят.
- Сдачи пока нет, - сообщила она, - подождите, может, у следующего клиента будет мелочь, если у вас нет.
Виктор порылся в карманах, пяти рублей не нашел. Только три. Вот досада! Пришлось, несолоно хлебавши, отойти от стойки и, попивая кофе, терпеливо ждать следующего клиента. Ладно, бывает. Зато урок на будущее - всегда носить с собой мелочь. Как минимум десятку, ну, или пятерку. А то ведь бывает же! "Впрочем, шут с ними, с деньгами. Не в них счастье", - утешал себя Виктор, удобно устроившись на стуле и озираясь по сторонам.
Ничем не примечательная кофейня, зато чисто, уютно. По стенам развешаны старые фотографии каких-то улиц, площадей, церквей. Виктору даже показалось, что он узнал одну из них.
Под стеклом барной стойки красовались пирожные, булочки и торты. В неимоверных количествах были представлены круассаны, тарталетки, безе и прочие сладости, которыми славились пекарни города. Изучив от скуки весь ассортимент, Виктор принялся смотреть на улицу сквозь аккуратные ряды ножек стульев. Сначала ничего не происходило. Город лениво просыпался. Потом с улицы стали чуть слышно доноситься завывания старого патефона, натужно выводившего какую-то древнюю звукозапись, возможно, Шаляпина. Интересно, кому пришло в голову в столь ранний час слушать музыку?
Какой-то человек в кепке и длинном пальто - будто и не конец мая вовсе - вышел из подъезда и, не оглядываясь по сторонам, засеменил по тротуару, отгороженному от улицы рядом кустов и невысоких деревьев. Детишки гурьбой пронеслись в школу с ранцами за плечами. Так и должно быть. Что может случиться нового в нашем городе? Скоро совсем станет тепло. Да к тому же конец месяца. Соответственно, скоро - начало следующего. А это значит, что через несколько дней могут и аванс подкинуть. Хотелось бы, конечно, побыстрее. А то все траты, да траты. Ох уж эти непредвиденные расходы!
Впрочем, сейчас Виктор старался думать об этом поменьше, пытаясь мыслями воспарить к чему-нибудь прекрасному, возвышенному. Например... например... к чему бы воспарить? Стихи сочинять он не умел, впрочем, как и прозу. Спортом никаким не увлекался. В партиях, обществах и клубах не состоял. И решил он подумать о том, как его непосредственный начальник выйдет на пенсию... Подойдет к Виктору директор - большой-большой человек - и скажет: "Слушай, Виктор, тут такие пироги, руководство твое уходит. Наверное, знаешь куда... Не знаешь? На пенсию. На пенсию он собирается, пришло время. По такому случаю хочу сказать, принимай-ка ты дела, друг мой. Ты у нас человек опытный, более десяти лет работаешь, ответственный, никогда на работу не опаздываешь. В общем, давай дерзай". Но нет, увы, начальнику недавно лишь за полтинник перевалило, он еще в строю и уходить никуда, конечно, не собирается. Ладно, помечтать-то ведь можно... Виктор снова посмотрел на улицу. Ого! Знакомое лицо. Никак наш почтальон Фрумкин. Интересно, куда он так спешит?
Любопытство вдруг настолько одолело Виктора, что он, оставив недопитым кофе где-то на глоток и совершенно забыв о том, что должен дождаться следующего посетителя и получить причитающуюся сдачу, схватил портфель и выбежал на улицу.
Утро у Льва Фрумкина выдалось ничем не примечательным. Рабочий день почтальона начинался гораздо раньше, чем у других, но, правда, и заканчивался в 17 часов. Проснувшись по будильнику затемно, он встал с кровати, попав, как обычно, ногами сразу в тапки. Потянулся. Зевнул. Мелькнула мысль, не взять ли гантели? Да ну их, эти гантели. Успеется. Лучше позавтракать как следует да побриться. В туалете по-человечески с газеткой посидеть. Фрумкин так и сделал. Включил радио. Нагрел чайник, сварганил пару бутербродов с сыром, поджарил яичницу из двух яиц. Не подгорела - хорошо! Из бубнежки диктора он разобрал лишь то, что президент позитивно оценивает перспективы российской экономики и считает, что ни о какой финансовой нестабильности речи быть не может. Значит, все будет идти своим чередом.
На этой радостной ноте почтальон побрился горячей водой, которую еще не отключили на профилактику. Надо наслаждаться, пока дают, потом месяц придется разогревать в котелке или даже - брр - умываться и бриться холодной водой, всё потому, что не успеваешь к началу рабочего дня, поскольку утром лишние десять минут позволяешь себе понежиться в постели.
Сегодня все прошло гладко, как Фрумкин того и хотел. Сытый и вполне довольный жизнью, он закрыл дверной замок на два оборота, спустился по лестнице на первый этаж, где, по привычке, оценил быстрым взглядом состояние всех почтовых ящиков. Фрумкин любил, чтобы ничего из них не торчало и сломанные дверцы, даже если у хозяев соответствующих квартир не было желания их заменить, не выглядели как подбитая техника на поле сражения. Рекламные листки трех-четырех компаний, взывающие к установке окон ПВХ, новой сантехники и фильтров, он аккуратно подобрал с пола и сложил стопкой на верхний ящик. Потом еще немного в задумчивости постоял, как бы не желая расставаться с домом, и не торопясь вышел из подъезда.
Утренний холодок почему-то пробрал до костей. Или погода тут ни при чем? Может, все дело в каком-то неприятном чувстве, ни с того ни с сего нахлынувшем на Фрумкина? Ерунда! Почтальон даже с досады махнул рукой и бодро покатил пока еще пустую сумку-тележку по изрезанному трещинами старому асфальту в направлении Главпочтамта.
Вдали яркая полоса света прорезала горизонт. Из груди Фрумкина непроизвольно вырвался вздох. Новый день. Новая жизнь. Что он готовит, этот новый день? Кто знает? Кто этот кто, что в положенное время отправит солнце за горизонт, проследит за тем, чтобы на градусниках была определенная температура, заставит людей совершать те или иные поступки? Фрумкин вздохнул. Сегодня где-то кто-то родится. Кто-то, наоборот, умрет от старости или болезни, а может, и под колесами машины. Миллионы людей по всей стране и миллиарды по всему миру пойдут на работу. Миллионы и миллиарды вернутся. Кто всем этим движет? Кто заставляет людей подчиняться избранному ими ритму? Для миллионов и миллиардов людей этот день станет лишь одним, ничем не примечательным майским днем, а для других, конечно, меньшинства, возможно, обернется некой неожиданностью.
Войдя на почту и кивнув вахтеру, Фрумкин расписался за ключ в книге прихода.
- Лёва... Это самое... Ну, там... О тебе, в общем, спрашивали... - промычал из своего закутка вахтер.
- Кто?
- Ну, там... ожидают тебя...
- Кто?
- Важный какой-то, сказал, что срочно, это самое, нужен почтальон.
- Странно, с чего я вдруг кому-то понадобился?
- Ну уж, Лёва, тебе виднее. Я же не следователь и не прокурор, в самом деле!
Фрумкин поглядел в книгу прихода, перед ним никто не значился.
- А что, этот посетитель даже не расписался?
- Как не расписался? Расписывался, посмотри внимательней!
- Да нет же, ничего тут нет.
- А на предыдущей странице?
Фрумкин перевернул страницу, но и там ничьей подписи не обнаружил: ни знакомых, ни незнакомых. Тем более под сегодняшним числом. Голова вахтера вылезла из окошечка и тоже внимательно рассматривала книгу прихода.
- Дай-ка я посмотрю, я же видел, как он расписывался. Сам ему ручку давал, - сказал вахтер, напяливая на нос очки.
- Да нет же, дядя Ваня, нет тут ничего... А не могли вы... Гм... Забыть...
Фрумкин на всякий случай посильней втянул ноздрями воздух. Нет. Перегаром от дяди Вани не пахло. Куревом - пахло, а водкой - нет. Или что дешевая да крепкая махорка забила перегар? Да нет, вздор, перегар ничем не забить. Во всяком случае, опытный в таких делах почтальон сразу бы узнал всю горькую правду. Но спиртным не пахло. Тогда что это за чертовщина? Или у него с головой на старости лет не в порядке? Тоже не похоже, так как уличен в маразме еще ни разу не был.
- Ну, так что? - еще раз спросил дядю Ваню Фрумкин, хотя прекрасно понимал: делать нечего, запись из воздуха не появится.
- Лёв, ну не знаю я... странно. Это самое... Ведь точно помню, отмечался он. Минут за пятнадцать до твоего прихода появился. Спросил, это самое... дежурного почтальона. Я сказал ему, чтобы подождал в коридоре - пока тебя нет. Не выставлять же человека на улицу? Правда?
- Ладно, дядя Ваня, разберемся. - Фрумкин попытался закончить разговор на мажорной ноте. Зачем пожилому человеку расстраиваться лишний раз?
Он взял ключи и отправился в отдел доставки, на ходу включая свет в темных коридорах. Подойдя к нужной двери, Фрумкин остановился. Где же посетитель? Он обошел все коридоры, но его не заметил. Заблудился? Вряд ли. Где тут можно заблудиться? Мистика какая-то. Или посетителя и не было вовсе, а дяде Ване померещилось. Старый человек. Давно на пенсии. Всю ночь, наверное, телевизор смотрел, вот под утро и привиделось...
Фрумкин просунул ключ в замок, стал проворачивать, но оказалось, дверь не заперта. Как? Не может быть? Ни разу такого не было, чтобы Олег Петрович Потапов, начальник отдела, за собой не закрыл на ключ дверь, а дядя Ваня или его сменщик дядя Коля (старше дяди Вани лет на пять, ветеран, к слову, как минимум, в отличие от первого, двух войн) педантично не проверил бы все комнаты. Фрумкин осторожно приоткрыл дверь. Она, протяжно скрипнув, отворилась. Почтальон украдкой заглянул. Кажись, никого. Значит, все же забыли закрыть дверь. Уф-ф-ф!
Странно, вроде и страха не было, но от души не отлегло. Фрумкин зажег свет. Поставил в угол сумку-тележку и обернулся к большому столу посмотреть, не приготовила ли для него чего-либо вечерняя смена. Он не сразу заметил стоящую у окна фигуру в темном. А заметив, вздрогнул всем телом и даже попытался сделать шаг назад. И сделал бы, да не один, если б не стена.
- Кто вы? - спросил опешивший Фрумкин, заметив, что выговаривает слова как-то совсем нерешительно и робко, словно и не у себя в родном отделе доставки.
- Разрешите представиться, Иванов. Иван Иванович. - Человек в темной одежде отошел от окна и небрежно расположился на стуле возле конторки, за которой обычно сидел Олег Петрович Потапов, начальник отдела.
- Как вы сюда попали?
- А есть варианты? - задал встречный вопрос таинственный незнакомец.
Фрумкин не нашелся с ответом, ему отчего-то снова захотелось отступить назад. Нельзя сказать, что человек имел отталкивающую внешность, скорее напротив. Аккуратно и строго одет во все черное - от ботинок, начищенных до неестественного блеска, до рубашки с галстуком. Впрочем, так сейчас одеваются многие. Черные волосы зачесаны на аккуратный пробор. Ни усов, ни бороды не наблюдалось. Взгляд прямой, ясный, глубокие черные зрачки. Уголки губ чуть подернуты ухмылкой. Нос острый, почти длинный. Вообще, в облике незнакомца не было ровным счетом ничего такого, что заставляло бы собеседника чувствовать дискомфорт, но, тем не менее, что-то внушало тайное беспокойство. Скрытая агрессивность? Вроде нет, человек сидел спокойно и вооружен ничем не был, в последнем Фрумкин был почему-то уверен. Ну не мог же мужчина ни с того ни с сего вынуть нож, пусть даже перочинный, или, того хуже, пистолет.
Подозрительная фамилия, имя и отчество без предъявления соответствующего документа казались на первый взгляд странным сочетанием. Да мало ли в стране не оригинальных Иванов Ивановых, решивших и отпрыска своего окрестить Иваном. А уж, учитывая то, что Иваном звали и отца, и деда, вообще вырисовывается традиция. Кстати, насчет паспорта. Фрумкин почему-то был уверен, что у странного человека паспорт на имя Иванова Ивана Ивановича. И никакого ножика или пистолета.
- Вас, стало быть, зовут Лев? - Пока Фрумкин молча созерцал незнакомца, тот без труда перехватил инициативу в разговоре.
- Да, - машинально отозвался почтальон.
- Очень хорошо. Вот что, Лев, у меня для вас будет одно небольшое задание. Справитесь? Вам можно доверять?
- Какое задание? - Фрумкин удивлялся сам себе. Вот так, незнакомый человек поручает ему что-то, а он, не расспросив его толком, кто и откуда он, уже спрашивает о каком-то задании.
- Очень простое. Вот вам конверт, отнесите его на другой конец города.
- А... А как же?
- Фрумкин. Задание срочное. Надо выполнять.
- А как же почта? - задал наконец Лев волновавший его вопрос.
- А я вам что предлагаю отнести? Или, по-вашему, письмо - не почта? В общем, Фрумкин, держите конверт, - с этими словами Иванов встал и подошел к почтальону, - отнесите его быстрее и можете быть свободны. Идите куда хотите и делайте, что знаете. Он вручил ему письмо, простой белый конверт без марки.
- А-а...
- Это срочно, - Собеседник Фрумкина сощурил одно веко, приоткрыв другое, и почтальон непроизвольно вжался в стену, ноги предательски затряслись. - Он понял: Иванова лучше не раздражать.
- Понятно, - торопливо ответил он.
- Вот и ладненько. Отнесете - и ступайте на все четыре стороны. Ну, чего вам стоит. - Последние слова загадочный посетитель произнес столь примирительным и даже несколько слащавым тоном, что испуг как рукой сняло. - Чем быстрей - тем лучше. Ну, что же вы стоите?
- И правда... А можно я тележку здесь оставлю?
- Не можно, а нужно. Есть еще вопросы?
- Нет.
- Ну, тогда я вас не задерживаю.
Фрумкин по стенке, как-то вполоборота протиснулся мимо Иванова и вышел за дверь. Уф-ф-ф!
В проходной дядя Ваня уже в спину удаляющемуся Фрумкину успел крикнуть:
- Ну как?
Ответа он, конечно, не дождался.
За день до того, как Виктор Подольский встретил Льва Фрумкина, точнее, вечером предыдущего дня, архивариус городского краеведческого музея Алексей Старогородько нашел в архиве прелюбопытнейший документ. Рабочий день давно закончился, сгустились сумерки, и за окном исчез солнечный свет. Улица, куда выходили окна музея, погрузилась во тьму. Но архивариус продолжал свою работу, слишком интересным оказалось то, что Алексею удалось обнаружить среди прочего рукописного "хлама", который он разбирал уже почти месяц.
Дело в том, что недавно в рукописный отдел музея поступили документы одного из давно закрытых монастырей. Перед тем как он был разграблен и сожжен, монахи успели укрыть часть своего архива в доме местного купца. Во время плановой перестройки города здание подверглось сносу, и все, что нашли там более или менее ценного, свезли в музей: а куда еще, не выбрасывать же памятники старины? Вот и сидел архивариус Алексей, изучая или, лучше сказать, раскладывая по папкам более или менее однородные письмена.
Однако сегодня он наткнулся на документ, сразу заинтересовавший его: изложенный не как прочие, витиеватым и малопонятным языком, а более или менее "читаемым", вероятно, написанный немногим более века назад. В нем было предостаточно старинных, давно отмененных букв, вроде "источкой" и "ятей", написанных каллиграфическим размашистым почерком.
Это были рассуждения некоего старца об истории города от основания до той эпохи, в которой творил автор рукописи, о знаменитых и выдающихся уроженцах, о преданиях и легендах. Среди прочего старец решил доверить бумаге несколько городских предсказаний, примет, знаков и событий, сильно напоминающих пророчества, о том, что может произойти, а может и не случиться.
Перед тем как погасить лампочку, Алексей прочитал жутковатую легенду, как однажды, в какой-то век, в какой-то день откроются "врата" и придет в город то, чего меньше всего ждут. Настанут для города "тяжелые времена". Далее, как и все прочие басни в подобном духе, описывалось, что тьма накроет город, он впадет в ослепление и безумие, люди поддадутся искушениям, наступит ад на земле и все смоет потоп. Но это не конец света, а "беспощадная кровавая жатва", хотя и обратимая. Люди на время сойдут с ума, "праведники станут грешниками, а грешники...". (Алексей уже готов был прочитать "станут праведниками", но, к удивлению своему, обнаружил совсем другое. Первоначально написанное слово было перечеркнуто так жирно, что разобрать ничего было нельзя.) Он сумел лишь прочитать то, что старец вывел начисто: "...мера их падения не будет знать глубины". Легенда заканчивалась тем, что будет некий глашатай или Предвестник, который "принесет весть", с чего и начнутся все испытания, ниспосланные городу... О характере этой вести деликатно умалчивалось: Алексей понимал, что во всех предсказаниях существует значительная доля погрешности, и чем больше автор использовал афористичный запутанный язык и неясные намеки, тем вероятнее становились его "предсказания".
Алексей Старогородько мало понял в прочитанной легенде и принялся листать документ дальше. Когда он добрался до конца, была почти полночь. Архивариус спешно собрался, успев немного погоревать над не съеденными вовремя бутербродами, заботливо приготовленными дома с утра, и вышел на лестницу. Темень была страшенная, ни одна лампочка не горела, и без того тонкий месяц плотно заволокли густые тучи, и пробираться пришлось почти на ощупь. Держась за стену, Алексей ногой нащупал первую ступеньку и стал довольно уверенно спускаться по лестнице, так как количество ступенек за долгое время служения музейному делу он знал наизусть. Переступив с последней ступеньки на лестничный пролет, он наступил на что-то мягкое, раздался истошный кошачий визг. Тут же ногу в районе лодыжки, аккурат, где заканчивался ботинок, пронзила жуткая боль. Алексей рефлекторно дернул ногой, и кошка - а кто бы это мог быть еще? - отлетела и шмякнулась о стену. Раздалось злобное шипение и затем легкий шорох лап удаляющегося восвояси животного.
"Футы-нуты, - пробормотал архивариус, - до крови, наверное, ногу укусила, злобная тварь".
Алексей, сжимая в одной руке портфель, другой придерживаясь стены, быстро-быстро спустился на первый этаж, вышел на улицу и плотно закрыл за собой дверь, чтобы щелкнул автоматический замок. Злость, испуг и досада не покидали его. "Надо ж так! И света нет, и живность всякая шляется. Куда смотрят дворники! А нога-то как болит! У-у-у, тварь!" Положив ключи в карман, архивариус зашагал к дому. Не прошел он и десяти шагов, как рассмотрел сидящего на тротуаре кота. Тот тоже на него уставился яркими зелеными глазами. "Ах ты, дрянь такая!" Алексей с размаху дал коту пинка. Кот, хотя и подобрался, как пружина, отскочить не успел и получил от архивариуса сполна. Звонко мяукнув, он улетел в кусты. Оттуда животина зашипела, но в драку не полезла, прекрасно понимая, на чьей стороне сила. Подумав, кот решил убраться подобру-поздорову и, прихрамывая, поплелся к свалке за гаражами. Архивариус без происшествий добрался до дома, залил рану зеленкой, вскипятил воду, попил чайку, потом улегся на пружинную кровать и отошел ко сну.
К тому времени, когда Виктор Подольский выбежал из кафе и окликнул Льва Фрумкина, с последнего уже сошло семь потов. Только через пять минут после встречи с Иваном Ивановичем Ивановым почтальон догадался внимательно осмотреть письмо, после чего изумился несказанно, если не сказать - отчаялся. Конверт был чист. Ни отметок об отправителе, ни, что самое важное, об адресате. Возникал резонный вопрос куда его нести? Фрумкин было повернул назад, уточнить адрес, но что-то его удерживало от этого шага. Виной всему был то ли необъяснимый страх перед незнакомцем, то ли еще что-то, чего Фрумкин уяснить никак не мог. "Ладно, - решил почтальон, - Иванов мне четко сказал "отнеси его на другой конец города". Я отнесу и, если не найду адресата, вернусь обратно и передам ему письмо".
Решив так поступить, Фрумкин тут же смекнул, что не обязательно тащиться на другой конец города, а потом говорить, что никого не нашел. Можно посидеть в сквере на лавочке, съесть мороженое... хотя какое сейчас мороженое - холодрыга, май, ветер. В общем, никуда не идти и вернуться обратно. Хотя внутренний голос подсказал, что Иванов может за ним проследить. То-то и оно! Фрумкин припустил с еще большей скоростью, почти не здороваясь и не обращая внимания на редких прохожих, вышедших на работу и приветствовавших его.
Подняв воротник старого служебного пальто, надвинув кепку почти на глаза, Фрумкин быстро зашагал по тротуару. Ровно до тех пор, пока, выбежав из кафе, его не окликнул Подольский. "Что ему-то еще понадобилось?" - успел подумать Фрумкин, прежде чем Виктор подскочил к нему и сунул почти под нос руку для приветствия. Почтальон быстрым движением пожал ее и собирался продолжить путь, но Виктор пошел рядом, будто так и надо, и даже вступил в разговор:
- Куда спешишь, Лёва?
- Срочное поручение.
- Срочно-е, - протянул Подольский, - от кого, если не секрет?
- Секрет.
- Вот как? Тогда ты просто обязан мне рассказать, от кого, ты ведь знаешь, я секреты обожаю.
- Поэтому и не скажу. И, вообще, извини, я тороплюсь.
- Что это за дело такое спешное, которое мешает пять минут поболтать со старым знакомым?
- Ну, Виктор, я же сказал, мне надо доставить письмо на другой конец города.
- И ты так спешишь из-за письма?
- Да, спешу, потому что письмо-то необычное.
- А что в нем такого?
- Оно без адреса.
- Не может быть? - ахнул Подольский, сразу заинтересовавшись новостью.
- Я тоже раньше думал, что не может, но вот, видать, стали письма без адреса посылать.
- Не верю, покажи!
Фрумкин понял, что сболтнул лишнего, и, чтобы поскорей отвязаться от Виктора, который и мертвого мог заговорить, нехотя извлек письмо из внутреннего кармана служебного пиджака.
Почтальону в последний момент пришла мысль, а не послать ли Подольского куда подальше с его расспросами, но передумал. Зачем ссориться по пустякам с человеком? Лев знавал за Виктором особенность беспричинно совать нос в чужие дела. Но ведь у каждого свои недостатки...
Письмо словно сопротивлялось, странным образом противилось тому, чтобы показаться на свет божий. Ой, как ему не хотелось быть извлеченным из кармана пиджака! Оно словно прилипло к руке почтальона, когда тот дотронулся до него. Фрумкин вспомнил взгляд, которым на него посмотрел Иванов, когда передавал конверт, и опустил веки. В это мгновение в его голове, как наяву, всплыл образ Ивана Ивановича, который зыркнул почтальону прямо в глаза, а точнее - прямо в душу. Глядел пристально своими черными, даже не черными, а черно-бездонными глазами, словно в них открывался иной мир, подземный ли, бескрайний или небесный. Зовущий, манящий, но холодный и звонкий. Фрумкин очнулся и заметил, что холодный пот предательски проступил на спине и на лбу крупными каплями. Он смахнул влагу с лица и извлек, наконец злосчастный конверт. Подольский так и припал к нему, разглядывая, хотя что, казалось бы, разглядывать? Но нет, Виктор внимательнейшим образом осмотрел письмо с обеих сторон, хотя и там, и там было пусто.
- А может, на нем невидимыми чернилами адрес выведен?
- Да брось ты чепуху молоть!
- Слушай! Придумал! Смотри, если на конверте что-то писали, то ручкой или какой-нибудь другой письменной принадлежностью неизбежно нажимали, и на конверте должны остаться вмятины.
Фрумкин, если честно, не очень понял про вмятины, но идеей Подольского заинтересовался.
- А как мы проверим это?
- Очень просто, надо положить кальку на конверт и попробовать карандашиком аккуратненько заштриховать.
- Хорошо, а как мы это сделаем?
- Очень просто, ты же помнишь, я тут недалеко живу, в пятиэтажке через два дома. У меня есть все необходимое.
Фрумкину ничего не оставалось, как согласиться, и они вдвоем быстрым шагом направились к Подольскому на квартиру. Привычным движением распахнув дверь, Подольский бросился, словно заправский сыщик, собирать необходимые вещи для проведения эксперимента, велев Фрумкину отправляться с конвертом на кухню. Усевшись за стол, заговорщики принялись за дело. Подольский взял инициативу в свои руки и ни за что не хотел доверить столь важное предприятие Фрумкину, которому оставалось лишь наблюдать за его ловкими движениями - будто тот уже не раз проделывал такое. Однако, как Виктор ни старался, ничего не выходило. Он тщательно штриховал кальку, подкладывая под нее то одну, то другую сторону конверта, смотрел на просвет, проводил подушечками пальцев, но все без толку. Импровизированный сыщик даже вспотел.
- Ладно, пойду, - сказал Фрумкин. - Спасибо, конечно, за помощь, но мне пора.
- Как пора? Куда пора?
- Так...
- Куда ты пойдешь? Мы же не знаем адресата?
Это "мы" крайне не понравилось почтальону и неприятно резануло слух. Будто они с Подольским уже одна команда или оба в чем-то замешаны.
- Ладно, мне пора, - уже тверже сказал Фрумкин и порывистым движением, словно выхватывая заведомо выигрышный лотерейный билет, взял со стола конверт без адреса, с которым только что безуспешно возился Подольский.
Подольский тоже вскочил и вместе с ним вышел в подъезд. Быстро-быстро закрыл за собой дверь, так что Фрумкин даже не успел пройти хотя бы один лестничный пролет.
- Постой! Куда же ты! - окликнул почтальона Подольский и, перепрыгивая через три ступеньки, сбежал вниз, настигнув Фрумкина у самой подъездной двери.
Фрумкин, оказавшись на улице, глубоко вобрал в грудь воздух и с шумом выдохнул. Как все же хорошо было оказаться на улице, покинув удушливый мрак, царивший в квартире Подольского!
Между тем Подольский и не думал отставать:
- Ну, и что теперь?
- А ничего. Тебе на работу?
- Да. Но мне еще рано, могу помочь тебе.
- Да нет, спасибо, дальше я как-нибудь сам...
- Ну уж нет, я не оставлю тебя в беде. Давай придумаем что-нибудь другое.
- Что, например?
- Ну... - протянул Подольский, - хотя бы вскроем письмо и посмотрим, кому оно обращено, - уже легче будет.
- Виктор, должен тебе сказать, что писем чужих людей я не только не читал, но и не вскрывал.
- Лёва, подумай сам, как ты сможешь выполнить задание, не зная, куда идти, в каком направлении. Вдруг адрес просто забыли написать? А оно срочное, ты сам говорил. В общем, давай соглашайся. А то мы напрасно теряем время. Предлагаю вернуться ко мне и подержать конверт над паром, клей сам и отойдет. И ничего не будет видно, уверяю тебя. Потом мы снова запечатаем письмо, и ты его благополучно доставишь куда следует.
- Так будет же видно, что его вскрывали...
- Да не будет, мы его снова заклеим. Немного помнем, будто конверт на почте завалялся по всяким мешкам и ящикам, и всё в порядке.
- Точно?
- Абсолютно.
- Да нет, спасибо, чего-то не хочется.
- Фрумкин, решайся. У меня терпение не вечное. Я тебе реальную помощь предлагаю, а ты нос воротишь, - начал обижаться Виктор.
Фрумкин задумался. Отвергая помощь приятеля, он обижает человека и сам остается в непонятной ситуации. А если, действительно, по обращению в письме он сможет узнать, кому оно предназначается? Ведь Фрумкин долгие годы работал на почте и почти всех, где кто проживает, знавал на своей территории... не в лицо, конечно, а по именам и фамилиям.
- Ладно, пошли, - решился он.
Снова поднялись на второй этаж к Подольскому и, не раздеваясь, сразу протопали на кухню. Виктор тут же поставил чайник. Фрумкин достал конверт и передал его Подольскому. Тот покрутил его в руках, еще раз посмотрел на свет.
- Нет, так ничего не видно. Будем вскрывать, - произнес он тоном хирурга.
Чайник начал неуверенно подкипать, потом загудел на полную катушку. Подольский снял крышку и поднял конверт над паром. Сначала довольно долго ничего не происходило, и почтальон уже начал волноваться, что конверт попортится и так ничего и не выйдет. Но его опасения опровергла практика: тонкая клеевая полоска, закреплявшая конверт, стала поддаваться, и письмо, словно по мановению волшебной палочки, раскрылось.
- Ну, смотри! - торжественным голосом произнес Подольский, вкладывая письмо в руки Фрумкина. Тот как-то очумело посмотрел сначала на Виктора, потом на конверт, потом снова на Виктора и неохотно принял конверт дрожащими руками. Подошел к окну и стал неуверенными движениями вынимать его содержимое.
Письмо представляло собой совершенно обычный лист бумаги размером А4. Белый-белый. Просто поразительной белизны, какой Фрумкину никогда доселе не доводилось видеть. Текста было немного. Фрумкин опустил глаза, всматриваясь в то, что там написано. Сообщение занимало всего лишь строчку и состояло из трех коротких слов. "Я В ПУТИ". Фрумкин, ничего не понимая, передал лист Подольскому. Тот прочитал вслух по слогам: "Я-В-ПУ-ТИ" - и также недоуменно уставился на Фрумкина. Оба молчали. Молчало все вокруг. Тишина вдруг тисками сдавила уши, а потом взорвалась громким звуком распахнутого балконного окна дома напротив. Резко померк дневной свет, небосвод заволокло свинцовыми тучами, но дождь не пролился. Набухшие тучи крепко держали влагу.
- Что? Что все это значит? Чертовщина какая-то! В каком пути? Кто в пути? - Последние слова Подольского перешли практически в свист. Он задыхался. Как и Фрумкин. То ли страх, то ли физический спазм сдавил горло. В глазах у обоих резко потемнело, сердце застучало, точно отбойный молоток...
- Мне пора, - только и смог пролепетать Фрумкин и, шатаясь, направился в прихожую, где, не замечая и не разбирая раскиданных ботинок, вешалки, зацепившейся за пальто, раскрытой дверцы шкафа, с трудом распахнул входную дверь, дрожащей рукой найдя замок, вывалился наконец из комнаты на лестничную клетку. Но и здесь ему не было покоя, а потянуло на улицу, - скорей, скорей отсюда. Не помня себя, он сбежал вниз по лестнице и вылетел во двор. Здесь гулял ветер, нагибая и тормоша кроны деревьев, срывая белье с веревок, перетянутых между домами, унося простыни, платки и детские ползунки да маечки неведомо куда. Не останавливаясь, Фрумкин помчался что было духу к Главпочтамту. Скорей! Туда!
На полпути он заметил, что за ним бежит Подольский, и прибавил скорость. Но Подольский был моложе, да и, пожалуй, сильнее Фрумкина, так что, как почтальон ни старался, тот его вскоре догнал.
- Ты чего?
- А ты чего?
- Смотрю - бежишь, и я за тобой. А ты чего?
Фрумкин даже не успел подумать, куда он так припустил и зачем. Магические слова из письма будоражили его сознание и не давали успокоиться. Бежать. Вперед. Скорей-скорей. Не отвлекаться ни на что, даже на Подольского.
Ага, вон и здоровенное темное здание почтамта, которое видно на километры вокруг. Туда, быстрей туда! Спрятаться! Покаяться! Явиться! Броситься в ноги!
На проходной дядя Ваня даже не успел рта раскрыть, как мимо него проскочил сначала почтальон, а потом какой-то незнакомец и оба исчезли в глубине здания.
Фрумкин бежал вперед без оглядки. Коридор. Знакомый, темный, пыльный, родной. Вот поворот налево, вот - направо. Сзади шаги, вероятно, Подольского. Чего он увязался? Обогнать, обогнать его. Не пустить. Я первый. Я-я-я-я-а-а-а-а!!!
Еще поворот, еще. Теперь должна быть дверь, за которой его ждут. Нет. Стоп. Ее нет, а вместо двери снова коридор. Но он не мог ошибиться. Не мог! Это просто невозможно! Исключено! Он тысячи раз проходил по этому коридору. Фрумкин понял, что сейчас некогда рассуждать, и понесся дальше. Рядом, чуть позади буквально на полшага, бежал Подольский, пытаясь обогнать его на поворотах. И вот заветная дверь впереди. Долгожданная. Обожаемая. Фрумкин почему-то знал, что она уже открыта и ключ не потребуется. Он, не останавливаясь, вломился в дверь, а за ним прошмыгнул Подольский.
Помещение отдела доставки. Стол, заваленный письмами. Конторка, стул. На стуле сидит Иван Иванович Иванов, который с прибытием Фрумкина тут же поднялся и остановил секундомер на круглых старинных карманных часах на цепочке с откидной крышечкой.
- Поздравляю. Пять минут двадцать восемь секунд - Фрумкин, и пять минут двадцать девять секунд - Подольский. Поздравляю еще раз, Лев, вы выиграли.
- Что? - опешил Фрумкин, не ожидавший такой встречи и пришедший вдруг в полное смятение от того, что было сделано, увидено, и, конечно, от пробежки.
- Вы выиграли. - На устах Ивана Ивановича заиграла странная улыбка.
- Что выиграл? - спросил Фрумкин, растерянно взирая округлившимися глазами перед собой на человека во всем черном.
- Потом узнаете.
Локомотив издал протяжный гудок, и потянулась платформа. Начиналась обычная суета встречающих-прибывающих-отъезжающих. Бабульки держали наготове печеную картошку, раков, пиво, вареные яйца, минералку и прочую снедь для угощения пассажиров, следующих проездом через город в какие-то дальние города и веси и зачастую желающих перекусить. Поезд дрогнул и остановился. Проводник первого вагона отворил дверь, выпуская прибывших пассажиров. Те желали ему "доброго пути", он кивал и улыбался. Нашлось двое покидающих город, проводник проверил у них билеты и напомнил номера мест. Женщине помог донести багаж до купе. Потом вышел на платформу покурить. К нему подошел проводник второго вагона. Со стороны вокзала показались двое обходчиков подвижного состава.
- А, Петрович! - окликнул проводника первого вагона один из них. - Как жив-здоров?
- Привет-привет, Станислав Сидорович, - откликнулся проводник, - помаленьку. А вы тут как? Ходят слухи, у вас тут какие-то нелады...
- Какие это такие нелады?
- Ну, вроде как обстановка какая-то неспокойная.
- А откуда слыхать?
- Из прессы, - многозначительно произнес проводник.
- А-а. Ну, если из прессы.
- Что пишут-то? - спросил второй, молодой обходчик, видимо, стажер, приставленный к Станиславу Сидоровичу набираться опыта.
- Всякое. - Петрович пыхнул сигаретой и на молчаливую просьбу обходчиков предложил им тоже закурить.
Станислав Сидорович посмотрел на марку сигареты, пробормотал что-то вроде: "совсем слабенькие", но не побрезговал и затянулся.
Постояли. Второй проводник глянул на часы.
- Скоро отправляемся, пошли, Петрович.
- Пошли, - с готовностью согласился проводник первого вагона, - ну, бывайте, мужики.
- И вам не хворать, - ответил старый обходчик.
- Рассказывайте, - велел Иванов Иван Иванович Фрумкину, - итак, начнем по порядку, с чем пожаловали?
Стремление быстрей оказаться в комнате отдела доставки куда-то сразу улетучилось, и появилось нехорошее ощущение допроса... Фрумкин уже начал жалеть не только о том, что он поддался на уговоры Подольского вскрыть письмо, но и о том, что прибежал сюда. Зачем? Да еще умудрился притащить с собой Виктора, да и еще обогнал его на секунду. Фрумкин переминался с ноги на ногу, не решаясь выбрать, с чего же все-таки начать.
- Смелей, смелей, Лев! - подбадривал его Иванов. - Итак, вы вскрыли письмо...
- Откуда вы это знаете?! - выпалил удивленный Фрумкин.
- В противном случае вас бы здесь не было. Да и, по совести сказать, вы его бы сейчас не держали вскрытым в руках. - Приторная улыбка не покидала Иванова, становясь все саркастичней. Он стал напоминать кота, играющего с полумертвой мышкой.
Фрумкин только сейчас обнаружил, что держит в руке открытый конверт.
- Мы... Ну... Ну...
- Может быть, вы попробуете объяснить, гражданин Подольский? - осведомился Иванов, приблизившись к парочке.
Подольский, бледный как полотно, тоже не мог вымолвить ни слова.
- Чего же вы, господа, молчите?
- Товарищи... - рефлекторно сорвалось с губ Фрумкина.
- Тем более. Что же вы, товарищ Фрумкин, молчите? Сделали дело, будьте так любезны, объяснитесь теперь. Зачем, почему, по какому праву?
- Мы... мы... - снова начал мямлить почтальон.
- Смелей, смелей! - подстегивал Иванов, - выкладывайте. Теперь уж поздно что-либо менять.
- Мы встретились, и Виктор предложил мне помощь. Вы ведь не сказали, куда мне отнести письмо.
- Ошибаетесь. Я вам четко велел отнести его на другой конец города.
- Да, но вы не назвали адрес. И... чтобы... узнать, мы вскрыли письмо... А там...
- И что там?
- А там только слова: "Я В ПУТИ".
- Так... понятно, - тихо сказал Иванов, - продолжайте.
- И вот я пришел сюда.
- Все понятно. Все понятно, - нахмурился Иванов, точно доктор, неожиданно нашедший у больного признаки тяжелой болезни. Однако Фрумкина не покидало ощущение, что все эмоции у Ивана Ивановича - деланные, что на самом деле то, как он думает, как говорит и как ведет себя, - вещи разные и никак друг от друга не зависящие. Чему он улыбался? Разве так стал бы вести себя человек, узнавший, что его письмо вскрыли? Нет, конечно, нет. Все ненастоящее, все поддельное. Везде ложь, чья-то придурь, обман, пошлая фантазия. Фрумкин совсем ничего не хотел, - ни относить письмо, ни встречаться сегодня с Подольским. Не хотел вскрывать конверт, не хотел бежать, не хотел сейчас чувствовать себя униженным перед этим фальшивым человеком. Но и уйти тоже не мог. Где-то на уровне подсознания он понял, что ему никуда не деться. Только сейчас, так поздно, понял, что обречен! Сердце сжали тиски холода, дрожь опять пробила все тело.
- Мне все с вами ясно. С вами обоими, граждане товарищи Фрумкин и Подольский, - заключил Иванов тоном классного руководителя, выслушавшего отчет нашкодивших учеников.
- А-а-а. А откуда вы знаете мою фамилию? - наконец подал голос Виктор.
- Так уж приходится... все про всех знать...
- Вы что, работаете в органах?... - несмело предположил Подольский.
- Гм... Об этом никогда не задумывался. - Иванов поднял вверх тонкую черную бровь. - Хотя в каком-то смысле вы правы. В органах. Правда, смотря в каких. Но это уже детали. Не правда ли, господа? Ах, простите, оговорился. Товарищи... Ну, так что же мне с вами делать прикажете?
- Ну, я могу пойти, - снова подал голос Подольский, - мне на работу надо.
- Значит, как письма чужие вскрывать, вам на работу не надо?! - рявкнул на него делано рассерженный Иванов, приведя Виктора в совсем безысходное и отчаянное состояние.
- Мы хотели как лучше... - пролепетал в свою защиту Подольский.
- Ага, и сделали это из чистого альтруизма, а не в целях удовлетворения своего любопытства, - закончил за него Иванов. - И вообще, вы никогда ничего предосудительного не делали, чисты как ангелы. Оба. Так я должен вас понимать?
- Да, - кротко согласился Подольский, почему-то совсем не поняв иронии. Это показалось очень странным Фрумкину и раздосадовало его значительно.
- Как же, верь вам! - сказал Иванов. - Впрочем, общая картина мне вполне ясна. Вопросов больше не имею... Так, - Иванов посмотрел на часы, - мне надо ненадолго отлучиться. Ведите себя тихо и спокойно. Ко мне еще могут прийти гости. Вы знаете, как принимать гостей? Уверен, знаете. Предложите сесть. Налейте чайку... А чайник у вас есть? Ах да, вот и чайник. В общем, действуйте по обстановке.
Иван Иванович вышел через проходную, по дороге подмигнув вахтеру дяде Васе и небрежно бросив через плечо:
- Если ко мне будут гости, направляйте в отдел доставки.
Дядя Ваня, высунувшийся из окошечка насколько позволяла рама, только проводил долгим взглядом непрошеного, но властного гостя и прошептал: "Слушаюсь..." Когда дверь за Ивановым уже захлопнулась и вахтер вновь небрежно развалился в своем просиженном кресле, в его ушах прогремело: "Не подведи меня, дядя Ваня!" Вахтер подскочил чуть не до потолка, потом осенил себя крестным знамением и подумал, мол, мало ли что привидится? Но все же огляделся по сторонам. Вдруг - чего?
Иван Иванович тем временем направлялся прямиком в городской парк, где на эстраде в это время репетировал духовой оркестр. Трубачи, тромбонисты и валторнисты, раздувая, как лягушки, щеки, издавали громкие резкие звуки, слышались высвистывания флейты и кларнета, толстый человек в косоворотке задавал тарелками ритм, еще один бил в большой барабан. Дирижер (он же конферансье, распорядитель, бухгалтер и прочая, прочая, прочая) яростно рассекал еще не до конца прогревшийся утренний майский воздух руками. Когда закончилась партия, Иванов, одиноко сидящий на одной из многочисленных скамеек для зрителей, громко зааплодировал, чем вызвал улыбки благодарности у всех музыкантов без исключения. Некоторые из них даже раскланялись единственному благодарному слушателю.
Иванов призывно помахал рукой дирижеру, который тут же послушался и сбежал со сцены. Иванов поднялся с лавочки и пошел к нему навстречу.
- Здравствуйте. - Иванов протянул дирижеру руку.
- Очень приятно, - дирижер принял обеими ладонями руку Иванова и быстро ее потряс, - вам нравится хорошая музыка?
- О, я в некотором смысле меломан.
- Очень, очень приятно встретить знающего человека, а то, понимаете, в наше время редко встретишь... истинных ценителей, - улыбнулся дирижер.
- У меня к вам предложение, - Иванов сразу перешел к делу, - возможно, скоро мне могут понадобиться услуги вашего оркестра.
- Правда? - чуть было не выдал своего удивления дирижер, но вовремя спохватился, взял себя в руки и продолжил уже совсем другим тоном: - К сожалению, в ближайшее время у нас очень плотный график репетиций... и выступлений. Особенно по вечерам... - Конечно, в этом месте пришлось соврать, так как единственное выступление, да и то на похоронах, было запланировано только на послезавтра, на утро.
- Неужели, - огорчился Иванов, - а сколько стоит ваше выступление?
- Ну, на ближайшее время почти все билеты распроданы... Они очень дорогие... В общем... - Далее дирижер, он же конферансье, он же бухгалтер, прошептал на ухо Иванову сумму, превышающую ровно в два раза ту, которую оркестр мог бы получить в лучшем случае, если бы и вправду выступал каждый день (честно говоря, оркестру везло, если он давал большое представление раз в месяц, а то и в два).
Иванов поднял правую бровь вверх и кивком дал понять, что согласен.
- Мы берем, знаете ли, аванс... - продолжил конферансье, - в размере...
- Не надо никаких авансов, вот вам деньги. - Иванов тут же извлек из кармана пиджака деньги и отсчитал всю сумму, озвученную дирижером, до копейки. Даже накинул чуть-чуть сверху, задержав последнюю купюру в руке. - Только чтобы были все в сборе, не подведите меня.
- Как можно-с. Не подведем, - заверил дирижер.
Иванов энергичным движением снова пожал руку дирижеру, кивнул застывшему на сцене оркестру, быстро развернулся и пошел прочь.
- А где будет выступление? - опомнившись, прокричал ему вслед дирижер.
- Завтра все и узнаете, - долетел ответ, так что его расслышали все члены оркестра.
Иванов шел обратно к почтамту, выбрав на этот раз другой, более длинный путь. Возле коммерческого ларька он остановился, чтобы послушать болтовню двух девушек.
- Лиза, представляешь, я вчера отхватила такое клевое платье... Приталенное, с бретельками...
- В самом деле? А мне Вовка подарил духи... французские.
- "Лакост"?
- Не-е-а, лучше. "Ша-нель", - по слогам, с расстановкой произнесла девица.
- Повезло. Хотя мой тоже в прошлом месяце духи дарил.
- А я всю зиму своего просила новую дубленку... Ты представляешь, что он мне сказал... Ты, мол, еще старую не износила.
- А я своего никак на туфли новые развести не могу, и так и сяк его уговаривала... и в обморок падала...
- Вот тебе и любовь.
- Не говори.
Девушки стояли возле ларька, курили сигареты, выдувая дым в сторону, точно два паровоза перед тем, как тронуться со станции.
- Ой!
- Это нам?!
Иванов стоял перед ними, протягивая каждой по букету цветов.
- Спасибо...
- Позвольте представиться - Иван Иванович. - Сейчас Иванов был сама галантность.
- А меня зовут Лиза.
- А меня - Настя.
- Очень, очень приятно. - Иванов и той и другой широко улыбнулся, задержав свое лицо на каждой из них. - Разрешите вас пригласить на вечер?
- Нас?! - Одна изумилась, а другая, пихая подругу в бок, тут же сказала:
- Мы согласны!
- Сегодня вечером ожидается отличная вечеринка, обязательно приходите. - И Иванов упорхнул, точно бабочка, а девушки еще долго провожали его взглядом.
- Ой, а где? - спохватилась Лиза, а может быть, Настя. - Молодой человек!
Иванов обернулся и крикнул:
- Только обязательно приходите-е-е!!!
Он шел по бульвару, потом по оживленной улице, потом вдоль шоссе. Вокруг сновали люди, одни шли на работу, другие на учебу, третьи спешили по каким-то своим делам. Немало граждан столпилось перед небольшой будкой со странной надписью, расцвеченной пестрыми красными мазками, поставленной буквально на прошлой неделе.
- Что это за слово-то такое непонятное? - спрашивали граждане друг друга, но ответа дать никто не мог.
- Надо глянуть в словаре Ожегова или Даля, - предложил какой-то умник.
- Нет, - нашелся кто-то, - это ж не по-нашенски, в этих словарях его не будет.
- А для чего будку-то вообще поставили?
- Кто их знает... веяния...
- Власти опять чудят!
- Здесь вроде как щелочка, чтобы деньги просовывать! - констатировал какой-то любопытный.
- Ага, попробуй - просунь, и плакали твои денежки. Вся получка!
- Да, от них добра не жди...
- Было б что хорошее, в газете б написали, - предположил какой-то знаток, потрясая воблой, завернутой в газету "Муниципальный вестник".
Иван Иванович от души рассмеялся. Смех пронесся над толпой, и граждане, отвлекшись от изучения предмета, обратили внимание на Иванова.
- Что ж вы смеетесь, гражданин?
- Просто смешно! Ух-ух-ух, - ухохатывался Иванов практически до слез. Но народу было не до смеха, собравшиеся заподозрили, что смеются в том числе и над ними.
- Эй, ну ты, хватит ржать, - выкрикнул какой-то детина. - Можно подумать, ты знаешь, что здесь написано?!
- Знать - не знаю, но некоторое представление имею. - С этими словами Иванов, раздвинув толпу, пробрался к аппарату и кинул в щелочку мелочь. Будка с непонятной надписью словно ожила, заставив до этого тесное кольцо толпы отступить на пару шагов. Потом аппарат крякнул, и откуда-то сбоку появилась бутылочка с темной жидкостью. Иванов ловко подхватил ее и предложил человеку из толпы, стоявшему ближе всех к нему. Человек замотал головой и предпочел зарыться поглубже в плотные ряды сограждан.
- Ну, кто смелый? - обратился Иванов к народу.
Кольцо расступилось еще шире, кто-то даже старался ретироваться. Но подходили другие прохожие, потому круговорот любопытных был практически постоянным.
- Что, нет желающих? - удивился Иван Иванович, отвинтил пробку и хлебнул напиток из горлышка. Из бутылки в рот Иванову дружно побежали пузырьки вместе с коричневато-прозрачной жидкостью. Продемонстрировав таким образом безвредность напитка, Иван Иванович снова обратился к народу с предложением его попробовать. На этот раз вызвалось несколько смельчаков, которые, отхлебнув и поначалу скривившись, распробовав, дружно одобрили доселе неизвестную жидкость. Какой-то старичок даже поблагодарил Иванова, сказав: "Спасибо тебе на добром слове, мил-человек, а то всю неделю аппарат без толку стоял, только вчера его заметили, но ты первый, кто попробовать решился". "Да, вижу смелый у вас в городе народ!" - ответил старику Иванов. "Осмотрительный", - деликатно поправил Ивана Ивановича старичок.
Тем временем по толпе разносились одобрительные возгласы, к щелочке для денег образовалась заметная очередь, начались переругивания, грозившие быстро перерасти в рукоприкладство из-за спорных вопросов, кто кидал денежку и кому сейчас по очереди полагается ловить бутылочку. Иванов подмигнул старичку и пригласил всех собравшихся явиться на Главпочтамт, где будут "хлеб и зрелища". Толпа тут же перестала переругиваться, и посыпались вопросы: "а что именно там будет", "а когда", "а что взять с собой", "а чем кормить будут", но Иванов лишь церемонно раскланялся и удалился. Споры же вокруг забавного устройства разгорелись с новой силой.
Иванов шел по весеннему городу, прислушиваясь везде и всюду к обрывкам разговоров и что-то записывая в небольшом блокнотике, извлеченном из внутреннего кармана пиджака. Иногда он бормотал про себя: "Этих на три сорок. Этих на три сорок пять. Этих на три пятьдесят. Нет. Уже занято, значит, на три пятьдесят пять. Если дальше так пойдет, придется уплотнять график".
Проходя вдоль раскрытых окон первых этажей, он также прислушивался к обрывкам фраз:
- Где ползарплаты?! Где, я тебя спрашиваю? Что язык проглотил? Опять вчера с друзьями гуляли?
Иванов незамедлительно зафиксировал в блокноте: "Петрова Любовь Михайловна, на 17.25".
Или:
- Ну сколько можно, я с тобой и так и эдак, а ты опять за свое!
Иванов писал: "Куприянов Никита Осипович, на 17.30".
Или:
- Двойка? Двойка?! Ты хочешь извести свою мать!!! Нет, вы посмотрите на него! Я для него наизнанку выворачиваюсь, а он со мной так! Как не стыдно! Позор!!!
Иванов: "Борисова Анна Глебовна, на 17.35".
Или:
- Дорогой, давай я тебе супчика налью.
- Спасибо, не сейчас.
- Я котлетки пожарила.
- Очень хорошо. Я попозже...
- Ну, отвлекись хоть на минутку, я хочу с тобой поговорить.
- Не мешай, я скоро.
- Любимый, ну удели мне чуточку внимания!
- Дорогая, не видишь, я сейчас занят... вывожу новую формулу... супчик, котлетки потом.
- Ну, ты же видишь, мне так не хватает твоего внимания...
- Подожди, не приставай...
Иванов почесал в затылке. "Да-а. Этих-то куда девать? А, ладно, потом разберемся. На 17.40. Нет, здесь уже занято дворником с улицы Пятидесятилетия Октября, ага, есть окно в 18.15".
Или:
- Ты зачем это сделал?
- Я нечаянно...
- Да ты хоть знаешь, супостат, если пять пустых бутылок пива сдать, можно купить одну полную!
- Знаю я, знаю... Выпала просто. Разбилась.
- Нет, ничего ты не знаешь, скотина. Вот я тебя сейчас научу, как надо с бутылками обращаться! (Далее - увесистая затрещина.)
- Ой, не надо!
Иванов написал: "Кузьма Пивоваров и Егор Разволяев. 19.25". И в скобочках, чтобы не забыть: "Пьянство, сквернословие, побои..."
Пока Иванов, проходя мимо одного из окон, фиксировал в блокноте важную информацию, он вдруг неожиданно для себя почувствовал, что в одной из квартир не происходит ничего. Вот так вот. Пусто. Очень любопытно! Иванов вытянул шею на полметра, что не потребовало от него сколько-нибудь заметных усилий, и заглянул в окно. Свет падал на большой письменный стол с разбросанными на нем разными бумагами. На листах коряво, от руки, было выведено по нескольку строчек. Большинство бумаг начаты, но явно не закончены, а сами они либо смяты и скомканы, либо с перечеркнутым текстом. За столом сидел человек в халате и домашних тапочках. Иванов мельком глянул в записи и ухватил несколько фраз, которых было вполне достаточно для того, чтобы уяснить суть того, что человек пытался отразить на бумаге: "...вышеупомянутый гражданин неоднократно был замечен в подозрительной компании... разговоры (частично) записаны на пленку".
И Иванов снова принялся строчить в своем блокнотике.
В следующем окне он расслышал любопытный диалог:
- А здорово было бы, Борисыч, согласись, если бы сделался в каком-нибудь отдельном взятом обменнике курс доллара раза в два пониже. Вот я бы развернулся!
- Ну, хоть на полчасика.
- Да мне, пожалуй, и пяти минут хватило бы.
- Мечтать не вредно...
"Так. Кривуля Алексей Евграфович и Миронов Игорь Борисович, оба на 19.40. Если так дальше пойдет, без помощников не обойтись", - удрученно подумал Иванов. Хотя вместе работать веселее. Иванов вообще больше любил массовые акции, чем индивидуальную работу.
Здесь все шло, одно к одному... Правда, надо было подумать и о другом - скоро Главпочтамт перестанет всех вмещать. "Надо раздобыть помещение побольше. Не поговорить ли с начальником городского спортивного комплекса?"
Архивариус Алексей проснулся в это утро совершенно разбитым, будто и не спал вовсе. На работу идти не хотелось, что случалось не так часто, поскольку график работы у него был до известной степени плавающим. Проснувшись по будильнику в девять часов, Алексей толком не мог ни окончательно проснуться, ни снова заснуть. Позвонить директору, сказаться больным? Взять отгул? Зачем? Какой смысл? Право, отгул лучше брать, когда здоров и весел, чтобы с толком провести день. Накинув халат, он прошлепал на кухню в тапках и сварил себе кофе. Голова сразу прояснилась, спать расхотелось, глаза широко раскрылись, зато появилось смутное ощущение тревоги или даже страха. Алексей проверил стойку с газом, зашел в туалет, в ванную, принюхался - может, пожар. Нет, ничего вроде. Тогда он нехотя оделся и вышел во двор. Сделав несколько шагов в направлении музея, остановился с острым чувством того, что ему туда не надо. Нет. Не сейчас. Не сегодня. А куда тогда идти? На почту! Как же, конечно, на почту! Куда еще можно отправиться с утра, как не на почту? Повернувшись на сто восемьдесят градусов, Алексей уверенно зашагал к Главпочтамту и уже по пути понял, а потом и вовсе уверился, что поступил совершенно правильно. Непонятно только, что именно его туда так тянуло? На проходной он почему-то, сам того не желая, спросил:
- Иван Иванович у себя?
- Вам по коридору направо, потом налево и прямо, там увидите, - ответил вахтер.
Архивариус уверенно зашагал в указанном направлении. Остановился рядом с дверью, на которой в потемках различил табличку с надписью "Отдел доставки". Тихонько постучался. В глубине комнаты раздался голос:
- Кто там?
- Алексей. Архивариус.
- Кто-кто? Входите!
Алексей вошел в кабинет и встал почти на пороге, переминаясь с ноги на ногу. В кабинете находились два человека практически ничем не примечательной наружности. Один одет более солидно, другой - в форменном пальто почтового служащего.
- Ивана Ивановича можно?
Тот, кто был одет в почтовую форму, спросил:
- А вам он по какому вопросу? Вас что, вызывали?
Архивариус не знал, что сказать, тем более, как он теперь понимал, Ивана Ивановича в комнате не было, а разговаривать с кем-либо другим ему совсем не хотелось.
- Он не говорил, когда будет?
- Нет, - ответил теперь тот, который был одет более солидно.
- Ну, тогда я здесь подожду? - робко спросил Алексей.
- Пожалуйста, - небрежно ответил почтовый служащий.
Алексей сел на стул. Сначала ничего не происходило. Потом два человека, похоже, вовсе перестали обращать внимание на то, что они не одни, и, начисто забыв про него, вели себя так, будто в помещении, кроме них, никого нет.
- Чего будем делать? - спросил тот, что посолидней.
- Не знаю... Что мы наделали... почему, зачем прибежали сюда?
- Вот и я не понимаю. Какого лешего нас сюда понесло?
Может, пойдем отсюда подобру-поздорову...
- Вот так возьмем и уйдем?
- Да, а что?
- Ну, Виктор, давай попробуем.
Они подошли к двери, почтовый служащий толкнул ее плечом. Дверь не поддалась.
- Эй, ты чего, дверь запер? - обратился он к Алексею.
Архивариус отрицательно помотал головой и для пущей убедительности уточнил:
- Не запирал. Да и как я могу, у меня же ключей нет.
Тот, которого звали Виктор, тоже попробовал открыть дверь, но с тем же успехом, что и почтовый.
- Лёва, а если вместе навалиться?
Почтовый пришел на помощь Виктору, но и у них двоих ничего не получилось.
- А она как будто и не заперта вовсе.
- Чертовщина какая-то... - резюмировал Виктор. - Но линять нам отсюда надо точно. Давай через окно попробуем. Пока Иванов не пришел. Это же первый этаж?
- Конечно, первый, - подтвердил Лев.
- Тогда годится. - И Виктор направился к окну, Лев - за ним, но почти сразу остановился.
- Кстати, а ты зачем сюда пришел? - вспомнил он опять о существовании архивариуса.
- Не знаю... На прием... - неуверенно пролепетал Алексей.
- Странно. Но вообще-то, шел бы ты лучше отсюда подобру-поздорову, - посоветовал Виктор, - хотя как знаешь, - и махнул рукой. Кто он такой, этот Алексей, чтобы давать ему советы и вообще проявлять заботу. Ведь не друг же и не сослуживец. Да, живут они в одном городе, но и что с того?
...Они подошли к окну и без труда распахнули раму. Вскарабкались на подоконник, подбадривая и помогая друг другу. Приготовились прыгать, посмотрели вниз, вычисляя, куда лучше приземлиться, или, точнее, рассчитывая траекторию прыжка, чтобы не угодить в полураскрытый канализационный люк.
Виктор Подольский стоял на самой кромке подоконника, уже занеся ногу для прыжка. Вдруг он увидел, что, вместо пробивающейся к солнцу сквозь окурки, бумажные обрывки и старый чай (который Фрумкин почему-то всегда выбрасывал в окно, приговаривая "для удобрения") майской травы, перед его глазами простирается бесконечная пропасть, а они с Лёвой возносятся все выше и выше, точно на скоростном лифте. Под ними с ураганной быстротой высился этаж за этажом - окно, промежуток стены, снова окно, снова стена и так далее. И вот они уже взмыли на небывалую высоту, Подольский даже и не думал, что такая вообще существует. Ветер, гуляющий за окном, обдувал их со всех сторон, бил в лицо и трепал волосы. Они стояли на маленьком спасительном подоконнике точно на краю скалы, готовые рухнуть вниз, устремившись прямо в пропасть. И разбиться, конечно, насмерть, если во время полета не остановится сердце и они не шлепнутся на майскую травку уже холодными трупами. Виктора зашатало: он и меньшей высоты боялся как огня. Бухгалтер ухватился за Фрумкина, который сам был не в лучшем положении: бледный, глаза вытаращены, распростертые для равновесия руки... Взгляд, словно магнитом, был прикован к тому, что творится внизу, к пропасти под ним, которая постоянно увеличивалась и расширялась.
- Лёва...
- Виктор...
Ветер на секунду притих, но тут же обрушился на беглецов с новой силой. Подольский, с трудом удерживая равновесие и балансируя как акробат, слишком накренился вперед, но успел схватиться за Фрумкина обеими руками. Тот от неожиданности оступился, и... Пропасть внезапно приблизилась, они рухнули...
Звук резко распахнувшейся двери и звонкое:
- Стоять. Не падать!
Голос Иванова раздался точно выстрел, перекрыв в мгновение все остальные звуки - вой ветра, крик падающих в пропасть Фрумкина и Подольского. Пространство застыло, превратившись для беглецов в жесткую материю. Они замерли на месте в нелепых позах падающих вниз самоубийц. Под ними зияла пропасть, подоконник ушел из-под ног. Они парили в воздухе, но что-то им мешало сорваться и упасть. Иванов приблизился к окну и протянул к ним руку. Фрумкин и Подольский почувствовали, что, хотя их тела совершенно не слушаются головы, они вновь обретают способность стоять на подоконнике, дышать и говорить.
- Значит, бежать вздумали... - Низкий голос Иванова, сковавший точно льдом их душу и сердце, привел беглецов в сущий трепет. - Далеко ли вы собрались, товарищи?
Фрумкин не успел ответить, как дверь комнаты для приема почты отворилась...
Утро Олега Петровича Потапова - начальника отдела доставки - началось гораздо спокойней и размеренней, чем у архивариуса Алексея и, тем более, у Льва Фрумкина и Виктора Подольского. Позавтракав, собравшись и поцеловав на прощание сонную жену, он, как всегда, отправился на службу.
Быстрым шагом от дома до работы десять минут пешком, медленным - пятнадцать. Он дошел за пятнадцать. Открыл массивную дубовую дверь и исчез в темном чреве Главпочтамта.
Олег Петрович степенно подошел к вахтеру дяде Ване, поздоровался и осведомился:
- Ключ от моего кабинета уже взяли?
- Да, взяли.
- Кто?
- Иван Иванович.
- Кто это? - искренно удивился Потапов.
- Это самое... А вы разве не к нему? - в свою очередь удивился дядя Ваня и с уважением посмотрел на начальника отдела.
- А почему я должен быть "к нему"? - продолжал недоумевать Потапов.
- Извиняюсь. Не подумал. Это самое... Ошибся.
- А кто он такой, этот Иван Иванович? Что за фрукт?
Дядя Ваня высунул голову в окошечко и зашептал:
- Это самое... Олег Петрович... понимаете... тут такое дело...
- Покороче.
- Покороче-с никак нельзя, - с перепугу вахтер перешел на давно забытую лексику, - утром заходит на почту человек... странный такой.
- Вы хотите сказать, входная дверь была не заперта?!
- Нет-нет, - тут же спохватился дядя Ваня, - конечно, заперта, только, это самое, он все равно прошел.
- Как это?
- Вот и я не пойму, как это... Явился. Представился Ивановым Иваном Ивановичем, сказал, что, это самое... мол, ему в отдел доставки, спросил почтальона. Я ему ответил, подождите, это самое, Фрумкин попозже придет. Он мне и говорит, дескать, ничего, если я подожду? Я ему: ничего, подождите, не выставлять же вон, это самое, человека? - Пассаж с росписью в журнале регистрации, которая куда-то бесследно исчезла, вахтер деликатно решил опустить. А потом все забегали. Сначала Фрумкин пробежал туда, потом обратно, да еще с каким-то, это самое, гражданином. Потом пришел еще один человек, спросил Иванова Ивана Ивановича. Теперь пришли вы. Вот и подумал, это самое, что и вы его ищете.
- Спасибо. Ситуация ясна, - веско сказал Потапов. - Где они сейчас?
- В отделе доставки, Олег Петрович.
- Хорошо.
Олег Петрович Потапов развернулся и строевым шагом направился по коридору, ведущему в отдел, начальником которого он состоял. Дядя Ваня посмотрел ему вслед и искренне позавидовал, что хоть кто-то понимает, что происходит во всей этой сумятице.
Потапов спокойно прошествовал по лабиринту коридоров Главпочтамта, лишь слегка замедлив поступь перед самым кабинетом. Резко распахнул дверь. Переступив порог, он увидел следующую картину: Лёва Фрумкин и еще какой-то незнакомый гражданин застыли в неестественном положении на подоконнике единственного и почему-то распахнутого окна. Их поза - под углом примерно 45 градусов к поверхности - должна была неминуемо привести к падению, однако этого, вопреки всем законам физики, не происходило. Рядом стоял неизвестный гражданин во всем черном и протягивал к ним руку. Ладонь незнакомца словно что-то сжимала.
На одном из стульев рядом со стеной спокойно сидел и наблюдал за сценой человек, показавшийся Потапову смутно знакомым. Сутулый, с бледным лицом, на котором пробивалась жиденькая бороденка. Определенно, он с ним когда-то встречался. Потапов подошел к нему и протянул ему ладонь для рукопожатия. Тот молча привстал со стула и пожал протянутую руку.
- Товарищ, вы по какому вопросу? - спросил его Потапов и тут же вспомнил, где он видел этого молодого человека. Конечно, в городском музее.
- Я на прием к Ивану Ивановичу.
- А-а. Понятно, - пробасил Потапов и, обернувшись к прочей публике, продолжил: - Товарищи, потрудитесь объяснить мне, что здесь происходит?
Иванов Иван Иванович ухмыльнулся, но почтительно ответил:
- У нас тут побег приготовляется.
- А-а, - протянул Потапов. - Кто бежит?
- Фрумкин и Подольский.
- Верните их.
Человек в черном охотно исполнил просьбу. Сжав пальцы протянутой руки, он сделал резкое движение на себя... В ту же секунду Фрумкин и Подольский не только оказались в вертикальном положении, но и возвратились обратно в комнату, кубарем повалившись на пол.
- Как вам не стыдно, Фрумкин, покидать помещение через окно, тогда как в цивилизованном обществе для этого предусмотрена дверь. - Потапов принялся отчитывать своего подчиненного.
- Извиняюсь, виноват, Олег Петрович, - оправдывался почтальон.
- Почти десять утра, а почта еще не разложена! Безобразие!
- Я-я... был занят.
- В самом деле, - пришел на помощь Фрумкину Иванов, - Фрумкин не виноват, он выполнял одно мое поручение.
- Какое? И на каком основании вы тут распоряжаетесь?
- Надо было доставить одно письмецо...
- И как, он справился с заданием?
- Да как сказать, - помрачнел Иванов...
Кирилл Матвеевич Строганов явился с работы домой в обеденный перерыв на час позже обычного. На законный вопрос супруги, почему он задержался, директор мелькомбината, естественно, умолчал, что на самом деле он покинул свое рабочее место на полтора часа раньше, с тем чтобы заглянуть "на чай" к своей секретарше, и ответил, что, мол, было совещание. Супруга вполне удовлетворилась таким объяснением и сообщила мужу, что недавно ему звонил какой-то Иван Иванович и срочно просил явиться на Главпочтамт.
- Какой такой Иван Иванович?
- Не знаю. Сказал, твой знакомый.
- Знакомый? - Кирилл Матвеевич насторожился. Может, начальство из центра? Кто бы это мог быть? Или ревизор? Хотя последнее он сразу исключил: какая связь могла существовать между ревизором и Главпочтамтом?
- А что еще сказал? Может, чего-нибудь велел передать?
- Да нет вроде...
- Что значит "вроде"? - рассердился Кирилл Матвеевич. - Так передавал или нет?
- Нет, не передавал, просто просил срочно явиться на Главпочтамт.
- Так срочно или просто явиться?
- Срочно, срочно.
- Так что ж ты молчишь?!
- Как молчу? Я тебе все сказала, - удивилась жена.
"Ладно! Схожу посмотрю, что там такое на этом Главпочтамте, может, бандероль какая-нибудь важная или письмо до востребования. В конце концов, пять минут туда, пять - обратно".
- Так щи разогревать или нет? - спросила жена.
- Ставь, через пять минут. Я быстро. Одна нога туда, другая - обратно, - уверенно сказал Кирилл Матвеевич и, не меняя официального костюма, отправился на почту. По пути Строганов прокручивал в голове все возможные варианты причин срочного вызова на почту, однако ни один из них нельзя было признать удовлетворительным.
Отворив легко поддавшуюся, хотя и довольно массивную дубовую дверь, Строганов осведомился у вахтера, где он может найти Ивана Ивановича.
- Как? И вам он тоже понадобился? - обомлел вахтер.
- Как прикажете вас понимать, милейший?
- Проходите по коридору, это самое, прямо и направо, - выпалил дядя Ваня, не найдясь с ответом.
- Спасибо.
"Вот у ж, будь он неладен, этот Иван Иванович! Откуда только его черти принесли?" - подумал про себя вахтер.
Тем временем в отделе доставки один за другим стали появляться посетители "к Ивану Ивановичу". Пришли две густо накрашенные барышни, несколько мужчин разного вида, роста и статуса, пара домохозяек.
- Что мне с вами прикажете делать? - рассуждал Иван Иванович Иванов. - Столько всего творится в городе, что отдела доставки скоро не хватит. Придется занимать соседние комнаты. Алексей, сбегай к дяде Ване за ключами, - обратился Иванов к архивариусу. - И скажи ему, кстати, чтобы вызвал на подмогу своего сменщика дядю Колю. Работы будет невпроворот. Быстренько, быстренько, поторапливайся! Будешь моим ключником.
Иванов в задумчивости потер рукой подбородок, взял трубку большого черного телефона, стоящего на конторском столе с так и не разобранной почтой, и стал набирать номер. Трехзначный.
- Ты помнишь номера, начинающиеся на шестерку? - спросил украдкой Фрумкин своего товарища, подглядев, с какой цифры Иванов начал набирать номер.
- А ты много помнишь номеров, кончающихся на шестерку? - ответил вопросом на вопрос Виктор Подольский, случайно подсмотревший, какую цифру Иванов набрал последней.
- И из трех цифр. - Лёва и Виктор посмотрели друг на друга.
Тем временем Иванов уже начал разговор, и они пропустили его начало.
- Это я... да... да... Нужна подмога.
Непонятный голос на непонятном языке из трубки что-то произнес.
Непонятный голос на непонятном языке из трубки...
- Очень жаль. На Кавказе? Ну, ладно, сложный регион, пусть.
Непонятный голос на непонятном языке из трубки.
- Ну, а мой коллега Агалиарепт?
Непонятный голос на непонятном языке из трубки.
- Свободен. Очень хорошо. Скажите, что он мне здесь нужен как можно скорее. И еще Агвареса. Обязательно. И Аниквелиса.
Непонятный голос на непонятном языке из трубки.
- Нет, не много. Работы хватит на всех. Хорошо бы еще Абигора.
Непонятный голос на непонятном языке из трубки.
- Тоже занят? А кого еще можете?
Непонятный голос на непонятном языке из трубки.
- Нет, этого не надо, а вот Риммон, Балемм и Мархозий - в самый раз.
Непонятный голос на непонятном языке из трубки.
- Да, буду телефонировать. Или телеграфировать... Ага... Как пойдут дела... Ага... Сама - в пути? Конечно. Встречаем. Скоро? Когда?
Непонятный голос на непонятном языке из трубки.
- Хорошо. Будем ждать. С нетерпением.
Непонятный голос на непонятном языке из трубки.
- Устроим, а как же? Ладно, до связи.
Иванов опустил трубку на рычажки. В этот момент дверь отворилась, и на пороге показался согбенный бледный архивариус Алексей с ключами, а с ним еще два человека.
- Как же, как же, помню-помню, - приветствовал вновь пришедших Иванов, бросаясь к ним с распростертыми объятиями, но приблизившись, сложил руки и, не касаясь ими новичков, аккуратно выпроводил их в коридор. - Борис Лукич, честный работник торговли, и Кирилл Матвеевич, директор мелькомбината и, по совместительству, развратник.
- ?
- Как, я что-то не то сказал? Прошу покорнейше простить. Кстати, Кирилл Матвеевич, мне понадобится ваш трудовой опыт и организаторские способности, будете тоже принимать гостей, работы много...
- А на каком основании? Как вас понимать? Кто вы вообще такой, чтобы мне указывать? - возмутился директор мелькомбината. - И вообще, мне надо прибыть домой на обед. Жена разогревает.
- Кстати, о вашей жене. Не торопитесь. Она вас стоит. И мы ее скоро увидим в числе гостей, только не надо торопить события...
- Но как? Что значит вся эта чертовщина?
- Вот именно! Вы сами знаете ответы на многие вопросы, - Иванов панибратски похлопал Кирилла Матвеевича по плечу, - мы с вами из одного теста. Уверен, вы справитесь. И не притворяйтесь таким глупцом, будто ничего не понимаете...
- Но я действительно...
Иванов наклонился к нему и навис над самым ухом.
- Указания из центра... - произнес он медленно, свистящим шепотом, - теперь понимаете?
- А-а-а, так бы сразу и сказали, а то все вокруг да около. Вас, столичных, не понять нам... простым труженикам.
- Бросьте скромничать, все вы понимаете, - Иванов одарил директора мелькомбината стандартной улыбкой, - отвечать ведь тоже когда-то надо и за секретаршу, и за муку первого сорта, сбагренную налево, и за отруби с опилками...
- Откуда вы знаете? - снова опешил успокоившийся было Кирилл Матвеевич.
- Да уж знаю... - заговорщицки процедил Иванов, снова понизив голос.
- Постойте, постойте... - заторопился директор. - Давайте-ка все это оставим между нами...
- А что взамен? - полюбопытствовал Иванов.
Кирилл Матвеевич засуетился, стал быстро прокручивать в голове варианты обмена. Чертов вымогатель! И так в этом квартале дела не ахти...
- Зато в прошлом году баланс закрыли с неплохим профитом...
У Кирилла Матвеевича глаза полезли из орбит.
- Это я так, на всякий случай. Чтобы освежить вашу память.
Директор мелькомбината не знал, что делать. Он понял, что раскрыт. Что Иван Иванович смотрит на него как рентгеновский аппарат на больные легкие туберкулезника.
- Вам муки отгрузить? - выдохнул большой человек.
- Не нужна мне ваша мука, милейший Кирилл Матвеевич, я этим добром сам могу завалить кого угодно. Мне от вас другое нужно. Разумеется, все сделанное вами останется между нами, но... но. Я вам даю деньги, вы обеспечиваете публику... провиантом и инвентарем... так сказать.
- Чем-чем? - Директор изумился не только лексике собеседника, но и общему повороту дела.
- Ну, провизией и необходимыми вещами, бытовой химией, там... разной. В общем, изделиями легкой и пищевой промышленности.
- По рукам. - Глянув на предложенную пачку денег, Кирилл Матвеевич сразу сообразил, что его дела резко пошли в гору, заранее прикидывая, сколько барышей можно настричь на таком выгодном подряде.
- По рукам, - подтвердил Иванов, и они пожали руки, - а в помощники вам определяю Бориса Лукича, работника торговли, непревзойденного знатока сведения дебета с кредитом. Кроме того, Олег Петрович Потапов - местный начальник отдела доставки - тоже весьма компетентный человек в оргвопросах.
Весь этот разговор продолжался, пока они плутали по длинным коридорам Главпочтамта. Наконец, подойдя к двери с надписью "Дежурный", Иванов, поморщившись, щелкнул пальцами, и тут, как из-под земли, появился вахтер дядя Ваня.
- Непорядок, - сказал Иванов, - Неправильная тут у вас какая-то табличка. Сделайте немедленно другую.
- Что написать? - по-лакейски склонившись, осведомился дядя Ваня.
- Напишите что-нибудь вроде "зал ожидания", "форум" или, как там у вас, "актовый зал". Кстати, вместо "отдела доставки" прибейте тоже какую-нибудь табличку поавантажней. Скажем, с надписью "Приемная И. И. Иванова". Хотя нет, несолидно. Давайте так "Личная приемная И. И. Иванова".
- Слушаю-с. - Получив задание, вахтер моментально растворился в закоулках почтамта.
Иванов распахнул дверь с надписью "Дежурный", за которой, к изумлению Олега Петровича Потапова, проработавшего в этом здании более двадцати лет, оказался огромных размеров зал, о существовании которого он раньше как-то не подозревал. Иванов провел небольшую экскурсию по залу и вкратце объяснил основные обязанности Строганову, Потапову и работнику торговли Борису Лукичу.
Снова появился дядя Ваня, доложивший о том, что "все готово", таблички заменены. Иванов довольно потер руки и объявил присутствующим, что сегодня вечером он ожидает прибытие важных гостей, которым необходимо оказать все почести согласно их высокому рангу, в связи с чем зал необходимо подготовить к приему.
Дело сразу закрутилось. Подходившие в значительном числе к Ивану Ивановичу граждане, умело направляемые дядей Ваней сначала к нему на прием, потом в залу, точно муравьи, тащили кто что мог - кто ткань, кто украшения, кто старинные канделябры, кто свечи. Через несколько часов пустынный зал было не узнать. По распоряжению Иванова откуда-то из кладовой извлекли огромный дубовый стол, о наличии которого ни в каких закромах Главпочтамта ни Фрумкин, ни Потапов, ни даже старожил дядя Ваня, конечно же, не подозревали. Вскоре были доставлены соответствующие массивные стулья, обитые черным бархатом. По завершении работы Иванов окинул залу критическим взглядом и признал старания не напрасными и даже довольно успешными. Дядю Ваню и вызванного ему на подмогу второго вахтера дядю Колю нарядили в ливреи, а всем остальным Иванов велел немедленно удалиться и сегодня больше не беспокоить. На чей-то вопрос "куда?" Иванов только пристально посмотрел на слишком непонятливого, и всем стало ясно, кто здесь имеет право задавать вопросы, а чей удел - молчать и повиноваться. Впрочем, в отсутствие Иванова за дело взялся Кирилл Матвеевич, прекрасно демонстрируя свои организаторские способности, активно размещая, при помощи Потапова, по имеющимся помещениям народ, валом валивший на прием к Ивану Ивановичу. Раздавались вялые протесты и голоса разочарования, но в основном все с пониманием воспринимали сложившиеся обстоятельства и готовы были ждать встречи с ним сколько угодно.
Фрумкин с Подольским довольно удобно разместились возле окна в помещении, находившемся рядом с комнаткой вахтеров дяди Вани и дяди Коли. Раньше она называлась бойлерная и здесь была вечная свалка инструментов хозяйственного назначения. Сейчас все веники, швабры, ведра и тому подобное куда-то вынесли и организовали очередную комнату для ожидания - предбанник.
- Что мы здесь делаем? - пробормотал Виктор.
- Что я здесь делаю - совершенно понятно, - ответил Лев, - я провинился, вскрыл письмо и теперь должен понести наказание. А вот что здесь делаешь ты и все эти люди?
- Сложно сказать. Однако меня отсюда не выпускают так же, как и тебя, - заметил Виктор.
- Поживем - увидим.
- Вот это точно.
- Только мне здесь почему-то не очень нравится.
- Мне тоже, хотя народ идет сюда толпами, никогда столько людей в одном месте не встречал, даже на похоронах, где бесплатно можно выпить, лишь для вида пустив слезу. - И Подольский показал пальцем в окошко, за которым просматривалась лестница перед входом в Главпочтамт, а в проходе уже образовалась приличная очередь. - Им-то всем что здесь нужно?
- Понятия не имею, - задумчиво ответил Фрумкин, даже не посмотрев за окно и не удостоив внимания скопившуюся очередь у входа.
Подольский увидел, что Фрумкин погрузился в себя и больше не склонен поддерживать разговор. Тогда он обратился к кому-то из вновь пришедших, начав живо обсуждать свежие городские новости и слухи (победу одного футбольного клуба над другим, рост тарифов на коммунальные услуги, резкое подорожание гречневой крупы и подсолнечного масла, нерадивость профсоюзов), которые ни в малейшей степени не могли заинтересовать почтальона.
Постепенно смеркалось, и толпа возле входа рассеялась. В домах напротив почтамта зажигались огни, и Льву сильно-сильно захотелось оказаться сейчас дома, выбросить из головы все, что произошло за день. Вскипятить чайку, как он любил делать перед сном, включить свой черно-белый телевизор и посмотреть какую-нибудь старенькую, но жизнеутверждающую комедию. Потом, погасив везде свет, отправиться спать, с головой зарывшись в теплые складки верблюжьего одеяла, удобно устроив под головой подушку.
Однако вместо этого Фрумкин увидел, как дядя Ваня в раззолоченной лакейской ливрее прошлых веков вышел на улицу и встал рядом с входной дубовой дверью, вытянувшись в струнку. Почтальон сегодня столкнулся с таким великим множеством невероятных и необъяснимых вещей, что в этом факте, как и во многих других, в реальности которых в другое время и при других обстоятельствах он бы обязательно усомнился, теперь ничего странного не видел. Ну дядя Ваня, ну в новом костюме, ну чего ж здесь странного? Значит, так задумано Иваном Ивановичем.
Неожиданно темноту прорезала яркая вспышка, вмиг сократившись до небольшого язычка пламени - больше, чем у свечи, но меньше, чем у костра. Сгусток пламени повис в воздухе и ненадолго замер в таком состоянии. К подобному зрелищу Лев не был готов и припал к стеклу, как металл к магниту, а вместе с ним и Виктор, краем глаза все время наблюдавший за Фрумкиным. Пламя постепенно разрасталось, принимая определенные формы - очертания человека. Огонь, становясь все плотней и плотней, постепенно материализовался, и вот уже четко прорисовались руки, ноги, голова. Из ниоткуда возник плащ, окутавший пришельца, на голове появился отливающий золотом венец, на ногах - ботфорты. Пламя сошло на нет, а вместо него предстало нечто совершенно человеческого обличья. Черты лица ни Фрумкин, ни Подольский разглядеть не могли, но понимали, что они точь-в-точь человеческие. Облик и манера поведения выдавали в пришельце особу благородного происхождения. Лев и Виктор изумленно переглянулись.
Тем временем лакей дядя Ваня распахнул перед незнакомцем дверь Главпочтамта, Иван Иванович Иванов сам вышел ему навстречу с распростертыми объятиями. Фрумкин и Подольский, к сожалению, расслышали далеко не все, что сказал Иван Иванович гостю, но некоторые фразы уловить все же смогли.
- О, благородный Риммон, рад приветствовать тебя!!!
- Взаимно, князь Пифон! - И пришелец отвесил низкий поклон Ивану Ивановичу.
- Дорогой наблюдатель, куратор и посол высшего престола этих земель, прошу тебя, не называй меня здесь так. Нас могут услышать. Для непосвященных я просто Иванов Иван Иванович.
Прибывший Риммон и Иван Иванович крепко обнялись, и последний проводил своего гостя в здание, минуя лакея дядю Ваню, который съежился чуть не в два раза при приближении неизвестного, возникшего столь чудесным и вместе с тем столь ужасным образом.
Как оказалось, странности на этом не закончились, а только начались. Не заметить следующего гостя было, кажется, невозможно. Сначала мелкой дрожью занялась земля, что заставило Подольского и Фрумкина переглянуться вновь. "Землетрясение?", "Не может быть, в наших-то краях? Откуда?", "Вот и я тоже не знаю..." - говорили их взгляды. Потом в глубине проспекта, ведущего к почтамту, показалось громадных размеров чудище с головой дракона и телом слона. Сверху у чудища крепилась небольшая кабинка, из которой животным ловко управлял старик с большой длинной седой бородой. Возле здания старик велел чудовищу остановиться, и оно замерло как вкопанное, припав на передние ноги. Старик вылез из кабинки. На левом запястье у него спокойно восседал ястреб-тетеревятник, крутя во все стороны головой. Иван Иванович снова с объятиями бросился встречать гостя.
- Великий герцог Агварес!!! Командующий тридцатью одним легионом! Как я рад вас видеть!
Старик был более скуп на выражение чувств и ответных объятий не раскрыл, ограничившись рукопожатием, и стал поглаживать свою длинную седую бороду.
- Герцог, а где ваш крокодил?
- По долгу службы я долгое время находился в северных землях... В таких условиях с крокодилом одна морока - замерзает на лету, поэтому он остался дожидаться меня на южных рубежах...
- Где же вы нашли... это...
- Вы хотите сказать, чудовище?
- Да, именно.
- Но позвольте, это милейшее, вполне себе ласковое животное, единственное в своем роде. Обитает в норвежских озерах и угрожает только выскочкам. Оно призвано охранять наши дела в Скандинавии, возможно, вам даже доводилось о нем слышать. Местное население о нем слагает мифы и легенды. Его зовут Стюрше...
- Нет, увы, никогда не слышал. Впрочем, вижу, пятисотлетняя командировка в те края принесла свои плоды...
- Совершенно верно, порядок там, в общем и целом, налажен. А как идут дела здесь?
- Все так запущено... Нас оправдывает только то, что мы лишь недавно взялись за эти авгиевы конюшни.
- Понимаю, понимаю... - покачал головой старик, - что ж, попробуем что-нибудь предпринять.
- Я очень на вас надеюсь, Великий герцог.
- Думаю, смогу оправдать ваши надежды.
Как только старик и Иван Иванович скрылись за массивными дверями почтамта, мифическое чудище Стюрше развернулось и галопом помчалось в обратном направлении, нарушая тишину погруженного в сон города гулкими ударами лап о землю, тем самым возвещая о своем отбытии. Впрочем, город продолжал мирно почивать, ни одно окошко не распахнулось, ни один житель не бросил из окна гневное: "Эй, кто это там спать мешает?!"
Встречать следующего гостя Иванов вышел заранее. Дядя Ваня, съежившись в своей ливрее от ночного майского холода, удивлялся, почему Ивану Ивановичу совсем не холодно в парадном фраке. Вдвоем они довольно долго молча стояли перед входом. Наконец дядя Ваня решился задать вопрос:
- О, Владыка почтамта, это самое... гости еще ожидаются?
- Конечно. Одни из них уже близко.
Дядя Ваня мялся, мялся, но тон Ивана Ивановича, в общем, располагал к общению и не был столь дидактично категоричным, как днем, поэтому экс-вахтер, а в данный момент лакей, снова обратился к нему:
- Главный распорядитель, можно, это самое, еще вопрос?
- Валяй, - небрежно разрешил Иванов.
- Кто еще ожидается? И как вы определили, что они на подходе?
- О, будет еще много достойных персон. Но сейчас, - Иванов задумался, - через две минуты и сорок пять, нет, сорок шесть секунд нас удостоит своим вниманием генерал-аншеф со своей свитой. Дядя Ваня, вы разве не заметили, как по небу промчалась комета? Только что?
Дядя Ваня ничего не видел, но счел за благо ответить:
- Конечно, видел.
- Правильный ответ, или я не Пифон. - Последние слова Иван Иванович произнес невнятно, и дядя Ваня, как ни напрягал слух, их не расслышал. - Так вот комета - это они... - Иван Иванович ткнул указательным пальцем своей холеной руки в участок темного неба, где только что, устремившись к земле, пролетел некий объект, свет от которого еще не успел до конца угаснуть. - Теперь будьте наготове, они перемещаются очень быстро.
В тот же миг раздался скрип тормозов, и на высокой скорости из одного переулка, ведущего на главную улицу, к почтамту повернула машина - черная "Волга" последней модели. Еще скрип тормозов, и машина резко припарковалась перед Главпочтамтом. Иванов подтолкнул замершего от неожиданности дядю Ваню, и тот живо помчался по лестнице открывать дверь машины генерал-аншефа. Из нее показался средних лет строго одетый мужчина с заметной сединой в волосах. Гладко выбритый, с тонкими и властными чертами лица. Полоска губ со слегка опущенными вниз кончиками свидетельствовала о том, что он, возможно, улыбаться никогда и не пробовал. Мужчина чинно, но довольно резво взбежал по ступенькам. Иванов, в отличие от предыдущих двух встреч, не стал распахивать объятия, а, напротив, принял строго официальный вид. Тем не менее, он первый протянул руку.
- Генерал-аншеф, командир Второго легиона. Рад вас приветствовать.
- Взаимно, князь. Надеюсь, на этот раз нас ожидает плодотворное сотрудничество.
- Я уверен в этом, - веско сказал Иванов. - А ваша свита? В прошлый раз я имел честь видеть вас на колеснице...
Генерал-аншеф кивнул.
- Так то когда было, князь? Мой верный Буэр считает необходимым в полной мере использовать технические новшества эпохи. В этот раз он освоил нелегкое искусство передвижения на машине. Правда, отмечу, поездка по этим дорогам сродни ощущению езды в телеге или на горбе у верблюда. Конечно, я хотел, как обычно, появиться на колеснице, но он настоял на машине последней модели... Колесница, мол, несовременно... Молодежь... Понимаете? Еще, того гляди, запишут в ретрограды! И все же вспоминаю о былых временах с теплотой. Колесница никогда меня не подводила, особенно огненная. Но ведь здесь могут и неправильно понять...
- О да. Конечно. Хотя, если честно, не припомню, чтобы когда-нибудь вас это останавливало.
- Все меняется.
- Конечно-конечно, - поспешил признать Иван Иванович, - но позвольте спросить, ваша свита с вами?
- А как же! Буэр, покажись! - скомандовал генерал-аншеф.
Дядя Ваня обежал вокруг машины и открыл дверь водителю, склонившись в низком, до земли, поклоне и прикрыв глаза. Так, на всякий случай. И не напрасно! Сердце пенсионера могло и не выдержать вида чудовища, которое показалось из машины. Вы когда-нибудь видели кентавра с головой льва и множеством ног?... Вот и дядя Ваня никогда подобного не видел. А когда рискнул посмотреть на того, кому открывал дверь, осмелился приоткрыть лишь один глаз, и то только после того, как "водитель" целиком вылез из машины и загремел копытами по направлению к лестнице.
Фрумкин и Подольский все это время не отрываясь таращились в окно. Остальные их соседи по комнате были заняты друг другом и внимания на происходящее за окном почему-то не обращали.
Пока дядя Ваня открывал дверь водителю, генерал-аншеф и Иван Иванович продолжали начатый разговор.
- Странные здесь все-таки порядки, - жаловался командующий Вторым легионом. - Нас два раза останавливали местные стражи беспорядка...
- Может, порядка?
- Да? Очевидно, я оговорился. Запамятовал, как они здесь называются. Кажется, служат какому-то местному демону... зовется, если мне не изменяет память, ГИБДД? Вы что-нибудь о нем слышали?
- К сожалению, лишь отдаленно.
- Вы ничего не потеряли, этот демон явно третьего, если не четвертого порядка. А может, и вовсе один лишь дух бесплотный. Несколько раз они нам приказывали остановиться, размахивая какой-то смешной полосатой палкой, но, как только Буэр выглядывал из машины, слуги ГИБДД с позором обращались в бегство. Как вам это нравится?
- Возмутительно.
- И я так считаю. Но я прихватил с собой десяток таких слуг. Думаю, они нам могут пригодиться.
- О, поверьте, в этом городе недостатка в воспитуемых не будет.
- Неужели?
- О да, заверяю вас.
- Предстоит серьезная работа?
- Совершенно очевидно.
- Что ж, это дело по мне. - И гость потер руки.
- На другое я и не надеялся, генерал-аншеф Агалиарепт... Почти сразу поняв, что к чему, я решил, что без вас мы не справимся.
- Что ж... вы поступили верно. И решительно. А как остальные?
- Кое-кто уже прибыл, другие ожидаются с минуты на минуту.
- Прекрасно. - Генерал-аншеф повернулся к машине и увидел застывшего с открытым ртом дядю Ваню, продолжавшего взирать на кентаврольва.
- Что-то ваш лакей задумался, - заметил он.
- Дядя Ваня, не спи! - крикнул Иван Иванович, и тот, точно кнутом подстегнутый, бросился открывать перед гостями дверь Главпочтамта.
Генерал-аншеф нетерпеливо прочертил в воздухе какие-то знаки и кентавролев, быстро трансформируясь, превратился в человека, закутанного в плащ, с совершенно нормальной головой, но неестественно большими зубами и двумя витыми рогами, торчащими в разные стороны. В руках он сжимал острый сверкающий меч.
- Прелестно-прелестно, - одобрил Иван Иванович. - Позвольте спросить, а где же Элелогап?
- Сей могучий дух предпочитает не принимать никакого облика, но он всегда с нами. Элелогап, отзовись.
- Слушаю, повелитель, - раздалось ниоткуда и сразу отовсюду.
- Бестелесный Элелогап позволяет экономить место в машине, ибо сие новшество, несмотря на то что рассчитано на пятерых пассажиров, на практике с трудом вместило нас двоих. К тому же особенности Элелогапа дают некоторые преимущества при передвижении.
- Что ж, могучий дух, управляющий водами, я рад (Иван Иванович чуть не сказал "видеть") принимать тебя как гостя...
Неясно было, дошли ли эти слова до могучего духа Элелогапа или нет. Иванов сделал знак дяде Ване, который уже переместился на свое обычное место, распахнуть двери и пропустить вновь прибывших, сначала генерала-аншефа Агалиарепта, потом Буэра. Как, когда и за кем проник в здание Главпочтамта бесплотный дух Элелогап, осталось загадкой.
Прием гостей на этом не окончился. Дядя Ваня сбился со счету, открывая двери перед рыцарями со змеиными хвостами, величавыми дамами, пожаловавшими на верблюдах, волками с крыльями грифонов, кинокефалами, изрыгающими пламя, треглавцами, многоногцами и многорукцами. Имена у гостей были все такие чудные, не из здешних мест: Балемм, Мартим, Бенсозия, Гремори, Процел, Мархозий и такие, которые сразу и не произнесешь... Когда захлопнулась дверь за очередным гостем, пожаловавшим верхом на разъяренном медведе, Иван Иванович сделал знак закрыть дверь на запоры и идти прислуживать в зале, помогать дяде Коле.
Максим долго присматривался к этой квартире. Он вычислил, во сколько ее хозяева обычно отправляются на работу, во сколько возвращаются. Когда у главы семьи день зарплаты. Когда супруги ездят на дачу, навещают кого-то из родственников и, в связи с этим, покидают квартиру с ночевкой. По вечерам, глазея из окон подъезда дома напротив в старый армейский бинокль, приобретенный на толкучем рынке, Максим изучил расположение комнат. Проследил, куда глава семьи складывает получку, по всей вероятности, немалую, так как он был директором мелькомбината, откуда по утрам жена берет деньги на покупку продуктов, и прочие мелочи, столь необходимые в таком сложном деле, каким занимался Максим. В общем, подготовился как следует.
На "дело" Максим собрался полпервого. Сегодня жильцы облюбованной квартиры должны были рано уехать на дачу. Граждане, как правило, к этому времени почти всегда крепко спят. Будет возможность развернуться по полной программе. С собой Максим прихватил заплечный мешок, небольшой фонарик, фомку, отмычки - вечные спутницы воришки, ножик с о множеством лезвий, тряпочку, спирт, надел перчатки и прибыл на место в час ночи с минутами. Входная дверь в подъезд препятствия не представляла - он давно знал код. Впрочем, и без этого нажать нужные кнопки не составляло труда, так как они заметно отличались от остальных своей потертостью.
Максим прокрался в подъезд и быстро-быстро вбежал на нужный этаж. Прислушался. Тишина. Дальше - дело техники. Началась сложная, кропотливая работа. Тренировка, она же опыт, который, как известно, сын ошибок трудных (Максим уже отбывал один срок за кражу со взломом), у вора была немалая. Поколдовав несколько минут над замком, он проник в квартиру. Максим знал наизусть не только расположение комнат, но и основные детали внутреннего убранства квартиры, в том числе и вожделенного платяного шкафа со стойкой из небольших ящичков. И сразу полез в тот ящик, из которого супруга главы семейства с завидным постоянством по утрам извлекала энную сумму на удовлетворение личных и семейных потребностей.
Снова без особого труда Максим открыл замок и извлек из выдвижного ящика средних размеров шкатулку. Спешно открыв находку, вор тщетно пытался обнаружить там что-либо более ценное, чем несколько жалких купюр. Со злости отбросив шкатулку в сторону, грабитель принялся перерывать весь ящик целиком. Но и тут потерпел фиаско, обнаружив лишь большое количество дешевой женской бижутерии. Отчаянию не было предела: несколько бумажек не особо крупного достоинства. И это вся плата за его многодневный труд!!! Как же так? Не может этого быть! Он не мог ошибиться. Деньги должны были быть здесь, и точка! Неужели расчет оказался неверным? Вор в отчаянии доставал другие ящики, не запертые на ключ, и вываливал их содержимое на пол. Увлеченный этим занятием, он не сразу понял, что комната наполнилась какими-то странными звуками, и отвлекся лишь тогда, когда ему на ухо гаркнули:
- Что бардак наводишь? Мало того, что грабить пришел, а еще и беспорядок после себя оставляешь! Не по-человечески как-то. Тебе не кажется?
Максим буквально подскочил от неожиданности. Потом почему-то присел на корточки, медленно-медленно, гуськом, пробрался к стене и там замер, в недоумении озираясь по сторонам.
- Кто здесь? - прошептал он так тихо, что еле-еле услышал сам себя.
- Ты должен думать о том, где деньги лежат и как отсюда побыстрей унести ноги, а не о том, кто здесь. А ты, вместо этого, какой-то лирикой голову себе забиваешь.
- Кто здесь? - затравленно повторил Максим, чувствуя, как дрожь охватила его тело и заплетается язык.
- Вот заладил. Тебе-то что?
Вор стал постепенно приходить в себя. Умом он понимал, что голос может принадлежать только одному живому существу на этом свете - человеку. Более того, если бы этот человек желал ему зла, то, скорее всего, просто вызвал бы милицию. Но милиции не было, машины с проблесковым маячком не подъезжали к подъезду, никто не мчался по ступеням, не светил ему в глаза рассекающим темноту направленным лучом мощного фонаря и не заламывал руки. В отсутствие одного, второго и третьего замаячила слабая надежда отделаться лишь легким испугом и не угодить в очередной раз на скамью подсудимых. Максим, еле ворочая заплетающимся языком, снова прошептал:
- Кто здесь???
- Я чувствую, что, если не отвечу на твой вопрос, дальнейший разговор не сложится. Что ж, хорошо. Отвечаю. Я домовой. Зовут Иванов Иван Иванович.
- Как? Почему?
- Поскольку я не понял твой первый вопрос, попытаюсь ответить на второй. Почему? Что - почему? Почему так зовут? Редкая фамилия или странное имя?
- Н-нет. Кто ты?
- Я же тебе русским языком говорю - до-мо-вой. Домовой. Понял теперь?
- Домовых не бывает. - Уличенный вор выдал азбучную истину, заученную еще в детстве.
- Плюнь в глаза тому, кто тебе такое сказал. У других, может, и нет, а здесь - есть, - сказал чуть обиженным тоном домовой.
- Ладно, верю.
"Кому бы ни принадлежал странный голос, его лучше не раздражать во избежание вызова правоохранительных органов", - рассудил Максим.
- Ну, я пойду... - промямлил он.
- Как? Так быстро? А ограбление? Оно же только началось!
- Ах, простите, я тут взял кое-чего... И вообще, я случайно здесь оказался... - принялся оправдываться незадачливый грабитель и медленно вынул уже припрятанные купюры.
- Ну, - снова обиделся голос, - я думал, ты настоящий профессионал, а ты так... любителишка, дилетант, молокосос.
- Я-я... пойду, - повторил Максим, медленно поднимаясь и отступая вдоль стены в коридор.
- Постой, а кто вещи назад в ящики положит? Пушкин? А ну, быстро за работу!
Перепуганный вор бросился беспорядочно набивать пустые ящики вывалившимся барахлом. Когда он закончил, странный голос, раздававшийся то будто снизу, то будто сверху, встрял снова.
- Да, убрано, конечно, на троечку... Ладно, потом переделаю сам. Спишем этот твой недостаток на плохое воспитание. Но куда девать отсутствие целеустремленности и проявленный вопиющий непрофессионализм? Так не пойдет. Ладно. Начнем с нуля. Вот ты где хранишь свои "сокровища"?
- У меня их нет.
- Так. Помимо того, что ты вор, ты еще и врун. Впрочем, отнюдь не редкое сочетание. Кажется, за всю историю существовало всего несколько воров-не-врунов. На ум, правда, сразу приходит только Робин Гуд. Знаешь такого?
- Нет.
- Так ты, ко всему, еще и не образован? С кем имею дело! Никудышный человеческий материал, - охал Иванов, - сказки в детстве читал?
- Да.
- Теперь вспоминаешь?
- Робин Гуд - принц нищих и воров, - выпалил Максим.
- Ну вот, другое дело. Значит, еще не совсем потерян... Включай соображение, включай! Но мы отвлеклись. По моим данным, свои накопления, которые, не спорю, в последнее время изрядно сократились, ты хранишь в туалете. В том числе в бачке, в герметичной упаковке. Отчего же ты полагаешь, что один такой умный?
- Я-я-я... н-не полагаю, - оторопел Максим, как никогда ранее, желавший сейчас провалиться на этом месте: оказывается, о его "сокровищнице" известно еще кому-то, кроме него самого. Может, его уже обчищают, а он - ни сном ни духом. Сердце так и заколотилось, ноги предательски задрожали, а руки и почему-то нос - похолодели. "Эх, зачем я ввязался в это дело!" - с горьким отчаянием подумал Максим. Словно отвечая на его мысли, голос из ниоткуда пропел:
- А ты не бойся, крепись, еще не поздно наверстать упущенное. Так поглядим в туалете или ты всерьез собрался уходить?
Максим сам не понял как, но язык - истинный враг - сам начал шевелиться:
- Поглядим...
- Ну же, не будем терять время! - Голос домового вселял странный оптимизм, хотя, если взглянуть на дело трезво, что это за домовой такой, который сам предлагает ограбить собственный дом? Но жребий брошен, сомнения отринуты, и Максим, прекрасно ознакомленный с планировкой квартиры, с таким же успехом, как и у себя дома, не зажигая свет, прошел в туалет. Нескольких ловких движений, и крышка с типового бачка снята, а вор, сняв предварительно перчатки, запустил руки в холодную воду. Поводив руками по стенкам бачка, несколько раз обследовав дно, он ничего не обнаружил.
- Здесь ничего нет, - сообщил он домовому.
- И не удивительно. Если ты хранишь деньги в бачке, то почему так должны поступать уважаемые граждане? Есть ведь люди и поумней тебя. А, скажем, если протечка, придет сантехник и увидит, что творится в бачке? Подумал, что тогда будет? Отсидка-с. То-то и оно.
"Точно! Как же я сам не догадался! Обязательно все надо перепрятать..." - Холодный пот в который раз прошиб Максима, но все же крышку от бачка он аккуратно водрузил на место, зная заранее, что домовой все равно заставит его переделать в случае, если уличит в халтуре.
- Ты хозяев-то за простачков не считай, те, кто много зарабатывают, да не так, как ты, а официально, ходят на службу, уж наверно знают, как свои денежки припрятать. Давай пока осмотрим стены.
Максим стал рассматривать все намеки Иванова как прямое руководство к действию и принялся внимательнейшим образом изучать кафель стен.
- Здесь тоже ничего нет, - обиженным голосом сказал воришка.
- Ну вот, чему тебя только в школе учили?
- В школе этому не учат...
Иванов проигнорировал это замечание.
- Попробуй надавить на вторую кафелину от стены и от пола одновременно с третьей от пола, но четвертой от стены... Это же так просто... С кем имею дело...
Максим сделал все в точности, как подсказал ему голос, и почувствовал, как одна из плит между теми, на которую он надавил, постепенно открывается. Кафельные плитки были большие, гладкие, явно не местного разлива, а западного производства.
В тайнике, судя по всему, могло поместиться много.
Максим не заставил домового долго ждать и начал выгребать из потайного местечка все подряд: купюры и металлические деньги, какие-то бумаги.
- Счета за телефон и чек на покупку телевизора оставь, зачем тебе они?
- Извиняюсь... не разглядел. - И вор стал сортировать вынимаемые бумажки в две кучки: деньги в одну сторону, прочее - в другую. Кое-чего из бумаг, попавших в разряд "прочее", его все же заинтересовало, и он подумал, не отложить ли их в третью кучку...
- Это облигации государственного займа... Не именные, конечно, но, если решишься их "сдать", можно по номерам вычислить грабителя. В общем, брать не советую - отмывать замучаешься.
После такой рекомендации, ясное дело, ничего не оставалось, как с чистым сердцем переместить их к счетам за свет и чекам за электроприборы. Когда работа была окончена, вор принялся запихивать "ненужные" бумаги обратно.
- Как, уже все? - удивился домовой.
- А что, есть еще что-то?
- Гляди дальше, ищи глубже, копай лучше.
Максим приободрился, снова вынул "ненужные" бумажки и стал шарить рукой дальше. И точно! Позвякивая, ему в руку опустилось несколько тяжеленьких предметов. "Золото", - мелькнуло у него в голове.
- Оно самое, - подсказал голос.
Нет для вора счастливей момента, когда золото само идет в руки. Тем не менее, особой эйфории Максим сейчас почему-то не испытывал. Нервозная обстановка. Кто-то лишний. Смотрит, наблюдает... Вообще-то он всегда работал один, это был его принцип: если прокололся, пеняй только на самого себя. А здесь вроде как напарник нарисовался. "Надо ли будет с ним делиться?" - мимоходом подумал Максим.
- Нет, не надо, - заверил голос.
"Батюшки, да он читает мои мысли, все мои мысли. - Только сейчас вор понял это отчетливо. - Надо не думать. Нет, не получится. Это невозможно. Просто надо быть аккуратней".
- А вот это никогда не повредит, - подтвердил голос.
Тем временем вор все шарил и шарил в поисках новых порций золота. Найденное аккуратно отправлял в заранее припасенные мешочки. Подсознательно он уже ожидал критических замечаний и указаний "сверху", если сделает что-то не так. Но они не поступали, что несколько прибавляло уверенности в своих силах. Когда мешочки закончились, Максим стал набивать золотом карманы штанов. Набив, он быстро убрался за собой, подхватил свои вещи и направился к выходу.
- Как, уже уходишь? - удивился голос. - Сказать по секрету, там есть еще.
- Спасибо, но у меня заполнились все емкости. Я пошел.
- Ну уж нет, так дело не пойдет. У тебя остались внутренние карманы куртки. Набей их.
Максим был готов поручиться, что руки, помимо его воли, снова нащупали отверстие и, заново вынув все "ненужные" бумаги, принялись наполнять карманы металлом.
- Ну что, теперь мне можно идти? - взмолился Максим.
- Все выгреб?
- Не зна-а-ю-ю-у-у...
- Проверь, - тоном, не допускающим возражений, глаголил домовой.
Максим проверил.
- Нет, еще чего-то осталось.
- Ну, так бери.
- Не в чем нести...
- На кухне пакеты.
- Так они полиэтиленовые, порвутся.
- Ладно, убедил. Можешь идти.
Вор опрометью помчался к выходу. Дверь оказалась закрыта, более того, заперта. Он начал крутить замки, но, сколько ни крутил, они не поддавались. Вроде и замки открыты, а дверь ни в какую.
- Что, не выходит? - осведомился домовой.
- Не получается.
- Честно сказать, это я закрыл дверь, поскольку у меня сложилось такое впечатление, что ты мне не доверяешь.
- Нет-нет, что ты... доверяю.
- А веришь?
- Верю... думаю, что верю, - сразу поправился вор, шумно сглотнув.
- Даже не знаю, поверить ли тебе. Говоришь ты неискренне, ежику ясно. Но что-то заставляет меня послушаться тебя и отпустить.
- Да, отпусти, будь другом...
- А что взамен?
- Не знаю, - не на шутку растерялся горе-вор.
- Придумал, иди на Главпочтамт.
- Хорошо, заскочу домой и сразу приду.
- Э-э, нет, так дело не пойдет. Иди сразу.
- Х-хорошо... - с сомнением сказал Максим.
- Опять ты что-то задумал... Я сказал - без разговоров!
- Так точно! - по-военному выпалил Максим.
- Вот это уже другое дело, - смягчился домовой.
С этими словами дверь поддалась, и грабитель выбежал во двор. Не сразу он сориентировался, где Главпочтамт, но, свернув в арку из двора на улицу, он сразу понял, где его искать. По улице брело несколько человек, и все в одну сторону. "Странно, ночь, а люди куда-то идут. И чего им не спится?" Максим, никогда не заглядывавший на Главпочтамт и не знающий, что там может делать простой гражданин, да еще ночью, обратился к одному из прохожих почтенного вида, в длинном солидном плаще и шляпе с полями:
- Гражданин, не подскажете, как пройти к Главпочтамту?
- Идите со мной, я сам туда, заодно покажу и вам дорогу.
Следователь, лейтенант милиции Андрей Макаров, проснулся не от трескотни будильника, а от телефонного звонка. Из-за вибрации сползла и с шумом грохнулась на пол книга. На обложке золочеными буквами было выведено "Кант И. "Критика чистого разума"". Эту книгу читал Андрей вчера на ночь, но из-за недостатка места на тумбочке водрузил ее на телефон и подпер ночником. Карандаш, которым он делал пометки и использовал в качестве закладки, покатился по полу. "Грифель наверняка сломался", - как-то грустно подумалось Макарову.
Странно. Проснуться от звонка телефона. Когда такое было! Такого он давно не помнил и сначала подумал, что все происходящее - продолжение сна. Но, увы, это был не сон, а вполне суровая реальность. Звонил его начальник: полковник Иван Петрович Полетаев срочно вызывал на работу. Андрей быстро собрался, решив, что зарядку сегодня можно отложить, зато успел побриться. Все сборы, а именно завтрак, состоящий из стакана чая с бутербродом, и утренний моцион, заняли не более 12 минут 46 секунд: Андрей во всем любил точность.
Через полчаса он предстал перед светлыми очами своего руководства.
- Андрюша, дорогой, дело чрезвычайно сложное. - Полетаев был, как никогда, взволнован.
Андрей подумал: "Наверное, кража". Громких убийств в городе давно не случалось. Конечно, люди гибли в автомобильных катастрофах, по собственной глупости, иногда в бытовых разборках, поскольку город, в общем-то, размеренный и неторопливый, все же числился среди неблагополучных. Андрей, быстро прокрутив все это в уме, приготовился слушать.
- Да ты садись, садись... Дело не простое, - по-отечески сказал Полетаев.
Сейчас он почему-то не выглядел строгим полковником милиции, каким любил иногда изображать себя, особенно с утра, если хорошее настроение. Андрей послушно сел. Полетаев вдруг сорвался со своего места, подбежал к двери, резко ее открыл, высунулся в коридор, покрутил головой и захлопнул обратно. Потом сел на свое место и неспокойным голосом начал:
- Начали пропадать люди, Андрюша... дорогой.
- Как это так?
- Да вот так. Не один-два, а много. Звонят родственники, близкие, друзья со всего города, заявляют о пропаже, не дожидаясь трехдневного срока. Из всех районов. - Полетаев махнул на подробную карту города, висящую на стене. Флажками, как догадался Андрей, были помечены места, откуда поступили звонки. Ими равномерно был усеян почти весь город. - Флажков не хватает на все звонки... - сокрушался Полетаев, - когда поступило первые два-три, высылали бригады. Теперь, сам понимаешь, не хватает. Более того, начали пропадать сами бригады.
- А Осипов? - Андрей спросил не случайно, ведь сегодня у него вообще-то выходной и вместо него на этом месте должен был сидеть, по-хорошему, его коллега Сергей Осипов. Опытный, знающий следователь.
- В том-то и беда, Андрюша... - почти плачущим голосом отозвался Полетаев. Андрей никогда не видел его таким раньше. - Пропал наш Осипов. Удалось выяснить, что он с ребятами из оперативного вчера вечером к девкам подался. А с утра выяснилось, что нет ни его, ни остальных, ни девок. Пропали. И те и другие.
- Хорошо, а что думает по этому поводу Раздайбеда?
Старший лейтенант Раздайбеда был начальником отдела, и, в случае отсутствия Осипова, именно он должен был бы сидеть перед Полетаевым.
- И его нету. Не-ту! Повторяю, не-ту!
- А спецслужбы...
- Какой там! - Полетаев сдвинул густые брови, - Все пропадают. Ситуация очень сложная. Прямо даже критическая. Остались только мы с тобой. Ты, да я, да мы с тобой... - Иван Петрович Полетаев обхватил лысую, как куриное яйцо, голову широкими ладонями с длинными пальцами. - Короче, принимайся за это дело. Бери себе в подчинение кого хочешь, даю тебе все полномочия, какие нужно. Документы оформлены, лежат у секретарши. Да, и самое главное. Из здания не выходить. Ни при каких условиях.
- Иван Петрович... - разрешите откровенно?
- Говори, говори все, что думаешь. Сейчас такая ситуация, что все равны, и полковники, и лейтенанты, и рядовые. Ни чинов, ни званий. Сегодня ты есть, завтра тебя след простыл...
- Это еще почему?
- Что?
- Из здания не выходить.
- Ты задницей меня слушаешь, что ли? - вдруг взорвался полковник. - Говорю тебе, люди пропадают! Отчего? Не ясно. Почему? Как? Потому что из дома выходят!!! Или - с работы!
- Ну, можно пропасть, наверное, и не выходя из дома, - заметил Андрей.
- Теоретически можно, - согласился Полетаев, - практически сложно. В общем-то, все. Это единственное мое условие. Есть еще вопросы?
- Да. Во сколько поступил первый звонок?
- Вчера в 17.04. От гражданки, чей муж ушел из дому и не вернулся к обеду. Муж, между прочим, не просто гражданин, а директор мелькомбината.
- Первого или второго?
- Первого.
- А-а, это того, чей белый хлеб похож на серый?
- Попрошу без эмоций и не относящихся к делу оценок. Это сейчас не главное. Еще вопросы есть?
- Да. Он, я имею в виду муж, директор мелькомбината, не говорил, куда отправляется?
- Говорил, что на Главпочтамт.
- Здание проверяли?
- Пытались...
- То есть как?
- Очень просто, все, кого отправляли, не вернулись. Да и не в почтамте, может быть, дело. Например, был звонок, что пошли на дискотеку. И не вернулись. Или - на работу. И тоже не вернулись.
- А были ли ограбления, случаи мародерства?
- О мародерстве пока не сообщалось, а вот кража со взломом одна была.
- Что украли?
- Да кто ж его знает, голубчик? Следственная группа назад не вернулась!
Полетаев снова встал со стула и нервно прошелся по просторному кабинету. Обратился к Андрею:
- Вообще, ты задаешь такие вопросы, словно с Луны свалился. Где ты витаешь? Объясняю еще раз, обстановка серьезная. Критическая. Помощи ждать неоткуда.
- А можно скопировать карту?
- Да она по всем кабинетам развешана... Там, где, конечно, еще кто-то остался. Только докладывай через каждые полчаса, как продвигается дело... - чуть подумав, добавил Полетаев, - нет, через каждые двадцать минут, и мне лично. Лично! - Здесь он сделал акцент. - Все. Разговор окончен. Располагай всеми ресурсами нашего управления, но за порог - ни ногой. Дерзай, - добавил начальник, пожав Андрею руку, - все надежда на тебя.
Андрей козырнул и вышел из кабинета. Рядом с дверью располагался столик флегматичной секретарши Полетаева, которая даже не потрудилась спрятать лак для ногтей, которыми обновляла свой маникюр, когда на пороге возник следователь.
- Варюша, - обратился к ней Андрей, - все на самом деле так плохо?
- Да, - протянула секретарша, даже не взглянув на следователя. - Кстати, шеф (так она всегда называла Полетаева) попросил сформировать для вас папку.
Варя лениво, грациозно поведя белоснежной лебединой шеей, кивнула на край стола, где уже красовалась стандартная папка с заголовком "ДЕЛО No". Правда, номер делу присвоен почему-то не был. Андрей взял папку и отправился к себе в кабинет. По дороге он отметил, что в стенах управления сегодня как-то по-особенному пустынно. Нет привычно толпящихся на лестничных площадках группок курильщиков, никто не мучает автомат с газированной водой, кулаком выбивая запавшую монету, никто не носится из отдела в отдел, шумно распахивая двери кабинетов.
Андрей вошел к себе в кабинет и плюхнулся на стул. Он не любил модные крутящиеся кресла, которыми недавно укомплектовали значительную часть управления. Ему нужен был стул. Простой, деревянный, знакомый. В общем - его стул, сев на который становилось некомфортно, но именно поэтому работоспособность сразу повышалась.
Раскрыв быстро папку, следователь пробежался глазами по имеющимся материалам. Да, не густо. Папка наполовину состояла из различных "корочек", в другое время могущих оказаться весьма полезными: удостоверения оперативных сотрудников и корреспондентов ведущих новостных каналов, партбилеты всех зарегистрированных политических партий. Другая половина папки была более содержательна. Распечатка поступивших звонков о пропаже людей с последней записью в 7.55 утра. Андрей глянул на часы - половина девятого. Оперативность нормальная. Средняя. Андрей пробежал глазами первые двадцать обращений, уместившихся на одном листе. Закономерности выявить не удалось. Пол, возраст, социальная принадлежность пропавших не наводила ровным счетом ни на какие размышления, кроме того, что выборка совершенно случайная. Следующие три листа он просмотрел бегло, для того чтобы убедиться, что на основании первого листа сделаны правильные выводы.
Кроме того, была собрана кое-какая информация о сотрудниках управления, которые исчезли: во сколько вышли, кто сегодня не явился на работу, хотя и должен был (то есть не в отпусках и командировках). Ага... Осипов, Петров, Самохвалов, Постников, Канаев... вчера вечером... по словам старшего сержанта Захватько... Понятно. Пропали вместе со всем личным составом заведения. Бывает. Теперь им не позавидуешь. Сам Захватько, к слову, значился в списках поднятых по тревоге, но так и не вернувшихся. В общем, статистика "уходов" и "неприходов" также ничего не дала.
Венчал папку единственный рапорт следственной бригады, которая, уехав на второй вызов, пока в управлении не появлялась. Из рапорта следовало, что жена не знала, куда ушел муж, насколько он трезв или пьян, с компанией или без и так далее. Ознакомление с материалами не добавило Андрею оптимизма, и он некоторое время попытался прикинуть по карте с нанесенными на нее значками, что можно выудить из статистики мест "пропаж". Как и предупреждал Полетаев, дело оказалось гиблым и неблагодарным. Впрочем, и не такие дела "вытаскивал" Макаров благодаря своей педантичности и системному подходу: умению посмотреть на дело со всех сторон. Сейчас нужно было собрать больше фактов, прежде чем строить какие-то версии.
В первую очередь надо было обзвонить всех подряд: сначала потерпевших, начав, естественно, с родственников коллег, как наиболее адекватных и подготовленных, чтобы пойти на контакт спозаранку. Следователь не любил перекладывать черновую работу на плечи подчиненных - любил держать все под контролем и сам докапываться до сути. Поэтому взял трубку и набрал телефон старшего сержанта Захватько, зная, что тот не женат и живет с матерью, которая в курсе всех дел, происходящих не только лично с сыном, но и, по совершенно непонятному стечению обстоятельств, в управлении в целом. Андрей выслушал три гудка, на четвертый ему ответил грубый мужской голос:
- Иванов слушает.
- Доброе утро. Вы не могли бы попросить к телефону Марью Кузьминичну?
- Не мог бы, я здесь один.
- Это квартира Захватько?
- Да, Захватько. А вы, собственно, по какому вопросу?
- Это беспокоят из управления. Мне надо переговорить с Марьей Кузьминичной.
- Я же вам сказал, ее нет.
- А можно узнать, куда она пошла?
- Насколько мне известно, на почту.
- А зачем?
- Это что, допрос? - вопросом на вопрос ответил мужской голос.
- Нет.
- Тогда - до свидания. - И положили трубку.
"Странно, - подумал Андрей, - может, к Захватько двоюродный брат приехал?" И стал набирать номер рядового Карпенко, не явившегося с утра на службу. Карпенко был женат. Жена значилась неработающей. Андрей старался не думать, на какие такие доходы Карпенко может прожить сам и прокормить жену, состоя не в самом престижном чине рядового милиции? Впрочем, размышлять пришлось недолго, так как трубку взяли после первого же гудка.
- Алло, - пробасил голос.
- Анну Николаевну, будьте добры.
- Ее нет, она вышла.
- Куда, не подскажете?
- Может, тебе еще сказать, где ключи от квартиры, где деньги лежат? - Трубку бросили.
"Забыл представиться, - подумал Андрей, - недопустимая оплошность". Он тоже не любил, когда ему звонит непонятно кто и сразу не представляется. Андрей набрал номер лейтенанта Чумакова. Снова почти сразу раздался мужской голос с неуловимо знакомым тембром.
- Да?
- Это из управления. Елену Григорьевну можно попросить?
- Ее нет, она отошла.
- Не сказала, когда вернется?
- Не сказала.
- Вы не могли бы ей передать, чтобы перезвонила, когда придет.
- Скажу, мне это не сложно.
- Спасибо. До свидания.
- До свидания.
Андрей сразу набрал следующий номер - рядового Гудкова. Снова ответил мужской голос.
- Доброе утро. Можно попросить кого-нибудь из родственников рядового Гудкова, это беспокоят из управления (у Гудкова была большущая семья - два брата и сестра, а также родители).
- Их нет, они все ушли.
- А кто это?
- Это Иванов, порядочно уставший от следователя Макарова, который только и делает, что названивает всем подряд.
Андрей Макаров, старший следователь разыскного отдела УВД, не просто опешил. Он рассердился. И очень сильно.
- Слушай, Иванов, я не знаю, в какую игру ты играешь, но ты мне эти шуточки брось. Кто ты такой, чтобы мешать следствию?
- А ты кто такой, старший следователь УВД, чтобы беспокоить меня, ИВАНОВА, по пустякам?
Положили трубку. Нет, со злостью грохнули.
Андрей упрямо набрал следующий номер. На этот раз, как только подняли трубку, без всяких "здрасьте" уже знакомый и порядочно осточертевший голос произнес:
- Макаров, уймись. Твоя настырность до добра не доведет. Ты мне работать мешаешь!
- Кто ты? - только и успел спросить Андрей, как трубку снова хлопнули на рычаг.
"Какие-то проблемы на станции", - подумал Андрей и, разозленный бесцеремонностью Иванова и работой коммутатора, вышел из кабинета, громко хлопнув дверью.
Иван Петрович Полетаев проследил взглядом, как за следователем Андреем Макаровым закрылась дверь, и уселся за свой стол, снова судорожно обхватив голову руками. Что делать? Извечный русский вопрос на этот раз не просто умозрительно "витал", а стучал по голове со всей неумолимой тяжестью. В практическом же смысле он вполне мог окончиться его отставкой, если не хуже. О последнем варианте полковник предпочитал не думать. "Не паниковать! Только без паники! - твердил он себе. - Что мы имеем?
1. Пропажа огромного количества населения.
2. Молчание. Не хаос, не беспорядок, а полная тишина "в эфире"".
В новостных передачах ни слова не говорилось о том, что кто-то пропал. Радио, как правило, быстрее любых других СМИ реагировавшее на любые происшествия в городе, старательно или намеренно умалчивало о грянувшей катастрофе. "Что-то будет, если даже наши кадры стали пропадать?! - думал Полетаев. - А что Андрей? Что он один сможет сделать? Надежды нет. Все пропало..."
И тут зазвонил телефон. Один из предназначенных для связи с вышестоящими органами. Полетаев сразу схватил трубку и чуть не вскочил с кресла, но вовремя удержался:
- Полковник Полетаев у аппарата.
- Знаю, поэтому и звоню. Денег хочешь?
Полетаев на мгновение потерял дар речи.
- Что-что? - переспросил он, когда снова смог говорить.
- Денег хочешь?
- Кто это?
- Это Иванов Иван Иванович.
- Кто вы такой?
- Я же объяснил - Иванов Иван Иванович, тоже при исполнении, только взяток не беру.
- Что вам надо?
- Денег хочешь?
- Нет. Нет! - И прекратите мне тут звонить! - Полетаев наконец понял, что говорит с шарлатаном, каким-то образом воспользовавшимся министерским каналом связи, и положил трубку. "Трезвонят тут еще всякие!" - раздраженно подумал он. И тут проснулся обычный городской телефон. Полетаев после короткого раздумья все же поднял трубку:
- Полковник Полетаев слушает.
- Ну, так мы не договорили, полковник. Денег хочешь?
Полетаев не стал вступать в диалог и положил трубку. Чушь, ерунда какая-то!
Через секунду зазвонил внутренний телефон. Полетаев вздохнул и поднял трубку.
- Ну, так мы не догово...
Полковник бросил трубку, не дожидаясь продолжения, и тут же вызвал секретаря Варюшу, которой строго-настрого запретил соединять с ним, в случае если позвонит некий Иванов. Секретарша закатила глаза и томно произнесла:
- Хорошо, Иван Петрович... Это все?
- Да, пока - все.
Секретарша медленно, словно лебедь по озеру, проплыла по кабинету и скрылась за дверью.
Полетаев, немного успокоившись, снова уселся в кресло и, чтобы хоть как-то отвлечься, достал из ящика стола журнал "Крокодил". Но спокойно поработать ему опять не дали. Снова зазвонил телефон. Министерский. Полетаев подобрался и поднял трубку:
- Полковник Полетаев слушает.
- Очень хорошо... так вот я не догово...
Трубка сразу оказалась на том же месте, где ей и следовало сегодня находиться целый день.
Полетаев по внутренней связи набрал секретаршу Варю и строго спросил:
- Варя, в чем дело? - В любом другом случае, если бы на том конце провода не сидела бы дальняя родственница столичного генерала, полковник бы обязательно добавил красное словцо, но проявил небывалую выдержку и галантность и сдержался.
- Не знаю, Иван Петрович... я никого не соединяла.
- Как это?
- Я не соединяла... - уже обиженно сказала Варя, мол, не верите и не надо.
- Ладно, - смягчился Полетаев, решив быть куртуазным до конца.
Но уже через секунду снова раздался звонок. Теперь звонил внутренний. Потом почти сразу к нему подключился городской. А еще немного погодя - министерский. Полетаев снял все три трубки и кинул на стол, отвернувшись к противоположной стене, где висела карта города, утыканная флажками. Но это мало помогало. Из всех трех трубок на него синхронно лился поток одних и тех же звуков. Где-то фоном играл оркестр, а голос Иванова вещал:
- Ну что, теперь, наконец, можно спокойно поговорить? Отлично. Так вот, полковник, предлагаю тебе денег. Довольно много. Скажем, тебе до пенсии осталось тянуть три года. Я выплачу тебе всю зарплату и накину на пенсию еще три раза по столько. Идет?
- А взамен? - сдался Полетаев.
- Взамен ты организовываешь колонну из сотрудников МВД, которые будут следить тут у меня за порядком.
- Это где это "тут"?
- Как же ты, главный страж порядка города, не знаешь, что происходит?
- А что происходит? - решил прикинуться "дурачком" Полетаев.
- Ты и правда такой дурак или это издержки профессии? Или ты с детства инвалид умственного труда?
Полетаеву крайне не понравилось направление, в которое перетек разговор, и он резко раскидал все три трубки по своим аппаратам, а потом в оперативном порядке их снова снял. Раздались приглушенные длинные гудки, затем сменившиеся короткими. Постоянный писк немного раздражал, тем не менее жить можно. Предусмотрительный Иван Петрович достал из аптечки вату и заложил ею уши. Красота! Стало совсем тихо, даже уличный шум перестал беспокоить полковника. Однако ненадолго. Не успел он заново взяться за журнал "Крокодил", как гудки в трубках сменились нарастающими в геометрической прогрессии звуками голоса, переходившими на какие-то совершенно немыслимо высокие ноты, заставляя сотрясаться не только мебель, но и пол, и даже стены.
- Так мы не договорили, - вещал голос, - как тебе сделочка?
- А если я не соглашусь? - завопил Полетаев.
- Ну, возможен и такой вариант. Только вот я все предусмотрел. И в таком случае подробное досье обо всех твоих грязных делишках ляжет на стол куда надо и кому надо.
- Нет, я не смогу... Делайте со мной что хотите...
- Ну а как же пенсия, обеспеченная старость? Непорочная служба в течение стольких лет? Что, всё коту под хвост?
- Один я прийти смогу, остальных не поведу, - сказал, как отрезал, Полетаев.
- О! Уже кое-что. Переговорный процесс перешел в решающую фазу. И это не может не радовать. Ладно, иди один. Остальные и так подтянутся. Те, которые еще не вернулись... Только теперь уж извиняй, забесплатно.
- Я согласен, согласен, только замолчи!!!
Когда Андрей подошел к кабинету Полетаева, секретарши Вари на месте уже не было. Андрей постучался и, не дожидаясь разрешения, вошел. В кабинете он застал затравленно озиравшегося начальника, затыкающего уши обеими руками, скорчившегося в углу между батареей и шкафом. Все три телефона разрывались от звонков. Андрей подошел к столу, снял трубки со всех аппаратов и вернул их обратно. Звонки прекратились.
- Что с вами? - участливо спросил Андрей, опускаясь на корточки перед поникшим Полетаевым.
- Н-н-и-и-чего, - пролепетал начальник, - просто плохо что-то стало...
- Иван Петрович, - начал участливо Андрей, надеясь рабочими вопросами вернуть полковника к жизни, - тут такая петрушка получается. Я начал обзвон членов семей пропавших сотрудников, но, вы не поверите, все время попадаю на одно и то же лицо.
- Какое? - Полковник, как показалось Андрею, был не совсем адекватен.
- На некоего Иванова Ивана Ивановича. Сразу ясно, что это псевдоним, но...
- А-а-а-а! - застонал Полетаев, снова прижимая ладони к ушам. - Молчи, молчи Христа ради!
- Что с вами? Водички?
- Нет, нет, не надо. Хорошо. Иди.
- Но, Иван Петрович, мы не договорили...
- Андрюша, ступай, расследуй, выясняй. Остался только ты.
Андрею показалось, на глаза Полетаева навернулись слезы. Возможно, он не в себе, он сходит с ума!
- А как же вы?
- Уходи, иди... я как-нибудь сам. Иди и закончи это дело во что бы то ни стало! - Последние слова полковника были похожи на напутствие и, одновременно, настойчиво выпроваживали следователя Макарова. Андрей развернулся и вышел из кабинета.
Что оставалось делать в такой ситуации? Своего начальника он никогда в таком состоянии не видел. Тот отказывался от помощи... Очевидно, критическое эмоциональное состояние полковника было как-то связано с делом, которое он поручил расследовать Андрею. Вернувшись в свой кабинет, следователь наугад набрал номер. Ответил все тот же Иванов.
- Что тебе надо, Иванов? Чего ты добиваешься?
- Вот те раз, вот это следователь! А где тонкие приемы следствия, где полунамеки и прочие милицейские штучки... А? Не обучен?
- Ты мне мораль не читай. Давай встретимся и поговорим по-мужски.
- Макаров. Я тебе серьезно говорю, у меня полно дел и на тебя отвлекаться я не намерен. Тебе поручили дело, вот ты и расследуй. - Настырность следователя раздражала Иванова, но он, как показалось Макарову, понимал, что, если не даст каких-либо более или менее вразумительных ответов на поставленные вопросы, тот от него так просто не отстанет.
- Откуда ты? Что здесь делаешь?
Иванов, немного поколебавшись, повесил трубку. Макаров тут же набрал номер снова. На этот раз длинные гудки. Никто не отвечает. Следователь набрал еще раз первый, пришедший в голову номер. Тот же эффект. Что делать? Следствие явно заходило в тупик. Андрей подошел к окну, выходившему на небольшой переулок. Пустынная улица. Майский ветерок гоняет ворох газет. Ни одного пешехода. Лишь где-то вдалеке он еле-еле различил удаляющуюся в неизвестном направлении фигуру. А может, это и не человек вовсе, а обман зрения? Так случается, когда очень хочешь чего-то или кого-то увидеть. Поневоле начинает мерещиться... Ни одного раскрытого окна, из которого бы выглядывал, скажем, какой-нибудь любитель покурить на свежем воздухе не выходя из дома или любительница поглазеть на прохожих.
Глядя на этот унылый пейзаж, Макаров постепенно подошел к весьма простому, но верному выводу. Взял табельный пистолет, рассовал по карманам наиболее подходящие случаю корочки-удостоверения, заботливо выписанные ему начальством, и вышел, заперев кабинет на ключ. В управлении было ТИХО, как никогда. Во всяком случае, Андрей такой тишины не припоминал. Он промчался по этажам, бухая кулаками по дверям. Никто не вышел, не отозвался. Даже Полетаев куда-то исчез. Что ж. Надо было действовать. Хоть он и обещал вести следствие не выходя из здания, ситуация складывалась таким образом, что сдержать слово не представлялось возможным. Андрей спустился вниз, прошел мимо пустынной проходной. Во дворе лаяла собака - хороший признак. Значит, катаклизм не затронул животных. А потому надежда есть!
Андрей решил взобраться на самое высокое здание во всей округе - пожарную каланчу - и оттуда обозреть, что происходит в городе. Дверь оказалась не заперта, винтовая лестница резко уходила вверх, упираясь в небольшую комнатку для дежурного. Добежав до самого верха почти не запыхавшись, следователь выглянул и от увиденного на миг оторопел. Людская круговерть, столь разнообразная в обычное время, теперь двигалась строго в одном направлении - к Главпочтамту. Люди покидали дома. В опустевших дворах становилось пустынно и гулко. Стекаясь с периферийных на центральные улицы, горожане вливались в общий мощный поток, впадавший в здание почты. Не было слышно привычного веселого гомона, который, как правило, сопровождал, скажем, майские демонстрации. Наоборот, люди, точно подчиняясь чьей-то неумолимой и жесткой воле, шли, покорные судьбе, на почту, как преступники на эшафот.
Вот куда надо! Вот где надо искать корень всех зол!
Следователь быстро покинул здание каланчи и помчался к почте. На главной улице он присоединился к шествию. Андрей тщетно пытался расспросить сограждан, что происходит. Одни игнорировали его вопросы, другие не видели ничего странного в том, что идут на Главпочтамт, третьи отпихивали Андрея или обругивали его, чтобы не мешал. Так, вместе с толпой он прибыл к высокому, мрачного вида зданию, откуда в обычное время начинали свое путешествие по городу письма, прибывающие из других краев и областей.
На проходной, буквально сбиваясь с ног, орудовали дядя Ваня и дядя Коля: показывали, куда идти, как найти Ивана Ивановича, пытались разгородить два потока, идущие с разных концов улицы.
Вместе с толпой Андрей проследовал в указанном направлении. Людской поток валил в один из залов Главпочтамта, двери которого были распахнуты настежь, оттуда доносились громкие звуки музыки. Андрей не стал задерживаться и вместе с остальными вошел в зал.
Что за Содом и Гоморра? От увиденного Андрей на мгновение застыл. Столь разношерстной публики, занимающейся совершенно разными делами в одном и том же пространстве, он не видел никогда. Вот, слегка задев его и не извинившись, в бешеном танце промчались две девицы. Справа два жуликоватого вида мужчины сдавали в обменный пункт валюту, причем курс, крупными цифрами обозначенный на обменнике, был даже для далекого от валютных операций Андрея слишком уж занижен. Впрочем, два товарища, поменяв деньги в одном конце зала, по-спринтерски быстро неслись в другой конец, где стоял точно такой же пункт, но с курсом во много раз завышенным. Совершив там некие манипуляции, два приятеля опрометью неслись обратно и так, как белки в колесе, повторяли одни и те же действия.
Рядом с обменниками расположились игральные автоматы, вокруг которых толпился народ и яростно болел за тех, кто кидал монетки. Как показалось Андрею, выигрыши случались слишком часто, с того момента, как он пришел, в каждом из них произошло несколько выигрышей. Деньги с приятным для всех игроков мелодичным звоном высыпались в поддоны, некоторые монеты вылетали и катились по полу, но их тут же подбирали окружающие, а игрок, сорвавший банк, не обращая внимание на пропажу, снова кидал монетку, ибо потоки денег, извергавшиеся из автоматов, были куда больше...
Все это сопровождалось громкой музыкой оркестра, который расположился где-то на балконе, так что следователь не сразу его заметил. Приглядевшись, Андрей увидел, что музыканты исполняли номера с таким воодушевлением, будто зрители не сводили с них восхищенных взглядов, а все действо происходило под гром аплодисментов или на бис. Но на самом деле их никто не замечал и каждый в зале был занят собой.
Прямо напротив Андрея женщина с упоением разглядывала школьный журнал. Следователь обратил внимание, что там одни лишь пятерки, но она все переворачивает одну страницу за другой, и количество перелистанных страниц не уменьшается.
Однако больше всего Андрея Макарова поразила другая сцена. В самом дальнем углу, замкнувшись в какой-то прозрачной, но непроницаемой оболочке, сидел ученый - это было заметно по его виду - он что-то быстро строчил в блокноте. Рядом, по внешнему радиусу оболочки, бегала женщина в халате, вооруженная двумя дымящимися кастрюльками, от которых исходил сильный запах еды. В одной руке - сковородка с котлетами, в другой - кастрюля со щами. Она что-то лопотала, иногда переходя на крик, обращаясь к замкнутому в оболочке человеку-ученому. Тот на происходящее вне оболочки никак не реагировал. А женщина периодически ставила кастрюли на небольшой столик и начинала раскладывать их содержимое по тарелкам. Потом опять вываливала всю еду в кастрюли и разогревала на небольшой двухконфорочной плите. И так продолжалось до бесконечности. Женщина суетилась, увлеченная готовкой и человеком в оболочке. Он же, паривший где-то в заоблачных далях своих мыслей, лишь иногда глядел на мир ясными, прозрачными, ничего не замечающими глазами.
Кто-то пил пиво и водку, кто-то танцевал, кто-то читал нараспев стихи, пожилая дама - стыд и срам - принимала ванну из шампанского прямо при всем честном народе. Правда, на нее никто не обращал ровным счетом никакого внимания. Тут же с десяток толстяков заглатывали бесчисленные бутерброды с черной и красной икрой. Из конца в конец зала курсировал подозрительного вида молодой человек, одетый во все черное, воровато озирался, но явно не знал, куда себя пристроить. Андрей решил начать с него.
- Старший лейтенант Макаров, у меня к вам пара вопросов.
Подозрительного вида гражданин, не удостоив Андрея вниманием, шмыгнул куда-то в сторону и умело затерялся в толпе. В другой обстановке следователь обязательно догнал бы его: поведение человека выдавало в нем вора. Но только не в данный момент. Перед Андреем стояли куда более глобальные задачи, и ему ничего не оставалось, как подойти к женщине, с упоением перелистывающей детский дневник.
- Старший лейтенант Макаров, - снова представился он...
Продолжить следователь не успел, его перебила сама женщина:
- Ах, смотрите, смотрите, он принес домой одни пятерки! Разве это не замечательно!
- У меня есть к вам пара вопросов.
- Какие еще могут быть вопросы, - повернулась к нему женщина, - не верите - сами взгляните. Он никогда, слышите, никогда, не подделывает подписи в дневнике!
- Да я не про это, - начал терять терпение следователь. - Скажите, как вы сюда попали?
- Что? - Женщина непонимающе уставилась на него, потом сконцентрировалась и добавила. - Вам-то какое дело? Он заслужил, он заслужил! Я с ним столько сидела! По ночам с ним решала задачки. Да, не скрою, бывало и за него. Но он ведь так устает!
- Гражданочка! - повысил голос Андрей. - Я веду следствие, вы обязаны мне помочь.
- Я никому помогать не обязана. И вообще, я больше не хочу с вами разговаривать, - отрезала женщина и отвернулась от Андрея.
"Бред какой-то", - подумал Андрей. Впрочем, многолетняя практика подсказывала, что ключ можно подобрать к любому, даже самому запутанному делу. И если не получается сразу, надо пытаться еще и еще. А потом еще раз. Если десятый свидетель не сказал ничего полезного, это не значит, что показания одиннадцатого не принесут результат. Если девяносто девять опрошенных не прояснили ситуацию, надо опросить сотого, а если и тот окажется бесполезен - то сто первого. "Если глубоко копать, то можно и докопать", - говаривал ему в детстве отец. Своим упорством следователь пошел в него.
Андрей направился к странной паре - женщине, вооруженной кастрюльками, и мужчине в оболочке, но его откуда-то издалека окликнул знакомый голос:
- Андрей, а ты здесь что делаешь?
Андрей обернулся, ища глазами обладателя голоса.
- Что здесь делаешь? - повторил уже почти в самое ухо голос, принадлежащий, как оказалось, Полетаеву. - Я же тебе строго-настрого запретил выходить из управления!
Кого-кого, а своего начальника следователь меньше всего ожидал здесь увидеть.
- Я... решил... - Андрей повернулся к Полетаеву, у которого был очень строгий и озабоченный вид, и осекся н а полуслове.
- Ты хоть понимаешь, что нарушил приказ?
- Понимаю, Иван Петрович, но - в интересах следствия...
- Да мало ли что эти "интересы следствия" от тебя потребуют! Это еще не значит, что можно так просто нарушать приказы начальства! - Полетаев энергично взмахнул в воздухе рукой, и запечатанная пачка денег - по виду валюты - шмякнулась на пол. Полетаев осекся на полуслове и наступил на пачку ногой, будто ничего не произошло.
- А вы, Иван Петрович, что здесь делаете? - спросил ничего не понимающий Андрей.
- Я? Я - ничего, - уже совсем другим, каким-то униженным, обиженным, загнанным, затравленным и уж никак не начальственным тоном, ответил Полетаев, - я тоже... вроде как веду следствие...
- И есть какие-нибудь результаты?
- Нет, пока нет. Ну, ты иди, а мне пора, - грустно сказал Полетаев, - продолжай свое расследование. - И чуть не силой развернул Андрея и подтолкнул прочь.
Андрею очень не понравилась вся эта сцена, вид надломленного начальника больно резанул, и, уже отходя от Полетаева, он краем глаза увидел, как тот со вздохом присел на корточки - вроде как завязать шнурки, на самом же деле подхватил выпавшую пачку денег и засунул ее обратно во внутренний карман пиджака. Глаза Андрея, помимо его воли, наполнились влагой, и он еле сдержался. В голову закрались нехорошие подозрения. Но он отогнал их от себя и подумал: "Надо продолжать расследование и закончить его несмотря ни на что".
Андрей вновь принялся внимательно приглядываться и прислушиваться к тому, что происходит вокруг. Несколько вновь прибывших искали встречи с Иваном Ивановичем Ивановым и спрашивали то у одного, то у другого гражданина, как его найти. Услышав, что кто-то ищет Иванова, высокий грузный мужчина, в котором следователь узнал директора мелькомбината и старого знакомого Полетаева, неоднократно появлявшегося в управлении в качестве свидетеля по разным делам, а порой и просто как, подошел к ним и показал в сторону большой ширмы вдоль одной из стен помещения.
Перед ширмой толпилась немалая очередь, которая, впрочем, шла довольно быстро. Заходившие туда люди через минуту-другую выходили с обратной стороны и смешивались с остальными. Следователь, как и все прочие, осведомившись, "кто крайний", занял очередь. Он заранее подготовился к диалогу с Ивановым и просчитал несколько возможных вариантов развития беседы. Конечно, одной-двумя минутами здесь не обойтись, и у него закралась крамольная мысль, не пропустить ли вперед старичка в халате с ворохом каких-то бумаг, которые он нетерпеливо, с упоением, то вынимал, то снова складывал в папочку с завязками. Правда, папка была довольно велика, и Андрей подумал, что этот персонаж уж точно застрянет надолго, а откладывать разговор если не с главным подозреваемым, то уж точно с главным свидетелем Макарову не хотелось. Наконец, очередь подошла. За ширмой послышалось нетерпеливое "следующий!", и Андрей вошел.
Когда он увидел, с кем ему придется иметь дело, все заранее разработанные сценарии пошли прахом. Перед следователем сидел скелет, одетый в безукоризненно черный костюм без единого намека на белые и вообще светлые нити, и что-то черкал костлявой рукой в блокноте.
- Я вас не вызывал, - сказал скелет.
Макаров сглотнул, но, успев взять себя в руки, ответил:
- Иванов - это вы?
- Да, а вас что-то смущает? - Иванов ответил вопросом на вопрос и поднял голый череп, вперившись в следователя пустыми глазницами. На миг Андрею почудилось, что на него смотрят изнутри черепа... И даже не на него, как на физическое тело, а куда-то вглубь, пронзая насквозь могильным холодом душу. Андрей совладал с нервами и не поддался панике, достал из кармана удостоверение, свидетельствующее о том, что он ведет расследование по заданию самых высоких государственных лиц.
Череп ухмыльнулся.
- Ну и зачем ты мне суешь это под нос? Я могу тебе еще и не то показать! - С этими словами Иванов вынул из кармана потертую "корочку" и бумагу, согласно которой все, чем располагал сейчас Андрей, сродни детским игрушкам. То было удостоверение высокого чина "компетентных органов", а в бумаге каждый обязывался оказывать Иванову Ивану Ивановичу всякое содействие.
- То-то и оно! - назидательно произнес Иванов, - Удостоверение удостоверению - рознь!
Следователь убрал свою "корочку" и задал вопрос в лоб:
- Что означает вся эта мистификация? Я требую объяснений!
Иванов сложил на груди костяшки пальцев и спокойно ответил:
- А по какому, собственно, праву! - и, помолчав, добавил уже мягче: - Ну куда ты лезешь? Куда? Мы же тебя не вызывали, вот и сиди спокойно!
- Я обязан довести следствие до конца.
- Хорошо. Я тебе наскоро объясню, что смогу, а ты пообещаешь мне удалиться отсюда восвояси. Устраивает?
- Нет. Я не иду ни на какие сделки. Мне нужна вся правда о том, что здесь происходит, а не ее крупицы, точно крохи с барского стола.
- Ишь ты, какой шустрый! Будешь много знать - скоро состаришься. Ладно. Если ты не идешь ни на какие уговоры, скажу тебе лишь одно, хочешь ты этого или не хочешь, но то, что запущено, - не остановить. То, что сделано, - не вернуть назад, и ни от меня, ни от тебя это не зависит. Впрочем, смею тебя заверить, рано или поздно всё кончится. Причем, в данном случае довольно быстро. А теперь прочь отсюда, не мешай моему торжеству!
От Иванова вдруг с новой силой пахнуло могильным холодом, он громко хлопнул костяшками ладоней. Андрей раскрыл глаза...
Он готов был побиться об заклад, что еще секунду назад разговаривал в здании почтамта со скелетом! Сейчас же он находился у себя дома за столом, а за окном угасал свет прошедшего дня. Андрей устало добрался до кровати и, не раздеваясь, лишь скинув из последних сил ботинки, повалился и сразу заснул. Если бы вы знали, сколько сил отнимает беседа с ожившими скелетами!
Шабаш, не прекращаясь ни на минуту, продолжался день и ночь. Наутро второго дня стало окончательно ясно, что зал в Главпочтамте не сможет вместить всех посетителей, собранных Ивановым, и тогда Главный распорядитель, как все чаще себя называл Иван Иванович, приказал всем двигаться в направлении городского стадиона, где, по его словам, гостей ожидал поистине царский обед!
Толпа, возглавляемая и конвоируемая "гостями" Главного распорядителя, а также сотрудниками ГИБДД, повалила на улицу. По всем правилам во главе марширующих колонн, в которые удалось построить горожан, Иванов поставил городской оркестр. Заиграла бравурная музыка, и процессия двинулась к стадиону. Люди шли, оживленно обсуждая происходящее, в предвкушении предстоящего пиршества. Кто-то в первых рядах хвастался, сколько он может съесть за один присест курей. Кажется, директор местного гастронома. Выпивохи чванились друг перед дружкой, сколько они способны выпить кружек пива. Закоренелые пьяницы хвалились искусством пить водку и более крепкие напитки не закусывая. Слушавшая все внимательно старушка рядом с Фрумкиным заметила, что "ей бы хлебушка и лапшички". "Странно, - подумал почтальон, - зачем ей понадобилась именно лапшичка?" По правую руку от почтальона два повара (судя по разговору - один гастрономский, другой - кафешный) спорили о достоинствах тех или иных блюд. Что вкуснее из некалорийного? Что быстрей приготовляется - шницель, эскалоп или антрекот? Что надо добавить в манты, чтобы кардинально улучшить вкус? Несколько девушек, сбившись в стайку, рассуждали о достоинствах той или иной выпечки.
- Да, котлеток бы пожарских или, там, по-киевски сейчас бы совсем не помешало, - заметил мечтательно Подольский.
- Какие котлетки? - изумился Фрумкин. - Мы же бежать хотели?
- Знаешь, а мне чего-то уже и не хочется. - Виктор виновато пожал плечами. - А что? Если все здесь, и коллеги, и начальство, то и на работу ходить незачем, еще и кормят задаром. Ешь, пей, веселись, - это ли не жизнь? А? Лёва?! Ты чего такой кислый?
- А кто платить-то за все будет?
- Какая разница? Угощают же?!
- И все же я бы хотел сначала прояснить этот вопрос...
- Ну, эти материи - не нашего ума дело. Угощают, значит, так надо!
- Так просто никогда не бывает. Сколько себя знаю, за все надо платить. Тебе не кажется, что во всем происходящем кроется что-то противоестественное?
- Знаешь, в чем твоя беда? Ты совсем не оставляешь места чудесам. Ты прагматик и циник, Лёва. Но если на то пошло, то в моей жизни и без этого достаточно противоестественного. Например, когда я утром хочу кофе, я почти всегда не могу зайти в кафе и просто его выпить, потому что должен соизмерять желания с возможностями кармана. Это естественно? Подумать только, человек не может выпить кофе, одновременно не задумавшись о размере зарплаты, перспективах на работе и экономической ситуации в стране? Мне кажется, так быть не может! Все должно зависеть исключительно от собственного желания. А вот, например, возможность хорошо поесть в кои-то веки мне отчего-то не кажется противоестественной. Это просто чудесно. Это - праздник! Ну же, что нос повесил! Иванов обещал отличный банкет.
- И все же, мне кажется, бесплатный сыр бывает только в мышеловке.
- Брось, не бери в голову!
- Так ты не бежишь со мной? - уточнил Фрумкин.
- Нет, не бегу. И тебе не советую. Вон, нас и милиция охраняет, с ней-то чего бояться! Да, гости у Иванова, конечно, не подарок, но ведь всякое бывает! Словом, до банкета не побегу. Право, что за побег без обеда? Где это видано? Ну а потом решим. Идет?
- Ну, как знаешь. Мне все это не нравится. Строем к светлому будущему без права выбора... мне это навевает какие-то нехорошие ассоциации. При первой же возможности я постараюсь убежать, ты уж извини.
- Как знаешь. А мне и так хорошо.
Виктор и Лева шли где-то в середине, чуть ближе к началу колонны. Временами по толпе прокатывались волны смеха. Кто-то рассказывал байки или свежие анекдоты, кто-то расписывал на все лады предстоящий банкет. Кто-то голосил, кто-то напевал непристойные песни, кто-то, будучи уже навеселе, истерично гоготал. Люди шумно, с улюлюканьем и рукоплесканием, встречали толпы, валившие с соседних улиц, возглавляемые "гостями" Ивана Ивановича Иванова. Вот подошли члены профсоюза под руководством Агалиарепта. Подкатил, весело трезвоня, трамвай, управлял которым многоногий Буэр собственной персоной. Влилась колонна продавцов под началом Риммона, шедшая от местного рынка. Из центра подтягивались бухгалтеры во главе с герцогом Агваресом.
Все это не нравилось Фрумкину. Он чувствовал себя неловко, чужим и чуждым происходящему, разудалому веселью, толпе, слепо идущей за Иваном Ивановичем к каким-то банкетам, торжественным встречам и приемам. Не то что Подольский. Тот хохотал вместе со всеми, спокойно, без видимых причин, запросто заговаривал с людьми, идущими рядом. В общем, по всей видимости, Виктор находился в состоянии эйфории, непонятной и, если честно, неприятной Фрумкину. Почтальон не узнавал своего приятеля, всегда такого скромного, сдержанного... Что за метаморфоза с ним произошла?
Тем временем толпа все больше расходилась. Шутовство. Скоморошество. Иван Иванович Иванов занял место дирижера оркестра, обратив последнего в здорового петуха с огромным красным гребнем. Заколдованный дирижер время от времени залихватски закидывал гребень назад, резко переваливаясь с лапки на лапку.
Иванов, дурачась и корча рожи, шел впереди колонны, то крутя колесо, то, обернувшись к толпе, руками призывал выстукивать ритм, задаваемый бравурными маршами оркестра. На его подвижном худощавом лице одна гримаса сменяла другую, одна противоестественней другой. Зачастую он выхватывал у музыкантов инструменты и сам исполнял соло или стучал в тарелки, призывая подыгрывать себе. Оркестранты же трубили в горны и тромбоны, в кларнеты и саксофоны, по-жабьи раздувая щеки, лупили в литавры и тарелки. А рядом все время величаво вышагивал огромный петух, деловито вращая головой с красным гребнем, поклевывая мощным клювом встречающийся мусор, разгребая в нем съедобные семечки и кося из стороны в сторону удивленными глазами-пуговицами. Толпа приходила в неистовство от выходок Иванова, громко аплодировала и кричала "Бис!", "Еще!", "Давай!", "Зажигай!", а тому, казалось, только это было и надо. Процессия смеялась и визжала от удовольствия.
Фрумкин видел, как все тротуары постепенно заполнила детвора, несказанно обрадованная тем, что их воспитатели, учителя и классные руководители вдруг куда-то неожиданно испарились. Ура! Свобода! Радости не было предела. Однако некоторых одолевал страх: с чего это вдруг все взрослые в городе побросали свои дела и скопились на центральной улице, маршируя под музыку, которой дирижировал некий чудак-паяц, выкидывающий такие номера, какие даже в цирке не показывают. Искренний и озорной хохот мальчишек сопровождал толпу по пути всего ее следования. Изредка прибегали поглазеть и девчонки, но им было не до смеха, они недоумевали и явно опасались происходящего.
Кто-то, завидев в толпе своих родителей, что-то кричал им, родители не отвечали, занятые собой. Ребята махали им руками, но те не отзывались. Тогда дети огорчались и шмыгали носиками, а иногда и роняли слезинку. Однако общего настроения это не меняло, и вот уже вскоре дети отвлекались на забавных чудовищ: многоногцев, многорукцев, треглавцев или дядей с тетями, с рогами и копытами, ряженных в яркие костюмы, которые сразу выделялись из толпы и были явно нездешними. Вон проехала совершенно обнаженная женщина на белой лошади, вон верхом на разъяренном медведе скачет чудовище со змеиным хвостом, с тремя головами, первая из которых подобна бычьей, вторая - человеческой, а третья - бараньей. Вот пролетел волк, широко размахивая крыльями грифона, изрыгая из пасти пламя... Не каждый день такое увидишь!
Среди детей постарше встречались шкодливые ребята, они строили рожи и смеялись над тем, как взрослые строем маршируют за каким-то скоморохом. Один парень даже бросил в толпу увесистый булыжник, который, правда, на подлете к колонне марширующих куда-то бесследно испарился. Мальчуган остолбенел от удивления и захлопал глазами, ничего не понимая. Если камень вылетел, то он, по крайней мере, должен упасть. А он просто исчез! Невероятно! Так он и стоял, пока не заметил, что рядом с ним поравнялась черная лошадь с могучим всадником. Мальчишка, зная, что сделал пакость, рванулся было бежать, но ворот его рубахи сжали стальные клешни. Шкодник тут же пошел на хитрость и попытался освободиться от рубашки - не тут-то было, его охватил какой-то странный паралич, ни туда ни сюда двинуться было невозможно.
- Пифон! - зычно прокричал всадник. - Берем этого?
Иванов, в это время исполнявший очередной клоунский трюк, сразу остановился и насупился.
- Граф, никогда не называйте меня так!!!
- Так с этим-то что делать? Возьмем с собой? - прогудел из-под шлема загробный голос всадника.
- Нет, нельзя, мы берем только взрослых, а этому и двенадцати еще не стукнуло.
Всадник покачал головой и вынул из нагрудного кармана рубахи мальчугана паспорт, раскрыл и громко зачитал дату и год рождения. Получалось, пареньку уже пятьдесят.
- Нет, не верьте ему! - заверещал мальчишка. - Мне только одиннадцать!!!
- Не проблема, исправим, - прорычал грозно всадник, и паренек из мальчугана в поношенной школьной форме стал быстро превращаться во взрослого мужчину.
- А-а-а-а-а! - истерично завопил пойманный.
- Оставьте свои шуточки, граф... Он пригодится нам потом. Будет нашим кадровым резервом, - небрежно бросил Иванов, - вы не хуже меня знаете, что такими делами мы не занимаемся! Все равно он от нас никуда не денется!
Онемевший от испуга ребенок, вернувшись в свое тело и обнаружив вместо паспорта лишь фантик от конфеты, едва коснувшись ногами земли и почувствовав, что свободен, бросился опрометью в переулки, а за ним заодно и несколько его приятелей, испуганных ничуть не меньше, чем он.
Утром Андрей Макаров с трудом разомкнул глаза после тяжкого сна. Вспомнив события прошедшего дня, милиционер пришел в ужас. Он, старший следователь Андрей Макаров, пытался допросить живого скелета! Ну, где это видано! Как после такого не сойти с ума! Впрочем, времени на праздные размышления не было. Надо продолжать расследование. Тем более, он всё равно нарушил обещание, данное Полетаеву, и вышел из Управления. Единственная хорошая новость - он не "пропал" как все. Де-факто - не очутился среди беснующихся сограждан на Главпочтамте, точнее, побывав там, смог выбраться. Это преимущество необходимо использовать на полную катушку.
Долго рассусоливать Андрей не стал, в качестве завтрака удовлетворился лишь парочкой на скорую руку сварганенных бутербродов, притупив на время чувство голода. Ополоснул лицо холодной водой, выбежал из дома: время было дорого.
Улицы были по-прежнему пусты, правда, ни следов погромов, ни грабежей и прочих хулиганств не наблюдалось. "Все-таки, что ни говори, народ у нас дисциплинированный - чужого не возьмет", - подумал на ходу Андрей.
Что было делать? Еще вчера со всей очевидностью стало ясно, что следствие зашло в тупик. Андрей подумал, что ему осталось только одно - быть там же, где и все. Постараться смешаться с толпой, смотреть, слушать и мотать на ус. В общем, заняться наружным или внутренним наблюдением - по ситуации.
Идя по мостовой к центру, Андрей понял, что ошибся и не все жители еще собрались в Главпочтамте. Как ни странно, в некоторых уголках города встречались граждане, которые еще не примкнули к сонму поклонников Иванова. Где-то впереди и справа он стал различать отчетливый гомон толпы. "Там небольшая площадь перед гастрономом", - вспомнил следователь и поспешил туда, чтобы увидеть своими глазами, что происходит. Почти бегом добравшись до площади, Андрей застал на ней самый настоящий митинг. Не очень многолюдный, но, тем не менее, около сотни человек, стоя полукругом перед магазином, скандировали: "Не травите наших детей!", "Нет продажи спиртного детям до 18 лет!", "Нет продаже сигарет детям до 18 лет!", "Продавцы, имейте совесть!" и так далее в том же духе. Андрей остановился неподалеку и стал наблюдать за столь благородным порывом своих земляков. Он сам был свидетелем, работая в милиции, что многие продавцы, в погоне за прибылью, сплошь и рядом нарушали закон, запрещающий продажу сигарет и алкогольных напитков детям.
Андрей хотел было направиться дальше, но тут его внимание привлек оратор, взобравшийся на импровизированную трибуну - большой бетонный бортик на фасаде здания рядом с лестницей, ведущей к дверям магазина. Оратором оказался зверь в человеческом обличье с собачьей мордой вместо головы. Свою речь о н начал с того, что громко, под одобрительные крики толпы, повторил основные требования митингующих. Потом с горячностью продолжил: "Дорогие товарищи, смотрите, директор и продавцы магазина глухи к нашим требованиям! Они даже не выходят к нам для объяснений". В толпе раздалось: "Верно!", "Вот сволочи!", "Товарищи, как нам бороться с такой ситуацией?". Кто-то из митингующих, перекрикивая гомон толпы, отчетливо крикнул: "Как? Что вы предлагаете?"
Андрей поглядел на того, кому принадлежала эта реплика и не поверил своим глазам: мужчина, одетый во все черное в нелепом старомодном котелке. Правда, на это никто не обращал никакого внимания. От существа веяло каким-то странным холодком. Андрей стоял за его спиной метрах в двадцати-тридцати, и ему отчего-то очень захотелось увидеть его лицо. Отойдя в сторону на несколько шагов, Андрей увидел его в профиль. Не человек - сущий мертвец, напомнивший Андрею вчерашнюю встречу с Иваном Ивановичем. Андрей громко вскрикнул: "Смотрите, скелет!" Несколько стоявших рядом митингующих обернулись к нему, один из них строго сказал: "Какой скелет? Вы в своем уме, товарищ? Мы на митинге, будьте любезны, или поддержите наши требования, или уходите отсюда!" Лица людей, обернувшихся на крик Андрея, не отличались дружелюбием, и следователь понял, что поддержки ждать неоткуда, а один он бессилен против толпы.
Тем временем оратор, несмотря на очевидные странности в образе и одеянии, без труда привлекал симпатии митингующих, нисколько не стесняясь своего уродства и отнюдь не страдая от недостатка внимания к своей речи, продолжал:
- В такой ситуации нам остается только одно, товарищи! Чтобы спасти наше молодое поколение от пьянства и разврата, мы сами, да, товарищи, сами, и никто другой, должны скупить все спиртные напитки и их выпить. На нас легла тяжелая обязанность. Но уверен, что значимость момента... Думаю, вы все понимаете. Чтобы сберечь наше потомство, мы должны взять удар на себя. Ни капли спиртного детям до восемнадцати!
Толпа повторила за оратором: "Ни капли детям!"
Оратор: "Выпьем все сами!"
Толпа подхватила: "Выпьем сами!"
- Тогда, товарищи, вперед, на штурм гастронома!
- Вперед!!! - раскатилось по толпе.
- Готовьте ваши кошельки. У кого не хватит денег, за того заплачу я! Обеспечим здоровье нации! Дети - наше будущее. УРА!
Толпа грянула "У-Р-А, ура!!!", и первые ряды железным маршем двинулись к дверям магазина, которые и без людского участия гостеприимно распахнулись.
Андрей понял, ему здесь делать абсолютно нечего, в одиночку он не способен вразумить охваченную безумием толпу, тем более, с точки зрения буквы закона, в желании митингующих ничего предосудительного не было. Пройдя метров триста, Андрей обернулся. Первые "покупатели" с раздувшимися от пузатых бутылок сумками, сетками и пакетами всех мастей, пробиваясь через толпу, напиравшую на вход, уже выскакивали из магазина. Кое-кто откупоривал бутылки на бетонном бортике, бывшей трибуне, заглатывая алкоголь из горлышка. "Что-то будет", - подумал Андрей и потопал дальше.
Выйдя на большой проспект, он снова поразился необитаемости улиц. Его шаги гулко отдавались в тишине.
Когда такое было? Может, это все сон? Надоедливый, жуткий, прилипчивый... Но сколько Макаров ни пытался проснуться - не получалось!
Вдруг сзади весело затренькало. Андрей повернул голову и увидел переполненный трамвай, на месте вагоновожатого восседало чудище: кентавр с головой льва и огромным количеством ног при полном отсутствии хотя бы одной руки! Рядом с ним - огромный козлище, бородатый, здоровенный, с огромными ветвистыми рогами. Трамвай прогромыхал мимо, козлина на мгновение обернулся к Андрею и недобро подмигнул, прихлопнув шерстистым веком огромный черный, точно стеклянный глаз.
Из трамвая доносились разные голоса, Андрей мало что понял, кроме постоянно повторяющихся слова - "Главпочтамт", "стадион", "Иванов". Следователь прибавил шагу.
Процессия, возглавляемая Иваном Ивановичем, уже входила в распахнутые ворота стадиона, где столы, застеленные черными скатертями, ломились от яств. Чего здесь только не было! Антрекоты, азу, артишоки, котлетки пожарские и по-киевски, шашлыки всех сортов и видов, гуляши, эскалопы, шницели, фаршированные креветки и баклажаны, индейки, гуси, вальдшнепы и куры, фондю "Нешатель", "Вальдостано" и с сыром бри. Словом, множество всевозможных разносолов на любой вкус.
- Сейчас пообедаем, - сказал Подольский, потирая руки.
Гостей начали распределять по столам. Места без труда хватило всем. Директор мелькомбината Кирилл Матвеевич в сутолоке с удивлением обнаружил среди приглашенных свою жену и счел за благо отсесть от нее за другой стол. Так, на всякий случай. "Что она-то здесь делает?" - задавался он вопросом. Удобней усевшись, он вдруг с удивлением обнаружил неподалеку от себя свою секретаршу. Пришлось опять срочно ретироваться. Могут ведь неправильно истолковать. Кирилл Матвеевич снова облюбовал местечко подальше от жены и от любовницы. Только он хотел расслабиться, как на другом конце стола завидел своего зама. "А этому-то что здесь понадобилось?" - подумал Строганов и пересел уже в самый дальний угол, предварительно внимательно оглядев окружающих и не усмотрев ни в ком даже самого отдаленного знакомого. Он собрался было выдвинуть стул, но к нему подскочил вежливо улыбающийся человечек и прошептал на ухо, что у него, Кирилла Матвеевича, на банкете самая почетная обязанность - вынос трона. "Какого еще трона?" - подумал Строганов, но вопросов задавать не стал, обязанность-то почетная.
На одном из самых центральных столов, за который усадили Виктора Подольского и Льва Фрумкина, еды было столько, что, казалось, и за месяц не справиться. Подносы ломились от экзотических фруктов, блюда были переполнены фаршированной рыбой и аппетитным мясом, в салатницах покоились изысканно и со вкусом оформленные лакомства. Виктор Подольский, на которого напала тяга к общению, сразу попытался завести беседу со странным гражданином, сидящим по левую руку: справа сидел вялый и неразговорчивый Фрумкин, сосредоточенно обдумывающий план побега и не разделявший приподнятого настроения Виктора.
- Приятного аппетита, - сказал Подольский соседу слева.
- И вам также, - ответил тот.
- Позвольте узнать, как вас зовут?
- Максим. А вас?
- Виктор. Будем знакомы. - Подольский протянул ему руку. Максим быстро ее пожал и снова уткнулся в свою тарелку. "Странный какой-то", - подумал Виктор, но продолжил беседу: - Чем занимаетесь?
Максим смутился и, пробурчав, что он, мол, лицо "свободной профессии", вернул вопрос.
- Да так, работаю бухгалтером. Работа хорошая. Сижу в офисе, тепло, сухо, - начал Подольский, - начальство хорошее, не обижает. Премии бывают. Но работаем много. Много. Бывают запарки. Не то что у некоторых... У нас, понимаете, ненормированный рабочий день. Случается, когда баланс сдаем, сидим и по субботам, и по воскресеньям. Вот так. А зарплата небольшая, небольшая. Не как у этих... некоторых там. Вы не подумайте. Но концы с концами свожу, свожу. Потихоньку. Вот, глядишь, и начальство могут перевести или на пенсию отправить. Тогда совсем хорошо будет.
Максим слушал рассказ абсолютно без интереса, вполуха. Сильно оттягивали карманы, набитые золотом, кроме того, приходилось одним глазом все время следить за рюкзачком с результатами его ночных подвигов. Тем более что вторым соседом оказался тщедушного вида человечек, все время что-то строчивший в своем блокноте, подслеповато поглядывая по сторонам.
А сосед Подольского - Лев Фрумкин - откровенно скучал. Два раза зевнул, один раз у него даже вырвался глубокий вздох.
Гости постепенно рассаживались за столы, суета и двиганье стульев затихали. Во главе соседнего стола уселся человек с головой собаки, за столом напротив - тучный боров, а за следующим и вовсе уродливый треглавец. "Как им не противно с такими-то сидеть?" - невольно подумал Фрумкин о согражданах за соседними столами. И тут он вздрогнул. Иван Иванович, до этого занятый решением каких-то организационных вопросов, уселся во главу их стола и лукаво подмигнул Фрумкину. Лев оглянулся по сторонам: соседи мирно беседовали друг с другом, и ошибки быть не могло - Иван Иванович подмигивал именно ему. Потом Главный распорядитель энергично вскочил и потребовал тишины. Все присутствующие на стадионе как по команде замолкли. Иванов поднял бокал за этот замечательный город и его обитателей, сказав краткий, но зажигательный тост. Тут же все зашумели и принялись чокаться, кто хрустальными бокалами на длинных витых ножках, кто массивными металлическими кубками. В выпивке, как и в еде, гости решили себя не ограничивать. Кто наливал марочное вино, кто тянулся за ликерами, кто за шампанским, иные довольствовались традиционной водкой, разлитой подчас прямо в винные бокалы. Послышались шутки, веселый смех. Банкет начался явно на мажорной ноте. Кто уплетал за обе щеки, кто налегал на выпивку, а кто и пробавлялся приятной беседой.
- Откушали салатик?
- Да, весьма, весьма...
- А курочку попробовали?
- Бесподобно. Просто бесподобно.
- А что это за экзотический фрукт? Вы пробовали?
- Пробовал. Весьма своеобразный вкус. Но как он называется - не знаю. Попробуйте сами - рекомендую.
Следователь Макаров, прибыв на Главпочтамт, никого там не обнаружил. Двери были распахнуты настежь. Вахтеры отсутствовали. Андрей быстро пробежался по зданию и убедился, что он не ошибся: все куда-то исчезли. В здании лишь гулко раздавались его собственные шаги. Впрочем, определить, куда испарились вчерашние гуляки, не представляло особого труда. На всем пути следования толпы от почтамта до стадиона остались кучи фантиков, оберток бумаги от мороженого и пирожков, пустых бутылок и прочего бытового мусора.
Следователь помчался вперед и скоро оказался перед воротами, ведущими к огромному футбольному полю, сейчас заставленному длинными рядами столов с черными скатертями, на которых в ажурных блюдах были выставлены всевозможные яства. Народ с шумом и гамом налетал на предложенные угощения. Впрочем, присмотревшись, Андрей понял, что первоначальное впечатление было обманчивое. Фрукты источали гниение и смрад, все червивые или надкушенные, овощи протухли, мясо было пережаренным и на вид лежалым, неощипанные куриные тушки громоздились навалом на подносе. Но народ, странно, отнюдь не брезговал всем этим, и любое блюдо расходилось на ура. Андрей, было, вошел в ворота, но ему тотчас преградили путь неожиданно показавшиеся из ниш в стене два дюжих охранника со звериными мордами, держащие алебарды с остро заточенными стальными наконечниками.
- Куда? - спросил один из них.
Андрей молча развернул перед одним из них свое удостоверение. Охранник взял его своими шерстистыми лапами. Поднес его к лупоглазым зенкам, посмотрел непонимающим взглядом и передал другому охраннику. Последний потаращился-потаращился на документ, потом положил его в рот и со смачным чавканьем сожрал. То, что не проглотила утроба, было бесцеремонно выплюнуто прямо под ноги. Андрей с недоумением посмотрел на охранника.
- Тебя нет в списке приглашенных... - глухим голосом, давя отрыжку от проглоченного удостоверения, сказал охранник.
- А как его получить?
- Никак. Если не пригласили, значит, ты здесь лишний.
Андрей почесал в затылке, помялся. Можно было, конечно, попробовать прорваться с боем, он мог бы попробовать одолеть двоих зверюг, только зачем? Чего он этим добьется? Вон за столами сидят еще с десяток таких, а может, и пострашнее. Против всех он один не выстоит, а на чью-то помощь рассчитывать не приходилось. К тому же, если его сограждане настолько глупы, что уминают за милую душу тухлятину, то как он сможет образумить их? Ответа на вопрос пока не было.
- Чего стоишь, рот раззявил, ступай прочь! - гаркнул первый охранник, стукнув древком алебарды по выложенному бетонной плиткой полу.
Андрей развернулся и пошел восвояси.
Банкет был в самом разгаре. После Иванова Ивана Ивановича различные тосты поднимали некоторые его почтенные и знатные гости. Очередь дошла до благообразного старика, именовавшего себя великим герцогом Агваресом.
- Я хочу поднять свой бокал за стойкость и мужество всех горожан и пожелать всем удачи, пусть она сопутствует вам всегда!
Снова вино заплескалось по бокалам, грянули громкие крики "ура", раздались звуки чокающихся полных чаш. Народ был уже порядочно навеселе.
Снова встал Иван Иванович и громко потребовал тишины. В каком-то углу огромного стадиона его, видимо, не расслышали и продолжали веселье. Иванов сделал знак сидящему во главе стола огромному кинокефалу, и разговоры за столом тут же стихли.
- А теперь попрошу вашего внимания.
Иван Иванович выдержал значительную паузу, во время которой не раздалось ни одного шороха или покашливания, как это часто бывает на концертах в консерватории между отдельными музыкальными номерами.
- Сегодня ожидается прибытие самого важного гостя, которому мы обязаны и нынешним банкетом, и тем, что мы сегодня собрались здесь, и тем, что нам предстоит сегодня пережить.
По залу прокатились аплодисменты, местами переходящие в овации.
Иванов громко хлопнул в ладоши, и Кирилл Матвеевич Строганов с Олегом Петровичем Потаповым и еще четырьмя волонтерами из числа крепких ребят местной команды по тяжелой атлетике вынесли на центр стадиона массивный трон и установили его на подготовленный заранее подиум. При одном взгляде на него становилось понятно, какого уровня ожидался гость. Высокий, крепкий, из красного дерева, трон с огромной спинкой и подлокотниками был инкрустирован золотом и обит черным бархатом. Следом за троном вахтер-лакей дядя Ваня вынес маленькую скамеечку для ног. Иванов сделал знак подручным удалиться, и они, поставив трон и скамеечку, безмолвно повиновались.
Иван Иванович медленно развернулся к центральным воротам. Остальные сделали то же самое. Потянулись минуты ожидания, но никто из присутствующих не рискнул ухватить со стола кусок и тайком его слопать.
Тянулись минуты. И вдруг начало твориться странное. Несмотря на яркий полдень, откуда-то набежали тучи, и солнце быстро спряталось. Прозрачный купол стадиона почти перестал пропускать свет, вспыхнули свечи, заблаговременно расставленные на столах по чьему-то мановению, оставшемуся незамеченным. Вдоль трибун зажглись факелы, вставленные во флагштоки. Из ворот слегка потянуло ветром, и пламя свечей затрепетало.
Ворвался настоящий вихрь, закружило, завьюжило, часть свечей погасла, наступила темень, и в этой мгле с оглушительным грохотом по главному проходу в самый центр арены стадиона на полном ходу вылетела колесница, запряженная тремя вороными огромного размера. Их иссиня-черные гривы развивались на ветру, точно знамена, а копыта были величиной, пожалуй, с ведро! В колеснице находился лишь один возница, размахивающий кнутом, с треском рассекающим воздух. Вид колесницы был ужасен, но возница еще страшней. Гигантского роста, более чем вдвое превосходящего человеческий, с могучими рогами, как у оленя, закутанный в плащ. Это, несомненно, была женщина. Безупречно правильные и красиво-утонченные черты темного лица, статное тело, скованное броней из червонного золота. Свои полутораметровые рога она носила удивительно легко и грациозно. Стадион вздрогнул от резкого удара хлыста, второй раз разорвавшего воздух, и колесница как вкопанная замерла рядом с троном. Иван Иванович лично подбежал и подал гостье руку. Та воспользовалась предложенной помощью и величественно сошла на землю. Каким же маленьким оказался Иванов по сравнению с Черной принцессой!
Гостья, ведомая под руку, прошествовала к трону и присела, откинув плащ. Медленно обвела всех взглядом из-под полуопущенных век.
- На колени перед Владычицей! - скомандовал Главный распорядитель.
Никто не решился протестовать, и горожане, двигая стулья, повалились на пол. Кирилл Матвеевич Строганов завороженно взирал на Черную принцессу, пока пинок сзади в филейную часть тела не привел его в чувство.
- На колени перед Принцессой! - строго прозвучал за его спиной голос одного из почетных гостей в обличье кинокефала, и директор мелькомбината бухнулся на пол вместе со всеми.
- Все здесь?
- Да, ваше величество... - И Иванов отвесил легкий поклон.
- Хорошая работа, Пифон.
Иванов несмело приблизился к трону и негромко сказал принцессе так, чтобы его не слышали другие:
- О Великая Владычица, я в этих краях зовусь Ивановым Иваном Ивановичем...
- А-а, великий лжец Пифон, узнаю тебя. Но почему такое странное однообразное и длинное словосочетание?
- О, Великая Владычица, в этих краях Иванов - одна из самых распространенных фамилий, Иван - самое распространенное имя, а Иванович - самое распространенное отчество.
- Что ж, разумно, Пифон Иванович... Князь духов лжи.
- Служу вам...О Владычица. - И демон поклонился в пояс.
- Что ж, - пророкотала трубным, но довольно мелодичным голосом Владычица, - я рада всех видеть.
Иванов первый захлопал в ладоши, за ним взорвался аплодисментами весь стадион. Когда овации стихли, Владычица снова заговорила, но была немногословна:
- Я вижу, что прервала вашу трапезу. Что ж, пируйте!!! Ешьте, веселитесь, пейте!
В зале снова начались рукоплескания, кое-где даже крикнули "Ура!". По кубкам заплескалось вино и напитки покрепче. С разных концов зала зазвучали тосты во славу Черной принцессы.
Тем временем Владычица жестом подозвала к себе Иванова и спросила его также неслышно для всех остальных:
- Скажите нам, Иван Иванович, кто сей благородный муж, который пригласил в этот славный город всех нас?
Иванов расплылся в улыбке и протянул обе руки к столу, во главе которого еще недавно восседал. Лёва Фрумкин, едва притронувшийся к еде, показавшейся ему слишком пряной, и, лишь пригубив вино, поперхнулся куском, услышав слова Владычицы.
- Сей благородный муж присутствует здесь! Вот он, этот герой! - громко сказал Иванов, чтобы его расслышала не только Черная принцесса.
Публика, сначала замерев в ожидании, снова разразилась рукоплесканиями. А Фрумкин съежился на своем месте, не в силах ни пошевелиться, ни поглядеть кругом, и уткнулся к себе в тарелку.
- Наш герой слишком скромный, - сказал Иванов, - но мы попросим Льва Фрумкина побороть свою природную робость и застенчивость и показаться нам.
Фрумкин словно прирос к стулу.
- Где же он? - спросила черная Владычица.
Фрумкин почувствовал, как ледяная рука тисками сжимает ему горло и тащит вверх, несмотря на обессилевшее тело, дрожащие руки и ватные ноги. Помимо своей воли Лев поднялся. Очевидно, без вмешательства Ивана Ивановича здесь, как обычно, не обошлось.
- Вот он, муж благородный, достойный всевозможных почестей! - Иванов подошел к Фрумкину, положил ему свою тяжелую руку на плечо и пристально посмотрел на него. В глазах демона светилась холодная сталь, и почтальону впервые стало по-настоящему страшно.
- Вы его как-нибудь отблагодарили? - спросила Владычица.
- Нет, о прекраснейшая из Великих, мы дожидались вас. - И Иванов хлопнул два раза в ладоши. Сразу в одном из проходов показался мэр города в сопровождении толпы приближенных чиновников, неся перед собой медаль на бархатной подушечке, поблескивающую в темноте, и свиток с грамотой.
- Сим указом, - чинно, без экивоков, междометий и прочих околесиц произнес мэр, - мы присваиваем Фрумкину Льву Яковлевичу звание почетного гражданина города. Ура, товарищи!
Публика начала громко скандировать "Ура" и фамилию своего благодетеля. Мэр с поклоном вручил грамоту почтальону и повесил на шею медаль, показавшуюся Фрумкину чрезвычайно, непосильно тяжелой. Он был готов провалиться. Стыд, робость и страх одолевали его. Он не знал, куда деваться. Он отдал бы все богатства на свете, чтобы сейчас оказаться где угодно, только не здесь. Яркая краска смущения залила его щеки. Терпеть. Только терпеть. Ничего другого не оставалось.
- Что ж, на мой взгляд, весьма достойно, - резюмировала Владычица и знаком велела мэру удалиться.
После церемонии награждения Фрумкина пир продолжился с новой силой, а Владычица, подзывая по очереди то одного, то другого из своих слуг, советовалась с одними, раздавала поручения другим и беседовала с третьими. Примерно через полчаса после своего прибытия Черная принцесса призвала двух демонов - Араквиэля и Араэля. Первый был в рыцарском обличье, а второй явился в образе львиноголового ангела. Оба преклонили перед ней колено и опустили головы, готовые выполнить любые приказы.
- Пора заканчивать обед, - сказала Владычица, покосившись на Иванова. Тот с готовностью закивал, - и выводить всех... Вас, Араквиэль и Араэль, назначаю командовать колоннами. Вы сегодня подчиняетесь не только мне, но и Пифону. Пифон остается Главным распорядителем. Пока он недурно справляется. Слышите, князь, я вами довольна. Пока вы прекрасно выполняете свои обязанности...
- Служу вам. - Иванов поклонился в пояс.
- Начинайте представление, - сказала Владычица и с этими словами поднялась с трона. - Я буду наблюдать неподалеку.
Араквиэль скомандовал играть сбор, а Иванов громогласно провозгласил окончание трапезы.
- Попрошу всех на улицу. Надо проветриться, не так ли?
- Проветриться!!!
- На улицу! - понеслось со всех сторон. Гости начали вскакивать со своих мест, бросая вилки, роняя недопитые кубки с вином.
- Ура!
- Да здравствует Великая Владычица! Да здравствует Иван Иванович! Спасибо Фрумкину!
Толпы горожан повалили в раскрытые ворота стадиона, где их уже поджидали Араквиэль и Араэль, формировавшие колонны. Оркестр надрывался во все щеки, играя сбор, гости суетились. Как и на пути от почтамта к стадиону, неслись шутки и анекдоты, сопровождая бурное веселье, но с удвоенной силой. Кто-то прихватил с застолья кувшин вина и сейчас, не церемонясь, потреблял его, не прибегая к помощи кубков или бокалов. Бутыли ходили по рукам, про закуску уже никто не вспоминал.
Иванов опять начал смешить народ, корча рожи и кривляясь. На этот раз он откуда-то раздобыл ходули и стал прохаживаться вдоль рядов важный, словно цапля, умело орудуя цирковыми принадлежностями.
На этот раз следователю Андрею Макарову удалось затесаться в толпу, конечно, не разделяя общего веселья, но и не видя в происходящем особого криминала. Ну, накормили глупый народец тухлятиной, никто же не отравился, в самом деле... Куда сейчас? Этот вопрос тревожил больше всего.
Лёва Фрумкин вышел со всеми и хотел, как и задумывал, незамеченным скрыться, но не тут-то было! После застолья он стал одним из центральных персонажей всеобщего внимания. К нему подходили и здоровались совсем незнакомые люди. Кто-то благодарил, кто-то, не стесняясь, показывал на него пальцем, кто-то жаловался на свои горести, кто-то о чем-то просил.
Женщины вполголоса обсуждали его мужские достоинства: "Невысок... худощав", "Но так-то, ничего", "Он очень даже миловидный", "Посмотрите на его профиль - вылитая античная статуя".
В общем, нелегко давалась Фрумкину слава. Главное - ни минуты покоя. Его постоянно кто-то теребил, кто-то о чем-то спрашивал. Его куда-то звали, договаривались о встречах, сулили почести, чего-то просили. Он совсем потерялся в этой круговерти и реализовать свой план побега, конечно, сейчас не мог. Хотя пытался сделать все, чтобы не привлекать еще большего внимания. Потихоньку "сплавил" грамоту, "забыв" ее на столе, а золотую медальку, вместо того чтобы водрузить с гордостью на шею, украдкой положил в карман.
Бежать не представлялось возможным еще и потому, что за ним хвостом ходил Подольский, очень ревностно относясь к его славе. Если Фрумкин избегал разговоров на тему своего великолепия и избранности, то Подольский, наоборот, стоило кому-то подойти к почтальону, сразу брал инициативу в свои руки и принимался расписывать, как он помог Фрумкину решиться вскрыть письмо. Никто, правда, не понимал, при чём тут какое-то письмо, но слушали внимательно, говорил ведь не абы кто, а самый приближенный к Фрумкину-Глашатаю, Фрумкину-Предвестнику, Фрумкину-Посланнику человек. Через полчаса таких рассказов стало казаться, что уже не Фрумкин герой - какой из него герой - отнюдь, на самом же деле все граждане обязаны своим весельем именно Подольскому - главному инициатору приезда высоких гостей. Треп Подольского безумно надоел и порядком раздражал Фрумкина, но, как почтальон ни пытался отвязаться от своего чересчур болтливого и навязчивого спутника, тот везде тенью следовал за ним, расписывая на все лады, "как оно было", раздавая автографы за самого себя и, конечно, за Фрумкина. Под конец Фрумкин чуть не плакал от отчаяния. Но ничего не поделаешь, он не мог сопротивляться... Обреченно понурив голову, почтальон двигался вместе со всеми. Куда? Зачем? Что его ждет впереди?
Тем временем архивариус Алексей, очень приятно откушав, оказался почему-то рядом со своим соседом по банкету - хмурым и нелюдимым Максимом, которого, казалось, что-то постоянно заботило. Алексей вел дневник происходящего и решил обратиться к Максиму за комментариями. Почти столь же неразговорчивый, как и сам архивариус, Максим производил впечатление опытного человека. Поэтому Алексей решил, что именно он лучше остальных смыслит в происходящем. Максим же, напротив, ровным счетом ничего не понимал и ничего путного пояснить не мог. Тем не менее, один раз разговорившись, соседи, хотя и не испытывали особой симпатии друг к другу, как-то по инерции держались вместе. Ну, хоть какие-то знакомые лица в идущем невесть куда человеческом потоке.
Олег Петрович Потапов, начальник отдела доставки Главпочтамта, шел в первом ряду и своими глазами видел, как из улиц и переулочков в их большую колонну вливались, ведомые вчерашними "гостями" Ивана Ивановича, толпы сограждан, каждую из которых Иванов приветствовал восторженными восклицаниями. Когда Олег Петрович вознамерился закурить, но не нашел под руками зажигалки, он не сробел подойти с просьбой "дать огоньку" к Главному распорядителю. Иванов достал зажигалку и, прикрывая ее руками, поднес к папиросе Потапова. Олег Петрович слегка наклонился и приготовился сделать затяжку. Иван Иванович чиркнул кремнем, и из зажигалки вырвалось тонкой струей пламя, высота которого превысила все видимые размеры, разогнав вьющуюся над толпой стайку пташек. Потапов с испугу отпрянул, но папиросу зажег и запыхтел полусгоревшим окурком. Новое факельное шоу встретило бурные одобрительные аплодисменты публики.
Кирилл Матвеевич, директор мелькомбината, умело лавируя в потоке, чтобы не столкнуться как со своей женой, так и с любовницей-секретаршей, а также избегая попадать на глаза своим сослуживцам, встреча с которыми здесь, в таком обществе, чревата множеством ненужных вопросов, постепенно тоже оказался чуть ли не во главе колонны. Прямо перед ним шествовал оркестр, исполняя очередную бравурную мелодию, и смешил своими фокусами Иван Иванович. Что за несерьезное настроение? Впрочем, Кирилла Матвеевича волновало скорее другое. Отправившись на почту по вызову Иванова, он оделся слишком легко - явно не по сезону. Другие, он заметил, были кто в курточке, кто в пальтишке, а он, по-офисному, шагал в пиджаке и брюках. Несмотря на конец мая, погода стояла совсем не теплая, да еще с визитом Владычицы солнце заволокло облаками.
- Что-то холодно, - вслух посетовал он.
- Холодно? - переспросил невесть как услышавший его слова Иван Иванович. - Все так считают?! - спросил он уже громко, своим голосом перекрыв шум толпы.
- Что? Что?
- О чем речь? - понеслось со всех концов.
- Холодно?! Все так считают? - еще раз гаркнул Иванов.
- Да, потеплей бы!
- Май-маем, а хотелось бы ужо летнюю погодку, - прокаркал какой-то дедушка с цигаркой во рту.
- Все, все хотят тепла! - плеснула женщина, судя по виду, общественный работник не из рядового состава.
- Хотим, чтобы было тепло, - хором выкрикнула какая-то сильно подвыпившая компания.
- Уверены? - еще раз спросил Иванов, высоко подняв при этом бровь, как он это иногда любил делать, когда что-то задумывал...
- Общественное мнение таково, что у нас недостаточно тепло. Может, циклон... - веско заметил начальник отдела доставки Потапов, попыхивая папироской.
Иванов резко крутанулся вокруг своей оси, щелкнул пальцами и крикнул что было духу:
- Аниквелис! Властелин Огня, князь саламандр! Призываю тебя!
Потом Иван Иванович простер руки вверх, и тело его охватила мелкая дрожь, которая все нарастала и нарастала, в итоге вылившись в настоящий экстаз. Потом дрожь так же быстро начала униматься. И вот, вспотевший и вымотанный, в модном фраке, он уселся прямо в уличную пыль.
- Сейчас будет, - пообещал он, - сейчас все будет...
Ждать пришлось совсем недолго, колонны идущих и замедляющих ход граждан не успели рассыпаться. После произнесенных Ивановым заклинаний из канавы выползла громадная змея устрашающих размеров и окраса. Впрочем, никто и не подумал посторониться или отпрянуть. Зачем? Иван Иванович все знает, все умеет, он мудр и смел, он защитит в случае опасности.
Змей, устало ворочая раздвоенным языком, прошипел:
- Вы вызывали меня, князь?
- Да, Великий герцог Аниквелис, хозяин двадцати старших и ста младших герцогов, Властелин Огня и Князь саламандр, вызывал. - Иванов поднялся, отряхивая от пыли брюки. - Этим людям слишком холодно...
- Хозяйка знает?
- Она в курсе. Я вызвал тебя по ее просьбе...
Змей тяжело вздохнул и зашелестел в канаву. Иванов тем временем снова занял место во главе колонны, обернувшись, как это он любил делать, в паяца. Взмахнув руками, он заставил играть оркестр, и процессия тронулась. Улица заполнилась гомоном и шумом толпы. Веселье, беспричинный эмоциональный подъем и удаль целиком овладели гражданами...
Становилось теплее. Кто-то скидывал куртки, повязывая их вокруг бедер, кто-то снимал пальто, вешая их на ветки деревьев, дескать, потом заберу! Свист, улюлюканье и радость во всех концах колонны достигли апогея. Действительно, волшебство сбывалось, температура воздуха поднималась все выше и выше.
- Хвала Ивану Ивановичу! - крикнул кто-то, и его возглас тут же подхватили тысячи глоток. Потом уже другой, более патриотичный гражданин, словно напоминая:
- Хвала Фрумкину!
И вновь толпа подхватила возглас и понесла его из конца в конец. Кто-то предложил "качнуть" почтальона, и вот Фрумкин, против своего желания, был подхвачен десятками рук и, точно на батуте, стал подскакивать вверх-вниз, опасаясь всякий раз оказаться не пойманным и ушибленным о старый асфальт видавшего виды центрального проспекта. Потом истерия как-то сама собой улеглась. Фрумкина поставили на ноги.
А жара тем временем давала о себе знать. Уже никого не было видно ни в куртках, ни в пальто, кроме разве самых старых старушек, которые в любую погоду кутаются в теплые вещи. Многие стали снимать майки, кто-то остался лишь в штанах, закатав их на манер шорт.
- Батюшка Александр, чой-то на свете белом деется! - запричитала старушка, бросившись чуть не под ноги к почетному служителю церкви, вышагивающему наравне со всеми и держащему впереди себя крест на вытянутой руке.
- Все это игры Диавола, сестра... молитесь... - ответствовал священный муж.
Из первых рядов кто-то даже брякнул:
- Может, хватит тепла?
Но на него цыкнули, и он осекся. Ивану Ивановичу виднее, что и как. Потом, не может же жара бесконечно нарастать?! Одни продолжали обмахиваться откуда-то извлеченными веерами, другие мастерили из газеты пилотки, на манер тех, которые делают маляры. Раскрылось несколько зонтиков от солнца, которое, пробиваясь через тучи, светило все беспощадней и беспощадней, накаляя асфальт, вызывая на расстоянии миражи. Вот по толпе пронеслось: "Ох! Ой!" Кто-то не выдержал и свалился от солнечного удара. Его тут же обступили плотным кольцом и послышалось: "Доктора! Доктора!" Явившийся тут же гражданин, веско заявивший, что он врач, констатировал солнечный удар. "Солнечный удар, солнечный удар", - пронеслось в колоннах. Про потерпевшего сразу как-то забыли, теперь озаботившись тем, как бы самим укрыться от палящего сквозь прорехи в густых грозовых тучах солнца. Доктор, кажется в одиночку, отволок бедолагу с солнечным ударом под ближайший куст, засунул ему в рот пилюлю и стал интенсивно обмахивать сложенной в несколько раз газетой.
Когда послышались крики, Андрей Макаров понял: вот оно, началось! По возможности огибая и не слишком сильно расталкивая идущих навстречу людей, он помчался к тому месту, где упал в обморок человек. Потерпевшего и доктора он нашел уже возле кустов, дарующих спасительную тень. Беднягу повернули на бок, расстегнули ворот рубашки.
- Что с ним? - спросил следователь.
- Обыкновенный солнечный удар, разновидность теплового удара. Он уже приходит в себя, - ответил доктор, не отвлекаясь от обмахивания "пациента" газетой.
- Почему?
- Как - почему? - удивился доктор. - Жара ведь какая...
- Правда, а я что-то не чувствую. По-моему, как было около плюс десяти, так и осталось...
- Вы что, шутите? - Доктор посмотрел на Андрея как на умалишенного. Андрей же, в свою очередь, отчетливо увидел в глазах врача сотни неправильно поставленных диагнозов и неверно выписанных рецептов, которые в некоторых случаях приводили и к летальному исходу.
- Нет, я не шучу. Погода как была, так и остается слишком холодной для конца мая.
- Вы перегрелись или сумасшедший! - воскликнул доктор. - Впрочем, какая теперь разница... Если вы не чувствуете этой жары, значит, вам повезло... скажите спасибо...
- Я могу чем-то помочь? - спросил следователь.
- Нет... Чем вы можете помочь... Вы даже жары не чувствуете...
То ли доктор хотел указать Андрею на его ущербность, то ли просто решил не иметь с ним дел, непонятно. Следователь, убедившись, что в его услугах не нуждаются, да и пострадавший вроде перестал закатывать глаза и ожил, решил, что ему здесь делать больше нечего.
Тем временем жара становилась все сильнее и нестерпимее. Горнист из оркестра, более не в силах выдувать трели из своей трубы, выронил ее на землю. Нагревшись на солнце, инструмент стал обжигать губы и руки. Когда Иван Иванович, дирижировавший оркестром, увидел это, улыбка моментально исчезла с его лица, он вплотную подошел к музыканту и, глядя на него в упор, заставил поднять с земли трубу и снова начать играть. И так поступал с каждым оркестрантом, кто пытался прекратить играть. Несмотря на боль, ожоги и волдыри.
В колоннах началась паника. Никто не знал показаний термометра, но, совершенно очевидно, город постигла не просто невиданная жара, а прямо ад кромешный. Кто-то, ползая на коленях, умолял Ивана Ивановича прекратить пытку. Кто-то рыдал во весь голос над грохнувшимся в обморок и не очнувшимся другом или близким, кто-то стремился быстрее унести ноги. Кирилл Матвеевич, обливаясь потом, проклинал теперь себя за то, что на обеде поспешил отсесть подальше от жены и сейчас потерял ее из виду. Распихивая толпу, он пытался ее найти, звал, кричал - все бесполезно. Кто-то неожиданно вцепился в рукав его рубашки. Кирилл Матвеевич обернулся - это была его секретарша. Вытаращив от ужаса глаза, ловя воздух ртом, словно рыба, выброшенная на берег, она пыталась что-то сказать. Директор мелькомбината небрежно отпихнул ее, пробормотав что-то вроде: "Не сейчас, не сейчас", - и поспешил дальше. Секретарша со слезами на глазах проводила его взглядом и что есть силы крикнула ему вслед:
- Кирилл Матвеевич, не будьте же таким жестоким!!!
Директор замер на месте, словно уперся в какую-то стенку. Повернул голову назад, сделал шаг и в то же мгновение заметил свою жену, которая лежала в придорожной канаве, беспомощно простирая руки. Вокруг нее бежали люди, но никто не хотел остановиться или даже посмотреть, что у них под ногами. Кто-то наступил на нее и, словно не заметив, побежал дальше. Кирилл Матвеевич, отбросив последние сомнения, ринулся к жене, вовсю пихаясь локтями, толкаясь, сшибая кого-то на своем пути. Кто-то в толчее зацепился пуговицей за зажим для галстука, но директор рванулся, рубашка лопнула, отлетела в сторону пуговица, и он наконец достиг жены и опустился рядом с ней на колени. Жена к тому времени была очень слаба, но держалась стоически.
- Кирюша, милый, ты здесь, здесь... Я звала тебя...
- Да, Лиля, я здесь. Все будет хорошо. - Директор потянулся за шляпой, чтобы помахать, но оказалось, что ее нет - в панике слетела или унесло ветром. Тогда Кирилл Матвеевич принялся увещевать ее словами: - Держись, дорогая, все еще наладится, все будет хорошо. Это какая-то несправедливость. Чья-то трагическая ошибка.
Жена, впадая в беспамятство, только повторяла: "Да, да".
- Эй, кто-нибудь!!! Помогите!!! - Кирилл Матвеевич сам удивился, откуда у него взялись силы на такой громкий крик, ведь и сам он был чуть жив, в горле пересохло, голова шла кругом.
Удивительно, но на его призыв откликнулись двое странного вида людей - один сутулый, в очочках, держащий в руках папку, с которой он никак не хотел расставаться даже тогда, когда все остальные побросали все ненужное, спасаясь бегством неизвестно куда. Второй был во всем черном, даже странно, почему он не хотел сейчас скинуть с себя куртку и рюкзак, болтавшийся за плечами. Карманы его штанов и куртки заметно оттопыривались.
- Помогите, пожалуйста, друзья, отнести мою жену под навес, ей очень плохо!
Тот, который в очках, кивнул, а второй спросил:
- Так за что браться-то?
Кирилл Матвеевич сначала попытался приподнять свою жену за плечи, с тем чтобы двое помощников взяли ее за ноги, но не сдюжил, и пришлось ему браться за плечи вместе с очкариком, а человек в черном с оттопыренными карманами тащил ее за ноги. Они с трудом отволокли женщину в первый попавшийся подъезд. Казалось бы, там должно быть прохладней. Но нет! Там было так же жарко, как и на улице, да вдобавок духота стояла невероятная. Впрочем, подъезд был все же местом относительно безопасным, поскольку на улице все нарастала и нарастала паника, толпы людей стремились в противоположных направлениях, не зная, где укрыться, спастись от жары, и могли просто запихать, затолкать, раздавить человека. Люди сталкивались, падали, некоторые успевали подняться, но других, менее удачливых или более слабых, затаптывали насмерть. Повсюду слышались крики боли, ужаса, паники, особенно зловеще выглядевшие на фоне бравурной музыки, которая, вопреки разгулявшейся вакханалии, играла все громче и громче. Все призывней трубил горн, все протяжней свистела флейта, все зычней громыхали тарелки.
- Что будем делать? - спросил архивариус Алексей, протирая очки.
- Мне уже все равно, - сказал Кирилл Матвеевич, склонившись над телом угасающей жены. - Дорогая, прости мне все, что я совершил... Прости меня, - шептал он ей на ухо, но она уже не могла расслышать его. Еще через минуту она, захрипев и изогнувшись в дугу всем телом, испустила дух.
- Соболезнуем, - тихо сказал архивариус директору мелькомбината. Последний только покивал, его душили горячие слезы, он не замечал, что творится вокруг.
- А как все начиналось! Кто бы мог подумать, что так все кончится? - спросил архивариус сам себя и что-то быстро-быстро начал записывать в блокнот, опершись на подоконник.
- Еще ничего не кончилось, - процедил сквозь зубы человек в черном, с оттопыренными карманами, которого звали Максим, - боюсь, все только начинается... Здесь сейчас оставаться нельзя, мы просто задохнемся.
- Пожалуй, - откликнулся архивариус.
- Вы с нами?
Кирилл Матвеевич обреченно помотал головой. В этот момент для него все, в том числе и нестерпимая жара, стало чем-то внешним, отдаленным. Главное же - безысходность, тупик. Он перестал понимать, что происходит.
Виктор Подольский и Лев Фрумкин ухаживали за Олегом Петровичем Потаповым, которому, то ли из-за его избыточного веса, то ли из-за давления и сердечной недостаточности, приходилось особенно плохо. Под раскидистым дубом, который каким-то чудом уцелел от скальпелей садовников в центре города, вместе с множеством других страдальцев Виктор и Лев, склонившись над Потаповым, то увещевали его словами, то, насколько позволяли обстоятельства, обмахивая газетой, пытались привести в чувство. Потапов благодарно, но немощно улыбался, было заметно, что ему становится все хуже и, если жара не спадет, его уже не спасти.
- Пить... пить, - зашептал поверженный жарой начальник отдела доставки.
Лев и Виктор переглянулись. Подольский, вздохнув, сказал:
- Я, в принципе, прихватил с банкета бутылочку воды.
- Здорово, тогда давай ее сюда скорее!
- А нам?
- Что? - не понял Фрумкин.
- А ты не думаешь, что вода может понадобиться и нам самим?
Лицо Фрумкина нахмурилось, и он строго сказал:
- А ну, давай быстро воду!!!
Подольский, до того никогда не видавший Фрумкина в гневе, тут же подчинился и извлек небольшую бутылочку воды.
- Только нам немного оставь... - протянул он воду Фрумкину. Тот, ничего не сказав, отвинтил крышку и поднес горлышко к губам Потапова. Потапов сделал два быстрых глотка, но, поперхнувшись, с испугом отпрянул, дико вращая глазами и ловя воздух ртом.
- За что? - вырвалось у него между хрипами, тело обмякло, и он умер.
Фрумкин в недоумении посмотрел сначала на Потапова, потом медленно перевел взгляд на Подольского.
- Ты чего ему дал?
- Как - чего? Что было, то и дал... Воду, конечно!
- А ну, сам пей, шкура!!! - взревел в негодовании Фрумкин, мгновенно удивившись самому себе - он никогда себя не помнил таким злобным, агрессивным, импульсивным.
- Не буду я ничего пить! - В ужасе Подольский подался назад, но уткнулся в ствол могучего дуба, пути к отступлению были отрезаны. Он оглянулся как затравленное животное на охоте, на него надвигался Фрумкин, точнее бывший Лева Фрумкин, а теперь разъяренный, с перекошенным от злобы лицом, со сжатыми кулаками, раскрытым в немом крике ртом. Подольский закрыл глаза, отгородился руками и что есть силы завопил:
- Ты сам во всем виноват. Это ты открыл письмо. Это из-за тебя сейчас гибнут люди!!! Ты виноват во всем!!! Только ты! Ты! ТЫ!!! Лев Фрумкин призвал всех их! Ты за все в ответе. Ты один!!!
Подольский внутренне съежился, ожидая удара, но этого не произошло. Вместо этого на несколько мгновений воцарилась тишина. Потом из разных концов пространства пополз еле уловимый шепот, нарастающий, превращающийся в гул, подобно тому как электричка, мчащаяся издалека, со всей быстротой, на которую способна, врывается на тихий полустанок и, громыхая, проносится мимо. Многоголосие неслось со всех концов улицы, настойчиво твердя: "Это он!", "Это он!", "Это он!". Гул постепенно перерос в настоящий шторм голосов и криков, и вот, словно девятый вал, все остальные звуки, даже марш, который из последних сил выдувал духовой оркестр, перекрыл чей-то зычный голос: "Фрумкин!!! Во всем виноват Фрумкин!!!" И уже другой, более высокий, визгливый, но не менее звонкий, бросил: "Бей его!" Земля заходила ходуном, все понеслись по направлению к дубу, к которому привалился Подольский, зажмуривший от испуга глаза. Потом топот ног сменил направление, и робко приоткрывший один глаз Виктор Подольский увидел, как поток людей удаляется в один из переулков. Перед толпой во весь дух несся Фрумкин, рубашка, выпростанная из штанов, хлопала по воздуху, подошвы ботинок мелькали с неимоверной быстротой. Над удаляющейся многоногой разлапистой людской массой неслись истошные крики: "Догоните его!!!", "Смерть Фрумкину!!!", "Убить!!!", "Покарать!!!", "Уничтожить!!!".
Подольский, не удержавшись от облегченного выдоха, с трудом поднялся на ноги и поплелся в сторону удаляющейся толпы. Через несколько шагов он увидел, что сжимает в руке злополучную бутылочку воды. Ради интереса плеснул немного на асфальт. Не долетев до земли, вода с шипением испарилась. Что это? Кипяток? Кислота? Чем же их поили во время банкета?
Архивариус Алексей и лицо "свободной профессии" Максим вышли из подъезда, где оставили Кирилла Матвеевича оплакивать утрату своей половины, и чуть было не стали жертвой обезумевшей толпы, куда-то промчавшейся на огромной скорости мимо них. Такая и слона могла задавить и не заметить.
- Вы куда? - крикнул Алексей.
- Виновника нашли!!! - донеслось из массы бегущих.
- Надо же...
- Да врут они все, - веско заявил Максим, - виновника-то надо в другом месте искать...
- В каком? - Алексей чуть не подпрыгнул от неожиданности. Оказывается, его спутник до сих пор скрывал то, чего не знали другие, а именно - кто виноват в происходящем!
- Гидрометцентр. Синоптики.
- А-а-а... - разочарованно протянул архивариус. - Они-то каким боком к нам... то есть к этому делу-то?
- Сам подумай, может ли один человек вызвать такой природный катаклизм?
- Пожалуй, нет.
- Вот. Жара сама по себе ниоткуда взяться не может. Это явление природное, закономерное. А стало быть, предсказуемое. Спутник с человеком в космос запустить умудрились, а приближение такой жары не отследили, слабо оказалось! Вот тебе и прогресс?!
- Синоптики... - с сомнением повторил архивариус.
- А! - только и сказал Максим, в сердцах махнув рукой. - Теперь-то нет смысла кого-то винить. Какой в этом толк? Вон что творится. - Он показал широким жестом в сторону проспекта, на всем протяжении которого то тут, то там валялись мертвые или находящиеся на последнем издыхании люди. Последние, которым явно оставалось недолго мучиться, махали руками и издавали неприятные скорбно-истошные звуки, призывая кого-нибудь на помощь.
Архивариус, изнывая от жары, сел на быстро пожухшую траву, привалившись спиной к стене дома. Рядом устроился Максим. Пот струями стекал по телу, в животе мутило, горло пересохло, а в голове словно били в колокол.
- Чему быть, того не миновать, - заплетающимся языком прошептал архивариус.
- Это верно.
Посидели. Помолчали. Жара все нарастала. За крышами противоположных домов показался дым: что-то загорелось.
- Горим, - безразличным тоном сказал Максим.
- Слушай, я все хочу спросить, - Алексей ронял слова, не поворачивая головы, - почему ты все время ходишь в черном и что у тебя в рюкзаке и карманах. Тяжело же!
- Да так... безделушки всякие.
- Зачем они тебе?
- Понимаешь, я - вор.
Откровенность Максима не произвела ожидаемого эффекта. Архивариус даже не пошевелился, и по тону его не было заметно, что он удивлен. Впрочем, кому сейчас какое дело, кто вор, кто страж порядка или чиновник, а кто крупный начальник.
- Ну и что? Зачем тебе добро-то сейчас?
- Да вроде как и незачем, но выбросить не могу. Пристало оно ко мне...
- Как это понимать?
- Не знаю, понимай как знаешь, а только пристало, и все тут. Сколько ни выкидывал, еще больше становится. Вот и таскаю. Килограмм семь-восемь, не меньше.
- А-а-а...
- Видимо, наказание мне такое.
Алексей не ответил, только голова его тяжело брякнулась на плечо вора. Максим понял, что его попутчик тоже не смог перенести жары и сегодняшнего дня.
Фрумкин бежал. От толпы, от жары, от себя. За что? За что он, никому не ведомый почтальон, мелкая сошка в этом дремучем мире, вдруг стал причиной таких бедствий? Неужели заслужил? Как? Что? Зачем? Ноги сами несли его. Наверное, так быстро бегают только спортсмены, да и то на крупных соревнованиях. За ним, не отставая ни на шаг, неслась разгневанная толпа, в которой постоянно менялись лидеры. Одно время впереди бежал закутанный в черную рясу священник, потом его поглотила вопящая масса преследователей, и вперед вырвались какие-то женщины, отчаянно визжавшие, плотоядно размахивающие сковородками и исходящие такой бранью, которую Фрумкин в жизни не слыхивал. Потом женщины куда-то испарились, и догоняющих возглавил чуть ли не взвод милиционеров, дудящих в свистки, размахивающих в воздухе дубинками, стреляющих в воздух из табельного оружия и призывающих Фрумкина остановиться для дальнейшего разбирательства. Какое будет разбирательство, Лев примерно мог себе представить, поэтому скорость не сбавлял, несмотря на боль в боку, бешено колотящееся сердце, совершенно пересохшие внутренности, резь и круги в глазах и пот, струями бороздивший его тело.
Поворот, ларек, арка, магазин, фонарь, аптека, покинутый всеми автобус, памятник, бульвар, помойка. Опять магазин, горящий дом. Еще один, парк, будка газировки, телефон, перевернутая квасная бочка. Вновь подворотни, свалки, переполненные мусорные баки, занимающийся пламенем дом... Фрумкин не думал, он бежал по инерции, каждую секунду чувствуя, что она может стать последней. Но животный страх гнал его вперед. Перевернутая машина, трамвай, остановившийся в неположенном месте, перекресток, горящая одноэтажная хибара, впереди завал из машин, за которым тоже клубился дым. Фрумкин понял, что его время пришло. Точнее, закончилось. Сейчас он выбежит на середину перекрестка, и его растерзает разгневанная толпа. Он сбавил ход и, как загнанная собака, поплелся, припадая на одну ногу. Он даже не заметил, что перемахивая через какой-то забор, сильно ушибся. Сзади слышались торжествующие злобные крики. Кто-то ругался, кто-то клацал затвором пистолета.
- Стоять! Ты окружен!
Фрумкин обернулся. Странно, почему он окружен, ведь ватага милиционеров перед ним, за ним лишь языки пожарища, или пожар с каких-то пор стал их союзником, и они считают его своим? Милиционеры наставили на Фрумкина стволы пистолетов, но приближаться почему-то не решались.
- Эй, ты! Ты - Фрумкин?
- Да.
- Ты... ты это чего? Ты это зачем?
- Как? Как ты это все устроил?
На Фрумкина с разных сторон посыпались вопросы, он не знал, как и что отвечать. Тем временем толпа разгневанных и неистовствующих, требующих немедленного правосудия, все росла и с боков, и сзади, несмотря на зной от пожара. Изнеможенные, перепачканные, хмурые лица смотрели на него с нескрываемой злобой.
- Как это у тебя получилось?
- Кто мне теперь вернет брата?
- А мне - мать?
- А мне - сестру?
- Ну и сволочь ты!!!
- А ну, руки за спину! - рявкнул какой-то милиционер, бряцая наручниками.
- Эй, товарищ страж порядка, так дело не пойдет, теперь он наш! - крикнул кто-то из третьего или четвертого ряда толпы.
- Теперь власть наша, - послышалось где-то еще дальше.
- Нам теперь наплевать на ваш закон!
- Отдайте его нам! - выкрикнул какой-то хулиганского вида парень, крутя "бабочку" раскладным ножиком.
Милиционер, который бряцал наручниками, никак не реагировал на слова хулигана.
Фрумкин затравленно оглянулся.
- Я ничего не делал. Я не виноват! - крикнул он, хотя и понимал, что его усилия оправдаться заранее обречены на провал.
Кольцо людей вокруг него все сжималось, а кольца вокруг этого кольца разрастались, словно гидра. "Пропал. Теперь пропал, - подумал Фрумкин. - Да ну и хрен с ним. Все равно когда-то умирать, почему бы и не сейчас?"
Все чего-то ждали, но толпа шаг за шагом сжималась вокруг Фрумкина. Вдруг в центр круга, где он стоял, протолкнулся человек в штатском, но с армейской выправкой, уверенно подошел к нему, загородив спиной, и прокричал:
- Самосуд учинять не позволю! Он - ценный свидетель.
Толпа от неожиданности ахнула, а кто-то из милиционеров шепнул: "Ба, да это же Андрюха Макаров".
- Самосуд? Где самосуд? Я тоже учинять самосуд не позволю! - Толпа расступилась, и в центр вышел сам Иван Иванович! Никто не мог предположить, что события примут такой оборот. Никто не ожидал его сейчас увидеть, и люди в страхе попятились назад. - Зачем вообще какой-то суд, да еще и над вашим благодетелем Львом Фрумкиным?
Толпа оробела. Люди переглядывались и перешептывались между собой.
Сумятица в головах, сумятица в мыслях, хаос в поступках.
- Они правы... Нужен суд. Народный и скорый. - Тон, которым были произнесены эти слова, глухой, загробный и мрачный, заставил всех расступиться перед говорившим. Им оказался могучий рыцарь на огромном мохнатом боевом коне. И конь, и всадник были с головы до ног закованы в броню, из прорезей в шлеме посверкивали ярким светом глаза. В одной руке всадник держал щит, в другой сжимал внушительных размеров булаву. К седлу было приторочено копье с огромным стальным наконечником.
Про Фрумкина как-то сразу все забыли, и вокруг всадника образовалось значительное пространство.
- Суд. Громи. Круши! - рявкнул всадник и поднял булаву.
- Наш человек.
- Вот это по-нашему.
- Наш брат, - послышалось из толпы от хулиганствующих личностей. Эта часть преследователей Фрумкина быстро переместились за спину всадника, оставаясь, впрочем, от своего лидера на почтительном расстоянии.
- Что тебе здесь надо, Ариох, демон хаоса? Владычица будет недовольна твоим появлением... - Перед всадником выступил Иван Иванович. Улыбка, точно птица с ветки, слетела с его лица, весь его образ выражал сейчас серьезность и собранность. Окружающим стало ясно, что сошлись достойные соперники.
- Позволю тебе напомнить, Пифон, что я не подчиняюсь никому, разве что слушаюсь советов нашего Верховного Владыки!
- Ариох, ты снова за старое! Опомнись! Советую по-доброму, сгинь отсюда!!! Это не твоя игра, не твой бал, не твой город! Твой удел - война, мор, мятеж!
- Пифон, ты вздумал мне указывать, что делать?! Неужели думаешь, я послушаюсь лжеца?! Прочь с моей дороги!!! Эти люди жаждут действовать, а не мямлить, они готовы идти за мной, а не слушать твою сладкую, бестолковую ложь!
- В своем ли ты уме, Ариох?
- Замолчи, Пифон, или я тебя размолочу на части!
- Твои угрозы мне не страшны, ты это знаешь! Если желаешь помериться силами - я не против, нападай! - Голос Ивана Ивановича прогремел, точно призывный горн, чело нахмурилось, кулаки сжались.
Могучий всадник Ариох больше не вымолвил ни слова. Легонько поддав в бока своего боевого коня и занеся булаву над головой, он двинулся на Иванова. Конь пошел сначала медленно, потом все быстрее и быстрее и уже на галопе встретился с Пифоном. Булава Ариоха, резко описав дугу, прошлась рядом с Пифоном, который в последний момент ловко увернулся. Всадник на полном ходу промчался дальше, врезавшись в толпу зевак, подмяв парочку из них. Послышались истошные крики, началась паника.
Пифон зашипел, тело его удлинилось, руки и ноги слились воедино, и, к ужасу горожан, Иван Иванович превратился в огромную рептилию, покрытую чешуей размером с поднос из столовой. Голова змия - плоская и зеленая - была увенчана маленькой золотой коронкой с тонкими шипами, пасть ощерилась клыками. Тело, завиваясь кольцами, плавно переходило в хвост с острейшей пикой. Змий сжался пружиной, готовый в любой момент броситься в атаку или отскочить, уворачиваясь из-под удара.
Ариох, развернув коня и издав боевой клич, снова ринулся в атаку. Пифон моментально размотал свои кольца и устремился навстречу врагу, громыхая чешуей по мостовой. До столкновения оставалась секунда, Пифон изрыгнул из пасти сноп пламени и искр. Ариох прикрылся щитом и отразил удар, пламя расшиблось о преграду, но боевой конь шарахнулся в сторону, увлекая за собой всадника. Грива коня местами дымилась, хорошо еще, что глаза животного были прикрыты шорами. Ариох не потерял бдительности и самообладания. Переходить к обороне он тоже был не намерен. Быстро раскрутив булаву, он швырнул ее в Пифона. Змей со злобным шипением увернулся. Булава пролетела над головами собравшейся публики и врезалась в какой-то старенький домишко, чудесным образом еще уцелевший от огня. От удара здание содрогнулось и зашаталось, с треском обвалилось, подняв в воздух столб пыли и распугав летавших вокруг голубей.
Следующий ход был за змием. Пифон, петляя по булыжной мостовой, без труда настиг Ариоха и обрушил на него удар хвоста-пики, который Ариох так же принял на щит. Щит заскрежетал, но выдержал напор. Пока Пифон сворачивался кольцами для нанесения очередного выпада, Ариох успел выхватить притороченное к седлу копье и понесся на змия. Перепрыгнув через рептилию, всадник в прыжке резко кольнул копьем вниз, попав аккурат между зазоров в чешуе. Тело змея судорожно взвилось, вырвалась слюна, раздвоенный язык, метнувшись из пасти, оставил на асфальте шипящий, дымящийся кислотою след.
Пока Ариох разворачивал своего коня для новой атаки, змий-Пифон снова распрямил свои кольца и зашелестел по улице в направлении рыцаря. Всадник прикрылся щитом, выставил вперед копье, ожидая повторения огненной струи. Но ее не последовало. Вместо этого Пифон растянул свое тело и потом резко обвил им коня Ариоха, накручивая вокруг него кольца и подминая под себя. Ариох принялся молотить копьем Пифона, но тот, обвивая кольцо за кольцом своего врага, вопреки боли и ранам сжимал свою жертву, пока тело и лошади, и всадника не оказалось в его цепких объятиях. Поняв, что Ариоху не уйти, Пифон раскрыл свою зубастую пасть и прянул на зажатого всадника. Ариох еще мог противостоять Пифону щитом и копьем. Копье он нацелил противнику в глаз, щитом закрылся от глотки чудовища. Развязка близилась! Еще секунда, и Пифон сожрет Ариоха или Ариох пронзит Пифона. Толпа ахнула. Кто-то прикрыл глаза, кто-то свалился в обморок от ужасной сцены, иные отвернулись, чтобы не смотреть. Часть зевак бросилась наутек, боясь, как бы огонь из пасти змия не смел все вокруг.
И в этот момент раздался ужасный треск. Заложило уши. Пифон, метнувшись с раскрытой пастью на Ариоха, с размаху ударился о крепкую, но прозрачную стену, разделившую в мгновение ока его и противника. Ариох, желая сразить Пифона в глаз, вонзил свое копье в пустоту, которая приняла и отбила удар.
- Вы слуги одного господина, вам нечего делить! Оставьте друг друга! - Голос из ниоткуда повелевал, приказывал, обязывал.
Змий тотчас снова обернулся Иваном Ивановичем, который обратился к небу со словами:
- Великая Владычица, я виноват перед вами. Но у меня не оставалось выбора, если бы я не вступился, неразумный Ариох поверг бы город в хаос.
- Я знаю, Пифон. Ты поступил совершенно верно. Твоей вины здесь нет.
Ариох, освободившись от пут Пифона, безмолвно внимал словам Владычицы, опустив голову и копье в знак покорности. Конь натужно храпел. Пена клоками падала с морды животного.
- Ариох?!
Ариох молчал.
- Ты не должен быть здесь. Твое место в войнах, бурях и сражениях. Зачем ты пожаловал сюда?
Всадник продолжал безмолвствовать.
- Я вижу тебя насквозь, Ариох. Все твои помыслы и стремления мне давно известны. Ступай прочь, рыцарь, и помни, что, хотя ты и демон хаоса, нарушать наши внутренние законы не позволено никому! НИКОМУ! Слышишь?! Теперь изыди, пока я не покарала тебя!!!
Всадник развернулся и не спеша направил своего коня прочь. Никто не последовал за ним, никто не сожалел о его уходе. Даже те шалопаи, которые ратовали за самосуд над Фрумкиным, разгул и грабеж, остереглись теперь составить ему компанию. Отъехав на некоторое расстояние, Ариох растворился в дымах пожарища с тем, чтобы никогда сюда больше не возвращаться. Голос Владычицы также умолк. Потирая намятые в бою с Ариохом бока, Иван Иванович обратился как ни в чем не бывало к гражданам из тех, кто был смелее и не сбежал во время схватки, а остался дожидаться ее конца.
- Кто хотел тепла? Разве не вы сами? Так чего же вы теперь все валите на Фрумкина? Он здесь совершенно ни при чем!
- Иван Иванович, вы же видите, задыхаемся, - пролепетал кто-то в задних рядах. - Жара такая, душно, пожар. Погибаем!
- Сил наших больше нет!
- Ну, так бы сразу и сказали. - Иван Иванович расплылся в благостной улыбке. - Чего бы вам еще хотелось? - Главный распорядитель обращался к гражданам, словно воспитатель к избалованным детям.
- Воды! Воды!
- И чтоб не жарко! - посыпались мольбы.
- И верните тех, кто умер!
- Стоп, стоп, стоп! Не все сразу, господа. - Иванов жестом приказал всем замолчать. - Вам не кажется, что в последнее время вы стали слишком требовательными и привередливыми. К тому же где доказательства того, что кто-то умер?
В этот момент какая-то барышня, стоявшая в задних рядах, испустила вопль и рухнула на асфальт - очередная жертва высокой температуры. Пламя за спинами собравшихся на перекрестке все больше разгоралось, дым, из-за отсутствия ветра, стелился по земле, проникал в легкие, вызывал кашель...
- Быстрей бы, - подал кто-то голос.
- Просим! Просим!!!
- Ладно, ладно, - успокоил толпу Иванов, - будет вам вода. Но помните, вы сами ее просили!!!
В эту же секунду из пустоты возник львиноголовый Араэль вместе с могучим, но бесплотным духом Элелогапом. Араэль взмахнул крыльями, сотворив волшебство, и по дуге взвился ввысь. Что проделал Элелогап, осталось для большинства секретом, но посвященные знали, что без него не обошлось. Раздались раскаты грома, со всех четырех сторон света закружились тучи, и тяжелые капли дождя обрушились на город, словно осколки шрапнели.
Толпа, до этого окружавшая Фрумкина, Макарова и Иванова, сразу распалась. Кто-то на радостях ловил руками и ртом капли с неба, кто-то поспешил в укрытие, а большинство побрело разыскивать своих родных и близких. Через некоторое время перекресток совершенно опустел. На нем остались лишь трое - Фрумкин, Макаров и Иван Иванович. Струи дождя нещадно хлестали под порывами ветра. Фрумкин сразу промок до нитки и вынужден был прикрывать руками лицо. Следователь Макаров, напротив, каким-то чудом оставался совершенно сухим, хотя дождь лил и на него.
- Ну, вижу, дело идет на лад, - сообщил Иван Иванович. - Теперь разрешите откланяться, меня ждет оркестр. Надо сказать, в последнее время они совсем отбились от рук, играть отказываются. Видано ли?
- Постойте! - Андрей обратился к стоящему рядом с ним скелету в черном фраке, называющему себя Иваном Ивановичем. - Вы все же обязаны мне объяснить, что здесь происходит!
- По-моему, мы с вами где-то встречались и, кажется, детально рассматривали вопрос, кто кому и что должен. Прощайте. Хотя нет, прощаться не будем, что-то мне подсказывает, сегодня мы еще встретимся. - И Иванов зашагал прочь, но через несколько шагов обернулся и с милой улыбкой небрежно бросил через плечо: - Кстати, кто успеет забраться на ту гору, - он указал пальцем на возвышенность за чертой города с другой стороны реки, - тому, может статься, крупно повезет...
После этих слов Иванов, не утруждая себя дальнейшими объяснениями, обернулся змеем и растворился в дождливой мгле.
"Ерунда какая-то... Зачем кому-то бежать на тот холм?" - подумал Андрей.
"А ведь Иванов, не исключено, прав, и нам действительно придется взбираться туда, куда он указал. Тем более он всегда оказывался прав, только все его плохо слушали и не обращали на его слова должного внимания..." - рассудил про себя Фрумкин.
- Так, значит, вы и есть Лев Фрумкин, о котором все говорят? - спросил Андрей задумавшегося почтальона.
Фрумкин виновато стоял перед ним, ежась не только от каплей дождя, но и от строгого взгляда служителя закона.
- Ну, в общем-то, я - это он.
- Чего вы дрожите?
- Так ведь дождь поливает!
- Чушь, нет никакого дождя, - уверенно заявил Андрей. Перед ним на перекрестке стоял человек, движения которого имитировали поведение людей во время дождя. Он переступал с ноги на ногу, прикрывал лицо рукой, будто струи холодной воды хлестали по нему, озирался в поисках укрытия. Возможно, сумасшедший? Вряд ли. Это слишком банальное объяснение. Не могут же, в самом деле, подвинуться разумом сразу все жители города? Говорящие скелеты, какие-то скоморохи, разъезжающие на животных, охваченные безумием жители. Если бы не эти странности, у Андрея вообще не было бы причин верить россказням о том, что сначала спустилась какая-то жара, а вот теперь полил проливной дождь. Если бы на его глазах некоторое время назад не испустил дух его начальник Иван Петрович Полетаев, до последнего утверждавший, что царит страшная духота (и это несмотря на то, что в полдень столбик термометра не дотягивал и до плюс 15!!!). Если бы не толпы людей, снующих туда-сюда, падающих в обморок, обезумевших, вопящих, преследующих этого тщедушного несчастного почтальона.
Фрумкин с сомнением спросил:
- Вы правда считаете, что нет дождя?
- Абсолютно. Другого мнения быть не может.
- Знаете ли, с последним не соглашусь...
- Как вы докажете, что идет дождь?
Фрумкин подумал-подумал, набрал пригоршню воды и окатил ею следователя. Андрей подумал, что, возможно, первому впечатлению стоит доверять и Фрумкин в самом деле тронулся умом: почтальон набрал в сложенные ладони воздух и рывком направил получившуюся лодочку в его сторону. Интересно, какого он ожидал эффекта? Так или иначе, Андрей не намерен был играть в эти игры.
- Ну и что?
- Как, вам не мокро?
- Слушайте, давайте прекратим этот детский сад. Ладно, если вы настаиваете, что идет дождь, - дело ваше, заблуждайтесь и дальше. Скажите лучше, почему за вами гнались люди и что вы знаете о происходящем?
Фрумкин, немного поразмыслив, решил, что он сейчас чертовски хотел бы оказаться на месте этого следователя. Стоит и стоит, и дождь его не берет, и жара, тогда как он недавно чуть не испустил дух от жарищи, потом еле-еле избежал последствий гнева толпы, а сейчас промок до нитки и выстукивает зубами уже не трели, а какие-то арии.
- Давайте найдем какой-то навес, там и поговорим.
- Ладно, у вас дождь, вы в более затруднительном положении. Тем более мне принципиально все равно, где разговаривать. Давайте искать укрытие.
Фрумкин взял инициативу на себя и повел милиционера в сторону моста через реку, за которой возвышался холм - объект внимания Ивана Ивановича. Почтальону ой как не хотелось остаться с носом из-за того, что он не последовал совету умного и знающего человека, каким, безусловно, был Иван Иванович.
На улице, по которой они шли со следователем Макаровым, несмотря на проливной дождь, все еще отчетливо виднелись следы небывалой жары и последовавшего за ней пожара. По крайней мере, Фрумкину. Обугленные остовы небольших деревянных домишек, черные оконные проемы в многоэтажках, поваленные деревья с обгоревшими сучьями и свернувшейся посеревшей кроной. То тут, то там валялся непонятного происхождения мусор. Перевернутые машины, остановившийся трамвай с несколькими выбитыми стеклами. Мутные потоки воды, уносящие под уклон головешки и мусор. Где люди? Улицы пустынны. Может быть, все укрылись в домах или потянулись под защиту крытого стадиона в поисках убежища от нахлынувшего ненастья? Так или иначе, несмотря на охватившую его тревогу, Фрумкин был рад отсутствию людей. Нет людей, нет и толпы, преследующей в стремлении разорвать на части, покарать, выместить злобу, раздавить.
Вместе с людьми исчез и прежний Фрумкин, которому, в силу каких-то причин, Иван Иванович отвел совершенно несвойственную ему роль. Глашатая? Предвестника? Виновника? Фрумкин боялся, очень боялся того, что от него ожидают, боялся популярности, которая ни с того ни с сего обрушилась на почти никому не известного почтальона. Как бывает переменчива слава, он уже осознал. Ну и к черту ее! Не нужна задаром! Слава - это, прежде всего, ответственность. А дурная слава - еще и тумаки, и побои. Фрумкин нутром чувствовал, что он не создан для славы, никогда не искал популярности, даже страшился ее. Нет людей - нет и популярности. "Так можно и мизантропом стать", - подумал почтальон. Не хочешь популярности - закрой изнутри дверь на замок и никого не пускай. Желательно забраться в кровать с ногами и под одеяло. Только здесь можно быть уверенным, что популярность не настигнет тебя.
Фрумкин увидел распахнутые двери кафе. Не то чтобы гостеприимно, просто их никто не удосужился закрыть. Кафе занимало угол на первом этаже трехэтажного дома. Во всю стену толстые стекла, за которыми красовались горшки с тропическими растениями. Вот уж, наверное, кто лучше всех перенес недавнюю жару! Макаров и Фрумкин вошли внутрь и проследовали к одному из столиков. Они были не одни. Несколько человек столпились у стеклянных стен и наблюдали за потопом, разливавшимся на улице. Кто-то откачивал человека, еще не пришедшего в себя после температурного скачка.
Следователь Макаров, удивленный поведением людей, подошел к одному из них и спросил, идет ли на улице дождь. Тот сначала долго молчал в изумлении, потом ответил вопросом на вопрос:
- А что, сами не видите?
Следователь начал понимать, что он остался в подавляющем меньшинстве. Более того, в одиночестве. Масштабы чудовищной мистификации только сейчас начали во всем своем объеме вырисовываться перед ним. Впрочем, как знать, может, это он сошел с ума, а все остальные - в порядке. Не могут же все жители города чувствовать жару, потом укрываться от проливного дождя, а он - не замечать ни того ни другого. Белая ворона. Андрей впервые за все время изрядно приуныл. Конечно, он не единожды испытывал чувство огорчения, обиды, досады, а также и того, и другого, и третьего вместе. Но чтобы вот так... Оказаться отторгнутым от всех остальных. Чувствовать себя Робинзоном рядом с миллионом ничего не понимающих Пятниц...
Они уселись за столик. Конечно, к ним никто и не думал подходить, чтобы принять заказ, все были слишком заняты собой. Да и вообще, похоже, в кафе не было обслуживающего персонала, ни уборщиц, ни продавцов, ни официанток. Никого, даже сторожа, или директора, или, на худой конец, бухгалтера, стерегущего стулья, вилки и ложки, как свою собственность. Кафе было покинуто, не считая нескольких горемык, укрывшихся здесь.
Андрей посмотрел на Фрумкина - тщедушный маленький почтальон дрожал крупной дрожью, ежился и растирался.
- Вам надо сменить одежду.
- У меня нет ничего сухого.
- Раздевайтесь и выжмите рубашку и штаны, раз уж ваша взяла и ненормальным оказался я, а не вы.
- Но... но...
- Никаких "но", делайте, что я вам говорю. - Тон Андрея не допускал возражений, и Фрумкин покорно начать стягивать с себя мокрую, прилипающую к телу рубашку. Андрей тем временем взобрался на подоконник и принялся отстегивать казенные, плотного сукна занавески, державшиеся на натянутой проволоке при помощи замочков-"крокодилов". Его поведение никого из присутствующих не смутило, и препятствий ему, конечно, никто чинить не стал. И из-за угла не выскочил злобный персонал в стремлении пресечь вопиющий акт вандализма.
Сняв занавеску, Андрей накинул ее на плечи дрожащего Фрумкина, который тут же завернулся в нее, точно римский патриций в тогу.
- Теперь другое дело! Осталось только принять 50 грамм чего-нибудь горячительного. - Макаров зашел за буфет, налил из бутылки в рюмку прозрачной жидкости, глянул на ценник и положил на мисочку для денег полагающуюся сумму. Потом отнес рюмку Фрумкину, который ее тут же с благодарностью оприходовал. Когда почтальон перестал выстукивать зубами дробь, Андрей, поняв, что тот готов к разговору, спросил: - Лев Фрумкин, мне кажется, ваш рассказ может пролить свет на происходящее.
Лев смущенно пожал плечами, будто хотел сказать: "Ну, уж не знаю".
Следователь встречал множество людей, чаще всего либо свидетелей, либо преступников. Преступники зачастую в итоге оказывались свидетелями, а свидетели, по результатам следствия, отправлялись на скамью подсудимых. Макаров все варианты повидал на своем веку предостаточно. Кроме того, сказывался опыт общения с разными категориями населения. Андрей знал: в этом деле главное - ухватить ниточку.
- Расскажите мне по порядку, с чего все началось?
Фрумкин почесал в затылке, поежился в своей "тоге", не зная, что сказать.
- Давайте я вам помогу. Итак, каким образом вы познакомились с Иваном Ивановичем?
Запинаясь через каждое слово, морщась от неприятных воспоминаний, почтальон подробно рассказал обо всем, что произошло с ним за последние дни. Не утаил он и того, что сам мало что понимает в происходящем. Андрей только удивлялся рассказу Фрумкина и задавал уточняющие вопросы.
- То есть, правильно ли я понял, вы вскрыли письмо по собственной воле, из любопытства, но потом прибежали на почтамт, повинуясь какому-то чужому велению или, точнее, влиянию?
- Именно, - подтвердил Фрумкин.
Теперь настала очередь Андрея крепко задуматься. Он впервые сталкивался с таким делом. Налицо было массовое помешательство. Более того, совершенно очевидно, ему не справиться с этим делом в одиночку. Андрей пробежался глазами по помещению. Рядом с кассой стоял повидавший виды в досуговом секторе экономики телефон, изначально изготовленный из пластмассы грязно-белого цвета. С некоторой брезгливостью следователь снял трубку и набрал федеральный номер.
- Да, - раздался в трубке усталый голос.
- Это министерство? С кем я говорю? - поинтересовался Макаров.
- А что случилось?
- У нас в городе творятся такие дела... ситуация выходит из-под контроля... - Следователь не успел закончить фразу, поскольку на другом конце, не дожидаясь окончания доклада, даже не спросив, кто это, заговорили:
- Слушай, Макаров, как ты мне надоел! Здесь все под контролем, не звони мне больше, у меня и без тебя куча хлопот.
Вон оркестр совсем от рук отбился, жалуется теперь, что инструменты водой заливает. То им, видите ли, жарко, то, видите ли, заливает... Ладно, свободен. - И бесцеремонно повесили трубку.
Макаров уже стал привыкать к выходкам Иванова и не удивился очередному эксцессу. Жалко, конечно, рухнула еще одна надежда. Расчет был на то, что скелет-Иванов занимается какими-то своими делами и не контролирует все телефоны в городе. Но, похоже, Макаров ошибался и недооценил Иванова, у него действительно все под контролем. Все и вся в этом городе. От ощущения беспомощности Андрей чуть не завыл...
Когда Макаров вернулся за столик, за которым, то ли в полной растерянности, то ли в задумчивости, пребывал Фрумкин, в зале началось оживление. Народ, ранее толпившийся у окна, теперь бегал туда-сюда, кто-то скомандовал закрыть двери, и несколько мужчин, почему-то не без труда на них налегая, сомкнули створки.
- В чем дело? - спросил у Фрумкина Андрей.
Тот, очнувшись, поводил воспаленными глазами туда-сюда и сказал:
- Не видите, что ли, вода пребывает... Ах да, все забываю, вы же особенный, ничего не видите и не чувствуете... Так вот, сюда полилась вода с улицы.
- Не может быть! Разве что сточные канавы и канализация залиты, но все равно, на улице довольно большой уклон, потоки воды должны впадать в реку...
Почтальон пожал плечами и вдруг услышал, как вдалеке заиграла призывная музыка.
- Вы слышите музыку?
- Нет.
- Играют сбор. Извините, мне пора... Я должен идти. - В глазах Фрумкина появился нездоровый блеск.
- Какая музыка, какой сбор? Никому вы ничего не должны. Сядьте, останьтесь, остановитесь!
- Не уговаривайте, это лишнее. Нет, вы просто не понимаете! Не понимаете. Иногда мы вынуждены поступать так, как совсем не предполагали, не хотели. За нас иногда кто-то решает, что, как и когда делать. Слишком многое в этом мире не зависит от нас. - Фрумкин сделал неутешительный вывод, встал, попрощался и, не обращая внимания на протесты публики, спрятавшейся в кафе и не желавшей открывать двери, выбрался на улицу под дождь, прямо в своей новой тоге, оставив одежду в кафе.
Андрей грустно посмотрел ему вслед и обхватил голову руками. Ему хотелось разрыдаться. В самом деле, что же, наконец, происходит и когда это кончится!
Вор Максим сидел прямо на земле, привалившись к стене здания. Бездыханное тело архивариуса Алексея покоилось рядом. Спасительный дождь хлестал как из ведра, стекая ручьями по стене дома, затекая за шиворот и холодя кожу. Уф! Ну, хоть отступила эта проклятая жара! Совсем не хотелось шевелиться. Хотелось замереть и ждать не пойми чего. Главное - прошла жара. Неожиданно Максим увидел, как женщина, до этого бездыханно лежавшая под одним из придорожных деревьев, вдруг вздрогнула, какая-то непонятная волна прошлась по ее телу и она как ни в чем не бывало встала, оправилась и зашагала прочь. Максим, ничего не понимая, широко раскрытыми глазами посмотрел ей вслед. Бывает же такое! Но чудеса на этом не окончились, а повторились и с Алексеем, который будто очнулся от тягостного сна. Он поднял голову, потянулся и спросил:
- Что здесь было? Я что-то пропустил?
Максим, не зная, радоваться ему или бежать прочь, не мог выговорить ни слова.
- Я спал? - снова спросил архивариус.
- Не знаю, что ты делал, но ты не дышал...
- Правда? А я думал, спал. - Архивариус ничуть не удивился словам своего нового знакомого. - Так что здесь было?
Максим помял рукой подбородок, не зная, как начать...
- Ну, здесь была жара... Надеюсь, ты это помнишь?
- Да, помню. Помню даже, как мы какому-то пузатому старикану помогли дотащить его жену до подъезда, но спасти ее вроде как не удалось.
- Хочешь верь, хочешь не верь, но то же самое потом случилось и с тобой. Ты тоже отключился. Я был уверен, что ты умер.
Алексей помолчал.
- И что потом?
- Я сидел рядом с тобой. Толпа народа пробежала за Фрумкиным-Предвестником мимо нас. Потом долго ничего не происходило. Ну, за исключением жары, от которой, я думал, заживо сварюсь. Потом вдруг тучи сгустились, грянула гроза, полил дождь, температура стала снижаться, и все те, кто не дышал, вдруг очнулись, в том числе и ты.
- Не могу сказать, что я так уж рад этому "пробуждению". Я всегда боялся смерти и, умерев один раз, откровенно говоря, не хочу испытать это вторично.
- Но ведь ты в итоге не умер, - поспешил заметить Максим, которому не понравилась мрачная философия Алексея.
- Ты минуту назад говорил обратное. - Архивариус задумался. - Знаешь, все это, я думаю, неспроста. На днях я в архиве откопал один любопытный документ, там говорилось, что наш город в скором времени ожидают большие несчастья.
- Да ну, - отмахнулся вор, - мало ли, кто, что, когда сказал и написал!
- Не скажи. Раньше вообще больше следили за тем, кто что говорит и, особенно, пишет. Раньше лишнего не писали. Ответственность была совсем другая. Раньше писали только тогда, когда были в чем-то уверены или хотели предостеречь от чего-то. Или что-то веское, продуманное, прочувствованное, искреннее, не так, как теперь, - газеты пишут всякую ерунду, журналы издают лишь для развлечения, а в книгах переписывается старое. Об истине даже как-то стало неудобно вспоминать.
- Ну, тебя послушаешь...
- Эх! - тяжело вздохнул Алексей и опустил глаза. Потом перевел разговор на более насущные проблемы: - Сдается мне, что теперь придется умирать не от жары, а тонуть в потопе.
- Слушай! - прервал его Максим. - Хватит уже! Нечего попусту жуть нагонять. Ну, дождь, ну и что? Будто мало в мае дождей!
- Все равно мне это не нравится, смотри, какие потоки в сточной канаве. Что будет, когда она переполнится?
- Что-что? Уклон видишь? Все выльется в реку.
- А когда переполнится река?
- Быть такого не может. Ты сам себя послушай, что ты говоришь? Не может река переполниться. Или после "пробуждения" ты в уме повредился?
Тем временем ненастье усиливалось. Порывы ветра трепали только-только народившуюся молодую листву на тополях и липах, начинавшийся ураган свистел в проводах, загонял в подъезды редких прохожих.
- Надо найти укрытие, - предложил Максим.
- А мне кажется, в данной ситуации не помешала бы лодка, - заметил Алексей.
Спутники посмотрели друг на друга и поняли, что каждый из них по-своему прав.
- С лодкой нам не страшен любой потоп, - настаивал архивариус.
- Лодку может перевернуть волна или ветер... Ты думаешь, городу угрожает затопление?
Алексей вздохнул.
- Как историк, должен сказать, то, что сейчас происходит, происходить в принципе не должно. По логике вещей. Но раз эта логика нарушена и, к примеру, жара достигла небывалых температур, не вижу причин, почему не случиться вселенскому потопу. Мне кажется, если этот город не выгорел дотла во время жары, его смоет дождем. Я почему-то уверен.
- Слушай, что с тобой случилось? После "пробуждения" тебя словно подменили. Я тебя мало знаю, но раньше ты был совсем другим. Думаю, близкие или родня заметили бы в тебе гораздо больше перемен.
- У меня нет близких и родни. К сожалению или к счастью, сейчас ты мой единственный близкий - И, помолчав, Алексей добавил: - На данный момент.
- Значит, как твой близкий на данный момент я заявляю, что ты сильно изменился... повзрослел, что ли...
- Кто знает, какие возможности скрыты внутри человека?
Максим понял, что теперь от всякого рода риторических вопросов и высказываний Алексея ему никуда не деться, и решил бороться с ними посредством молчания. В самом деле, как оспоришь совершенно справедливое замечание архивариуса? Да и зачем?
- Ну, пошли за лодкой. Возможно, есть в этом какой-то смысл.
- Пошли.
Два гражданина, которые еще утром не были даже знакомы, теперь шагали вместе, целиком полагаясь друг на друга. Ничто так не сплачивает, как противостояние общей беде.
Они продвигались по направлению к лодочной станции. Вода на улицах прибывала, поток усиливался. Уклон улиц был довольно значительный, и струи воды, несмотря на то что были всего по щиколотку, неслись с чудовищной скоростью вниз, чуть не сбивая с ног. Против течения двигаться было практически невозможно.
- Может, пройдем через парк, - предложил Максим, - там нет асфальта и вода должна впитываться в землю.
Алексей согласился и повыше задрал воротник, хотя было очевидно, что от дождя он почти никак не защищает.
Добравшись до парка, они поняли, что сильно ошибались. Поток с улицы, перехлестывая через бордюр, превратил землю в огромное болото, вода просто не успевала впитываться. В конце весны - и такое половодье, когда вода подступает к макушкам кустов! Впрочем, держась за стволы деревьев, чтобы не унесло, и лавируя кое-как между водяных струй, бедолаги с трудом пересекли парк, но зрелище, открывшееся их взору, заставило снова усомниться в реальности происходящего. Лодочной станции не было. На том месте, где когда-то стоял домик лодочника и были привязаны суденышки всех мастей, шел нескончаемый водный поток. Река так разлилась, что не было видно даже намека на крышу этого домика. Ровным счетом ничто не указывало на его существование. Вор и архивариус переглянулись.
- Что будет, когда размоет плотину? - вслух подумал Алексей.
Максим, всегда старавшийся подойти к делу с практической точки зрения, сказал:
- Если нам не удалось раздобыть лодку, мы должны добраться до возвышенности, которую уж точно не зальет.
- Нет такой возвышенности, которую бы не накрыл аномальный потоп...
- Слушай, ты эти свои штучки брось, выше нос! Лучше подумай, как нам перебраться на ту сторону реки, ведь, как я понимаю, самый большой холм именно там?
- Да, там. Но без лодки одна надежда - перебраться по мосту. Он достаточно высокий, хотя я теперь не верю ни во что... Впрочем, все же не думаю, чтобы его в ближайшее время затопило.
- Конечно, не зальет! - уверенно заявил Максим. - Там же такие высокие сваи, он прочный - на века! Не будем терять время, пойдем скорее.
И друзья, еле-еле удерживаясь на ногах, поскольку шли против потока, двинулись в направлении моста.
Еще издали, с трудом вглядываясь через стену дождя, они увидели, что мост пока держится. По нему бежали люди, стремясь во что бы то ни стало перебраться на другой, высокий берег. Правда, между рекой и мостом оставалось незатопленного пространства всего метра полтора-два. С учетом стремительно прибывавшей воды, река с минуты на минуту могла его захлестнуть. Это был единственный крупный мост, соединяющий два берега. Вода под ним кипела, разбиваясь о могучие быки, образовывая водовороты и быстрые струи. Свалиться с моста в такую погоду означало почти мгновенную смерть. Тем не менее, на мосту стоял духовой оркестр, тот, что недавно вел колонну по проспекту, и снова играл бравурную музыку. Почему они никуда не бегут? Не торопятся? Совершенно непонятно. Дождь лил как из ведра, а эти, словно стойкие оловянные солдатики, вопреки всему держались вместе, выдували трели, и все им было нипочем.
Лев Фрумкин покорно шел на звуки марша оркестра под управлением Ивана Ивановича. Сначала вода ему была по колено, поэтому идти было нетрудно: он двигался вниз по течению потока, стремящегося по улице. Вскоре вода начала прибывать, и впереди за пеленой дождя уже нельзя было что-либо различить. Фрумкин на этот раз почему-то совершенно не беспокоился за свою жизнь, шел себе и шел вперед, ведомый зовом оркестра. Мимо проплывал шкаф, видимо, не опустившийся на дно из-за того, что в его недрах сохранился какой-то запас воздуха, и Лев забрался на него, чтобы использовать в качестве плота, восприняв с благодарностью сей дар судьбы.
Рядом проплыл патефон, заунывно выводя какую-то забытую мелодию...
Древний, видавший виды патефон был произведен, а потом куплен незадолго до рождения директора мелькомбината Кирилла Матвеевича Строганова, задолго до рождения полковника Ивана Петровича Полетаева и совсем уж задолго до рождения Левы Фрумкина. Старый патефон помнил, как и тот, и другой, и третий, вырастая из пеленок, ползунков и чепчиков, делали свои первые шаги, учились кататься на трехколесном велосипеде, умиляя своими успехами родителей, а заодно - и всю родню. Патефон уже вовсю играл, в то время как они, каждый в свое время, пошли в первый класс общеобразовательной школы, потом учились, иногда прогуливали уроки, дрались на переменках из-за фантиков жвачек с одноклассниками.
Достигнув совершеннолетия и так и не определившись, для чего они, собственно, здесь, на этом свете, за что судьба их наградила жизнью, и, не выявив определенной склонности к какому-либо роду деятельности, один пошел на завод, другой устроился на службу в правоохранительные органы, третий - на почту. Трудовая деятельность первых двух персонажей вскоре стала приносить плоды - оба довольно быстро стали продвигаться по службе, росли в чинах и званиях. И вот один уже начальник цеха, другой - примеряет лейтенантские погоны, в то время как третий по-прежнему ежедневно разносит почту.
Патефон в который раз выводил свои мелодии, когда Кирилл Матвеевич, почесав карандашом за ухом и придя к выводу, что убытки от неурожая велики и норму он никак не в состоянии выполнить, не без некоторых угрызений совести прибег к традиционному способу выхода из самых кризисных ситуаций - приписке. А старый патефон все играл и играл. Играл и тогда, когда молодой капитан Полетаев, ужасно робея в душе и краснея щеками, точно девушка на первом свидании, с учащенным сердцебиением и напускной важностью вовсю старался, чтобы предательски не дрогнул голос, принимая первую в своей служебной биографии взятку. Патефон играл в тысячный раз, в то время как Лев Фрумкин в снег и дождь, обдуваемый всеми ветрами, носился из подъезда в подъезд, чтобы до темноты успеть раскидать по ящикам почту. Патефон играл и играл, Фрумкин разносил и разносил почту, Кирилл Матвеевич управлял и управлял, Иван Петрович Полетаев следил за порядком.
Людская суета вывела следователя Макарова из мрачного транса. Он отказывался понимать, почему мужчины в кафе расшибают столы и стулья и как-то наспех, неловко пытаются соорудить плавсредства.
- Что? Что происходит?!
Окружающие, подумав, что милиционер сошел с ума от горя, грустно посмотрели на него и продолжили заниматься своими делами. Кто отшибал ножки, кто крепил столешницы одну к другой, "бутербродом". Лишь один пожилой человек, видимо, решивший "понянчиться" с сумасшедшим, подошел к Андрею и назидательно сказал:
- Товарищ, а происходит, собственно, вон что, - он указал пальцем на закрытые двери кафе, - вода прибывает, все затоплено, она просачивается и через двери. Так что, если не хотите погибнуть, надо подняться и помочь остальным.
Андрей посмотрел на говорившего ошалелыми глазами.
- Так ведь дождя-то нет... - Следователь почему-то слабо надеялся на то, что его услышат и поймут, что повод для беспокойства вообще отсутствует. Ну какой может быть дождь в ясную погоду?
Пожилой гражданин грустно посмотрел на следователя, вздохнул и сказал: "Вы, молодой человек, к сожалению, ошибаетесь" - и присоединился к остальным суетящимся вокруг плота. Андрей еще некоторое время понаблюдал за сценой, не зная, что предпринять. Странная апатия вновь завладела им всецело. Где она, правда? Кому верить, если он даже в себе не уверен? Все бесполезно!
Вдруг кто-то из строящих плот громко чертыхнулся. Другой с досады пнул его ногой и тут же схватился за отбитую ногу.
- Тьфу ты, это ж не дерево, это ж ДСП! Оно тонет!
- Разбирай, ребята, прилавок и шкафы, - прозвучала команда.
Люди бросились врассыпную, громя и без того довольно жидкую меблировку забегаловки. Андрей даже не попытался воспротивиться разыгравшейся вакханалии - сметут, растопчут, не услышат. Люди обезумели, он видел это, но был бессилен что-либо изменить. Унять происходящее под силу кому-то иному.
Снова послышались крики:
- Это тоже ДСП!!!
- Какого черта?! Здесь есть что-нибудь натуральное?!
- Есть ли в этом мире вообще что-то неподдельное?!!!
Потом Андрей увидел, как сначала один, потом другой и третий из числа "обитателей" кафе принялись смешно разводить руками, точно плыли. Причем сначала те, кто ниже ростом, следом за ним - народ повыше, а под конец - самые высокие. Несколько человек взобрались на прилавок, кто-то стоял на цыпочках на столе, кто-то додумался взгромоздить стул на стол и встать на него. Девушка лет восемнадцати-двадцати, стоявшая на цыпочках на столе, вдруг неистово завизжала и начала истерично размахивать руками: "Я не умею плавать! Я тону! Я не умею плавать!!!" Это вывело Андрея из транса, он подскочил к ней, взобрался на стол, обхватил ее ноги и поднял повыше, почти до самого потолка. Она перестала сучить руками и только лихорадочно вбирала и вбирала раскрытым ртом воздух.
Тем временем кто-то из барахтающихся крикнул, что надо разбить стекло, разделяющее кафе и улицу, "иначе все здесь потонем". Кто-то предложил поднырнуть на волю через подсобные помещения, и двое молодых людей атлетического телосложения, раздувая щеки, "поплыли" к дверному проему, ведущему куда-то вглубь здания, и скрылись за ним. Остальные послушались тех, кто утверждал, что надо разбить стекло, и стали долбить по стеклу всем, что придется - стульями, отвинченными ножками от столов. Тяжелых предметов в кафе не нашлось, и это сильно ограничивало возможности несчастных. Андрей искренне хотел помочь им. Ему ничего не стоило подойти и распахнуть двери кафе, но он держал девушку, которая умоляла не оставлять ее. Впрочем, судя по тому, как вели себя остальные "узники" кафе, мифическая вода прибывала. Андрей увидел, как пожилой гражданин, единственный из всех, кто недавно отреагировал на его вопрос о том, что происходит, вдруг сложил руки, закрыл глаза и медленно опустился на кафельный пол. Потом несколько раз его тело свели судороги, глаза широко раскрылись и вылезли из орбит, рот раскрылся...
Андрей крикнул:
- Эй, кто-нибудь, помогите этой девушке!
Но никто не отреагировал на его призыв. Он пробовал еще и еще. Однако каждый из попавших в ловушку был занят собой или, в крайнем случае, поддерживал соседа, смешно перебирая ногами. Потом девушка, которую он поддерживал, быстро-быстро забила ногами, так что Андрей еле-еле справлялся со своей ношей, замахала руками, потом тело ее ослабло, и она безжизненным кулем упала Макарову на руки. Андрей пощупал пульс, но признаков жизни, сколько ни старался, не обнаружил. А вокруг творилось настоящее безумие: одни долбились в закрытые двери, другие судорожно барахтались. Милиционер подбежал к дверям, ведущим на улицу, и, как предполагал, без труда распахнул их. Тут же в образовавшийся проем бросились те, кто был заперт в ловушке, исключая около полудюжины граждан, лежавших без движения на полу или на столах.
С высоты птичьего полета город напоминал... напоминал... да ничего он, собственно, не напоминал. Ибо то, что происходило на том месте, где еще недавно стоял не самый преуспевающий, но и не самый отстающий из типичных городов, раскинувшихся на Востоке континента Евразия, сравнить с чем-либо было затруднительно. Между аккуратными квадратиками крыш - по улицам - неслись бурные потоки воды, сметая все на своем пути. Город быстро погружался в пучину. Скамейки в парках, фонарные столбы, машины, трамваи, беседки быстро скрывались в воде. На поверхность всплывал всякий мусор и деревяшки. Иногда попадались целые деревья, вывороченные с корнем, и бывшие до потопа сухими бревна, взявшиеся невесть откуда - то ли отделившиеся от разрушенных деревянных построек, то ли со складов стройматериалов. С лесопилки принесло целый выводок деревянных брусьев, и теперь они крутились в водоворотах в причудливом танце, стараясь подмять друг друга. Откуда-то сорвало крышу, и теперь она бороздила водную пучину, приняв на свою поверхность несколько насмерть перепуганных граждан. Их постоянно окатывало водой, а крышу крутило вокруг своей оси, она налетала на разные препятствия, одни сметая, от других отскакивая, и вот-вот норовила развалиться на кусочки. Если бы случилось последнее, тогда всем настал бы конец.
На крыше, несущейся по воле волн и течения, случайным образом оказались Кирилл Матвеевич Строганов со своей женой, Олег Петрович Потапов, Иван Петрович Полетаев с двумя подчиненными - старшим сержантом Захватько и рядовым Карпенко.
Полетаев принял на себя командование импровизированным плотом, Захватько с шестом занял позицию с одной стороны плота, рядовой Карпенко - с другой. Остальные сгрудились в центре, играя в большей степени роль балласта, чем полноправных членов экипажа. Кирилл Матвеевич вместе с женой и Олегом Петровичем Потаповым были, естественно, другого мнения. Сейчас усилия милиционеров управлять ситуацией казались им лишь мышиной возней. Поначалу они боялись перевернуться, их пробирала дрожь при каждом столкновении крыши с другими предметами, а треск досок пугал, точно страусов, и они, против воли, все больше сбивались в кучу. Однако после того, как пробежавшей по плоту боковой струей был смыт один из их попутчиков, другой не заметил высокого фонарного столба с еще крепко державшимися проводами, в которых и запутался, а плот понесло дальше, всех троих настигла апатия преступников в ожидании скорого суда.
- От судьбы не уйдешь, - грустно заметил Строганов.
- Вы бы как предпочли умереть - от жары или от воды?
- Позвольте, я предпочел бы не умирать вовсе. Во всяком случае, сегодня.
- Но, согласитесь, вероятность того, что мы уцелеем, чертовски мала.
- Ну, тогда бы я предпочел умереть от скоротечного сердечного приступа. Хотя вы не учли и третью вероятность - совершенно случайно наши добровольные матросы, отмахиваясь от какой-нибудь сваи, столь же случайно могут огреть вас шестом.
Захватько и Карпенко, следя во все глаза за бурлящими вокруг водоворотами и что есть силы пытаясь предугадать появление новых препятствий, ограничились лишь матерными ругательствами в адрес автора последних слов.
- Не сменить ли нам тему, - предложил Олег Петрович.
- С удовольствием.
- По вашему мнению, что все-таки происходит?
- По моему мнению, это сон, ибо в реальности ни столь неестественной жары, ни столь могучего потопа произойти не может. А каково ваше мнение?
Олег Петрович задумался.
- Я перебрал в уме множество вариантов и остановился на том, что, возможно, все это происки предполагаемого противника.
Кирилл Матвеевич задумался.
- Предполагаемый противник, говорите? А хватит ли у него на такое сил и средств?
- На то он и предполагаемый! - веско заявил Олег Петрович.
- Как вы считаете, что будет, если мы утонем?
- Я атеист, если вы об этом.
- Нет, совсем о другом. Во время жары... помните... Когда многие как бы умерли, а потом воскресли. Может, так будет и после потопа?...
- Возможно, а может, и нет. Кто даст гарантии? - Олег Петрович и сам числился среди "воскресших". - Во всяком случае я бы не искушал лишний раз судьбу. Хотя, если вам предначертано умереть от потопа, вы не умрете от жары или от чего-то другого. А это уже немало!
Здесь собеседников прервали крики Полетаева, подхваченные Захватько и Карпенко. Олег Петрович посмотрел вперед и увидел, что их плот несется по направлению к мосту, соединяющему Левобережье города с Правобережьем. Все бы ничего, но вода в реке настолько поднялась, что теперь между ней и проемом моста вовсе не осталось места, и крыша, на которой они до сих пор находили спасение, неминуемо должна была бы разбиться, столкнувшись с мостом. Паника милиционеров передалась и остальным "сидельцам" плота. Все вскочили со своих мест, Кирилл Матвеевич обнял жену и закрыл ей ладонью глаза: "Ничего, моя дорогая, все будет хорошо..." Олег Петрович громко сказал:
- Ой, хоть бы вода переплеснулась через мост и нас пронесло над перилами! Господи, я буду так благодарен Тебе за это!
Захватько и Карпенко поняли, что они со своими шестами делу не помогут, и теперь смотрели вперед во все глаза, надеясь, как и остальные, только на чудо. А всегда идеологически выдержанный Иван Петрович Полетаев с дрожью в голосе, которую и не пытался скрыть, пролепетал: "Да, единственное верное учение марксизм-ленинизм тут не поможет, осталось только молиться".
Архивариус Алексей и вор Максим, с трудом преодолевая многочисленные препятствия на пути к мосту, уверенно приближались к долгожданной спасительной переправе. По мосту проносились потоки воды, плавали какие-то ящики, оранжевые апельсины, сейчас похожие на каких-то инопланетян. Перед самим мостом образовался завал: здесь лежал поверженный на бок ларек с мороженым, на который обрушился фонарный столб. Сюда еще прибило пару раскидистых деревьев и какую-то бытовую мелочовку: стулья, настенные часы, комод с распахнутыми дверцами, гладильную доску и полки. Странно, откуда все это могло взяться здесь, на мосту?
Вода и сверху, и снизу постаралась на славу, сделав все эти предметы скользкими и противными.
Через завал лезли люди, иные уверенно и стремительно преодолевали его, словно и не замечая, пожилые же и немощные долго-долго карабкались, пока не оказывались с другой стороны. Максим и Алексей помогли перебраться какой-то пожилой женщине, что-то все время прятавшей в своем узелке, который постоянно ускользал у нее из рук, но она никак не хотела его оставить. Наконец завал был преодолен, и теперь оставалась самая трудная часть - под шквальным ветром перебраться на другую сторону моста, к спасительным холмам. Мост был длинный, протяженностью, наверное, около километра. Ясное дело, не все, искавшие спасение на другом берегу, смогут туда благополучно добраться. Естественный отбор. Выживут наиболее сильные и удачливые.
С великим трудом, держась за ограду, компаньоны преодолевали метр за метром. Максим начал отставать, ему мешал груз за спиной и карманы, набитые золотом.
- Да выбрось ты этот рюкзак! - крикнул ему Алексей, обернувшись и увидев, что его товарищ отстает.
- Не могу, ты же знаешь! Мои руки не слушаются меня!
- Давай помогу тебе!
- Нет, исключено. Не могу, и все. Хватит об этом. Пойдем, пойдем, авось и так доберемся.
Архивариус видел, как поминутно пребывает вода, и если раньше между вздувшейся рекой и аркой моста был какой-то запас пространства, то теперь потоки периодически захлестывали мост, снося и людей, и предметы, и деревья. "Только бы река не поднялась еще выше, иначе нас уже ничего не спасет", - подумал архивариус. Алексей и Максим что есть силы продвигались вперед, но когда, казалось, до противоположного берега оставалось каких-то метров двести, вода, словно решив показать, кто здесь хозяин, стала резко прибывать. Сначала потоки разбивались в брызги о перила, которые немного защищали беглецов, но потом река поглотила и их. Струя невиданной силы свалила архивариуса и вора, они оказались с другой стороны моста, но смогли удержаться за перила и теперь беспомощно барахтались в воде, призывая кого-нибудь на помощь. Но помощи ждать было неоткуда, других горемык, бредущих по мосту, смыло той же волной и теперь, в отличие от них, уносило куда-то в пенную, мутную, дождливую даль.
Напрягая последние силы, Алексей и Максим умудрились подтянуться к перилам так, что стало возможно взобраться на них. Как хорошо, что перила большие и плоские. Архивариус вспомнил картинку из далекого детства, когда он любил пройтись по ним пешком, его за руку держала мама, в то время как он уверенно топал своими маленькими ножками в сандалиях на босу ногу. Тогда он предположить не мог, что через два десятка лет от этих самых перил будет зависеть его жизнь.
Карабкаясь словно обезьяны, с трудом удерживая равновесие, сопротивляясь потоку, Алексей и Максим взобрались на перила и двинулись дальше. Только бы не оступиться, не упасть, успеть! Успеть! Движение совсем замедлилось, теперь они делали всего несколько шагов в минуту. Правый берег со спасительной возвышенностью манил их, звал! Вдруг Максим закричал, показывая пальцем в сторону вверх по течению реки. Алексей повернулся и увидел, что прямо на них несется огромный плот, напоминавший крышу от дома, на котором примостилось несколько человек. Не прошло и нескольких секунд, как плот на полном ходу сбил с перил Максима, промчавшись в каких-то сантиметрах от архивариуса Алексея. От удара плот лишь слегка развернуло и пронесло дальше, а Алексей безуспешно пытался найти среди бурунов и водоворотов подтверждение тому, что его новый знакомец не утонул. Но тщетно. Ужас придал ему сил. Чтобы не сгинуть самому, Алексей продолжил свой путь в одиночестве.
На другом берегу неожиданно заиграла музыка. Неужели это уцелевшие оркестранты на холме играют сбор тем, кому удалось уцелеть в потопе? Алексей еще быстрее припустил вперед. У самого конца моста предательский отбойный вал, образовавшийся в результате столкновения реки с каким-то непокорным фонарным столбом, все-таки смыл его с перил, но до берега оставалось всего-навсего пару метров, которые он преодолел, несколько раз энергично взмахнув руками...
...Максим, оказавшийся ввергнутым в пучину вод, сначала плохо понял, что с ним произошло. Он не чувствовал ни боли, ни страха. Все случилось столь стремительно, что он не уразумел, как именно. До его сознания стало медленно доходить, что сейчас он в воде, которая сомкнулась над ним, и что-то неумолимо тянет его все глубже вниз. То ли течение, то ли собственный вес, увеличенный многократно содержимым рюкзака, который он безуспешно пытался скинуть, и карманов, которые, сколько он ни опустошал, все время наполнялись заново с удвоенной силой. Максим поднял голову. Светлые блики, мерцавшие на поверхности, постепенно мутнели. Толща воды, разделявшая его и поверхность реки, увеличивалась. Он предпринял отчаянную попытку сбросить с себя куртку с рюкзаком, с которыми шел на дело, но ничего не вышло, руки не слушались.
- Ты добился, чего хотел, у тебя есть золото. Счастлив ли ты? - совсем близко от уха раздался знакомый нервирующий тембр домового Ивана Ивановича.
Максим силился ответить, что ему ничего не надо, только бы спастись, тогда он уж точно начал бы другую жизнь, устроился на завод и даже, может статься, завел бы жену. Только бы выбраться на поверхность! Но, как ни силился, сказать Максим ничего не мог - кругом вода, а дыхание на исходе. Он так и не увидел самого собеседника. Бывший вор посмотрел последний раз наверх, где затухал мерцающий свет, и смирился с неизбежным...
Пристроившись на огромных ветвях могучего дуба, возле реки сидел Иван Иванович Иванов и что-то записывал настоящим гусиным пером себе в блокнот, который тоже был не совсем обычным, а скорее напоминал стопку старинной бумаги с вензелем в правом верхнем углу. Временами он задумчиво глядел вдаль на дождевую завесу, закрывал глаза, причмокивал губами, снова писал. Иногда поднимался со своего места и комментировал происходящее. "Вот оно! Настоящее бедствие постигло город, все погружается в пучину вод..." Поэтично? Нет, не очень. Может, сначала стоит набросать несколько строк к будущему мифу "О поединке Пифона с Ариохом"? Или лучше "О сражении великого князя Пифона с неразумным Ариохом". Нет, акцент в названии нужен более сильный. Скажем, "О победе великого и благородного князя Пифона над неразумным и своенравным Ариохом". Уже лучше. Кроме того, событие это в исторической перспективе, конечно, более значимое, чем затопление какого-то города, который не являлся столицей не то что великой империи, но даже удельного княжества.
Как раз в это время река поглотила мост. Вода моментально смыла несколько десятков человек и снизу до Пифона донеслись истошные предсмертные крики:
- Помогите! Кто-нибудь! Спасите!
- Тону!
- А-а-а!
- Иван Иванович, спасите, умоляем...
На завале, образованном ларьком, в котором когда-то очень бойко шла торговля мороженым, и упавшим фонарем с зацепившимися деревьями, удалось удержаться небольшой группе граждан. Они изо всех сил умоляли Ивана Ивановича прекратить их муки. Однако мольбы тонущих мало трогали Главного распорядителя. С нежной улыбкой на устах он взирал с дерева на их страдания. Дождь и ветер обходили Иванова стороной и нисколько не мешали его литературным изысканиям.
Тон криков постепенно менялся, и теперь страдальцы посылали ввысь брань и проклятия. Среди прочего Иван Иванович уловил:
- Пропади ты пропадом, Иван Иванович!
- Какой же ты все-таки подлец!
На последнее обвинение он решил ответить.
- Подлец, говоришь? А поработай-ка со всякой швалью с мое? Да и какой из меня подлец, в самом деле? Подлецом можно назвать того, у которого есть, по крайней мере, характер. У меня же он отсутствует. Понял? Эй, ты! Неразумный представитель рода людского! Или ты полагаешь, что у тех, кто не принадлежит к вашему виду, обязательно имеется какой-то характер? Так вот, заруби себе на носу, характер, а значит и возможность быть подлецом, есть только у тех, кто сейчас копошится внизу, типа вас, а другие и без него прекрасно обходятся.
Накатившей волной сорвало еще пару человек, оставшиеся же продолжали посылать брань:
- Будь ты проклят за то, что устроил все это!
Иванов почесал за ухом гусиным пером и бросил вниз:
- Во-первых, я ничего в этом мире не устраивал, так что критика не по адресу. А насчет проклятого... Не тебе, право, кого-то проклинать, червь человеческий. Ты хоть знаешь, что такое быть проклятым?
Снизу ничего не ответили, так как бревно, на котором с трудом держался обидчик Ивана Ивановича, сорвалось, отцепившись от завала, и пустилось, крутясь и бултыхаясь, в свободное плавание, увлекая за собой страдальца. "Ну, вот и хорошо. Нет людей - нет вопросов, как и проблем", - наконец-то спокойно вздохнул Иван Иванович. "Не понимаю, как Нерон мог вдохновляться видом горящего города, когда вокруг столько надоедливых отвлекающих моментов. Как в такой нервозной обстановке можно написать что-то великое? Нет, вынужден признать, совмещать два дела у меня пока не получается. Надо быть либо Главным распорядителем, либо заниматься мифотворчеством. Что ж, приступим к своим прямым обязанностям. Ага, а вот и старина Фрумкин".
Шкаф, на котором, казалось, безмятежно восседал почтальон, лишь иногда бросая взгляды на происходящее, приближался к дубу, в ветвях которого нашел пристанище Иван Иванович. "Везет же некоторым, по воде умеют ходить", - с завистью подумал Пифон и запрыгнул на шкаф, придержавшись за плечо Фрумкина. Шкаф предательски покачнулся, но не перевернулся и выдержал двоих.
- Дорогой мой Лев, ты представляешь, они стали мне дерзить! Нет, ты только представь себе, до чего оскотинились! - Иван Иванович возмущенно жаловался почтальону, будто закадычному другу, на поведение людей, настигнутых стихией. А Фрумкин продолжал сидеть на своем шкафу, свесив ноги в воду, понурив голову и опустив безвольно руки.
- Дружище Фрумкин, я вижу, ты не очень-то рад меня видеть? Или ты на что-то обижен? - осведомился Иван Иванович.
Фрумкин не ответил, поднял голову и печально посмотрел на Иванова. В его затравленном, как у собаки, взгляде читалось: "Отпусти меня, хозяин, не могу больше". Впрочем, Иванов проигнорировал этот взгляд, в данный момент больше занятый собой, чем кем-либо.
- Фрумкин, ты знаешь, что нам на тот, высокий, берег?... Что будем делать? Есть предложения?
Лев вздохнул. Ему было абсолютно все равно.
- В это трудно поверить, но мне тоже порядком надоела эта комедия. Я часто себя спрашиваю, почему Владычица любит такие длинные представления. На мой вкус, пекла вполне хватает. Но ты не волнуйся, развязка уже близка. Вот увидишь. Так! - Иванов оборвал сам себя на полуслове. - Нам на тот берег. Как же перебраться? Что-то не очень охота мне вызывать Мархозия, у него тот еще видок - волк с крыльями грифона и хвостом змеи. Хотя, надо полагать, после жары и потопа вашу публику этим не проймешь. Может, кликнем Раума? Это верный слуга Владычицы, ворон огромных размеров. Может, унесет нас двоих?
Молчишь, Фрумкин? Вот и я не знаю, как нам поступить. Попросить ли Процела, чтобы он воду превратил в землю или заморозил? Однако ж страсть как не люблю холода. Как вы вообще живете в этих широтах, когда зима с сентября по май! Ну? Как быть-то, думай, Глашатай. Некоторые, вон, умеют по воде ходить. А я, веришь или нет, несколько сот лет учился, да все впустую. Правильно говорят, что на роду написано... Вот умею я, например, народ развлекать, командовать отлично получается, обладаю даром убеждения, могу предсказывать, заставлять людей лгать, делать то, чего они не хотят, и не делать то, чего хотят, превращаться в громадного змия, наконец. Не эстетично, конечно, ты же видел, как народ страшится, разбегается, завидев меня в змеином обличье. Ну и что? Мне ведь на вас, людишек, по совести - начхать... Как и на имиджи, рейтинги всякие. И на позиционирование. Ну вот, а если нападут, как по-другому пугануть-то? А бывало, бывало всякое. Иной раз, помню, приду с визитом в город или село какое-нибудь. Глядь, а там меня народец местный, мужички с вилами да дубьем встречают. Ну, так вот, змием, рептилией, значит, обернуться могу запросто, а по воде аки посуху - не могу. Вот напасть-то!.. Ну, не придумал, что делать? А на что тебе голова, мозги?
Иванов, балансируя руками, подошел к краю шкафа и попробовал наступить на край потока. Нога сразу стала уходить под воду.
- Вот видишь, что я и говорил, не получается! - опечалился Иванов-Пифон. - Вот она, оборотная сторона медали, сами устроили потоп, теперь расхлебываем. А все из-за чего - пошли на поводу у народных масс. Да, Фрумкин? Ты как полагаешь?
Почтальон молчал. Апатия не покидала его.
- Ты чего, господин Предвестник, не в себе, что ли? Чего все время молчишь? Язык глотать команды не было!
Фрумкин все равно не отвечал. Он решительно не понимал метаморфоз Иванова, который мог веселиться и шутить, когда кругом беда, разруха, хаос, смерть. И также беззаботно радоваться, когда кругом весело и озорно. А то вдруг нагонять на себя строгость и величие. Лев, собственно, и не пытался его понять, поскольку окончательно запутался в происходящем вокруг. Он ощущал себя пешкой на шахматной доске, которую в конце сложной партии пытаются довести до конца поля и превратить в значимую фигуру. Но пешка в данный момент оставалась пешкой и внутренне не была готова ни к тому, чтобы превратиться в королеву, ни к тому, чтобы на глазах у всех быть кем-то съеденной.
- Э-э-э, - протянул Пифон, - так дело не пойдет. Почетный гражданин города, Предвестник, а раскис. Соберись с духом, мы плывем на встречу со спасенными! Конечно, старый шкаф - не пирога и не триера, но дело не в форме, а в содержании!
Плот сшиб с перил моста Максима, едва не задев архивариуса Алексея, и, крутясь, понесся дальше. От удара попадала вся команда, и Олег Петрович Потапов не удержался и соскользнул в воду. Он попытался догнать плот вплавь, но где там! Крыша стремительно удалялась, вертясь в бурунах и водоворотах. В ботинки тут же налилась вода, одежда стала донельзя тяжелой. Так долго не продержаться! Потапов окинул взглядом бурную реку, делающую широкий изгиб вокруг холма, на котором, точно вороны на ветках, громоздились искавшие укрытие от потопа люди. Было ясно: до холма доплыть не удастся, силы и года уже не те, что раньше, да и нервозность последних дней давала о себе знать вялостью сознания и мышц.
Вдруг, откуда ни возьмись, показалась небольшая лодчонка, с несколькими пассажирами на борту. "Вот оно, мое спасение", - подумал Потапов и замахал руками, чтобы его заметили. Судя по тому, что курс лодки сменился и теперь она шла не к берегу, а выруливала к нему, Потапов понял, что его сигналы не остались незамеченными.
В лодке находился Виктор Подольский вместе со знатными игроками на курсе валют Алексеем Евграфовичем Кривулей и Игорем Борисовичем Мироновым. Помимо них в лодке разместились еще две малахольные девицы, столь напуганные происходящим, что, кроме попискиваний, охов и стонов, за все время совместного плавания от них ничего услышано не было. Когда Миронов увидел плывущего в волнах человека, то предложил взять его на борт. Кривуля высказал некоторые сомнения, сводящиеся к тому, что на лодке и так мало места, чтобы еще других подбирать. Спор разрешил Подольский, который сказал, что бросать человека на волю стихии не по-христиански, и лодка направилась к утопающему. Когда человек был уже на расстоянии каких-то нескольких десятков метров, в ушах Подольского ни с того ни с сего раздался голос Ивана Ивановича:
Подольский немало удивился, но подумал: "Так это ж не я, а бухгалтерия. Да и чего это вдруг из-за какой-то чепухи мы не должны спасать человека". Стоило ему об этом подумать, как тот же вкрадчивый голос шепнул:
"Да никому ты ничего не должен!" - поддакнул голос Иванова.
Виктор Подольский, к изумлению попутчиков, вдруг изменил свое мнение относительно истинно христианского поведения и сказал:
- Ребята, может, все-таки черт с ним, у нас и так мало места в лодке, а этот - вон какой упитанный, с ним мы до холма не догребем. Да и стар слишком, на веслах не устоит.
Кривуля, изначально настроенный против идеи спасать кого-либо, горячо поддержал Виктора. Лишь Миронов все выгребал и выгребал суденышко в сторону терпевшего бедствие. Но тут чей-то знакомый голос, будто где-то совсем рядом, мягким тембром пропел ему на ухо:
Миронов вдруг перестал грести в сторону утопающего и вслух произнес:
- Да ну его, пусть, действительно, сам доплывает, до холма-то здесь совсем ничего, чуток осталось. Лучше давайте женщину какую-нибудь подберем, что ли. Все-таки более благородно. А если этого спасешь, что за поступок? Вот женщину - другое дело. Это будет уже подвиг. Может, и медаль дадут.
Подольский и Кривуля с ним согласились, и лодчонка, снова изменив курс, двинулась к холму. Олег Петрович Потапов, сначала было обрадовавшийся, теперь неистовствовал и проклинал пассажиров лодки на чем свет стоит. Вот негодяи! Вот мерзавцы! Но делать нечего. Еле шевелящимися руками и стынущими ногами он стал разводить воду, медленно двигаясь в направлении берега. А может, все-таки хватит сил и он не утонет? Ведь надежда есть всегда...
Шкаф с Иваном Ивановичем и Львом Фрумкиным на борту медленно дрейфовал по течению реки. Иногда устремлялся, подхваченный струей, иногда его движение и вовсе стопорилось, когда он попадал в противоток. Внимание почтальона привлекли крики, доносившиеся откуда-то издалека. К изумлению, он узнал голос Олега Петровича Потапова, своего начальника. Было ясно, тот попал в беду. Лев тут же засуетился, энергия снова прилила в его тело, руки почувствовали, что готовы к активным действиям.
- Где-то тонет человек, - сказал он.
- Ну а тебе-то что? Мало ли кто сейчас тонет! - ответил Иванов.
- Тонет много людей, но этого мы можем спасти.
- В своем ли ты уме, Фрумкин, Глашатай, Предвестник? Посмотри, на чем мы плывем. Знаешь, как это называется?
- Как?
- Подручное средство, вот как. Шкаф - не яхта или корабль! Куда нам сейчас третьего, сами еле держимся.
- И все же нам надо спасти этого человека. Если не спасем, совесть потом заест.
Иван Иванович нахмурился, принял недовольную позу и скрестил на груди руки.
- А знаешь ли ты, о почтальон, что это твой начальник, который и палец о палец не ударил, когда была возможность повысить тебе зарплату?
- Ну и что?
- А знаешь ли ты, о Лев Фрумкин, что из-за него ты сидишь на своей должности вот уже десятый год подряд и повышения тебе не дождаться по крайней мере столько же?
- Каждому - свое. Мне моя работа нравится.
- Как видно, ты упорный малый, но глупый. Хорошо, ну а знаешь ли ты, что Олег Петрович Потапов о тебе рассказывает за глаза?
- Нет. И знать не хочу.
- А напрасно. Прямо-таки очень зря. Ведь если бы ты захотел об этом узнать, услышал бы о том, что ты, товарищ почтальон, никому не нужная шестерка, туп как валенок и прост как три копейки. И это далеко еще не все. Список можно продолжать.
- Иван Иванович, вы можете говорить все, что вам заблагорассудится, но этого человека я обязан спасти.
- Запомни, о почтальон, ты никому ничем не обязан. Кроме, конечно, своего начальства, да и то только девять часов в сутки, по будням, с часовым обеденным перерывом, ибо именно столько длится рабочий день. А сегодня, кстати, что у нас? А ну-ка вспомни! Сегодня - воскресенье, так что этого человека ты не только не обязан спасать... но и... но и... Короче, можешь не спасать. Если честно, он бы на твоем месте ради какого-то почтальонишки и пальцем не шевельнул.
Фрумкин пожал плечами:
- Плохой он или хороший, мне все равно. Недостатки есть у каждого, но это еще не повод для того, чтобы отказать человеку в спасении... Если возникнет необходимость, мы с моим начальником поговорим об этом потом.
После этих слов князь духов лжи Пифон пустился в замысловатые рассуждения о добре и зле, о начальниках и подчиненных, о долге и спасении, но Фрумкин перестал его слушать и, знай себе, подгребал позаимствованной из шкафа створкой в направлении тонущего Олега Петровича. Иван Иванович, видя, что Фрумкин его игнорирует, с новыми силами принялся увещевать бедного Предвестника:
- Ну вот, ты меня не слушаешь. А напрасно, между прочим. Сам подумай, ты его вытащишь, а он, может быть, тебя уволит через месяц. (По секрету сказать, так оно и будет, через месяц, нет, даже раньше, ты на почте работать уже не будешь.)
- С чего бы это?
- Как - с чего? А ты поставь себя на его место. Оказаться в таком положении... перед подчиненным. Я имею в виду, в таком зависимом положении... Нет, ну вы только посмотрите, начальник зависит от какого-то слабоумного почтальона, о котором сам рассказывал, что он туп как валенок и прост как три копейки. Ну, куда это годится! Нет, Фрумкин, так определенно дело не пойдет... Ты чего, в святые метишь? Но это, пардон, уже не удастся. Поздновато спохватился.
- Да никуда я не мечу, Иван Иванович, сначала надо спасти Потапова, а уж потом и разбираться, что к чему.
- Ну вот, у вас, людей, всегда так. Сначала делать, а потом думать. Ну что ж, давай дерзай. Только потом не пожалей и, если что, пеняй на себя. И помни, я предупреждал.
В это время шкаф поравнялся с едва живым Потаповым, который из последних сил протягивал из воды руки. Лев помог ему вскарабкаться на шкаф, отчего импровизированное суденышко почти скрылось под водой. Олег Петрович, энергично отплевываясь, бормотал какие-то слова благодарности, кажется, толком даже не поняв, что своим спасением он обязан собственному подчиненному Льву Фрумкину.
Ненастье затихало. Ураганный ветер больше не сшибал с ног и не срывал крыши с домов. Струи воды, низвергающиеся с небес, как-то постепенно превратились в занудный моросящий дождик. Повсюду царила сырость, спасительный для горожан холм превратился в нагромождение грязи. Люди, нашедшие на нем пристанище, выглядели жалкими, изможденными, осунувшимися.
Шкаф, на котором восседали Иван Иванович, Фрумкин и Потапов, постепенно причалил к тому самому холму. Сойдя на берег, Иван Иванович торжественно провозгласил прибытие Предвестника. Народ, как водится, безмолвствовал. Кругом усталые, загнанные, хмурые взгляды, от которых никуда не деться, которые исподлобья следят за тобой, что бы ты ни сделал. Вместо приветствия кто-то из стоящих на берегу с размаху швырнул во Фрумкина грязью. Тот и не пытался увернуться. Он просто стоял, понурив голову, опустив глаза, совершенно покорившись судьбе.
- Проваливай отсюда, почетный гражданин, - выкрикнул кто-то.
- Все из-за тебя. Откуда ты такой взялся на нашу голову? Жили без тебя спокойно, так нет же, найдется идиот...
- Что стоишь, изверг, - прошамкала какая-то старуха, - чтоб ты сдох, проклятущий!
Вдруг среди неодобрительного шушуканья и гомона раздался голос, не разделяющий общее настроение. Тут же все смолкли и прислушались, обернувшись к говорившему.
- В конце концов, чем провинился этот человек? Да ничем. Воля каждого была прийти на почту, а потом на стадион... - Кто-то узнал в говорившем Кирилла Матвеевича, директора мелькомбината, и крикнул:
- Да побойтесь Бога, Кирилл Матвеевич, что вы говорите?
- Я-то прекрасно понимаю, что говорю! - парировал директор мелькомбината, но после этих слов на него обрушился поток гневных реплик подавляющего большинства собравшихся на холме. Чтобы унять людскую массу, снова потребовалось вмешательство Иванова-Пифона.
- Люди, люди, ну скажите, что плохого в поступке Фрумкина. Без него вы бы жили серой никчемной жизнью и не знали бы, что иногда за нее стоит побороться. Кроме того, вы сами захотели дождя после жары. Не так ли? Или кто-то запамятовал, и надо напомнить? Или кому-то надо преподать уроки искренности? Что ж, я могу, если надо. Прошу записываться. Плата умеренная, - съехидничал, как всегда, Иван Иванович.
- Спасибо, мы как-нибудь сами разберемся, - пробурчал кто-то из передних рядов.
- Лучше серая жизнь, чем такое, - крикнули откуда-то издалека, отвечая на первую часть фразы Иванова.
- Да чем вам "такое"-то не подходит? К чему, собственно, претензии? Хотели, чтобы было жарко, нате, пожалуйста! Захотели воды - получите! Чего еще изволите? - Иван Иванович мгновенно откуда-то извлек чистейшей белизны накрахмаленное полотенце, перекинул через руку и отвесил толпе собравшихся небольшой поклон.
Толпа поначалу не поняла, что это? Очередная мистификация? Кто-то шепнул: "Это провокация". Других же подмывало: "А, может, все-таки воспользоваться предложением и что-нибудь "заказать"?" Но и риск велик. Сначала из жары в воду, а что на этот раз? В толпе шушукались, но к единому мнению так и не пришли. Наконец нашелся кто-то неробкого десятка, но, вот незадача, опять из задних рядов, и гаркнул:
- Хотим, чтобы все было как раньше. Хотим, как прежде. Верните все назад!
- А на что ты готов ради этого? - спросил Иванов, лукаво подмигнув.
Храбрец сразу стих.
- А что нужно? - спросил кто-то другой.
- Поторгуемся? - оживился Иван Иванович. - Вот это уже другое дело, сразу бы так. Люблю конструктивный разговор. Итак, имею честь объявить аукцион. Кто чем готов пожертвовать ради того, чтобы стало "как прежде"? Последнее, сами понимаете, чисто условно, ибо два раза войти в одну и ту же реку простым смертным не представляется возможным. Но чтобы ни у кого из вас не возникло сомнений в том, что я вам предлагаю, оговорю условия. Все вернется на круги своя. Вы будете ходить на свою работу, разрушенные в ходе пожара и наводнения дома примут прежний облик. Умершие от тепловых ударов, утонувшие, сгоревшие, выражаясь общедоступным языком, воскреснут. В общем, все будет почти так же, как и до "этого". Вас устраивает?
Народ, наученный горьким опытом, внимательнейшим образом слушал Иванова, тщетно ища в его словах скрытый подвох. Несколько минут гражданам потребовалось, чтобы переварить сказанное, обстоятельно взвесить все за и против. Наконец какой-то детина изрек: "Вроде все нормально". Кто-то тут же продолжил: "Идет".
- Хорошо, если мой проект принят в первом чтении, а также во втором и в окончательном, прошу высказываться, кто что предлагает взамен? Сами знаете, какие сейчас времена, просто так ничего не бывает, кроме рождения котят и сыра в мышеловке. Да и то последний кем-то и для чего-то куплен и не просто так в мышеловку положен... Итак, приступим. Кто сказал: "Вроде все нормально"?
Молчание. Первые ряды стали оборачиваться назад, снова из конца в конец толпы и обратно пополз шепоток. Кто-то кого-то выпихивал вперед, тот, кого выпихивали, упирался. В общем, началось обычное в таких случаях брожение. Иван Иванович не стал долго ждать, попросту указал пальцем на выступавшего. Тот пулей вылетел из толпы на всеобщее обозрение, будто кто-то пнул его под зад, и бухнулся на колени перед Ивановым.
- Старший сержант Захватько, если не ошибаюсь? Где же ваше гражданское мужество? Сказали "А", говорите "Б"! Чем вы готовы пожертвовать ради того, чтобы все вернулось на круги своя?
Захватько поднялся, отряхнул грязь с колен, почесал в затылке.
- Неужели для вас это такая сложная проблема?
Захватько издал нечленораздельный звук.
- Хорошо, жизнь отдать за это готовы?
Захватько подобный вопрос не только озадачил, но и поверг в явное уныние... "Жизнь", - повторил медленно он.
- Я знаю, что у вас есть мать. Она сейчас с вами?
Милиционер отрицательно качнул головой.
- А где она, вы знаете?
Тем же жестом Захватько дал понять, что не знает.
- Хорошо, тогда я сам скажу. Она утонула. Когда начался дождь, она поспешила домой, неосмотрительно закрылась там, и ее затопило прямо в квартире.
Бедняга понурил голову, и скупая слеза скатилась по щеке. Однако, как и всякий мужественный человек, он не издал ни единого звука.
- Молодой человек, я готов выслушать ваши предложения.
Захватько тихонько всхлипнул и сказал:
- Готов снова стать рядовым.
- О! Это цена! Уже что-то! Принимается! Свободен.
Милиционер снова затесался в толпу, подальше от "передовой".
- Итак, кто сказал "идет"? - продолжил аукцион Иван Иванович.
На этот раз доброволец вышел сам, без побуждающего пинка.
- Кузьма Пивоваров?
- Он самый, а что?
Иванов достал из кармана блокнотик, полистал его.
- Что, горькую пьете?
- Бывает, - вздохнул Кузьма.
- Ваши предложения. На какие жертвы вы могли бы пойти, чтобы восстановить статус-кво?
- Я готов пожертвовать собой.
- Гм. У вас нет матери, она скончалась два года назад. Воспитывались без отца. Не было сестер и братьев. У вас нет родных. Тогда к чему такая жертва?
- Вот именно поэтому я и готов пожертвовать собой.
- О да, вы человек прогрессивного образа мыслей! Уж не дзен-буддист ли? - спросил Иванов.
- Чего-чего?
- Простите, это я так. Уточнял. Не сочтите за оскорбление. И вы прямо сейчас на глазах у всех готовы превратиться в ничто?
- В целом готов. Но есть одна просьба. Оставьте мне, пожалуйста, глотку.
- Глотку? - снова искренно удивился Пифон-Иванов.
- Да, куда бы я вечно мог пить. Ну и создайте источник С2Н5ОН, поступающий прямо туда. Вас, очевидно, не затруднит подобное. Да, забыл, и моему другу, пожалуйста, пару бочек вина или водки. Что он сам захочет.
Иванов казался ошеломленным такой просьбой. Лукавое выражение лица сменилось любопытством и даже озадаченностью.
- Я не совсем вас понимаю... Объяснитесь, пожалуйста. Вы, право, ставите меня в тупик.
- Смотрите сами. Я знаю, что вы все можете. Это раз. Зачем я живу? Конечно, чтобы выпить, я же алкоголик. Это два. Все другие действия, кроме покупки и пития водки... нет, пожалуй, только пития, на меня нагоняют тоску, грусть, бесконечную скуку и усталость...
- Э нет, так не пойдет, - прервал торг Иванов, уличив Кузьму в лукавстве, - жертва должна быть бескорыстной, искренней. А так... ну какая ж это жертва! У кого есть еще предложения? Ваше предложение принести в жертву тело, исключая глотку, дорогой Кузьма Пивоваров, отклоняется.
Кто-то робко бросил: "Могу отдать корову". На него удивленно посмотрели, будто, мол, ты, мил-человек, и не в городе живешь. Сказавший про корову растерянно оглядывался и в оправдание сказал, что он-то городской, но сестра у него живет за городом. У нее есть корова. Глупая, молока дает в два раза меньше, чем все соседские, но сестра с ней якшается, как с родней, любит вроде. А ему она - совершенно незачем. Вот он и готов корову отдать.
Народ после такого подробного объяснения с удовлетворением закивал. И тут как прорвало: кто готов был отдать соседский забор, так как тот залез на его землю, кто - соседскую машину, ведь она все равно стоит перед его окнами и мешает, кто готов был пожертвовать складом кирпичей на детской площадке - все равно "ничье".
- Э-э-э, - протянул Иван Иванович, поняв, какой оборот принимает дело, - так тоже дело не пойдет, надо свое, кровное, родное!
Народ снова призадумался. Потом какой-то дед крикнул, что готов отдать свою бабку, дескать, она его все равно лупит и пилит с утра до вечера, и ни капельки не любит. В подтверждение своих слов он тут же получил щедрую оплеуху от стоявшей рядом пожилой женщины. Все рассмеялись. Напряжение первых минут торгов начало спадать.
Потом пошли конструктивные предложения. Одна респектабельная женщина в качестве "выкупа" предложила свои украшения. Другой мужчина, тоже из богатых, готов был отдать свои новые часы. Иван Иванович не растерялся, поманил пальцем из толпы Виктора Подольского и всучил ему огромный мешок для пожертвований.
Собирали всем миром. Кто прищепки, кто заколки, кто-то отдал саквояж с бумагами, каким-то чудом уцелевший в потопе. Электрик со слезами на глазах кинул в общественный "выкупной" мешок свои инструменты. Один мужик рубашку последнюю снял, другой штаны. Народ не скупился на расчески, бусы, носовые платки, перочинные ножики, заколки для галстука, запонки, недавно купленные ботинки и прочие полезнейшие вещи, которые приходилось отрывать от сердца. В итоге мешок наполнился множеством поистине ценных и нужных вещей. Когда он был доставлен к ногам Ивана Ивановича, тот краем глаза заглянул в него и сказал: "Ну ладно, достаточно". Потом велел все собранное отправить в Африку.
Главный распорядитель принял официальный вид, хлопнул в ладоши, и из вод вздувшейся реки показались недавно утопленные почти в полном составе музыканты духового оркестра - куда ж без него. По сигналу Ивана Ивановича опять заиграла бравурная музыка. Только теперь она не вызывала ни смеха, ни веселья, ни душевного подъема у сгрудившегося на спасительном холме населения города. Впрочем, Пифону уже было все равно. Ему осталось совсем немного играть свою роль. Хлопнув еще раз в ладоши и что-то пробормотав на непонятном языке, он вызвал герцога Агвареса, командующего тридцатью одним легионом. Благообразный седобородый старик - Агварес - появился на этот раз верхом на крокодиле, объяснив это тем, что никакого другого достойного транспортного средства в сложившейся ситуации не нашлось. Посовещавшись с Пифоном немного в стороне, Агварес начал таинство возвращения на круги своя.
Взору изумленной публики предстала гигантская воронка, возникшая из ниоткуда посреди реки, куда стала стремительно убывать вода. Вскоре появилась крыша самого высокого городского здания - пожарной башни, потом Главпочтамта, стадиона, крыши многоэтажек. Вода стала освобождать проспекты и улицы, струями сбегать из парка, выливаться из окон домов.
Через несколько минут все было окончено, и под музыку оркестра во главе с Иваном Ивановичем толпа повалила на показавшийся из водных пучин мост, соединявший Левобережье с Правобережьем. Стройными колоннами процессия следовала на стадион. В отличие от разудалого веселья начала дня, колонны напоминали вереницы понурых пленных солдат из старой военной кинохроники. В таком жалком виде горожане явились на стадион, где было непривычно пусто. Лишь в центре арены, как и в прошлый раз, величественно и гордо возвышался трон, на котором восседала Владычица. Народ теснился по стеночкам, и никто, конечно, не хотел выходить в центр поля. Рядом с троном расположилось несколько "гостей" Иванова, исполняющих сейчас роль свиты Черной принцессы.
Через некоторое время вся процессия полностью влилась и заполнила стадион. Как-то сразу замерло шарканье и шушуканье, и воцарилась гробовая тишина. Стоящий впереди Иван Иванович исполнил низкий поклон Владычице, за ним вся толпа разом повалилась на колени.
- Идите! Вы свободны! - Властный голос Прозерпины прозвучал тихо, но в то же время настойчиво. Железные нотки не оставляли сомнений в том, что будет так, как она сказала. Тем не менее, какое-то странное стадное чувство пригвоздило толпу к земле. Или на коленях стоять легче? Или каждый думал, что, поднимись он с колен первый, на него падет кара? Народ стоял на коленях перед Владычицей, и слышно было, как в высоте, под куполом, хлопают крылья залетевшей случайно пташки, метавшейся в поисках свободы.
Пифон, обернувшись к гражданам, торжественно провозгласил:
- Грехи ваши тяжки, но Владычица дарует вам жизнь. Идите! И в будущем умейте ценить дар Прозерпины!
Как по приказу, точно лопнула какая-то невидимая струна, народ начал подниматься и, пятясь назад, покидать пределы стадиона. Через некоторое время Фрумкин оглянулся и увидел, что все окружающие, кроме Виктора Подольского, с которым он предпочитал больше дела не иметь, медленно, насколько позволяли двери, но беспрепятственно покинули стадион. Фрумкин сразу понял, что приказ "идите" никак не относится ни к нему, ни к его бывшему товарищу. Впрочем, Подольский в какой-то момент попятился было к выходу, но дорогу ему преградила стража, и он, растерянный и оробевший, стоял где-то далеко, так что Фрумкин, можно сказать, остался один на один с небрежно восседающей на троне, но грациозной и властной бестией. Из-за расстояния, разделявшего его и трон, Фрумкин почти не видел деталей ее образа, но чувствовал отлично. А голос и вообще звучал так, словно ему говорили прямо в ухо, да еще и в рупор. В дальнейшем Фрумкин перешел на шепот, но Прозерпина слышала все и повсюду. Расстояние для нее не имело значения. Фрумкин понял: сейчас можно все - даже молчать, даже не думать, но Владычица все равно поступит по своему усмотрению, и никак иначе.
- Куда они? - спросил упавшим голосом почтальон.
- Я их отпустила. Они отныне свободны.
- Что с ними будет?
- Ничего. Каждый из них будет отлично помнить, что произошло, но они не станут это обсуждать друг с другом, ни при каких обстоятельствах. Никто и ничто не заставит их заговорить о том, что случилось. Ибо, показав свое истинное лицо, большинство из них предпочло бы о прошедшем вообще забыть.
- А что будет со мной?
- Ты умрешь.
- Но почему? - Внутри у Фрумкина все сжалось и похолодело.
Нельзя сказать, что он как-то по-особенному страшился смерти, тем более в последние дни его отношение к иному миру претерпело некоторые изменения.
В принципе, вся жизненная логика противоречит смерти. Ибо стержень жизни - опыт - призывает учиться на своих ошибках. Идти по жизни спотыкаясь, поднимаясь, делая выводы, обходя расставленные судьбой грабли. Если не с первого раза, то со второго, пятого, десятого. В итоге мы понимаем, как надо или не надо поступать в тех или иных жизненных коллизиях, обучаясь на своем или чужом опыте. Поэтому, столкнувшись со смертью - фактом, имеющим место единожды в нашей жизни, мы пасуем. Старина опыт оказывается бесполезен. Познать смерть можно лишь единожды. И никто никогда не скажет, "как это бывает". Можно только строить догадки.
Нет, Фрумкин смерти не боялся. Было нечто другое. Угнетало отсутствие возможности еще раз когда-нибудь оказаться дома, прогуляться по лесу, прийти к себе на почту, отправиться утром по городу с туго забитой тележкой разносить корреспонденцию, пока большинство горожан спят. Если он умрет, то никогда не сделает этого, а самое главное - лишится шанса когда-либо сделать. Если честно, он не так часто ходил в лес, но много раз говорил себе, вот, мол, будут выходные, пойду по грибы (осенью) или подышу свежим воздухом. Однако, сказать по совести, и приличного лукошка у него не было, и "дышал свежим воздухом" он не часто. Но! Он имел возможность. Она сопровождала всю его вечность. И это, пожалуй, главное.
- Кто-то же должен взять ответственность за происшедшее, - продолжала Принцесса.
- Но почему именно я?
Прозерпина ничего не ответила. Обернувшись к Подольскому, она вальяжно махнула ему рукой и с расстановкой произнесла:
- Иди! Ты тоже свободен! Нам такие, как ты, нужны. Молодец. Спасибо за службу. Возможно, когда-нибудь ты нам еще пригодишься.
Подольский догадался отвесить низкий поклон и попятился назад, не отводя взгляда от Черной принцессы, лишь около выхода обернулся и быстро-быстро зашагал прочь. Перед тем как открыть огромные стеклянные двери, разделявшие его и свободу, он остановился и поглядел в сторону Фрумкина. Маленькая съежившаяся фигурка стояла недалеко от трона, на котором восседала могущественная бестия. Отбросив в сторону скрипнувшее внутри сомнение, Подольский распахнул дверь и вышел навстречу солнцу. Свет дня проглотил его и тут же засосал в водоворот спешивших в разные концы от стадиона прохожих, людей незнакомых и неблизких. Виктор Подольский растворился в толпе и в будущем старался не вспоминать про своего знакомого Льва Фрумкина.
Принцесса медленно повернулась к почтальону:
- Ну вот. Так распорядился жребий. За то, что открыл конверт, в ответе ты, а не он. Сам виноват, ты оказался первоисточником "зол", которые постигли Город, ты впустил в Город меня, и теперь ты должен искупить свою вину. Кроме того, должна же быть какая-то жертва. Сам понимаешь, покинуть этот город и никого не наказать за все то, что здесь имело место, я не могу. И еще, в каждой истории есть посланник, жертва и народ. Иногда присутствую я или кто-то из моей свиты. Очень редко какая-то история обходится без нашего участия.
- Почему? Я все-таки не понял, зачем нужна жертва.
Лёва Фрумкин напоминал сейчас неразумного дитятю. От испуга перед предстоящей смертью мысли его путались, он задавал вопросы, которые при других обстоятельствах могли показаться "повторами", но сейчас таковыми не казались.
- Потому что не в наших правилах нарушать обычаи. Мы тоже действуем по определенным законам, подчиняемся традициям, пусть и не нами созданным. У нас существует своя иерархия, свои ценности. Без правил и законов вообще невозможно. Не так ли? Или ты не согласен со мной?...
Фрумкин, помолчав, сказал:
- Согласен, - и добавил, - тогда почему ты не испепелила всех?
- А зачем мне это? К тому же я устала. Я свою миссию выполнила, и каждый из моих верных слуг тоже.
Окружающие трон монстры согласно закивали.
- Невероятно! - удивился почтальон. - Такие, как ты, не могут, не должны уставать!
- С чего ты это взял, человечишко? Ты сам когда-нибудь пробовал удерживать в узде волю хотя бы ста человек?! А тысячи? А ста тысяч? Поверь мне, это довольно сложно. У меня же, как и у вас, две руки, два глаза... я не могу уследить за каждым.
- Так все это время ты держала нас своей волей... Вот почему все так бежали к Главпочтамту, даже не поняв, зачем это нужно...
- Да. Пифон или, как он у вас зовется, Иван Иванович, конечно, демон авторитетный, но такой массой людей управлять даже ему не под силу...
Пифон, словно извиняясь, пожал плечами и грустно улыбнулся, пробормотав, словно кто-то требовал от него оправдания:
- В змия превращаться могу, заставлять людей лгать тоже могу, но по воде аки посуху и управлять такой массой...
Великий лжец не окончил фразу...
- А сейчас я устала, - произнесла Владычица.
- Выходит, ты не всемогущая?
- Я не утверждаю ни то ни другое. Но если бы ты хоть немного задумался, то понял, что в мире, во Вселенной нет никого и ничего всемогущего. Ибо, обладай какая-либо субстанция несокрушимой волей, бесконечным умом или абсолютной силой, мира бы не было. Этот ум, сила или воля поглотили бы все остальное. Не было бы добра и зла. Только сила, ум или воля и ничто другое. Совершенно нейтральное. Ибо оценить можно только тогда, когда есть с чем сравнивать. Был бы только свет или только тьма. Или что-то третье. Или что-то среднее. Или только пустота, или только материя. И сама себя она никак бы не осознавала, ибо не с чем сравнить. Если существует кто-то, помимо меня, одно это уже доказывает, что я не всемогущая.
Мы же находимся в разнообразном по форме и содержанию мире, где полно как добродетелей, так и грехов. Греховны все, я еще не встречала безгрешных, но и добродетель, даже в тебя, трусливого букаша, заложена. И очень часто она берет верх. Правда, это, к сожалению, случается лишь тогда, когда ты бываешь в состоянии аффекта. Но этим страдаешь не только ты. Вообще, все вы, люди, подвержены искушению, даже праведники. И, наоборот, в любом праведнике, если покопаться, можно обнаружить червоточину.
Думаю, я ответила на твои вопросы. Так что я не всемогущая, как и мой хозяин. Ни он, ни я, ни кто-либо другой из нас не стремится таковыми стать. Более того, те, кто находятся по другую сторону от нас, хотя и стремятся приобрести больше власти - кто к этому не стремится? - тоже прекрасно понимают, что всему есть предел. Где-то победу одерживают они, где-то мы. Мы образуем, однако, довольно уравновешенное, можно даже сказать, с некоторых пор гармоничное единство. Как и в мире людей в последнее время. Смотри сам, выпустят на экран какой-нибудь фильм, содержащий богохульство или ересь. Против его показа выступает церковь. Фильм, тем не менее, благополучно выходит в прокат. Одни его смотрят, другие нет. В итоге и те и другие остаются при своих. В то же время и те и другие вроде бы исполнили свой долг. Чем не гармония?
В конце концов, есть куда более важные фронты, чем ваш Город.
- Я понял! Поэтому-то они не приходят ни ко мне, ни Городу на помощь! Они покинули нас! - осенило Фрумкина, и он зашагал туда-сюда от возбуждения и озарившей его идеи.
- Наконец-то! Наконец-то я втолковала тебе то, что ты не мог понять на протяжении этих дней. Здесь и сейчас хозяйка я. Они покинули вас, ибо защищать некого, и они не очень-то спешат вас выручать, поскольку ни гениев, ни особых талантов этот город породить не смог. У меня же появилась прекрасная возможность посмотреть, что сейчас творится в этом мире, и оценить, кто на что способен.
- Скажи, а те, кто покинул нас, придут еще когда-нибудь в этот город?
- Вот это уже вопрос не ко мне. Им, конечно, известно, что здесь произошло. Весь Город погряз во лжи, стяжательстве, вероломстве! Надо же! Это при том, что в Городе десятки церквей, около пяти тысяч коммунистов, официально заявляющих о добродетели своей доктрины, не говоря уж об организации зеленых, Совете ветеранов, обществе скаутов и краеведов-любителей, которые тоже ставят своими целями вполне достойные вещи. В общем, я сама не знаю, нужна ли будет им такая паства, как жители вашего города, захотят ли они сюда вернуться и когда это может произойти.
- Ну а как же тогда без них?
- Вы обходились без них, обойдетесь и дальше, ничего страшного. В конце концов, за последние дни в мое правление не произошло ни одного убийства. Не считая, конечно, того, что жертва понесет наказание. Ни одной кражи, ни одного наезда на пешехода, хотя, когда меня здесь не было, кражи случались по нескольку раз в день. Одного-двух человек в неделю сбивали машины, каждый день с кем-то происходил несчастный случай, и, по статистике, как минимум одного человека раз в три дня жестоко избивали во время разбоя или грабежа. Самое парадоксальное - никто этого не замечал. Всем было наплевать. А сколько было пьяных драк, рукоприкладства, семейных ссор? Сосчитать не берусь.
- Почему так происходит?
- Очень просто, и мы, и они несут свой порядок. Черный или белый - другой вопрос, но порядок остается порядком. Наш мир более устойчивый и структурированный, чем ваш. Хотя и в нем встречаются возмутители спокойствия. Как, например, неистовый Ариох. Но без таких, как он, силы порядка не могли бы практиковаться в противоборстве хаосу. Так что, получается, и этот демон играет у нас важную роль...
- Что же будет, когда и вы нас покинете?
- Все вернется на круги своя, снова будут драки и убийства. Вы прекрасно обходитесь без нас. Впрочем, после преподанного урока появился какой-то шанс, что некоторые задумаются о том, что они творят каждый день, открывая глаза после ночного сна.
- Значит, ни они, ни вы больше сюда не придете? - Почтальон продолжал задавать наивные вопросы.
- Это сложный вопрос. Думаю, наши... Гм... так скажем... оппоненты даже после всего случившегося не поспешат сюда, хотя кто-то в церквях и храмах будет фальшиво взывать к ним о помощи. Забавно, но в это же время некоторые граждане, кто в лесу, кто на старой городской свалке, кто на кладбище, кто у себя в квартире, потихоньку, тайком, так же лицемерно, как и первые, будут просить вернуться обратно и нас. Впрочем, проблемы заблудшего стада должны волновать, прежде всего, само стадо. А пастуха надо еще заслужить!
- А вы? Вы когда-нибудь снова посетите этот город?
- Не знаю, - честно призналась Владычица, - мы здесь уже поработали. Не скрою, было интересно встретиться с некоторыми человеческими экземплярами, но как-то не хочется больше о вас руки марать. Настоящая сила ищет равного себе, интересно бывает, когда есть что доказывать. Сильным не интересны проблемы букашек. Вы уж сами теперь разбирайтесь, что к чему...
Фрумкин вдруг почувствовал невероятную усталость и уселся прямиком на аккуратно подстриженную травку футбольного поля. Им снова овладела полная апатия ко всему, в том числе и к дальнейшей своей судьбе.
- Подожди! Мы ведь не решили, что делать с тобой, Фрумкин?
- Вы же сказали, что я умру?
- Да, это уже решено. Я о другом: хочешь ли ты стать народным страдальцем или героем и погибнуть у всех на глазах? Тем более многие видели твои подвиги... Или хочешь сгинуть безвестно, растворившись в пустоте?
- А как мне будет не больно?
- Умирать всегда больно, это уж, извини, природа вещей.
- Тогда мне все равно. - Фрумкин махнул в отчаянии рукой.
- Ну, не скажи. Пока ты не умер, неясно, как ты жил. Правда, как я погляжу, ты должным образом не готов к смерти? Хотя теперь, вероятно, поздно говорить о стойкости.
- Я не хочу умирать, - произнес Фрумкин так, будто отказывался от добавки супа. Тревога последних дней сделала почтальона до некоторой степени безразличным к тому, что с ним происходит, и он воспринял смерть одним из нескольких вариантов развития ситуации, не самый лучший, но после того, что он перенес, и не самый худший. Главное, чего он боялся, - физических мук, пожизненного бремени славы, постоянной погони или нечеловеческих условий существования. Конечно, просто так взять и умереть он тоже не хотел, но, видимо, спорить с Черной принцессой было бесполезно.
Фрумкин вспомнил тот день, с которого все началось. "Что я тогда сделал неправильно, в какой момент дал осечку, когда именно оступился? Когда впустил зло в Город? Когда согласился отнести письмо на другой конец города или когда встретил Подольского? Когда пошел у него на поводу и не стал спорить с ним, хотя четко знал, что вскрывать и, тем более, читать чужие письма нехорошо, или когда был шанс уйти, отвязаться от навязчивого Подольского, кинуться прочь из его дома? Может быть, что-то я почувствовал или сделал не так, когда проснулся утром и отправился на почту. Или все же роковой момент, последствия которого запустили дальнейший ход событий, настал тогда, когда прочел строки, выведенные в письме?" Мысль Фрумкина металась, подобно птице, которая сейчас порхала под куполом стадиона и не находила выхода.
Была ли это череда поступательных равнозначных событий или решающее значение имело одно из них? Совершал ли он подобные ошибки в прошлом? Наверное, совершал, и не раз. Прямо скажем, каждый день, если не час. И каждый раз он оказывался на грани, за которой крах, бездна. Правда, до позавчерашнего дня опасность чудесным образом обходила его стороной. Фрумкин честно признался себе, что он гораздо чаще, чем хотел бы, ввязывался в разные авантюры или, в силу слабохарактерности, не мог отказать людям в их просьбах, которые не всегда согласовались с его собственным мнением. Фрумкин признался себе, что он часто был внушаем, зависим.
Просто раньше это как-то не сильно сказывалось и в целом не мешало ему существовать.
Да, кто спорит, никаких высот в жизни он не достиг, но и не был алкоголиком или нищим. Его характер вполне позволял ему незаметно для многих существовать, и довольно беззаботно. Его уровень везения, а точнее - невезения был вполне средним... его любопытство было ничуть не выше, чем у других, скажем, у того же Подольского, например. Так что ж выходит? Получается, каждый день он, не зная этого, балансировал на краю пропасти? Каждый день мог сорваться, каждый день мог оказаться для него последним? Просто каждый раз он тянул и тянул счастливый билетик, который давал право прожить день и не умереть, а теперь вдруг попался проигрышный, и все - конец? Выходит, так. Значит, так, как он жил, жить было опасно, рискованно! А он и не подозревал об этом! Вот глупец!
Думал, что все делает правильно, верно. Мнил себя осторожным, основательным, внимательным. Оказывается, эти качества либо фикция, либо самообман и они не идут ни в какое сравнение с его зависимостью от других, мягкотелостью, дряблостью и любопытством? Да, это так. Надо признать... На этом моменте Фрумкин прервал размышления, испугавшись уже не смерти, а того, как он жил раньше. Вот ведь где подлинный ужас, ибо этого уже точно не исправить. Наша прожитая жизнь оттиском на камне ложится на то время, которое прошло, на историю, которую мы свершили. История - как ее ни трактуй - самый что ни на есть жесткий материал.
- Странные вы все-таки существа - люди, - продолжала Прозерпина.
Фрумкин, поглощенный собой, не сразу понял, что она снова заговорила.
- Что плохого в героической смерти? О тебе сложат легенды. Будут рассказывать сказки. Возможно, найдутся фанатики, которые станут почитать твой культ.
- Но я не хочу фанатиков, не хочу, чтобы меня кто-то почитал и даже вспоминал. Я жить хочу. Просто, как раньше.
Работать, ходить на почту, по субботам в библиотеку, или в лес, или на рыбалку, по воскресеньям в кино на дневные сеансы. И еще... Я бы многое исправил в своей жизни. Мне нужен шанс!
- Это понятно. Но, к сожалению, как я уже говорила, невозможно. Каждая минута человеческой жизни нова, и уже в силу этого возврат к старому невозможен. Да и жребий брошен... Но сейчас актуально другое, оставим пустопорожние разговоры. Не хочешь ли сам выбрать казнь? Это, знаешь ли, тоже своего рода выбор. Молчишь? Спросим тогда насчет казни у большого знатока этих дел - Пифона.
Обращаясь теперь к Ивану Ивановичу, Прозерпина осведомилась:
- Над казнью уже думали? Что выбрали?
- Думаю, крест.
- Пифон, это уже было, и не раз. Учитывай масштаб-то. Вспомни, кого мы распяли на кресте?!
- Ошибся, прошу прощения, не подумал, не учел, - стал оправдываться Иванов.
- Помнишь, какие были личности! Смерти не боялись - ее просили! А этот червь!!! Крест для сильных, мужественных, непокорных натур!
- Может, колесование... или в мешок и в реку.
- Колесование? Что за средневековье?! А мешок - ведь может и всплыть. Сколько раз такое было. Потом еще отпускать придется. Случайности нам не нужны. Кроме того, ты в который раз спутал ордалии с казнью.
- Электрический стул? - робко предложил Иван Иванович, помня, что говорил о новшествах этой эпохи генерал-аншеф Агалиарепт, вынужденный согласиться с Буэром - любителем технических новинок. - Или, может, укол?
Фрумкин был поглощен тягостными раздумьями. Нелегко, право, слушать, как выбирают, будто блюдо из большого меню, способ твоей казни. Однако даже сейчас от него не укрылось, что с Ивановым-Пифоном творилось что-то неладное. Такой энергичный, лихой и заводной, он весь как-то скис, выглядел растерянным и нервным, лоснящееся всегда лицо резко перебороздили морщины, оно как-то сразу потускнело, румянец пропал... Главный распорядитель даже отдаленно перестал напоминать того уверенного в себе почтенного мужа, джентльмена и денди, которым был еще полчаса назад.
- Самый гуманный способ умерщвления? Это разве для героев?
- Гильотина?
- Что, вспомнил Французскую революцию? Мне казалось, мы уже тогда в гильотину наигрались на всю оставшуюся жизнь. - Прозерпина ходила вокруг да около, что приводило в неописуемое смятение Ивана Ивановича, который теперь больше всего боялся утратить свой авторитет, тем более вся сцена разворачивалась на глазах других демонов. Он вился, сновал вокруг трона, не находя приемлемого решения. Наконец игра в кошки-мышки с Пифоном прискучила Владычице, и она сама предложила вариант.
- Так. Приказываю завести на купол стадиона... это достаточно торжественно... с одной стороны, а потом распылить на все четыре стороны, что весьма гуманно, учитывая, как жертва страшится боли. Таким образом, казнь под стать ситуации и, тем не менее, со вкусом.
- Гениально, - выпалил Иванов и захлопал в ладоши. Владычица обвела взглядом немногочисленную свиту.
- Вы правы, ваше величество.
- Несомненно.
- Восхитительно.
- Лучшего варианта не найти.
И так далее, в том же духе на все лады пели многоногцы, многорукцы, треглавцы и прочие члены свиты, иногда хлопая конечностями, иногда мотая головой от удовольствия и предвкушения казни.
Во время разговора с Фрумкиным и обсуждения казни никто из окружения Владычицы не заметил, как в здание стадиона пробрался человек. До поры он скрывался за рядами сидений, но, когда увидел, что свита окончательно потеряла бдительность, занятая демонстрацией своих восторгов по поводу мудрого решения Черной принцессы, выскочил из своего убежища и помчался к центру арены, на ходу выкрикивая стандартную для задержания фразу:
- Вы все арестованы! Руки за голову, всем лечь на пол!
- А это еще кто такой? - спросила Черная принцесса, удивленная внезапным появлением человека.
Пока Андрей Макаров безуспешно призывал всех собравшихся заложить руки за голову и лечь на пол, Иванов пытался оправдаться перед Прозерпиной за инцидент с вторжением на судилище постороннего:
- Понимаете, госпожа...
- Нет, не понимаю. Кто он? Почему он не со всеми? Как проник сюда? Отвечай кратко, по сути!
- О Великая Владычица! Этот недостойный представитель рода человеческого... Он нам не подчиняется... Он... Гм...
- Короче, Пифон!
- Госпожа, на этом человеке лежит печать... Ну, вы понимаете... Ему, конечно, можно кое-что инкриминировать... Например, он оказался в ситуации, когда, независимо от поведения, все равно имел прекрасный шанс очутиться со всеми.
- Так почему же ты им не воспользовался?
- Видите ли... Дело было так. Он милиционер, и ему начальник, который, к слову сказать, зарекомендовал себя большим нашим поклонником как большой любитель и знаток презренного металла, поручил расследовать дело о пропаже сограждан. Ну, вы понимаете... Полковник Полетаев строго-настрого запретил этому недостойному ваших очей отщепенцу выходить из здания управления, а он вышел, тем самым нарушив приказ, свое слово, грубо попрал субординацию и установленные в этой структуре правила. Однако если бы он их не нарушил, то также имел шансы оказаться среди прочих, поскольку пошел бы против долга, который толкал его продолжать расследование и спасать своих товарищей...
- Спасибо, не продолжай, я все давно прекрасно поняла. В этой истории неясно только одно, почему в таком случае он не со всеми? И что он все-таки делает здесь?
Иванов наклонился к темной Принцессе и что-то зашептал ей на ухо. Фрумкин, стоявший не так далеко и к тому же с детства обладавший превосходным слухом, расслышал обрывки фраз: "...не все так просто... светлые... вступились... не разрешают... он один на весь город такой".
Принцесса понимающе кивнула.
Андрей Макаров ровным счетом ничего в происходящем не понимал, но продолжал демонстрировать всем свое удостоверение в открытом виде, другой рукой переводил ствол пистолета с одного подозреваемого на другого. Стоит ли говорить, что его требование заложить руки за голову было грубо проигнорировано.
- Ну, что же ты не стреляешь? Или струсил? - спросила Прозерпина, грозно поведя головой.
Макаров, будто не слыша ее, повторял, как заклинание: "Всем руки за голову, лечь на пол". Прозерпина подала сигнал своим людям, и вот уже первый двинулся к Макарову. Андрей перевел свой пистолет на него, но смельчак оказался настолько странным, что стрелять было как-то неудобно. Карлик без головы с длинными тонкими ручонками.
- Гражданин начальник, а мне куда руки складывать? У меня нет головы. Что делать будем?
- Чем же ты говоришь?
- Боюсь, мой ответ сильно разочарует тебя, а тебя огорчать не велено. Так что уж извини. - И забавно засеменил в сторону.
Следующим к Андрею подошел изящно, строго одетый, степенного вида джентльмен с тростью.
- Молодой человек, вы предлагаете мне лечь на траву. Прямо в "тройке", к вашему сведению, только что приобретенной? Вы в своем уме? За испорченный костюм вы мне платить будете? Да у вас оклад в три раза меньше, чем стоит пиджак от этого костюма. А будете стрелять, подавно испортите, и, тут уж не серчайте, я вам башку откручу и, вообще, устрою рекламную кампанию возможностей генерал-аншефа Агалиарепта по полной программе. Глазом моргнуть не успеете, как будете у меня на сковородке на третьем уровне жариться. А масло я сам подливать буду. Поняли?
Макаров не знал, как ответить на эту наглость. Нет, конечно, он не боялся угроз, напротив. Но было что-то странное в ситуации, когда безоружный человек старшего поколения угрожает расправой вооруженному представителю закона. Андрей набрал в грудь воздух, чтобы ответить на пылкую речь в защиту костюма, но не успел.
К следователю подошел, а точнее подлетел еще один представитель свиты принцессы, ангел с головой льва. Гладкая, шелковистая, кое-где заплетенная в косичку грива волнами спадала на плечи и явно являлась предметом гордости своего обладателя. Ангел, не касаясь земли, замер возле Макарова и, глядя ему прямо в глаза, мягко взял Андрея за руку, направил пистолет на себя, в то место, где у людей, по законам анатомии, находится сердце, и спустил курок. Выстрел эхом раскатился по стадиону и замер где-то вверху, у свода, где запертая в помещении глупая птаха не переставая молотилась в стеклянный купол. Ангел отпустил руку следователя и отлетел в полнейшем здравии в сторону, не проронив ни звука. Следователь проводил его изумленным взглядом.
Следующим к Андрею приблизился громадных размеров монстр с тремя головами, каждая из которых венчалась короной. Одна голова была подобна бычьей, вторая - человечьей, но с острыми волосатыми ушами и тонкой седой бородой, а третья - бараньей. Из глаз вырывался огонь, сзади кольцами расходился в разные стороны хвост.
- За какую из голов мне следует сложить руки? Первую, вторую или третью? - поинтересовался монстр, полыхнув глазами и выставив вперед когтистые лапы с шестью пальцами на каждой и огромными черными когтями.
- Не слышу ответа?
Пока Макаров думал, разглядывая монстра, к следователю подошел рыцарь, метра на полтора выше него, облаченный в черные доспехи. Грохот лат заставил Андрея перевести взгляд с трехглавого монстра на него. Рыцарь без особого труда снял с плеч голову и передал ее остолбеневшему следователю.
- Вручаю вам, милорд, самое ценное, что у меня есть, - мою голову. Храните ее бережно. Не бросать. Не кантовать.
Макаров принял голову, автоматически опустив пистолет. Голова была тяжелая, приходилось держать обеими руками.
- Подведите этого смельчака поближе, хочу на него посмотреть, - скомандовала Прозерпина, и Макарова тут же подхватили под мышки с одной стороны - трехглавый монстр, а с другой - рыцарь, чью голову Андрей сейчас сжимал в руках, не в силах освободиться от ноши, и доставили к трону Владычицы. Ноги следователя оторвались от земли и мотались в воздухе, ища опору.
- Ты чего здесь делаешь? Мы тебя не вызывали.
- Я пришел сюда сам.
- Ты хоть знаешь, куда попал?
- Начинаю догадываться, но многое мне продолжает оставаться неясным... - честно признался Андрей.
- Знаешь, какой ценой ты можешь заплатить за любопытство? Одно мое слово, и тебя испепелят. Или превратят в мокрое место в буквальном смысле слова. И никто о тебе больше не вспомнит. НИКТО!
- Я не любопытен. Вы неправильно расцениваете мой поступок. Я должен разобраться в том, что здесь происходит, я обязан сделать так, чтобы виновные за то, что творилось в городе, понесли заслуженное наказание.
- Хорошо. Но что особенного здесь произошло?
- Люди умирали от какой-то жары, потом захлебывались в наводнении.
- Но ведь ни жары, ни наводнения не было. Тебе, как никому другому, это должно быть известно.
- Я знаю, но те, кто умирал, так не считали.
- Ты служитель порядка, не так ли?
- Да.
- Тогда почему ты передергиваешь факты? Кто умер? Кто утонул? Приведи примеры?
- Я видел, как сотни людей валялись без движения на улице, как тонули и задыхались.
- Ну, мало ли что ты видел. Где вещественные доказательства? Фотографии, видеопленка, показания свидетелей, наконец?! Может быть, кто-то хотел просто прилечь, отдохнуть или разыграть остальных, ведь всякое бывает.
- Не знаю, сомневаюсь... - неохотно сказал Макаров. - Все равно я намерен выяснить, что здесь на самом деле происходит. Почему, в конце концов, тысячи людей, вместо того чтобы ходить на работу, занимаются черт знает чем!
- Дорогой мой следователь. Вы хоть знаете, какой сейчас день недели?
Макаров не сразу вспомнил.
- Сегодня воскресенье, а вчера была суббота. Все граждане вольны проводить свое свободное время как им заблагорассудится. В Конституции, между прочим, основном законе вашей страны, в статье 37 сказано, что трудящиеся имеют право на отдых. Вы вообще когда-нибудь Конституцию читали, Макаров?
Макаров смутился. Конечно, он основной закон раскрывал и даже пробовал читать, даже когда-то экзамен сдавал. Но вот так, навскидку... Андрея заставили вспомнить давно забытое чувство заваливающегося перед авторитетным профессором студента. В знании Конституции, да и вообще законов, тягаться с Черной принцессой ему оказалось не по плечу.
- Андрей Макаров, голубчик, вы совсем запутались. Но не страшно. Я вам сама помогу. Вы все-таки не совсем обычный житель этого города, и кто, как не вы, имеете право знать, что здесь происходит. - И, обращаясь к охранникам, держащим следователя в стальных объятиях, приказала опустить задержанного, ибо на весу слушать трудно. Макаров был рад снова почувствовать под ногами твердую почву. - Отдайте голову ее хозяину. Он большой ленивец и часто заставляет других выполнять свои прямые обязанности. Особенно по части ношения головы.
Следователь передал голову обладателю, и тот со вздохом водрузил ее на место.
Прозерпина тем временем оперлась на белую, гладкую, как кожа ребенка, ладонь. Обвела взором всех присутствующих, покачала головой и с легким вздохом продолжила прерванную появлением Андрея назидательную беседу:
- С чего мне начать? Если ты малый не глупый, то за последние полчаса, что ты провел в засаде, догадался, какую структуру мы представляем. Она будет посерьезней вашей, поверь, так что своими удостоверениями пугай наивных горожан, но не нас, не подействует.
Итак, начну по порядку, а именно с обнародования неоспоримого факта, что, вопреки расхожему мнению, Ад не резиновый. Это раньше шла ожесточенная борьба за людские души... Теперь, когда люди и размножились, и измельчали, политика изменилась. - Прозерпина порывисто поднялась, потом снова опустилась. - Понаехали всякие, понабралось всякой швали, которая делать-то толком ничего не умеет. Ад из привилегированного заведения, где собирались отменные негодяи, но почти все, как один, очень способные люди, превратился в отстойник проходимцев. Резко снизился и авторитет нашего "заведения". Повелитель сначала терпел, но потом понял, что надо принимать какие-то меры, чтобы упорядочить процесс и противостоять перенаселению. Вот мы и колесим по городам и весям, проводя каждый раз некую рекламную кампанию нашего места обитания. После урока, преподанного жителям этого города, полагаю, значительно снизится число желающих присоединиться к нам по окончании земного пути...
- Но почему? Разве вы не заинтересованы призвать к себе как можно больше душ умерших? Расширить свое влияние?
- Смотри-ка ты, геополитик нашелся! Да что ты вообще понимаешь во взаимоотношениях между Адом и Раем? Бестолковый человечишка!
В сторону Иванова: "Да уж, такого нам и задаром не надо!" Иванов согласно закивал.
- Подумай сам. В Аду собираются те, кто отбывает вечное наказание. Так? Это ты знаешь очень хорошо. А знаешь ли ты, на какие такие средства жируют те, кто попадает в Рай? Кто для них делает мягкие кровати, жнет и пашет, доит коров, чтобы получить молоко высшего сорта, кто ухаживает за райским садом, чтобы там не прорастали сорняки и плодоносили только отборные сорта яблонь? А? Так вот, все это делают те, кто попал в Ад. То есть наши подопечные. Посуди сам. Чем больше грешников приходится на одного праведника, тем лучше последнему живется в Раю. Это раз. Два чем комфортней условия в Раю, тем Рай престижней в ущерб тем краям, откуда прибыли мы. - Прозерпина поморщилась: - Ад сейчас становится вместилищем отбросов общества. Тяжелоуправляемых, ленивых, трудновоспитуемых. Все проблемы с кадрами ложатся на наши плечи... Ну а результат, которого от нас ждут, должен быть тот же, что и раньше (ибо равновесие сил в загробном мире соблюдается гораздо тщательнее, чем у вас). Итак, несмотря на то, что к нам поступает отменный сброд всех мастей, мы его воспитываем, переобучаем, перепрофилируем в случае надобности - это наша прямая обязанность, - в итоге производим все больше и больше товаров и услуг, они становятся все качественней, и ассортимент их разнообразней. И все это для тех лентяев и нахлебников, кто заслужил прощение, каким-то образом перекантовавшись на вашем свете всего несколько десятков лет, а то и меньше, и чьи души покоятся на небесах! А кому понравится, чтобы его... Гм... "соседи" все больше жирели, получали больше и разнообразней удовольствий за его счет? В то время, когда Ад переполнен, почти забит, так как изначально не был рассчитан на подобный ежегодный прирост населения, Рай по-прежнему остается малозаселенным. Конечно, мы не стоим на месте и расширяемся, но так дальше продолжаться не может, ибо население Ада растет непропорционально, быстрее его границ и возможностей! - Закончив свою пылкую речь, Прозерпина погрузилась в тяжкие раздумья. Было видно, что проблема перенаселения тех мест, откуда она прибыла, волновала ее сильнейшим образом.
- Да... - протянула немного погодя Владычица, - народ сейчас пошел такой, что слова доброго не стоит.
За ее спиной за креслом Иванов вдруг надулся как сыч, сжал кулаки и прыснул, как собака, коротко, но мощно тявкнувшая:
- Да просто какие-то мешки с дерьмом! Куда ни плюнь, всюду серость, тупость и жадность.
Прозерпина выказала удивление лишь тем, что приподняла одну бровь и скосила набок глаза, точно так, как это иногда любил делать сам Иванов, вытворяя всякие чудеса перед публикой, и, медленно смакуя каждое слово, произнесла:
- Князь, вы сами-то давно в зеркало смотрелись?
Иванов тут же поправился:
- Извините, Принцесса.
- Мне иногда очень жаль человека, - продолжила Прозерпина, нравоучительно обращаясь к следователю. - Что с ним, бедным, только не делают: зомбируют психику рекламой, обрушивают курсы валют, разоряют предприятия, устраивают войны и эпидемии, наконец. А он, бедный, знай себе размножается. Да еще как! Когда-то давным-давно человек был штучным товаром. Конечно, и раньше попадались как фигуры, так и пешки, но теперь-то остались лишь пешки. Скажу по секрету, интерес "в компетентных сферах" к людям гаснет. Они исчерпали, возможно, весь свой потенциал, и теперь им, может быть, стоит уступить господство на Земле какому-то другому виду.
Не спрашивайте, какому, да и времени пройдет о-го-го сколько, даже по нашим меркам, прежде чем последний человек умрет от голода из лени подносить ложку ко рту.
Когда-то, я хорошо помню это, на заре человеческой цивилизации, людей было в десятки, нет, сотни и тысячи раз меньше, чем сейчас. Среди них попадались настоящие личности. А что теперь? В этом городе, где живет несколько десятков тысяч, ни одного настоящего Человека. Всего у сотни, в лучшем случае, есть качества, последовательно развивая которые, в итоге, может быть, и вышел бы какой-то толк. Всего десяток-другой на весь город тех, кто, не претендуя ни на что, может сказать о себе в конце жизни, что он хотя бы жил не напрасно. И это все... Больше никого. Болото. А раньше?...
Великие империи, великие люди, правители, ученые, мыслители, философы, полководцы, путешественники, писатели, аферисты, наконец. А теперь? Кто глядит дальше своего носа? Какие раньше были открытия?! Взять хотя бы колесо или законы Архимеда! А как о душе заботились? Каждый. Повторяю, каждый боялся нас и хотел найти пристанище у них. Теперь, когда мы смогли бы без труда победить, это нам совершенно не нужно, поскольку иногда победа оборачивается собственным поражением. Так и произойдет, если мы не вмешаемся...
Впрочем, справедливости ради скажу, и раньше было полно грешников. Но тогда мы активно соперничали с, так скажем, светлыми силами, можно даже сказать, боролись, воевали, поскольку каждый человек был на счету, каждый настоящий микрокосм. Соответственно, и борьба была между нами не та, что теперь. Теперь, собственно, нет борьбы, всё думаем, как бы отпихнуться подальше от недостойных. И нам, и им нужны настоящие, достойные кадры, а где сейчас найти специалиста, если общество нацелено на потребление, и ничего более? Если раньше мы воевали, то теперь, как у вас говорится, "миру - мир". Мир двухполюсный гораздо прочнее, нежели однополюсный. Когда доминирует один, другой или другие всегда норовят восстановить паритет, справедливость. Ну а когда все поделено - воцаряется мир. Зачем, кому нужна война? Да еще за такой несносный человеческий материал?... Вот поэтому-то мы здесь. И во время своих "гастролей" агитируем предпринять хоть что-то. Поначалу хотя бы научиться ценить жизнь, не размениваясь на пустяки. О большем пока речь не идет. Пока цивилизация сидит в луже и, как свинье, ей там хорошо, не мы, ни они вам не подмога. Увы. Я популярно ответила на твой вопрос, что здесь происходит?
Андрей кивнул.
- Есть еще ко мне вопросы?
- Нет, вопросов больше не имею, но и Фрумкина казнить не позволю!
- Это как же так? - искренне удивилась Прозерпина. - А как же жертва? А искупление? А ритуал? В уме ли ты своем и здравии, о человек, чтобы нарушать устои и традиции?!
- В уме и пока в великолепном здравии. Будьте спокойны. Так о чем был у вас договор со светлыми или белыми, или как там их иначе? Я все слышал! - И в тот же момент Макаров приставил к своему виску ствол пистолета. - Если вы Фрумкина хоть пальцем тронете, я выстрелю.
Прозерпина помрачнела.
- Ты слишком много мнишь о себе и своих возможностях! Слишком много на себя берешь, человек! Ты разве не видел, на что мы способны? Не понял, кому принадлежит власть в этом мире?
- Ваша власть в загробном царстве. А мы живем здесь по другим законам! - твердо сказал следователь.
- Ну что за ничтожество, выскочка... - Владычица прикрыла лицо рукой. - Ну, как прикажешь с ними быть. Учишь их, учишь, а они точно дети малые. Взять обоих!!! - От последних слов Черной принцессы содрогнулась вся арена и стены стадиона.
В этот момент следователь нажал на спусковой крючок, но выстрела не последовало - осечка. Он нажал еще раз - то же самое. Третий раз - все без толку. Тем временем Андрея снова подхватили под руки слуги Владычицы, и, как он ни отбивался, сделать ничего не мог, силы были слишком неравны.
- Араквиэль и Араэль, - скомандовала тем временем Прозерпина, - надеюсь, вам не надо напоминать о своих обязанностях.
Оба демона отвесили Владычице низкий поклон и подошли к Фрумкину, растеряно застывшему на одном месте.
- Твое последнее слово, человек! - сказала Прозерпина железным тоном.
Ноги Фрумкина подкосились, язык стал заплетаться, что говорить в такой момент?
- Отпустите меня, пожалуйста. Я же не сделал ничего такого...
- Все сказал?
Фрумкин замолчал.
Прозерпина сделала знак рукой, и Араквиэль с Араэлем, крепко стиснув Фрумкина, воспарили вверх, чудесным образом просочившись через купол стадиона наружу. Здесь же приговор был приведен в исполнение.
Как только Фрумкина распылили на все четыре стороны, задул резкий порывистый северный ветер, тотчас разогнавший огромные тучи, скопившиеся над городом.
Араквиэль с Араэлем возвратились к очам Владычицы и доложили о свершившейся казни, сказав, что перед смертью жертва держалась мужественно и достойно. Все это время Андрей бился в стальных тисках трехглавого монстра и рыцаря, совершенно свободно в любой момент расстающегося со своей головой. Следователю не верилось, что вот так: раз - и нет человека. Его, видите ли, "распылили на все четыре стороны". Нет, так не бывает! Человеческая жизнь, какая бы она ни была, слишком ценна, чтобы так бесцеремонно с ней обходиться! Без нормального человеческого суда и должного следствия! Какие-то там темные силы, ни с того ни с сего, взяли да и покарали человека, притом даже не за грехи, а избрав его сначала предвестником, а потом ритуальной жертвой!
- Отпустите этого глупца, больше он нам не помешает, - приказала Владычица. - А нам пора собираться, здесь больше делать нечего. Нас ждут в других городах и странах!
Свита Черной принцессы засуетилась, и все словно забыли и об Андрее, и о только что распыленном Фрумкине. Откуда-то появилась колесница с тремя запряженными вороными лошадьми чудовищного размера, Иван Иванович Иванов-Пифон тут же кинулся подавать Принцессе руку, чтобы подсадить. Потом Прозерпина отослала его и осталась в колеснице одна. Воздух рассек резкий звук хлыста, и кони сорвались с места. Тем временем трон быстро разобрали и унесли, подкатила "Волга" последней модели, куда загрузилось несколько демонов во главе с генерал-аншефом, и машина унеслась вслед за Владычицей. Остальные гости исчезали каждый своим путем: кто верхом на крылатом крокодиле, кто при помощи собственных крыльев, кто испарился или растворился в воздухе.
Как показалось Андрею, все действо заняло меньше минуты. Он только растерянно озирался и оглядывался то туда, то сюда. Когда нечисть покинула стадион и следователь остался один, он вытянул вперед руку с пистолетом и спустил курок. Прогремел выстрел. Потом еще один. Так Андрей разрядил всю обойму до последнего патрона и бросился вон со стадиона, где только что совершилось самое что ни на есть злодейское судилище.
Оказавшись на улице, он долго-долго вглядывался в небо над куполом стадиона, но следов преступления так и не обнаружил. Как и останков Фрумкина. Он стоял на площади, вокруг его обтекала толпа равнодушных ко всему людей, спешащих каждый по своим делам.
Душа Льва Фрумкина после распыления тела была предоставлена сама себе и летела по небу, изумленно озираясь вокруг. Душа почувствовала, что всегда была зажата в оковах тела, точно птица в клетке, а сейчас ее отпустили, и отныне она вольна созерцать и делать все, что ей заблагорассудится. Было хорошо и привольно. Душа Фрумкина еще не осознала того, что с ней произошло, во зло ли это или во благо и как теперь обходиться без тела. Она бесцельно часами парила над городом и с любопытством взирала на то, что происходит внизу. Как день сменяется ночью, как приходит рассвет и как гаснет закат.
Душа видела, как вереница демонов во главе с Владычицей Прозерпиной покинула стадион и направилась в неведомые земли заниматься своим ремеслом.
Не успела еще осесть пыль за колесницей темной принцессы, как город принял обычное обличье. Людской муравейник бежал во все стороны, казалось, совершенно хаотично. Впрочем, если приглядеться, можно было выявить кое-какие особенности, закономерности. Люди садились чаще всего в автобусы и трамваи, которые шли в центр города. Там, выбравшись из транспорта, муравьишки бежали в наиболее высокие здания, почти игнорируя маленькие и невзрачные. Душа Фрумкина видела, как директор мелькомбината Кирилл Матвеевич степенно выходит из дома и садится в служебную машину с тем, чтобы отправиться на службу. В обед он придет домой пешком, надо же телу размяться. Вот архивариус Алексей отправился в музей, а бывший воришка Максим заторопился из дома. Куда? Конечно, на вокзал, начинать жизнь с чистого листа в другом месте. Вот вереница милиционеров в темно-синей униформе строем отправилась в мрачное здание рядом с пожарной каланчой. Опоздав на работу как минимум на полчаса, в то же здание, не спеша, но исправно крутя бедрами, вошла секретарша Варя. Вот и Олег Петрович Потапов, почти той же походкой, что и Кирилл Матвеевич, идет пешком на Главпочтамт, где в это время из своего служебного закутка выбирается вахтер дядя Ваня и усаживается на завалинку перед входом скрутить цигарку, вдохнуть дымку и поглазеть на мир. Туманным заспанным взором он обводит крыльцо, потом смотрит в небо. Душе Фрумкина хотелось, чтобы он ее увидел, перекинулся парой слов, как бывало раньше по утрам, но это невозможно, и дядя Ваня продолжает спокойно покуривать цигарку, даже не подозревая, что сейчас на него смотрит душа Фрумкина.
Сотни других людей выходили из дома на улицы, устремлялись к остановкам общественного транспорта или тащились пешком по тротуару, глядя себе под ноги. Но нет! Не все. Душа Фрумкина вдруг почувствовала на себе чей-то взгляд. Долго присматриваться не пришлось, среди тех, кто был внизу, только следователь Андрей Макаров ясным взглядом смотрел вверх и махал душе руками. Вероятно, чтобы она его быстрей смогла заметить. Напрасно! Душа Фрумкина и так прекрасно его видела. Андрей так и не смог ее увидеть, но, к удивлению, услышал. И спросил:
- Фрумкин, ну как ты там?
- Еще не понял, не разобрался, но все лучше, чем у вас внизу!
- Я буду помнить о тебе!
- И я тоже!
- Прилетай, жду тебя в гости!
- Если смогу - прилечу. Я еще немного не освоился, что здесь можно, что нельзя. Если будет можно, обязательно навещу.
Андрей почему-то еще долго махал руками и что-то кричал. Что - уже не разобрать.
Внимание души Фрумкина привлекла серая невзрачная фигура, понуро бороздящая пространство тротуара вдоль серого обшарпанного квартала. Приглядевшись, душа узнала в этом человеке бухгалтера Виктора Подольского. Тот щурил заспанные глаза. Еще бы пару минут поваляться в кровати, до конца прогнать сон так было бы здорово! Но нет. Надо спешить на работу. Виктор не любил опаздывать.
Он поежился, поднял воротник пальто, утренний холод сковывал тело, бухгалтера охватила неприятная дрожь, и тут же пришла в голову мысль, а не попить ли кофейку? Скажем, со сливками. Однако эту крамолу пришлось оставить, поскольку он тут же вспомнил, что с ним случалось всякий раз после того, как он заглядывал в знакомую кофейню, мимо которой сейчас проходил. В первый раз он потерял кошелек со значительной суммой, во второй... прошлое лучше не будоражить. Что было, то прошло. Прошлого с нами нет. Оно где-то внутри, глубоко. О нем можно забыть и не вспоминать, если получится. В общем, чертовщина была какая-то.
Решено, в это утро лучше обойтись без кофе, зато день пройдет нормально!
5 февраля - 31 марта 2006 г., Москва
Автор выражает благодарность всем тем, кто на разных этапах помогал появиться этой книге на свет.
Особенно хочу отметить вклад Натальи Леонидовны Кашиной, Владимира Архангельского, Антона Кашейкина, Григория Дубовицкого, Дмитрия Бакуна и всего коллектива издательства "Грифон".
Сайты автора:
dyfo.ru
дыфо. рф
Связаться с автором можно по электронной почте:
adyfo@yandex.ru