text:
Предводитель волков
Кто такой Мокэ и как эта история стала известна тому, кто ее рассказывает
Отчего в течение первых двадцати лет моей литературной жизни, то есть с тысяча восемьсот двадцать седьмого по тысяча восемьсот сорок седьмой год, мой взор и память так редко обращались к городку, в котором я родился, к окружающим его лесам и расположенным по соседству деревням? Отчего мне казалось, что юность исчезла и словно скрылась за облаком, а грядущее представлялось ясным и сияющим, совсем как волшебные острова, которые Колумб со спутниками приняли за плывущие по морю корзины с цветами?
Увы! Все оттого, что первые двадцать лет жизни твоим проводником является надежда, а последующие двадцать - действительность.
С того дня, когда усталый путник выпускает из рук посох, расстегивает пояс и усаживается на обочине... именно с этого дня он обращает взор к пройденному пути, а оттого, что грядущее туманно, начинает всматриваться в глубины прошлого.
Тогда, уже почти погрузившись в бескрайнее море песка, ты вдруг с удивлением замечаешь, что позади остались чудесные тенистые, все в зелени островки, мимо которых ты прошел не только без интереса, но и почти их не заметив.
В то время ты шел так быстро! Так спешил к тому, чего не достичь никогда... к счастью!
Именно тогда ты замечаешь, что был слеп и неблагодарен; именно тогда говоришь себе, что если когда-нибудь вновь встретишь эти зеленые рощицы, то проведешь там всю оставшуюся жизнь - соорудишь шалаш и окончишь там свои дни.
Но телу нет возврата к прежнему, и лишь памяти подвластно совершать это благоговейное паломничество и восходить к началу жизни - подобно легким ладьям под белыми парусами, что идут вверх по течению реки.
Потом тело продолжает свой путь; но тело без воспоминаний - как ночь без звезд, как лампа без пламени.
Поэтому тело и память следуют каждый своей дорогой.
Тело движется на ощупь к неизвестному.
Память - блестящий блуждающий огонек - порхает над следами, оставленными на пути; лишь она уверена, что не собьется с дороги.
А потом, посетив каждый зеленый островок, подобрав каждое воспоминание, она вдруг возвращается ко все более утомленному телу и жужжанием пчелы, пением птиц, журчанием ручья рассказывает о том, что повидала.
И глаза путника загораются, на губах появляется улыбка, лицо проясняется.
Он не может возвратиться в юность, но так благодаря Провидению юность возвращается к нему.
И с тех пор ему нравится рассказывать вслух то, что память прошептала ему на ушко.
Разве жизнь была круглой, как земной шар? Разве, сам того не заметив, ты прошел по кругу? Разве по мере приближения к могиле ты стал ближе к колыбели?
Не знаю. Но знаю то, что произошло со мной.
При первой остановке на жизненном пути, при первом взгляде назад я рассказал историю Бернара и его дядюшки Бертелена, после - Анж Питу, его невесты и тетушки Анжелики, затем - парня по прозвищу Консьянс Простодушный и его невесты Мариетты, потом - Катрин Блюм и отца Ватрэна.
Сегодня я расскажу историю Тибо, предводителя волков, и сеньора де Веза.
А теперь о том, как я узнал о событиях, которые вот-вот пройдут у вас перед глазами.
Сейчас я об этом скажу.
Вы читали мои "Мемуары" и, может быть, помните одного из друзей моего отца, некоего Мокэ?
Если и читали, то с трудом припомните этого героя.
Если не читали, то не вспомните и подавно.
И в том, и в другом случае важно, чтобы я представил вам Мокэ.
Первое, что я помню, то есть начиная лет с трех, - это небольшой замок Фоссэ, где я жил с матерью и отцом; он располагался на границе департаментов Эн и Уаза, между Арамоном и Лонпрэ.
Небольшой замок назывался Фоссэ; несомненно, из-за того, что был окружен огромными рвами, заполненными водой.
Я не упоминаю о сестре; она жила в пансионе в Париже, и мы видели ее лишь месяц в году, то есть на каникулах.
Помимо отца, матери и меня в доме жили:
1. Большой черный пес по кличке Нос, который пользовался привилегией бывать где заблагорассудится, поскольку стал моим любимым верховым животным.
2. Садовник по имени Пьер, который запасал для меня лягушек и ужей - живых существ, которые меня чрезвычайно интересовали.
3. Негр по имени Ипполит, камердинер моего отца, своего рода черный Жокрис, чьи наивные высказывания превратились в крылатые выражения и которого мой отец держал, чтобы пополнять свою коллекцию занятных нелепиц, которые можно было с успехом противопоставлять бессмыслицам Брюнэ.
4. Сторож по имени Мокэ, которым я восхищался, потому что каждый вечер у него находились все новые истории о привидениях и оборотнях - истории, которые прерывались с появлением "генерала", как называли моего отца.
5. Наконец кухарка, откликающаяся на имя Мари. Последняя совершенно теряется в тумане моей жизни: я слышал, что так называли кого-то, кто отразился в моем сознании весьма смутно и, насколько могу припомнить, не отличался ничем хоть сколько-нибудь поэтическим.
Впрочем, сейчас нам есть дело лишь до Мокэ.
Попытаемся представить его внешность и характер.
Мокэ был мужчиной лет сорока, коренастым коротышкой с широкими плечами и крепкими коленями. У него была почерневшая от загара кожа, маленькие проницательные глазки, седоватые волосы и черные бакенбарды, окаймляющие лицо и спадающие на шею.
Из глубин моих воспоминаний он появляется в треуголке, зеленой куртке с посеребренными пуговицами, в коротких вельветовых штанах, грубых кожаных крагах, с охотничьей сумкой через плечо, с ружьем в руках и короткой трубкой-носогрейкой во рту.
Остановимся на мгновение на этой носогрейке.
Она перестала быть принадлежностью Мокэ и превратилась в неотъемлемую часть его тела. Никто не мог сказать, что когда-либо видел Мокэ без нее.
Если совершенно случайно носогрейки не было у Мокэ во рту, она была у него в руке.
Эта носогрейка, которая непременно сопровождала Мокэ в самых густых чащах, ни в коем случае не должна была быть там утеряна. Потеря ее стала бы для Мокэ утратой, боль от которой могло притупить лишь время.
Мундштук трубки Мокэ никак не превышал пяти-шести линий, и три из них - спорю на что угодно! - были не толще птичьего пера.
Привычка не расставаться с трубкой, которая как в тисках была зажата между четвертым резцом и первым коренным зубом слева и почти полностью вытеснила оба клыка, выработала у Мокэ другую привычку: разговаривать, не разжимая зубов, что придавало всему, что он говорил, специфический оттенок упрямства.
Это становилось еще заметнее, когда он почему-то вынимал трубку изо рта и уже ничто не мешало его челюстям сжиматься и разжиматься, но и тогда слова, казалось, едва просачивались и вместо них выходило какое-то шипение.
Вот так выглядел Мокэ.
Несколько следующих строчек покажут, какой у него был характер.
IV
Однажды ранним утром Мокэ вошел в комнату моего отца, когда тот был еще в постели, и встал перед ним, словно указательный столб на перекрестке.
- Что скажешь, Мокэ, - спросил отец, - чему я обязан счастьем видеть тебя в такую рань?
- Тому, мой генерал, - серьезно ответил Мокэ, - что я окошмариваюсь.
Мокэ, ничтоже сумняшеся, обогатил язык новым глаголом.
- Ты окошмариваешься? Ого-го! - воскликнул отец, приподнимаясь на локте. - Это серьезно, милый.
- Вот так-то, мой генерал.
И Мокэ вынул трубку изо рта, что делал в исключительных случаях.
- И давно ты окошмариваешься, мой бедный Мокэ? - спросил отец.
- Вот уже неделю, мой генерал.
- А кем, Мокэ?
- О, я прекрасно знаю, кем, - ответил Мокэ, еще более сжав зубы, потому что трубка была у него в руке, а рука - за спиной.
- Позволь, а можно ли и мне это узнать?
- Мамашей Дюран, из Арамона, она - не отрицайте! - настоящая ведьма.
- Если это и так, Мокэ, то я об этом не знал, уверяю тебя.
- О, зато я знаю! Я видел, как она отправлялась на метле на шабаш.
- Ты видел, Мокэ?
- Как вижу вас, мой генерал. А еще у нее есть черный козел, которого она очень любит.
- И зачем она тебя окошмаривает?
- Чтобы отплатить за то, что я видел, как она плясала в дьявольском хороводе на пустыре среди вереска за Гондревилем.
- Мокэ, дружище, это серьезное обвинение, и перед тем как объявить во весь голос то, что ты сказал шепотом, я советовал бы тебе собрать кое-какие доказательства.
- Доказательства! Скажи-ка! Разве не известно всем в деревне, что в молодости она была любовницей Тибо - предводителя волков?
- Черт возьми, Мокэ! С этим нужно быть поаккуратнее!
- Я-то аккуратен, а вот она точно мне отплатит, старая кротиха!
"Старая кротиха" было выражением, заимствованным Мокэ у своего друга Пьера-садовника, который, не имея большего врага, чем крот, называл так все, что ненавидел.
"С этим нужно быть поаккуратнее!" - сказал отец.
Вовсе не потому, что отец верил в кошмары Мокэ; даже не потому, что, допуская кошмары, он верил, что причина кошмаров его сторожа - мамаша Дюран, нет; но мой отец знал о предрассудках наших крестьян, знал, что верование в сглаз и порчу еще достаточно распространено в деревнях. Он слышал, как рассказывали о случаях мести со стороны околдованных, которые считали, что, лишь убив того или тех, кто их околдовал, можно разрушить чары. И сторож, поскольку он обвинил мамашу Дюран перед моим отцом, вкладывал в это обвинение некую угрозу - он сжал ствол ружья с такой силой, что мой отец счел за лучшее не противоречить Мокэ до тех пор, пока не сможет приобрести над ним достаточное влияние, чтобы тот ничего не предпринимал, не посоветовавшись.
Полагая, что время пришло, отец рискнул сказать:
- Но до того как она тебе отплатит, дорогой Мокэ, следовало бы удостовериться, что тебя нельзя вылечить от этого кошмара.
- Нельзя, - ответил Мокэ убежденным тоном.
- Как это "нельзя"?
- Нельзя. Я сделал даже невозможное.
- Что же ты сделал?
- Для начала я выпил вот такенную чашку горячего вина перед сном.
- Кто тебе посоветовал это? Господин Лекосс?
Господин Лекосс был известным в Виллер-Коттре врачом.
- Господин Лекосс? - удивился Мокэ. - Еще чего! Разве он знает какое-нибудь средство от наваждения? Как бы не так! Нет, это не господин Лекосс.
- Кто же тогда?
- Пастух из Лонпрэ.
- Ну и негодяй! Большую чашку горячего вина! Ты, должно быть, был мертвецки пьян после этого?
- Половину выпил пастух.
- Теперь я понимаю, откуда рецепт. И чашка горячего вина не помогла?
- Нет, мой генерал. Той же ночью ведьма пришла и топталась по моей груди, словно я ничего и не делал.
- И что же еще ты предпринял? Мне почему-то кажется, что ты не ограничился чашкой горячего вина.
- Я сделал то, что делаю, когда хочу поймать лешего-зверя.
Мокэ пользовался собственной терминологией - его ни за что нельзя было заставить сказать "хищный зверь". Всякий раз, когда отец говорил "хищный зверь", Мокэ вторил: "Да, мой генерал, леший-зверь".
- Ты по-прежнему говоришь "леший-зверь"? - как-то поинтересовался отец.
- Да, но не из упрямства, мой генерал.
- Почему же тогда?
- Потому что, хоть я вас и уважаю, мой генерал, но вы ошибаетесь.
- Как это я ошибаюсь?
- Так; не говорят "хищный зверь", говорят "леший-зверь".
- Ну и что же означает "леший-зверь", Мокэ?
- Это означает зверя, который ходит только по ночам; это означает зверя, который пробирается на голубятню, чтобы душить голубей, как куницы; в курятник, чтобы душить кур, как лисицы; в овчарню, чтобы душить баранов, как волки. Это означает "зверь, который действует украдкой, лживый" - леший, короче говоря.
Определение было настолько логичным, что возразить было нечего.
Поскольку отец не отвечал, Мокэ, торжествуя, продолжал называть хищных зверей лешими, совершенно не понимая упрямства генерала, который по-прежнему называл леших-зверей хищными зверями.
Вот почему на вопрос отца "И что же еще ты предпринял?", Мокэ ответил: "Я сделал то, что делаю, когда хочу поймать лешего-зверя".
Мы прервали диалог, чтобы дать объяснения, которые вы только что прочитали, но между Мокэ и моим отцом, которому объяснения были не нужны, диалог продолжался.
VI
- А что ты делаешь, Мокэ, когда хочешь поймать хищного зверя? - спросил отец.
- Генерал, я поставил ловрушку.
- Как! Ты поставил ловушку, чтобы поймать мамашу Дюран?
Мокэ не любил, чтобы слова произносили не так, как он. Он принялся за свое:
- Да, генерал, я поставил ловрушку.
- И где ты ее поставил, свою ловрушку? У двери?
Как видите, мой отец пошел на компромисс.
- Как же, у двери! - сказал Мокэ. - Разве она приходит через дверь, моя ведьмища? Она входит в комнату, а я понятия не имею, как.
- Через дымоход, быть может?
- Так его же нет; кстати, я вижу ее только тогда, когда чувствую на себе.
- Ты ее видишь?
- Как вас, мой генерал.
- И что она делает?
- O! Если уж говорить об этом, то ничего хорошего; она топчется у меня по груди: шлеп, шлеп, шлеп!
- Слушай, где ты поставил ловушку?
- Ловрушку! Я ее поставил у себя на животе, где же еще!
- А какую ловушку ты поставил?
- O, знатную ловрушку!
- Которую?
- Ту, что я когда-то сделал, чтобы поймать серого волка, который задушил овец господина Детурнеля.
- Не такую уж знатную, Мокэ, потому что серый волк съел твою приманку и не попался.
- Не попался - и вы знаете почему, генерал?
- Нет.
- Он не попался, потому что это черный волк Тибо-башмачника.
- Это не черный волк Тибо-башмачника, потому что ты сам уверял, что волк, который зарезал баранов господина Детурнеля, был серым.
- Мой генерал, это сегодня он серый, а во времена Тибо-башмачника, то есть тридцать лет назад, он был черным. И вот вам доказательство, мой генерал: тридцать лет назад я был черным как ворон, а сегодня седой, как Доктор.
Доктор был котом, которому я старался в "Мемуарах" уделить достаточно внимания, а Доктором кота прозвали из-за прекрасной шерсти, которой его одарила природа.
- Да, - сказал мой отец, - я знаю твою историю о Тибо-башмачнике. Но если черный волк - это черт, как ты говоришь, Мокэ, то он не должен меняться.
- Ваша правда, мой генерал; только совсем белым он становится к концу столетия, а каждую полночь сотого года он снова делается черным, как уголь.
- Я признаю, что не прав, Мокэ; только прошу тебя не рассказывать эту замечательную историю моему сыну, по крайней мере до того, как ему исполнится пятнадцать лет.
- Это еще почему, мой генерал?
- Потому что бессмысленно забивать ему мозги подобными глупостями до того, как он станет достаточно взрослым, чтобы смеяться над волками, какими бы они ни были - белыми, серыми или черными.
- Договорились, мой генерал, ничего ему не скажем.
- Продолжай.
- А на чем мы остановились, мой генерал?
- Мы остановились на ловрушке, которую ты установил на животе, и ты говорил, что это знатная ловрушка.
- Aх, боже мой! Да, мой генерал, это знатная ловрушка! Она весила добрых десять фунтов! Да что я говорю: по меньшей мере, пятнадцать фунтов, вместе с цепью! А цепь я намотал на руку.
- А той ночью?
- O! Той ночью было еще хуже! Обычно она шлепает по мне в кожаных башмаках, а той ночью явилась в сабо.
- Вот так и приходит?..
- Каждую ночь, дарованную нам Господом. Вот, я похудел: вы прекрасно видите, что я отощал. Но сегодня утром я принял решение.
- И какое же решение ты принял, Мокэ?
- Я принял решение пальнуть по ней, вот!
- Это мудрое решение. И когда ты намерен его выполнить?
- O! Сегодня или завтра вечером, генерал.
- Вот досада! А я хотел было отправить тебя в Вилье-Эллон.
- Ничего страшного, генерал. То, что я должен там сделать, - это срочно?
- Очень срочно!
- Хорошо, я могу сходить в Вилье-Эллон - всего-то четыре лье леском - и вернуться к вечеру. Каких-то восемь лье. Мы куда больше на охоте протопывали, мой генерал.
- Договорились, Мокэ. Я дам тебе письмо к господину Коллару, и ты отправишься.
- Да, и я отправлюсь, генерал.
Отец встал с кровати и написал письмо господину Коллару. Письмо было составлено в таких выражениях:
Дорогой Коллар!
Отправляю к вам своего дурачка-сторожа, вы его знаете; он воображает, будто какая-то старуха морочит его ночи напролет, и, чтобы покончить с этой вампиршей, он хочет просто-напросто ее убить. Но поскольку правосудие могло бы счесть такой способ своевольно избавляться от затруднений неподходящим, я отправляю его под каким-то там предлогом к вам. Вы же, под предлогом, что он вам пришелся по душе, отправьте его к Данрэ из Вути, который пошлет его к Дюлолуа, который, под предлогом или без оного, пошлет его к черту, если захочет.
Короче говоря, нужно, чтобы его путешествие длилось минимум пару недель. Через две недели мы переедем и будем жить в Антийи, и тогда, поскольку он уже будет вдали от Арамона и, вероятнее всего, по дороге его кошмар исчезнет, матушка Дюран сможет спать спокойно - чего бы я ей не советовал, пока Мокэ проживает в окрестностях.
Он принесет вам с дюжину бекасов и зайца, которых мы подстрелили вчера на охоте в болотах Валю. Тысячу теплых пожеланий вашей красавице Эрмине и тысячу поцелуев дорогой крошке Каролине. Ваш друг
АЛЕКС. ДЮМА
Мокэ отправился в путь через час после того, как письмо было написано, и возвратился через три недели уже в Антийи.
- Ну как, - спросил отец, видя его бодрым и в добром здравии, - как там мамаша Дюран?
- Хорошо, мой генерал, - ответил сияющий Мокэ, - она оставила меня в покое, старая кротиха; похоже, она имеет власть только в округе.
VII
После кошмаров Мокэ прошло двенадцать лет. Мне уже минуло пятнадцать.
Это было зимой с тысяча восемьсот семнадцатого на тысяча восемьсот восемнадцатый год.
Увы! Десять лет назад мой отец умер.
У нас больше не служили ни садовник Пьер, ни камердинер Ипполит, ни сторож Мокэ.
Тогда мы уже не жили ни в замке Фоссэ, ни на вилле Антийи; мы проживали в Виллер-Коттре в маленьком домике на площади, напротив фонтана, а моя мать держала табачную лавку.
Еще там продавался порох, дробь и пули.
С молодости я уже был заядлым охотником.
Только я охотился - в прямом смысле слова - лишь тогда, когда мой двоюродный брат, господин Девьолен, лесничий из Виллер-Коттре, благоволил отпросить меня у матери.
В остальное время я браконьерствовал.
На оба случая, охоты и браконьерства, у меня было чудесное одноствольное ружье, которое прежде принадлежало принцессе Боргезе, и на нем был выгравирован ее вензель.
Его мне подарил отец, когда я был еще совсем ребенком, и на торгах, последовавших после его смерти, я так настойчиво протестовал, что мое ружье не продали вместе с другим оружием, лошадьми и экипажами.
Самым радостным временем для меня была зима.
Зимой земля покрывается снегом, и лишенные пропитания птицы слетаются туда, где им насыплют зерен.
Некоторые старые друзья моего отца, у которых были прекрасные сады, позволяли мне устраивать в этих садах охоту на птиц.
Я расчищал снег, посыпал дорожку зернами и из какого-нибудь укрытия, устроенного на расстоянии в половину ружейного выстрела, открывал огонь, убивая порой с одного раза шесть, восемь или даже десять птиц.
Позже, когда снег уже лежал крепко, появлялась другая надежда: затравить волка.
Затравленный волк принадлежит всем.
Это общий враг, убийца, поставленный вне закона. Каждый имеет право на свой выстрел. Нечего и говорить, что я, не слушая криков матери, которая вдвойне боялась за меня, брал ружье и первым являлся на встречу.
Зима тысяча восемьсот семнадцатого - тысяча восемьсот девятнадцатого года была суровой.
Выпал снег толщиной в фут; все промерзло, и снег лежал уже две недели.
Но при этом никакие разговоры об охоте не велись.
В один прекрасный день, часам к четырем пополудни, к нам явился Мокэ. Он пришел пополнить запас пороха.
Покупая порох, он подмигнул мне. Когда он вышел, я последовал за ним.
- Что скажешь, Мокэ, - спросил я у него, - что случилось?
- Вы не догадываетесь, господин Александр?
- Нет, Мокэ.
- Вы не догадываетесь, что если я пришел за порохом к госпоже генеральше, вместо того чтобы купить его у себя в Арамоне, то есть что если я прошел лье вместо четверти лье, то у меня есть что вам предложить?
- О, милый Мокэ! А что именно?
- Появился волк, господин Александр.
- Да что ты? Не может быть!
- Сегодня ночью он утащил барана у господина Детурнеля, и я преследовал его до леса в Тийе.
- И что же?
- А то, что в эту ночь я его, конечно, увижу снова и спугну, а завтра утром мы с ним расправимся.
- О, какое счастье!
- Только нужно разрешение...
- Разрешение? Чье, Мокэ?
- Разрешение генеральши.
- Хорошо, возвращайся, Мокэ, - мы его у нее попросим.
Мать наблюдала за нами в окно. И почти не сомневалась, что мы что-то замышляем.
Мы возвратились в дом.
- Ах, Мокэ! Как же ты нерассудителен, смотри у меня!
- Как же так, госпожа генеральша? - спросил Мокэ.
- Вскружить мальчику голову... Он и так слишком много думает об этой пресловутой охоте!
- Конечно! Госпожа генеральша, это, ну... это как породистые псы... его отец был охотником, он охотник, его сын будет охотником. Вам нужно смириться.
- А если с ним случится несчастье?
- При мне? Несчастье? Несчастье при Мокэ? Ну и ну! Я отвечаю за него, за господина Александра, своим телом. С ним случится несчастье? С ним, с сыном генерала? Да никогда! Никогда! Никогда в жизни!
Моя бедная мать опустила голову. Я повис у нее на шее.
- Мамочка, - сказал я, - прошу тебя.
- Но ты зарядишь ему ружье, Мокэ?
- Будьте спокойны! Шестьдесят гранов пороха, ни одним больше, ни одним меньше, и фунт пуль-двадцаток.
- Ты его не оставишь?
- Даже его тень.
- Он будет рядом с тобой?
- Плечо к плечу.
- Мокэ! Я доверю его тебе одному.
- Я приведу его целым и невредимым. Вперед, господин Александр, собирайте пожитки и идем: генеральша разрешает.
- Как, ты уже забираешь его, Мокэ?
- Послушайте! Завтра будет слишком поздно приходить за ним; на волка охотятся на рассвете.
- Как! Ты отпрашиваешь его у меня, чтобы охотиться на волка?
- Вы боитесь, что волк его съест?
- Мокэ! Мокэ!
- Э! Говорю же вам, я за все отвечаю!
- Но где же бедный ребенок будет спать?
- У папаши Мокэ, где же еще! У него будет хороший матрас на полу, простыни белые, как те, что Господь постелил на равнине, и два теплых одеяла - он не простудится, отвечаю!
- Ах, мама! Не волнуйся! Идем, Мокэ, я готов.
- Ты меня даже не обнимешь, бедное дитя?
- О! Конечно, обниму, и даже дважды!
Я бросился матери на шею и чуть не задушил ее в объятиях.
- А когда вы вернетесь?
- О! Не волнуйтесь, мы вернемся завтра к вечеру.
- Как "завтра к вечеру"! Ты же говорил о рассвете!
- На рассвете - это о волке; но если мы его не найдем, то нужно же будет ребенку подстрелить одну-две диких утки в болотах Валю.
- Еще лучше! Ты его утопишь!
- Черт возьми! - сказал Мокэ. - Если бы я имел честь разговаривать не с женой моего генерала, я бы сказал ...
- Что, Мокэ, что бы ты сказал?
- Что вы сделаете из сына мокрую курицу. Да если бы мать генерала ходила за ним по пятам и цеплялась за край одежды так, как вы бегаете за этим ребенком, он никогда бы не переплыл моря и не оказался бы во Франции.
- Ты прав, Мокэ, забирай его; я потеряла голову.
И мать отвернулась, чтобы смахнуть слезу. Материнская слеза, бриллиант сердца, ценнее жемчуга Офира. Я видел, как она скатилась.
Я подошел к бедной женщине и совсем тихо сказал:
- Если хочешь, мама, я останусь.
- Нет, иди! Иди, дитя мое, - сказала она. - Мокэ прав: нужно, чтобы ты когда-то стал мужчиной.
Я поцеловал ее напоследок. Потом догнал Мокэ, уже по дороге. Пройдя шагов сто, я обернулся. Мать вышла на середину улицы, чтобы как можно дольше не терять меня из виду.
Теперь пришла моя очередь смахивать слезы с ресниц.
- Ну вот! - сказал Мокэ. - Теперь и вы плачете, господин Александр!
- Полно, Мокэ, это от холода.
Но вы, Господь мой и Бог, который подарил мне эти слезы, вы ведь знаете, что я плачу не от холода...
VIII
Мы добрались к Мокэ затемно.
Поужинали яичницей на сале и фрикасе из кролика в вине.
Потом Мокэ постелил мне. Он сдержал слово, данное матери: в моем распоряжении был хороший матрас, две белые простыни и два очень теплых одеяла.
- Вперед! - сказал мне Мокэ. - Заройтесь поглубже и спите; вероятно, завтра в четыре часа утра нужно будет начать действовать.
- В любое время, как ты скажешь, Мокэ.
- Да-да, вечером вы ранняя пташка, а завтра утром нужно будет выплеснуть на вас полный ушат холодной воды, чтобы разбудить.
- Разрешаю это сделать, Мокэ, если тебе придется повторять дважды.
- Ну-ну, увидим!
- Ты очень спешишь лечь спать, Мокэ?
- А что же вы хотите, чтобы я делал в такое время?
- Мне кажется, Мокэ, ты мог бы рассказать одну из тех историй, которыми развлекал меня, когда я был маленьким.
- А кто встанет за меня в два часа, если я буду до полуночи рассказывать истории? Господин кюре?
- Ты прав, Мокэ.
- И на том спасибо!
Я разделся и лег. Мокэ упал на кровать прямо в одежде. Через пять минут он уже вовсю храпел. А я два часа ворочался с боку на бок - мне никак не удавалось заснуть. Сколько же бессонных ночей я провел накануне открытия охоты!
Наконец к полуночи усталость взяла свое.
В четыре часа утра я внезапно проснулся от холода. Я открыл глаза.
Мокэ сдернул с меня одеяло и стоял рядом, опираясь обеими руками на ружье и с трубкой во рту.
Его лицо еле виднелось в слабом свете, исходящем от трубки, и при каждой затяжке освещалось сильнее.
- Ну что, Мокэ? - спросил я его.
- Ну... его спугнули.
- Волка? А кто же его спугнул?
- Бедняга Мокэ.
- Ах, браво!
- Догадайтесь только, куда он забрался. Не волк, а просто послушный ребенок!
- Куда же он забрался, Мокэ?
- О! Держу пари, что не угадаете! В заросли Трех Дубов.
- И что же? Он окружен?
- Еще бы!
Три Дуба называлась рощица из деревьев и кустарника размером арпана в два в центре долины Ларньи, примерно в пятистах шагах от леса.
- А охотники? - продолжал я.
- Предупреждены, - ответил Мокэ, - они на опушке леса, все отменные стрелки: Муана, Мильдэ, Ватрэн, Лафей, лучшие из лучших. Мы с вами, со своей стороны, оцепим заросли с господами Шарпантье из Валю, Ошдезом из Ларни, Детурнелем из Фоссэ, спустим собак, лесник их науськает - и готово!
- Мокэ, оставишь меня в удобном месте.
- Я же говорил, что вы будете рядом со мной. Однако уже пора вставать.
- Ты прав, Мокэ. Бр-р-р!
- Так-так, сжалимся над вашей молодостью и подбросим хвороста в печь.
- Мокэ, я не осмеливался просить об этом, но если ты это сделаешь, то, честное слово, буду весьма признателен.
Мокэ сходил в сарай за охапкой дров, которые он бросил в очаг, подталкивая ногой, потом поднес к тонким веточкам зажженную спичку.
В тот же миг огонь вспыхнул и радостно взвился вверх. Я присел на выступ печки и оделся. Клянусь, я проделал это быстро. Мокэ был просто поражен.
- Вперед, - сказал он. - Глоток "Парфэт-амура" - и в путь!
И Мокэ наполнил два стаканчика желтоватым ликером, который мне даже не нужно было пробовать, чтобы узнать.
- Ты знаешь, что я не пью спиртного, Мокэ.
- А! Вы настоящий сын своего отца! Но что же вы тогда будете пить?
- Ничего, Мокэ, ничего.
- Вы знаете поговорку: "В пустом доме поселяется злой дух". Поверьте мне, бросьте что-нибудь в желудок, пока я заряжу ваше ружье, - нужно сдержать слово, данное бедной мамаше.
- Хорошо, краюшку хлеба и стаканчик пинеле.
Пинеле - это слабое вино тех краев, где нет виноградников.
Обычно говорят, что, чтобы его пить, нужны три человека: один пьет, двое его держат.
Я достаточно привык к пинеле и пил его без посторонней помощи. Итак, пока Мокэ заряжал мое ружье, я проглотил стакан пинеле.
- Послушай, Мокэ, что ты делаешь? - спросил я его.
- Крест на вашей пуле, - ответил он. - Поскольку вы будете рядом со мной, мы можем выстрелить одновременно, и - не ради награды, я прекрасно знаю, что вы уступите ее мне, но из мелкого тщеславия! - если волк упадет, будет видно, кто его застрелил. Итак, цельтесь хорошенько.
- Буду стараться изо всех сил, Мокэ.
- Вот ваше ружье, оно заряжено на птиц. Вперед, идем, и дуло вверх.
Я послушался разумного совета старого стрелка, и мы тронулись в путь.
IX
Встреча была назначена на дороге в Шавиньи.
Там уже были сторожа и часть охотников. Через десять минут подошли и остальные.
К пяти часам все были в сборе.
Состоялся совет. Условились, что нужно обойти Три Дуба подальше и потихоньку приближаться, сжимая круг.
Двигаться следовало как можно тише, учитывая хорошо известную повадку господ волков срываться с места при малейшем шуме.
Каждый должен был по пути внимательно все осматривать, чтобы убедиться, что волк по-прежнему в зарослях. Лесник держал собак Мокэ на привязи.
Каждый подошел и занял свое место у Трех Дубов.
Случаю было угодно, чтобы мы с Мокэ оказались с северной стороны, то есть с той части зарослей, которая шла параллельно лесу. Как и говорил Мокэ, мы очутились в самом лучшем месте.
Весьма вероятно, что волк будет стремиться в лес, а значит, выскочит с нашей стороны.
Мы отошли друг от друга на пятьдесят шагов, и каждый прислонился спиной к дубу. Все замерли и, затаив дыхание, стали ждать.
Собак спустили на стороне, противоположной той, которую охраняли мы. Они пару раз подали голос и замолчали.
Лесник пошел за ними в заросли. Он стучал палкой по деревьям и кричал:
- Ату!
Но собаки, выпучив глаза, оскалив зубы, вздыбив шерсть, казалось, прилипли к земле. Их нельзя было заставить сдвинуться с места.
- Эй, Мокэ! - крикнул лесник. - Сдается, это матерый волчище. Рокадор и Томбель не хотят на него идти.
Мокэ предпочел отмолчаться - звук голоса мог указать зверю место, где он обнаружил бы врагов.
Лесник продолжал идти вперед, стуча по деревьям. Две собаки следовали за ним, но крадучись, не забегая вперед, семеня, не лая и довольствуясь порыкиванием.
- Гром и молния! - вдруг закричал лесник. - Я чуть не наступил ему на хвост! Волк! Волк! Он к тебе, Мокэ, к тебе!
И впрямь к нам что-то приближалось. Животное выскочило из зарослей быстро, словно удар молнии, как раз между мною и Мокэ.
Это был громадный волк, почти белый от старости.
Мокэ выстрелил из двух стволов.
Я видел, как обе пули отскочили в снег.
- Да стреляйте же! - воскликнул он. - Стреляйте же!
Только тогда я вскинул ружье на плечо, прицелился и выстрелил. Волк дернулся, будто укусил себя за лопатку.
- Он попал в него! Он попал в него! - кричал Мокэ. - Мальчишка попал ему в правый бок! Дуракам везет!
Тем временем волк все бежал и выскочил прямо на Муана и Мильдэ, лучших стрелков округи. Оба открыли огонь - сначала на открытом месте, потом под лесом. Было видно, как первые две пули столкнулись и прорезали снег, взвихрив его фонтанчиками. Эти первые пули волка не задели, но, без сомнения, под другими он должен был пасть.
Было удивительно, что оба стрелявших не попали в волка. Я видал, как Муан убивал семнадцать бекасов подряд. Я видал, как Мильдэ перебил пополам белку, которая перескакивала с одного дерева на другое. Сторожа последовали за волком в лес. Мы с тревогой глядели туда, где они скрылись.
- Ну что? - крикнул Мокэ стрелкам.
- Ничего! - Мильде махнул рукой. - Он уже в Тай-Фонтэн.
- В Тай-Фонтэн! - с изумлением воскликнул Мокэ. - Не может быть! И что, эти простофили промазали?
- Почему бы и нет? Ты ведь тоже промазал!
Мокэ кивнул головой.
- Подожди, подожди, что-то неладно, - сказал он. - Что я промазал - это удивительно, но все-таки возможно. Но чтобы Муана с двух выстрелов не попал - нет, я говорю "нет".
- Однако это так, бедняга Мокэ.
- Кстати, а вы-то в него попали, - сказал он мне.
- Я!.. Ты уверен?
- Стыд и срам для остальных, но это так же верно, как то, что меня зовут Мокэ. Вы попали в него, это ж надо!
- Ладно, но если я в него попал, это несложно увидеть, Мокэ! Будет кровь. Побежали, Мокэ, побежали!
И я показал наставнику пример.
- Нет, черт возьми! Не побежим! - крикнул Мокэ, сжав зубы и топнув ногой. - Наоборот, пойдем медленно, чтобы не пропустить.
- Пойдем медленно, но пойдем же.
И он пустился шаг в шаг по волчьему следу.
- Ах, черт возьми! - сказал я. - Не бойся потерять след, его будет видно.
- Да, но я не это ищу.
- Что же ты ищешь?
- Сейчас узнаете.
Охотники, которые вместе с нами окружали заросли, собрались и следовали сзади, а лесник рассказывал им о том, что только что произошло. Мы с Мокэ шли по следу волка, глубоко отпечатанному в снегу.
Подошли к месту, где волка настиг мой выстрел.
- Вот видишь, Мокэ, - сказал я ему, - я промахнулся!
- Почему это, интересно, вы промахнулись?
- Господи! Да потому что нет крови.
- Тогда ищите след пули на снегу.
Я сориентировался и пошел в том направлении, куда пуля должна была бы лететь, если предположить, что она не поразила волка. Прошел полкилометра - без толку. Тогда я решил уступить и направился к Мокэ, который подал сторожам знак подойти.
- Ну-ну, - сказал он мне, - и где же пуля?
- Я ее не нашел.
- Тогда я удачливее вас: я ее нашел.
- Как это ты ее нашел?
- О! Повернитесь и посмотрите там, за мной.
Я повиновался. Охотники приблизились, и Мокэ указал им на черту, которую они не должны были переступать. Лесники тоже подошли.
- Ну что? - спросил Мокэ.
- Промах, - хором ответили Мильдэ и Муана.
- Я прекрасно видел, что вы промазали на открытом месте, но на опушке...
- Тоже промахнулись.
- Вы уверены?
- Найдены две пули, застрявшие в стволе одного дерева.
- Что-то не верится, - сказал Ватрэн.
- Нет, не верится, - повторил за ним Мокэ, - однако сейчас я покажу вам кое-что еще более невероятное.
- Покажешь?
- Смотрите сюда, на снег. Что вы видите?
- Волчий след, черт побери!
- А рядом со следом от правой лапы, там... что это такое?
- Дырочка.
- И что? Вы не понимаете?
Сторожа переглядывались с удивлением.
- Хоть сейчас-то понимаете? - настаивал Мокэ.
- Невозможно! - заявили сторожа.
- Однако это так, а доказательства я вам сейчас представлю.
Мокэ опустил руку в снег, пошарил там и через какое-то мгновение с победным криком достал сплющенную пулю.
- Это же надо! - сказал я. - Моя пуля.
- Вы ее таки узнали?
- Думаю, да; ты ее пометил.
- И какой знак я на ней поставил?
- Крест.
- Видите, господа, - сказал Мокэ.
- Послушай, объясни-ка нам все.
- Дело вот в чем. Обычные пули от него отскакивали, но он не имел власти над пулей, на которой был крест. Она попала ему в лопатку - я видел, как он дернулся, будто укусил сам себя.
- Но если пуля попала ему в лопатку, - спросил я, удивленный молчанием и изумлением сторожей, - почему же она его не убила?
- Потому что она не золотая и не серебряная, малыш, а только золотые или серебряные пули могут пробить шкуру черта и убить того, кто заключил с ним договор.
- Так ты что же, Мокэ, - спросили, дрожа от страха, сторожа, - веришь?..
- Еще бы, конечно! Я считаю, что мы только что имели дело с волком Тибо-башмачника.
Сторожа и охотники переглянулись. Двое или трое осенили себя крестным знамением. Казалось, все разделяли мнение Мокэ, что это волк Тибо-башмачника. Только один я ничего не понимал.
- Скажи же, - настаивал я, - что это за волк Тибо-башмачника?
Мокэ колебался и не отвечал.
- А! Будь что будет! - воскликнул он наконец. - Генерал сказал, что я смогу рассказать обо всем, когда вам исполнится пятнадцать. Уже исполнилось?
- Мне шестнадцать, - с гордостью ответил я.
- Тем лучше. Волк Тибо-башмачника, мой дорогой господин Александр, - это черт. Вчера вечером вы просили меня что-нибудь рассказать, так?
- Да.
- Давайте вернемся ко мне, и я расскажу вам историю, замечательную историю!
Сторожа и охотники, молча пожав друг другу руки, разошлись. Все отправились по домам, а мы вернулись к Мокэ, и он поведал мне историю, которую вы сейчас прочтете.
Возможно, вы спросите, почему я до сих пор не рассказал ее. И я отвечу, что до сего момента она хранилась в той ячейке моей памяти, которая всегда была словно заперта на ключ и открылась всего три дня назад. Я охотно поделился бы тем, при каких обстоятельствах это произошло, но не исключено, что это отсрочит повествование по существу и не представляет для вас особого интереса. Поэтому я предпочитаю начать свой рассказ сейчас же.
Я говорю "свой рассказ", а должен бы, наверное, сказать "рассказ Мокэ". Но, признаюсь, когда высиживаешь яйцо тридцать восемь лет, то в конечном итоге начинаешь думать, что ты его и снес.
Глава 1
Обер-егермейстер его сиятельства
Сеньор Жан, барон де Вез, был отличным псовым охотником.
Если идти по прекрасной долине, которая ведет из Берваля в Лонпрэ, то слева будет видна старая башня, которая кажется еще выше и еще величественнее из-за того, что стоит особняком.
Сейчас это собственность старого друга того, кто рассказывает эту историю, и все настолько привыкли к ее виду - каким бы мрачным он ни был, - что любой крестьянин летом отправится отдохнуть в тени ее высоких массивных стен, ничего не опасаясь, как не боятся пронзительно кричащие стрижи с черными крыльями и нежно щебечущие ласточки, каждый год прилетающие сюда вить гнезда.
Но в те времена, о которых мы ведем речь, то есть около тысяча семьсот восьмидесятого года, барская усадьба де Вез выглядела иначе и, следует признать, не была столь безопасной. Это было сооружение двенадцатого или тринадцатого века, мрачное и суровое, в замечательном устройстве которого - по крайней мере, внешне - вереница лет ничего не изменила. Правда, часовой в блестящем шлеме уже не прохаживался размеренным шагом по ее валу; правда, стрелок с пронзительно звучащим рожком уже не нес вахту на башне; правда, два вооруженных охранника уже не дежурили у потайного хода, готовые при малейшем сигнале тревоги опустить подъемную решетку на воротах и поднять мост. Но уже сама обособленность здания, жизнь в котором, казалось, угасла, придавала мрачному гранитному великану - особенно ночью - пугающее величие безмолвия и неподвижности.
Владелец этого замка, впрочем, был не злым человеком, и, как говорили люди, знавшие его не понаслышке и относившиеся к нему достаточно справедливо, от него было больше шума, чем дела, и больше угроз, чем зла, - для христиан, разумеется.
Но для лесных зверей это был беспощадный, неизменный, смертельный враг.
Он был обер-егермейстером его сиятельства Луи-Филиппа Орлеанского, четвертого по счету с таким именем, и это положение позволяло ему удовлетворять безумную страсть к охоте.
В любых других вопросах, какими бы сложными они ни были, еще можно было взывать к разуму барона Жана, но что касается охоты, то коль уж какая-нибудь мысль посещала голову сего достойного господина, то он предавался ей всем сердцем и непременно добивался цели.
Говорили, что он женился на внебрачной дочери принца и это, кроме титула обер-егермейстера, обеспечило ему почти абсолютную власть во владениях знаменитого тестя, - власть, которую никто не осмеливался оспаривать, особенно с тех пор как герцог Орлеанский в тысяча семьсот семьдесят третьем году вторично женился на госпоже де Монтессон и через какое-то время перебрался из замка в Виллер-Коттре в очаровательный домик в Банеле, где принимал лучшие умы эпохи и играл в комедиях.
Почти каждый божий день - при ясном солнышке, радующем землю, и при наводящем тоску дожде; когда зима покрывает поля белым саваном и когда весна расстилает по лугам зеленый ковер - между восьмью и девятью часами утра распахивались обе створки больших ворот замка и выезжал сначала барон Жан, за ним - первый доезжачий Маркотт, затем - другие доезжачие. Потом появлялись собаки, которых вели на поводках псари под наблюдением мэтра Ангульвана, кандидата в доезжачие, который шествовал, подобно немецкому палачу, после дворян и перед мещанами, - он шагал сразу за доезжачими и перед псарями, словно был первым из псарей и последним из доезжачих.
Вся процессия выступала в полном снаряжении на английских лошадях и с французскими собаками - на двенадцати лошадях, с сорока собаками.
Добавим еще, что барон Жан охотился на этих двенадцати лошадях и с этими сорока собаками на любых зверей.
Но, без сомнения, во имя чести он охотился главным образом на волка. Любому ловчему было понятно, что он уверен в чутье и выносливости своих псов, так как после волка наступала очередь кабана, за кабаном - оленя, за оленем - лани, за ланью - косули. Наконец, если слуги возвращались ни с чем, он рассворивал собак и травил первого попавшегося зайца, поскольку, как мы уже сказали, охотился сей достойный сеньор каждый день и скорее предпочел бы не есть и даже не пить целые сутки, хотя и часто испытывал жажду, чем целых двадцать четыре часа не видеть бегущих по следу собак.
Но, как известно, несмотря на быстроногих лошадей и обладающих прекрасным нюхом собак, на охоте случается всякое - и удачи, и неприятности.
Как-то раз Маркотт явился на назначенную бароном Жаном встречу совершенно сконфуженным.
- Что такое, Маркотт? - спросил борон Жан, нахмурив брови. - Что еще случилось?
Маркотт покачал головой.
- Говори же! - Барон сделал нетерпеливый жест.
- Случилось такое, сеньор... Мне стало известно, что где-то здесь обнаружился черный волк.
- Ах! Ах! - воскликнул барон Жан, и глаза его заблестели.
И действительно, достойный сеньор уже пятый или шестой раз упускал зверя, которого так легко было узнать по необычному меху, не умея ни застрелить его из штуцера, ни затравить.
- Да, - продолжил Маркотт, - но проклятый зверь так удачно использовал ночное время, так запутал следы, что, оббегав пол-леса, я возвратился в исходную точку.
- Итак, Маркотт, ты полагаешь, что нет никакой возможности приблизиться к зверю?
- Мне так кажется.
- Тысяча чертей! - воскликнул сеньор Жан, который был самым большим сквернословом на земле после Немрода. - Что-то я сегодня не в лучшем расположении духа, мне нужно хорошенько поулюлюкать, чтобы стряхнуть мрачные мысли. Поглядим, Маркотт, кто нам попадется вместо этого проклятого черного волка.
- Конечно! - занятый своими мыслями, отвечал Маркотт. - Я вовсе не против другого зверя. Сеньор желает спустить собак и охотиться на первое попавшееся животное?
Барон уже велел было Маркотту поступать, как тот сам знает, когда увидел приближавшегося со шляпой в руках коротышку Ангульвана.
- Погоди, - сказал он, - вот мэтр Ангульван. Он, кажется, даст нам совет.
- Я не смею давать советов такому благородному сеньору, как вы, - ответил Ангульван, пряча за скромными манерами лукавую и хитрую физиономию, - но мой долг сообщить вам: в окрестностях появилась лань.
- Посмотрим на твою лань, Ангульван, - ответил обер-егермейстер, - и если ты не ошибся, тебе перепадет новый экю.
- Где твоя лань? - спросил Маркотт. - Но береги шкуру, если беспокоишь нас напрасно!
- Дайте мне Матадора и Юпитера, и тогда посмотрим.
Матадор и Юпитер были лучшими гончими псами сеньора де Веза. Ангульван не сделал с ними и сотни шагов в чащу, как по тому, что собаки стали нетерпеливо бить хвостами и заливисто лаять, понял, что они на верном пути. В самом деле, почти тут же лань - великолепная семилетка - выскочила на собак. Вся свора помчалась за двумя ветеранами. Маркотт закричал, чтобы дали дорогу, протрубил сбор, и охота началась - к великому удовольствию сеньора де Веза, который, все еще сожалея об упущенном волке, уж так и быть, согласился на лань-семилетку.
Охота продолжалась без малого два часа, а лань не подавала даже признаков утомления. Сначала она завела охотников в лесок близ Арамона по дороге на Пандю, потом с дороги на Пандю в конец Уани, и все это в приличном темпе - поистине она не была из тех, кто позволяет злым таксам схватить себя за хвост.
Однако, углубившись в леса Бурфонтена, животное начало терять силы, стало избегать открытых пространств, по которым до этого уходило, и принялось хитрить.
Для начала лань заскочила в ручей, соединявший пруды Бэзмона и Бура: около восьмой части лье она поднималась по нему по колено в воде, прыгнула вправо, возвратилась в русло ручья, прыгнула влево и продолжала двигаться такими мощными скачками, на какие только хватало сил.
Но собаки сеньора Жана были не из тех, которые отступают из-за такой ерунды. Будучи умными и породистыми, они разделились для выполнения задачи. Одни поднимались вдоль ручья, другие спускались; одни шли по следу справа, другие - слева. Они разгадали хитрость животного, поняли, каким путем оно идет, и на первый же клич одной из них собрались вокруг и продолжили преследование так яростно и отчаянно, словно лань была уже в двадцати шагах от них.
По-прежнему мчащаяся галопом, сопровождаемая звуком рожка и лаем свита барона Жана, доезжачие и собаки оказались возле прудов Сент-Антуана, в нескольких сотнях шагов от Уани.
Там, между окраинами Уани и изгородью Озрэ, стояла лачуга Тибо-башмачника.
Скажем несколько слов о том, кто такой был Тибо, делающий сабо, Тибо-башмачник, ибо именно он - главный герой нашего рассказа.
Возможно, меня спросят, почему я, который выводил на сцену королей и принуждал в своих романах играть второстепенные роли принцев, герцогов и баронов, почему я сделал главным героем этой истории простого башмачника.
Прежде всего, отвечу я, потому что в милом моему сердцу краю Виллер-Коттре больше башмачников, чем баронов, герцогов и принцев, а еще потому, что коль уж я вознамерился рассказать со сцены о событиях, в которых речь пойдет об окружающих лесах, мне нужно было - дабы не выдумывать персонажей, подобных героям "Инков" господина Мармонтеля и "Абенсераджей" господина де Флориана - сделать главным персонажем одного из настоящих обитателей этого леса.
Кстати, не вы выбираете героя, это герой выбирает вас; и хорош он или плох - я увлечен именно этим героем.
Итак, я попытаюсь дать портрет Тибо-башмачника - простого человека, делающего сабо, как художник создает портрет, который принц королевской крови желает отправить своей невесте.
Тибо был человеком лет двадцати пяти - двадцати семи, высоким, хорошо сложенным, крепким, но с какой-то непонятной тоской на сердце и унынием в душе. Это уныние рождалось от капли зависти, которую он всегда испытывал - возможно, сам того не желая, безотчетно - к более удачливому, чем он, ближнему.
Его отец совершил в свое время ошибку, серьезную во все времена, но еще более непростительную в эпоху абсолютизма, когда никому не позволено было возвышаться над своим сословием, тогда как в наше время при определенных способностях можно достичь желаемого.
Отец дал ему образование, непозволительное при его общественном положении. Тибо учился в школе аббата Фортье, магистра из Виллер-Коттре; он умел читать, писать, считать; он даже немного знал латынь, чем очень гордился.
Тибо много времени проводил за чтением. Особенно он любил модные книги конца последнего столетия.
Словно неудачливый химик, он не умел отличить хорошее от плохого и в огромных количествах проглатывал преимущественно плохое, позволяя хорошему осаждаться на дне стакана.
Без сомнения, в двадцатилетнем возрасте Тибо мечтал вовсе не о том, чтобы делать сабо.
В какой-то момент он склонялся к военной службе.
Но его товарищи, состоявшие на службе короля и Франции, как начали ее солдатами, так и окончили простыми солдатами - не продвинувшись за пять или шесть лет рабского служения, не получив никакого чина, не дослужившись даже до капрала.
Потом Тибо мечтал стать моряком.
Но для простолюдинов карьера моряка была еще более недоступной, чем армейская.
Проведя пятнадцать или двадцать лет в опасности, среди бурь, в боях, он мог дослужиться всего-навсего до боцмана - только и всего!
Кроме того, Тибо мечтал вовсе не о короткой курточке и парусиновых штанах: его амбиции простирались до облачения королевского голубого цвета с красным жилетом и золотыми эполетами в форме кошачьей лапки.
Но не было случая, чтобы сын башмачника стал капитаном фрегата, и даже капитан-лейтенантом, и даже просто лейтенантом.
Таким образом, от мечты стать моряком пришлось отказаться.
Еще Тибо хотел стать нотариусом. Какое-то время он мечтал поступить рассыльным к мэтру Нике, королевскому письмоводителю, и подниматься по служебной лестнице благодаря быстроте ног и живости пера.
Но, дослужись он даже до чина старшего делопроизводителя с сотней экю в год, где ему было взять тридцать тысяч франков, необходимых для покупки скромной деревенской конторы нотариуса?
Таким образом, не было никакого проку становиться ни письмоводителем, ни офицером - сухопутным или морским.
Именно в это время отец Тибо умер. У него было так мало денег на счету, что их едва хватило на похороны.
Отца похоронили, и после похорон Тибо досталось три или четыре золотых пистоля.
Тибо прекрасно понимал свое положение и был весьма искусным башмачником. Но он не чувствовал интереса к тому, чтобы орудовать сверлом и резцом.
Кончилось тем, что, из чувства осторожности оставив на хранение другу инструменты отца, он продал мебель - от первого до последнего предмета, выручил за них сумму в пятьсот сорок ливров и решил отправиться в путешествие по Франции, которое тогда называли тур де Франс.
Три года Тибо провел в странствиях. Он ничего не заработал, но узнал то, что ранее ему было неизвестно, и развил дарования, о которых не подозревал.
Он усвоил, что надлежит строго выполнять договор о торговой сделке, заключенный с мужчиной, и что совершенно незачем быть верным клятве в любви, данной женщине.
Вот что он выиграл с точки зрения нравственности.
Что касается физической стороны, то он восхитительно танцевал джигу, так ловко орудовал палкой, что мог постоять за себя против четверых, и владел рогатиной, как лучший егерь.
Все это ничуть не уменьшило его врожденной гордости, и, видя, что он более красив, силен, ловок, чем многие дворяне, Тибо вопрошал Провидение: "Отчего я не родился дворянином, и почему такой-то дворянин не родился простолюдином?"
Но на подобные обращения Тибо Провидение не считало нужным отвечать. А поскольку Тибо, танцуя, крутя палку, действуя рогатиной, расстроил некоторым образом свое здоровье и не восстанавливал его, то в конечном итоге он решил вернуться к прежнему ремеслу, каким бы ничтожным оно ни было, говоря себе, что если оно кормило отца, то вполне может прокормить и сына.
Вот почему Тибо отправился за своими инструментами туда, где их оставил, а потом с инструментами в руках пошел к управляющему имением его сиятельства Луи-Филиппа Орлеанского за разрешением построить домик в лесу, чтобы заниматься своим делом. Управляющий охотно позволил, потому что из опыта знал, что у сеньора герцога Орлеанского очень жалостливое сердце и он жертвует обездоленным до двухсот сорока тысяч франков в год, и подумал, что коль он расстается с такой суммой, то вовсе не будет против предоставить участок шагов в тридцать-сорок человеку, желающему трудиться.
Тибо, обладая свободой в выборе места для жилья, присмотрел самое живописное местечко в окрестностях Озьер, в четверти лье от Уани и в трех четвертых лье от Виллер-Коттре.
И вот башмачник соорудил мастерскую по производству сабо: наполовину из старых досок, которые ему дал торговавший по соседству господин Паризи, наполовину из веток, которые управляющий позволил ему спилить в лесу.
Потом, когда хижина была построена (она состояла из одной достаточно теплой комнаты, где можно было работать зимой, и открытой пристройки, чтобы работать летом), он принялся за сооружение кровати.
Сначала ложем служила просто куча папоротника. Позже он изготовил с сотню пар сабо и продал их папаше Бедо, торговцу самым разным товаром из Виллер-Коттре, и из этих первых денег дал задаток за матрас, который ему позволили оплатить в течение трех месяцев.
Деревянную кровать несложно было сделать самому: Тибо не был бы мастером, изготавливающим сабо, не будь он немного столяром. Он сделал каркас кровати, сплел дно из ивовых веток, водрузил на него матрас и оказался обладателем вполне достойного спального места.
Затем, мало-помалу и одно за другим, появились постельное белье и одеяла.
Позже - переносная плитка, глиняные горшки для приготовления пищи на плитке, еще какое-то время спустя - фаянсовая посуда.
В конце года движимое имущество Тибо пополнилось красивым дубовым ларем и чудесным шкафом из ореха, который, как и каркас кровати, он смастерил сам.
Вот так Тибо обзаводился хозяйством, ибо он не довольствовался тем, чтобы из куска бука в ́ырезать лишь пару деревянных башмаков: из оставшихся кусочков он вырезал ложки, солонки, плошки и чашки.
После возвращения из путешествия по Франции Тибо прожил в своей мастерской уже три года, и за это время его могли упрекнуть только в одном - в том, в чем уже упрекали раньше: он был несколько более завистлив к достоянию ближнего, чем следовало бы для спасения души.
Правда, тогда это чувство было еще настолько безобидным, что только духовник знал о нем и мог пристыдить за преступление, которое пока что существовало в душе как греховный помысел.
Глава 2
Господин и башмачник
Как мы уже говорили, лань, спасаясь от погони, прибежала на окраину Уани и кружила вокруг хижины Тибо.
Стояла чудесная погода, хотя все уже дышало осенью, и осенью не ранней. Тибо сидел под навесом и вырезал сабо. Вдруг в тридцати шагах он увидел лань, которая дрожала, едва держась на ногах, и глядела на него умными испуганными глазами. Уже давно Тибо слышал, что вблизи Уани шла охота - она то приближалась к деревне, то удалялась, то снова приближалась. Поэтому появление лани его ничуть не удивило.
Он застыл с резаком (тем, которым пользовался во время ответственной работы) в руке и принялся рассматривать животное.
- Клянусь святым Сабо! - сказал он (следует сказать, что святой Сабо - это покровитель башмачников). - Клянусь святым Сабо, вот лакомый кусочек, который не уступит той серне, что я отведал во Вьенне, в департаменте Дофинэ, на торжественной трапезе для путешествующих! Хорошо тем, кто может каждый день класть себе на зуб кусочек подобного мяса! Я такое ел единственный раз в жизни, уже почти четыре года назад, но хоть прошло столько лет, когда я о нем думаю, у меня слюнки текут. О господа, господа! На каждой трапезе - свежее мясо и старые вина, а я всю неделю ем только картошку, пью воду и с большим трудом могу позволить себе в воскресные дни попировать куском прогорклого сала, недокисшей капустой и стаканом пинеле, такого кислого, что скулы сводит!
Вы прекрасно понимаете, что при первых же его словах лань умчалась.
Тибо в подробностях вспомнил весь свой путь и завершал речь только что упомянутым блестящим высказыванием, когда его перебил какой-то громила:
- Эй, бездельник! Отвечай мне.
Это был сеньор Жан, чьи собаки, похоже, потеряли след, и он желал удостовериться, что они не дали себя провести.
- Эй, бездельник! - повторил обер-егермейстер. - Ты видел животное?
Разумеется, тон, которым барон задал вопрос, совершенно не понравился башмачнику-философу, и он, прекрасно понимая, о чем речь, спросил:
- Какое животное?
- Эй, шут бы тебя побрал! Лань, за которой мы охотимся! Она, должно быть, пробежала шагах в пятидесяти отсюда. Ты здесь ворон считаешь и должен был ее видеть. Лань-семилетка. Куда она скрылась? Говори же, чучело, иначе получишь кнута!
- Порази тебя чума, волчье отродье! - едва слышно пробурчал башмачник. И, изображая простака, громко сказал: - Ах да! Я ее видел.
- Самца с прекрасными рогами? Семилетку?
- Да-да, конечно, самца с прекрасными рогами; я его видел, как вижу вас, ваша светлость. Но не могу сказать, были ли мозоли, я и не думал смотреть ему на ноги. Во всяком случае, - добавил он с простецким видом, - если они и были, то это не помешало ему убежать.
В другое время барон Жан посмеялся бы над такой простотой, которую он принял за естественную. Но от уловок животного он начал приходить в ярость и его лихорадило, как святого Губерта.
- Довольно, бездельник, прекращай шуточки! Если ты в игривом расположении духа, то я вовсе нет.
- Я буду в таком расположении, в каком пожелает ваша светлость.
- Увидим! Отвечай мне.
- Ваша светлость еще ни о чем не спросили.
- Лань выглядела загнанной?
- Не слишком.
- Откуда она бежала?
- Она не бежала, она стояла.
- Но ведь откуда-то она прибежала?
- А! Это может быть, но я не видел, как она бежала.
- А куда она убежала?
- Я бы с удовольствием вам ответил, но не видел, как она убежала.
Сеньор де Вез пронзил Тибо взглядом.
- Лань пробежала давно, господин шутник? - спросил он.
- Не так-то и давно, ваша светлость.
- Примерно сколько времени назад?
Тибо сделал вид, что роется в памяти.
- Думаю, позавчера, - наконец ответил он.
И тут, произнося последние слова, башмачник не смог скрыть усмешки. Это не ускользнуло от барона Жана, и он, пришпорив лошадь, подлетел к Тибо с занесенным кнутом. Тибо оказался проворнее. Одним прыжком он очутился под навесом, куда обер-егермейстер, не спешившись, попасть не мог. Итак, Тибо мгновенно оказался вне опасности.
- Ты смеешься надо мной и лжешь! - воскликнул ловчий. - Не может быть, чтобы Маркассино, мой лучший пес, так рвался и лаял в двадцати шагах отсюда, если здесь не пробегала лань; побежав же туда, она не могла не перепрыгнуть через изгородь, а значит, ты не мог ее не видеть.
- Простите, ваша светлость, но, как говорит наш кюре, непогрешим только папа, а господин Маркассино вполне может ошибиться.
- Маркассино никогда не ошибается, запомни это, бездарь! И доказательство тому вот: я вижу, где животное било копытом.
- Но все-таки, ваша светлость, уверяю вас, клянусь... - говорил Тибо, с волнением наблюдая, как черные брови барона превращаются в одну линию.
- Мировая, и иди сюда, бездельник! - закричал барон Жан.
Какое-то мгновение Тибо колебался; но выражение лица охотника становилось все более угрожающим. Он понял, что неповиновение ни к чему хорошему не приведет, и, надеясь, что обер-егермейстер желает попросить его о какой-то услуге, решился покинуть убежище.
Беда настигла Тибо, когда он не сделал и четырех шагов из-под защищавшей его крыши. Лошадь сеньора де Веза, не сдерживаемая ни удилами, ни шпорами, сделала громадный прыжок и оказалась прямо возле него. И в этот же миг он получил сильнейший удар рукояткой хлыста по голове.
Башмачник, оглушенный ударом, зашатался, потерял равновесие и вот-вот упал бы на землю, но барон Жан, высвободив ногу из стремени, нанес ему сильный удар в грудь, от которого Тибо не только выпрямился, но и, развернувшись в противоположную сторону, рухнул навзничь у дверей хижины.
- Получай, - говорил барон, нанося ему удар сначала рукояткой хлыста, а затем ногой. - Получай: это за ложь, а это за насмешки!
И ничуть не беспокоясь о неподвижно лежащем башмачнике, сеньор Жан, заметив, что свора отозвалась на лай Макассино, весело зазвонил собакам и неспешно удалился на своем коне.
Тибо поднялся весь избитый и ощупал голову, чтобы убедиться, что переломов нет.
- Ну-ка, ну-ка, - говорил он, тихонько шевеля руками и ногами, - хорошо, что ничего не сломано - ни вверху, ни внизу. Так вот как вы, господин барон, обращаетесь с людьми только из-за того, что взяли в супруги незаконнорожденную дочь принца! Хорошо-хорошо, великий обер-егермейстер, великий ловчий! Кем бы вы ни были, но вам не доведется съесть лань, на которую вы охотитесь, - она достанется этому бездельнику, бездари, этому шутнику Тибо. Да, я уверен в том, что съем ее! - воскликнул башмачник, все более утверждаясь в своем отважном решении. - Не будь я мужчиной, если не сдержу слова!
Сунув за пояс кривой нож и прихватив рогатину, Тибо прислушался к лаю, сориентировался и, превратившись в тетиву лука, дугу которого составляли лань и свора собак, помчался вперед со скоростью, на которую только способны человеческие ноги.
У Тибо был выбор: устроить засаду и убить лань рогатиной или дождаться момента, когда ее затравят собаки, и завладеть ею.
Желание отомстить барону за жестокость занимало бегущего Тибо куда меньше, чем мысли о деликатесах, которые почти целый месяц он сможет готовить из лопаток, спинки и окорока лани: он их хорошо промаринует и поджарит на вертеле или нарежет ломтиками и приготовит в печи.
В конечном итоге эти две мысли - месть и лакомство - так перемешались у него в голове, что он бежал все быстрее и посмеивался, представляя жалкое выражение лица барона и его людей, возвращающихся в замок Вез не солоно хлебавши, и свою собственную физиономию, когда он плотно закроет дверь, нальет стакан вина и - один за столом - примется за окорок... как из него под ножом, вонзающимся уже третий или четвертый раз, будет течь ароматный кровянистый сок.
Насколько мог судить Тибо, лань побежала по направлению к мосту через речку Урк, между Норуа и Тресной.
Во времена, когда происходили эти события, с одного берега на другой был перекинут всего один мост, состоящий из двух брусьев и нескольких досок.
Речка была полноводной и очень быстрой, и Тибо подумал, что лань вряд ли решится перейти ее вброд. Поэтому он притаился за скалой рядом с мостом и стал ждать.
Вскоре в десяти шагах он неожиданно увидел грациозно поднятую головку лани, которая поводила ушами, надеясь в порыве ветра расслышать шум, производимый ее врагами.
Тибо, очень взволнованный этим неожиданным появлением, поднялся из-за камня, перехватил рогатину поудобнее и метнул ее в животное.
Лань прыгнула так, что оказалась на середине моста, при втором прыжке ее вынесло на противоположный берег, прыгнув третий раз, она скрылась с глаз Тибо.
Рогатина пролетела по меньшей мере в футе от животного и застряла в траве в пятнадцати шагах от Тибо.
Никогда еще он не был так неловок - Тибо, участник Тур де Франс, всегда абсолютно уверенный в своем броске!
И тогда в бессильной ярости на самого себя он выдернул рогатину из земли и стремительно промчался по мосту, где только что пробежала лань.
Тибо знал окрестности так же хорошо, как и лань. Он бросился вперед и устроил засаду за буком на середине косогора, неподалеку от едва заметной тропинки.
На этот раз лань пробежала настолько близко, что у Тибо мелькнула мысль, не уложить ли животное ударом рогатины, вместо того чтобы метать ее.
Он колебался не дольше блеснувшей молнии, но даже молния не могла опередить лань; когда она была уже в двадцати шагах от Тибо, он метнул рогатину, но, как и в первый раз, удача не улыбнулась ему.
Между тем он слышал все приближающийся лай собак и чувствовал, что пройди еще несколько минут, и ему не удастся осуществить свой план.
К чести Тибо следует сказать, что его упорство в достижении цели возрастало по мере увеличения трудностей.
- И все-таки она мне нужна! - воскликнул он. - Да! И если Господь Бог благоволит к бедным людям, я возьму верх над этим баронишкой, который побил меня как собаку, а ведь я как-никак человек и готов это доказать.
Тибо поднял рогатину и снова пустился бежать. Но, похоже, Господь Бог, к которому он взывал, либо не услышал его, либо хотел испытать до конца, ибо и третья попытка - как и две первые - не увенчалась успехом.
- Разрази тебя гром! - закричал Тибо. - Похоже, Господь Бог меня не слышит. Хорошо же, пусть тогда черт повернется ко мне и услышит меня! Именем Бога или черта, но я заполучу тебя, проклятое животное!
Не успел еще Тибо произнести это двойное поношение, как лань повернула назад, пробежала мимо него в четвертый раз и скрылась в кустах. Это появление было столь быстрым и внезапным, что он не успел даже поднять рогатину.
В это время лай собак раздался так близко, что Тибо счел неразумным продолжать преследование. Он осмотрелся, увидел дуб с густой листвой, забросил рогатину в кусты, взобрался на дерево и притаился среди ветвей.
Он не без основания полагал, что если лань побежит дальше, то охотникам не останется иного выхода, как, преследуя животное, сделать небольшой крюк.
Собаки до сих пор шли по следу. Несмотря на ухищрения лани, они не должны были сбиться и здесь.
Тибо не просидел на ветке и пяти минут, как показались собаки, а за ними барон Жан, который, несмотря на свои пятьдесят пять лет, возглавлял охоту словно двадцатилетний.
Но только сеньор Жан был в такой ярости, что мы даже не предпримем попытки ее описать. Потерять четыре часа на какую-то несчастную лань и до сих пор видеть перед собой ее копыта! Никогда ранее с ним не случалось ничего подобного.
Он бранил своих людей, он стегал собак и так разодрал шпорами живот лошади, что сочившаяся кровь окрасила в красноватый цвет плотный слой грязи на его гетрах.
Разве что когда охота приблизилась к мосту через речку Урк, барон на какое-то мгновение испытал облегчение: свора шла по следу так плотно, что, когда пересекала мост, хватило бы свисавшего с крупа лошади плаща обер-егермейстера, чтобы накрыть ее полностью.
К несчастью, радость сеньора Жана длилась недолго.
Внезапно, как раз под деревом, на котором засел Тибо, собаки, до этого закатившие такой концерт, что слух барона тешился все больше и больше, как по мановению волшебной палочки потеряли след и мгновенно смолкли.
Тогда Маркотт по приказу хозяина спешился и попытался его разглядеть. Доезжачие присоединились к нему, но поиски были напрасными.
Ангульван, который по-прежнему считал, что нужно дать сигнал и продолжать преследование, подошел к остальным.
Подбадривая криками собак, искали все. И тут, перекрывая шум, раздался громоподобный голос барона.
- Ко всем чертям! - вопил он. - Что, собаки провалились сквозь землю, Маркотт?
- Нет, ваша светлость, вот они. Но здесь след обрывается.
- Как это "след обрывается?" - закричал барон.
- Не знаю, ваша светлость! Я ничего не понимаю, но это так.
- След обрывается? - стоял на своем барон. - След обрывается здесь, в лесу, где нет ни ручья, куда зверь мог ступить, ни скалы, на которую он мог взобраться! Ты сошел с ума, Маркотт!
- Я сошел с ума?
- Да, ты сошел с ума, и это так же верно, как и то, что это не собаки, а старые клячи!
Обычно Маркотт с редким терпением сносил оскорбления, на которые барон был щедр в критические моменты охоты. Но то, что он назвал его собак старыми клячами, вывело доезжачего из себя, и он, выпрямившись во весь рост, пылко воскликнул:
- Как, монсеньор! Старые клячи? Мои собаки - клячи? Те, которые загнали матерого волка после столь ожесточенной погони, что пала даже ваша лучшая лошадь! Мои собаки - старые клячи?
- Да, старые клячи, повторяю еще раз, Маркотт. Только старые клячи могут выбиться из сил спустя несколько часов охоты на лань.
- Ваша светлость! - возразил Маркотт с чувством достоинства и огорчения одновременно. - Ваша светлость, скажите, что это моя ошибка, что я дурак, тварь, бездельник, негодяй, тупица. Оскорбляйте меня, мою жену, детей - мне это безразлично. Но не ругайте меня как первого доезжачего, не оскорбляйте собак - прошу вас ради моих прежних заслуг!
- Тогда скажи, почему они молчат! Говори! Чем ты это объяснишь? Итак, я не хочу ничего другого, только выслушать тебя. Я слушаю.
- Я не могу объяснить этого, ваша светлость, равно как и вы, - разве что проклятая лань взлетела на небеса или провалилась сквозь землю.
- Полно! - отрезал барон Жан. - Наша лань, должно быть, забилась в нору, как заяц, или взлетела в воздух, как глухарь.
- Ваша светлость, на самом деле здесь не обошлось без колдовства. Это так же верно, как и то, что средь белого дня собаки ни с того ни с сего вдруг дружно улеглись. Спросите у каждого, кто был со мной возле них. Сейчас они даже не пытаются взять след. Гляньте, как они валяются на спине, ну прямо олени на отдыхе. Разве это нормально?
- Огрей-ка их, сынок! Огрей же их! - воскликнул барон. - Огрей их так, чтобы шкура слезла! Только так изгоняют злой дух!
Барон приблизился, чтобы пожаловать несколькими ударами кнута бедных животных, которых по его приказанию, изгоняя злых духов, стегал Маркотт, как вдруг Ангульван со шляпой в руках подошел и робко придержал лошадь барона.
- Ваша светлость, - произнес псарь, - я, кажется, только что обнаружил на этом дереве кукушку, которая могла бы нам объяснить, что происходит.
- Какого черта ты приплел какую-то кукушку, ублюдок? - отозвался барон Жан. - Подожди, подожди, шутник, я тебе покажу, как издеваться над господином!
И барон занес кнут. Но Ангульван со стойкостью спартанца поднял руку над головой и продолжил:
- Ударьте, если хотите, ваша светлость, но только взгляните на дерево. И когда ваша милость увидит птичку, которая сидит на ветке, то, думаю, вы скорее одарите меня пистолем, чем наградите ударом кнута.
И доброхот указал пальцем на дуб, где Тибо, услыхав, что охотники возвращаются, пытался найти убежище. Он взбирался по веткам и добрался до верхушки. Сеньор Жан козырьком приставил руку ко лбу, поднял голову и разглядел Тибо.
- Вот так чудеса! - сказал он. - В лесу Виллер-Коттре лани роют норы, как лисы, а люди сидят на ветвях, как вороны. Но наконец-то, - продолжал достойный сеньор, - мы узнаем, в чем дело. - И, приложив руку ко рту, закричал: - Эй, дружище! Может быть, десятиминутный разговор не слишком тебя затруднит?
Но Тибо хранил глубокое молчание.
- Ваша светлость, - сказал Ангульван, - если угодно...
И он показал, что готов полезть на дерево.
- Не надо, не надо, - сказал барон.
Отдав приказание, он подтвердил его движением руки.
- Эй, дружище! - вновь крикнул барон, не узнавая Тибо. - Будь любезен, ответь мне, да или нет? - Он выдержал короткую паузу. - Ах, похоже, что нет. Ты прикидываешься глухим. Погоди же!
И он протянул руку в сторону Маркотта, который, угадывая желание барона, подал ему свой штуцер.
Тибо, пытаясь обмануть охотников, создавал видимость, что обрезает сухие ветви. И делал он это с таким рвением, что не заметил жеста сеньора Жана, а если и видел, то подумал, что это пустая угроза, и не придал ему надлежащего значения. Барон выждал какое-то время в надежде получить ответ, но, видя, что так его и не дождется, нажал на курок. Раздался выстрел, послышался треск веток.
Это сломалась ветвь, на которой сидел Тибо. Меткий стрелок перебил ее как раз между стволом и ногой башмачника.
Лишенный опоры Тибо покатился вниз. К счастью, дерево было густым, с крепкими ветвями, и это замедлило падение. Перелетая с ветки на ветку, несчастный наконец очутился на земле - без каких-либо повреждений, кроме незначительных ушибов той части тела, которая первой коснулась земли, и испуга.
- Клянусь рогами его величества Вельзевула! - воскликнул барон Жан, придя в восторг от собственного меткого выстрела. - Это же утренний зубоскал! Вот так пройдоха! Видно, разговор, который ты вел с моим кнутом, показался тебе слишком коротким и ты решил его продолжить с того места, на котором он прервался?
- О, уверяю вас, ваша светлость, вовсе нет, - ответил Тибо самым искренним тоном.
- Тем лучше для твоей шкуры, парень. А теперь скажи-ка мне, что ты делал там, наверху, на дубе?
- Ваша светлость прекрасно видит, - отвечал Тибо, указывая на несколько валявшихся неподалеку веточек, - что я срезал сухие ветки, чтобы протопить печь.
- Так, очень хорошо. А теперь, парень, ты расскажешь, что случилось с нашей ланью, не так ли?
- Черт подери, он должен об этом знать! Ведь он так удачно устроился там, наверху, что не мог пропустить ее, - сказал Маркотт.
- Поверьте, ваша светлость, - сказал Тибо, - я никак не возьму в толк, что вы хотите узнать об этой несчастной лани.
- Нет, вы только полюбуйтесь! - воскликнул Маркотт, довольный тем, что может отыграться за плохое настроение своего господина на ком-то еще. - Он ее не видел, он не заметил животное, он не знает, что мы хотим узнать об этой несчастной лани! Пожалуйста, ваша светлость, взгляните: вот на листьях следы от ее зубов, а на этом месте остановились собаки, и хотя мы тщательно осмотрели землю, но ни в десяти, ни в двадцати, ни в ста шагах не увидели и следа лани.
- Ты слышишь! - вновь заговорил сеньор Жан, вторя словам первого доезжачего. - Ты сидел наверху, лань была у тебя под ногами. Какого черта! Пробегая, она наделала больше шума, чем какая-то мышь, и не заметить ее было невозможно!
- Он убил ее, - сказал Маркотт, - и спрятал где-то в кустах, это ясно как божий день.
- Ах, ваша светлость! - воскликнул Тибо, который как никто другой знал об ошибке, допущенной первым доезжачим. - Ваша светлость, клянусь всеми святыми рая, я не убивал вашей лани, клянусь спасением моей души, и пусть я умру на месте, если хотя бы оцарапал ее! Да и если бы я ее убил, то не мог же сделать этого, не нанеся хоть какой-нибудь удар, и из раны текла бы кровь. Осмотрите все, господин доезжачий, и, слава богу, вы не найдете ни капли крови. Чтобы я убил бедное животное! Да и чем, господи праведный! Где мое оружие? Слава богу, у меня нет ничего, кроме кривого ножа. Взгляните, ваша светлость.
К несчастью, не успел Тибо сказать это, как появился Ангульван, который какое-то время обшаривал окрестности. В руках он держал рогатину, которую башмачник швырнул в кусты, перед тем как взобраться на дуб.
Он передал оружие сеньору Жану. Решительно, Ангульван был злым гением Тибо.
Глава 3
Aнелетта
Барон взял оружие из рук Ангульвана и, не говоря ни слова, долго рассматривал рогатину от острия до ручки.
Потом он показал башмачнику изображение крохотного сабо, вырезанного на рукояти, которое служило Тибо для опознания собственности. Такое сабо было условным знаком участника тур де Франс.
- Ай-ай-ай, господин шутник! - сказал обер-егермейстер. - Вот что неумолимо свидетельствует против вас! Знаете ли вы, что эта рогатина попахивает мясом дьявола, а? Короче говоря, сударь, вот что я скажу: вы занимались браконьерством, а это ужасное преступление, вы поклялись, а это огромный грех; и ради спасения вашей души, которой вы клялись, мы заставим вас принести искупление. - Он повернулся к первому доезжачему: - Маркотт, возьми-ка пару ремней и привяжи этого шутника к дереву, да не забудь снять с него куртку и рубаху. Всыпь ему тридцать шесть ударов портупеей по хребту - дюжину за богохульство, две дюжины за браконьерство. Погоди, я ошибся: наоборот, дюжину за браконьерство, две дюжины за клятвопреступление - Господу Богу полагается отдавать бóльшую часть.
Этот приказ был как бальзам на раны для челяди, развеселившейся от мысли, что она хоть на ком-то отыграется за неудачный день.
Вопреки уверениям Тибо, клявшегося всеми святыми, каких только можно было найти в церковном календаре, что он не убивал не только ни единой лани, но и козы, и даже козленка, с башмачника сорвали куртку и крепко привязали его к стволу дерева.
И расправа началась.
Доезжачий стегал так сильно, что хотя Тибо и дал себе слово не проронить ни звука и кусал губы, чтобы сдержаться, но уже на третьем ударе разжал зубы и завопил.
Возможно, сеньор Жан и был самым грубым господином на десять лье в округе, но сердце у него было не злое - все усиливающиеся жалобные крики несчастного причиняли муки и ему.
Однако, поскольку браконьеры становились во владениях его светлейшего высочества все более дерзкими, он не отменил наказания, только решил устраниться от этого зрелища и натянул поводья лошади, чтобы умчаться прочь.
В ту самую минуту, когда он пришпоривал лошадь, из леса вышла молодая девушка и упала перед ним на колени прямо под ноги лошади. Подняв большие прекрасные глаза, в которых стояли слезы, на сеньора Жана, она произнесла:
- Ваша светлость, во имя Господа милосердного, смилуйтесь над этим человеком!
Сеньор Жан взглянул на девушку.
Это было действительно очаровательное дитя, которому едва минуло шестнадцать лет, с тонкой талией, бело-розовым лицом, большими голубыми ласковыми глазами и венцом светлых волос, таких пышных, что покрывавший ее голову скверный чепец из коричневато-серой материи не мог с ними справиться и они, спадая волнами, выбивались из-под него.
Костюм прелестной просительницы был весьма скромен и сшит из простого материала, что барон Жан сразу же отметил, но поскольку он не пропускал милых мордашек, то ответил очаровательной крестьянке красноречивым взглядом.
Он смотрел на нее молча, удары не прекращались, и она вновь проговорила, сделав еще более умоляющий жест:
- Смилуйтесь, во имя всего святого, ваша светлость! Прикажите своим людям оставить бедняжку в покое, его крики разрывают мне сердце.
- Тысяча повозок зеленых чертей! - воскликнул барон. - Тебя так занимает этот шутник, прекрасное дитя! Разве он тебе родной брат?
- Нет, ваша светлость.
- Двоюродный?
- Нет, ваша светлость.
- Возлюбленный?
- Возлюбленный! Ваша светлость смеется.
- Почему бы и нет? В таком случае, красавица, признаюсь, я завидую ему.
Девушка опустила глаза.
- Я его не знаю, ваша светлость. Я вижу его впервые.
- И видит его вывернутым наизнанку, - осмелился сказать Ангульван, полагая, что это подходящий момент для злой шутки.
- Эй, замолчите! - сердито прикрикнул барон. Затем с улыбкой обернулся к девушке: - В самом деле... Если он не приходится тебе ни родственником, ни возлюбленным, то хотелось бы видеть, как далеко простирается твоя любовь к ближнему. Поэтому принимай мое условие, милашка!
- Какое же, ваша светлость?
- За прощение этого негодяя - один твой поцелуй.
- О! От чистого сердца! - воскликнула девушка. - Выкупить за один поцелуй человеческую жизнь! Я уверена, что даже господин кюре не усмотрел бы в этом греха.
И, не дожидаясь, пока сеньор Жан спешится, чтобы получить то, о чем хлопотал, она сбросила сабо, оперлась крохотной ножкой на носок сапога обер-егермейстера, ухватилась рукой за гриву коня и, приподнявшись, подставила под губы ловчего свои круглые щечки, свежие и бархатистые, как пушок персика в августе.
Сеньор Жан уговаривался об одном поцелуе, но поцеловал ее дважды, а потом, верный данному слову, подал Маркотту знак прекратить расправу.
Маркотт скрупулезно считал удары: кнут для двенадцатого уже был в воздухе, когда он услышал приказ барона. Он не счел нужным отвести кнут в сторону - возможно, он думал, что вместо тринадцатого удара лучше было бы дать два простых тумака для ровного счета, но именно этот удар сильнее других опустился на плечи Тибо.
Башмачника действительно сразу же отпустили. В это время барон беседовал с девушкой.
- Как тебя зовут, милочка?
- Жоржина Анеле, ваша светлость, по имени моей матери, но в деревне меня называют просто Анелеттой.
- Черт! Какое ужасное имя Анелетта, "ягненок", - сказал барон.
- Почему же, ваша светлость? - спросила девушка.
- Потому что оно сулит тебе быть отданной волку, красавица. А откуда ты, Анелетта?
- Я из Пресьямона, ваша светлость.
- И ты одна ходишь в лес, дитя мое? Это очень опасно для Анелетты-ягненка.
- Так нужно, ваша светлость. Мы держим трех козочек, они нас с бабушкой кормят.
- И ты приходишь сюда за травой для коз?
- Да, ваша светлость.
- А тебе не страшно совсем одной, такой молодой и красивой?
- Порой, ваша светлость, я не могу сдержать дрожи.
- Отчего же ты дрожишь?
- Как же, ваша светлость! Зимними вечерами рассказывают столько историй о волках-оборотнях, что, когда я сбиваюсь с пути, когда слышу только, как под порывами ветра трещат деревья, по всему моему телу пробегает дрожь и я чувствую, как волосы встают дыбом. Если же я слышу звук вашего рожка или лай собак, то сразу успокаиваюсь.
Ее ответ чрезвычайно понравился барону и, самодовольно поглаживая бороду, он сказал:
- Мы и впрямь ведем с господами волками довольно жестокую войну, но, клянусь Богом, красавица, есть средство избавить тебя от волнений.
- Какое же, ваша светлость?
- Приходи как-нибудь в замок Вез: никогда еще волк - оборотень он или нет - не проникал через его ров или потайной ход... разве что будучи подвешенным на ореховой жерди.
Анелетта покачала головой.
- Нет? Ты не хочешь? Почему же ты отказываешься?
- Потому что там я встретилась бы кое с чем пострашнее волка.
Ответ вызвал у барона взрыв хохота, и отряд ловчих, видя, что их господин смеется, начал вторить ему. В самом деле, появление Анелетты вернуло сеньору де Везу хорошее расположение духа, и, возможно, он бы пробыл здесь еще какое-то время, смеясь и беседуя с ней, если бы не Маркотт. Он протрубил отбой, собрал собак и почтительно напомнил господину о том, что впереди еще длинный обратный путь. Сеньор Жан нежно погрозил девушке пальцем и удалился в сопровождении своих людей.
Анелетта осталась наедине с Тибо.
Мы рассказали, что Анелетта сделала для Тибо и какой она была привлекательной.
Но главной мыслью Тибо, когда он остался вдвоем с девушкой, было вовсе не то, что она только что его спасла, - его главной мыслью была ненависть и месть. Как видно, с самого утра Тибо не мог выбраться из замкнутого круга зла.
- А, проклятый сеньор! Если на этот раз дьявол услышит меня... - воскликнул он, показывая кулак удалявшейся свите. - Если на этот раз дьявол услышит меня, я с лихвой отплачу тебе за все мои сегодняшние страдания, увидишь!
- Ах, как отвратительно то, что вы делаете! - произнесла Анелетта, подходя к Тибо. - Барон Жан добрый сеньор, очень человечный с бедняками и всегда любезный с женщинами.
- Замечательно! Сейчас увидите, как я благодарен ему за нанесенные мне удары.
- Однако признайтесь откровенно, приятель, - смеясь, сказала девушка, - что эти удары вы получили не зря!
- Ай-ай-ай! - воскликнул Тибо. - Похоже, поцелуй сеньора Жана свел вас с ума, красавица Анелетта!
- Никогда бы не подумала, что вам вздумается упрекать меня за этот поцелуй, господин Тибо. И все-таки повторю то, что уже сказала: сеньор Жан был вправе это сделать.
- Отколотить меня?
- Именно! Зачем вы охотитесь на землях вельмож?
- Разве дичь принадлежит не всем: и крестьянам, и вельможам?
- Нет. Раз дичь водится в их лесах, кормится их травой, вы не имеете права метать свою рогатину в лань его светлости герцога Орлеанского.
- А кто вам сказал, что я метал в его лань рогатину? - спросил Тибо, с угрожающим видом приближаясь к Анелетте.
- Кто мне сказал? Мои глаза! И предупреждаю вас, господин Тибо, они не обманывают. Да, я видела, как вы метнули рогатину, а потом спрятались за этим буком.
Уверенность, с которой девушка противопоставляла его лжи правду, неожиданно погасила гнев Тибо.
- Ну и ладно, что такого, если бедняку случится однажды полакомиться крошками с барского стола? Вы что же, мадемуазель Анелетта, как и судьи, считаете, что человека следует повесить из-за какого-то несчастного кролика? И почему вы думаете, что Господь Бог создал эту лань для барона Жана, а не для меня?
- Господин Тибо, Господь Бог учит нас не желать добра ближнего; следуйте заповеди Божией, и вам никогда не будет плохо.
- Вот оно что! Выходит, вы меня знаете, красавица Анелетта, раз обращаетесь просто по имени?
- Конечно, знаю. Я помню, что однажды видела вас на празднике в Бурсонне: вас называли превосходным танцором и все становились вокруг вас в круг.
Этот комплимент полностью обезоружил Тибо.
- Да-да, - сказал он, - теперь и я припоминаю, что видел вас. Надо же, тогда на празднике в Бурсонне мы танцевали вместе, но вы не выглядели такой взрослой, как сейчас, вот почему я не сразу вас признал. Да, на вас было розовое платье и красивый белый корсаж, и мы танцевали на молочной ферме. Мне хотелось вас обнять, но вы не позволили, сказав, чтобы я обнимал свою подругу, а не партнершу по танцам.
- Ах! У вас прекрасная память, господин Тибо!
- Анелетта, а вам известно, что за этот год - ведь прошел год! - вы похорошели и повзрослели? Ах! Вы преуспели и в том и в другом!
Девушка покраснела и опустила глаза. Румянец и смущение прибавили очарования ее личику. Тибо принялся рассматривать ее еще внимательнее.
- У вас есть возлюбленный, Анелетта? - спросил он у прекрасной девушки, и в голосе его угадывалось некоторое волнение.
- Нет, господин Тибо, - ответила она, - и никогда не было. Я не могу и не хочу, чтобы он был.
- Что так? Разве любовь - это хулиган, что она вас пугает?
- Нет, но мне нужен вовсе не возлюбленный.
- Кто же тогда?
- Муж.
Тибо сделал жест, который Анелетта не заметила. Или сделала вид, что не заметила.
- Да, - повторила она, - муж. Бабушка стара и слаба, а возлюбленный отвлекал бы меня от ухода за ней. Муж же, если бы я нашла порядочного парня, который захотел на мне жениться, помогал бы мне облегчать ее страдания в столь почтенном возрасте и разделил бы со мною ношу, которую Господь послал мне, чтобы скрасить ее последние дни.
- Но, - сказал Тибо, - позволил бы вам муж любить бабушку больше, чем себя, не ревновал бы из-за нежности, которую вы дарите старой женщине?
- О! - с очаровательной улыбкой подхватила Анелетт. - В этом нет никакой опасности. Я стану уделять мужу столько внимания, что ему не придется жаловаться. Чем нежнее и терпимее он будет к доброй женщине, тем признательнее буду я, тем больше стану трудиться, чтобы в нашем гнездышке было все необходимое. Вы видите, что я худая и хрупкая, и сомневаетесь в моих силах, но я храбрая и трудолюбивая, вот! Когда сердце сказало свое слово, можно работать без устали дни и ночи напролет. Я бы так любила того, кто полюбит мою бабушку! О, уверяю вас: она, мой муж и я - мы будем очень счастливы втроем.
- Вы хотите сказать, что даже если по-прежнему будете бедны, Анелетта?
- Как? Неужели любовь и дружба богатых на обол дороже любви и дружбы бедных? Когда я ласкаюсь к бабушке, когда она сажает меня на колени, обнимает слабыми, дрожащими руками, когда ее доброе морщинистое лицо прижимается к моему, когда я чувствую, что по ее щекам катятся слезы умиления, то тоже не могу удержаться и плачу. И эти слезы, господин Тибо, такие легкие и нежные, каких не бывает, уверяю вас, ни у одной госпожи или девицы, будь она королевой или дочерью короля. И это притом, что мы с бабушкой самые обездоленные создания в округе.
Тибо слушал, не отвечая и пребывая в своих мечтах - мечтах, свойственных честолюбцам. Но порой эти честолюбивые мечты прерывались непонятными ему самому приступами удрученности и разочарования.
Он, который часами наблюдал, как по лестницам поднимаются и спускаются прекрасные знатные дамы двора его светлости герцога Орлеанского, он, который ночи напролет заглядывал в стрельчатые окна главной башни замка Вез, сверкавшей праздничными огнями, теперь спрашивал себя, а стоит ли то, к чему он так стремился - благородная дама и роскошное жилище, - жизни под соломенной крышей с этим милым и прекрасным существом, которого люди звали Анелетта-ягненок.
Действительно, эта славная девушка была так мила, что графы и бароны их края, несомненно, позавидовали бы ему.
- Анелетта, а если бы, например, - сказал Тибо, - к вам посватался такой человек, как я, вы бы согласились?
Мы уже говорили, что Тибо был видным парнем: у него были красивые глаза и черные волосы, да и из путешествия по Франции он возвратился не простым рабочим.
Впрочем, быстро привязываешься к людям, сделав им добро, а Анелетта, по всей вероятности, спасла Тибо жизнь, потому что Маркотт бил его так сильно, что несчастный умер бы раньше, чем снес назначенные ему тридцать шесть ударов.
- Да, - ответила она, - если бы он был добр к моей бабушке!
Тибо взял ее за руку.
- Хорошо, Анелетта, - сказал он, - мы вернемся к этому разговору, и в ближайшее же время, дитя мое.
- Как вам будет угодно, господин Тибо.
- Вы клянетесь крепко меня любить, если я женюсь на вас, Анелетта?
- А разве можно любить кого-то другого, кроме мужа?
- Не в этом дело. Мне бы очень хотелось, чтобы вы дали хоть какую-то клятву, что-то вроде: "Господин Тибо, я клянусь не любить никого, кроме вас".
- К чему клятва? Честному парню довольно обещания честной девушки.
- И когда же свадьба, Анелетта? - спросил Тибо, пытаясь обвить рукой талию девушки.
Но Анелетта тихонько высвободилась.
- Приходите представиться моей бабушке, - сказала она, - это ей решать. А сегодня вечером довольствуйтесь тем, что помогите мне уложить собранный вереск. Уже поздно, а мне еще предстоит пройти около лье до Пресьямона.
Тибо помог девушке разместить ветки и проводил ее до ограды Бильмона, то есть до того места, откуда виднелась колокольня ее деревни. И там он так упрашивал Анелетту, что она позволила поцеловать себя в знак будущего счастья.
Смущенная этим единственным поцелуем куда больше, чем двумя поцелуями барона, Анелетта ускорила шаг - несмотря на вереск на голове и на то, что эта ноша выглядела довольно тяжелой для столь хрупкого создания.
Тибо некоторое время провожал взглядом удаляющуюся Анелетту. Прекрасные руки очаровательной девушки, придерживающие ношу на голове, открыли ее талию и, казалось, подчеркнули гибкость и девичью грацию. Ее тонкий силуэт восхитительным образом вырисовывался на фоне неба.
Наконец под восхищенными взглядами Тибо девушка добралась до первых домов селения и неожиданно скрылась за складкой местности.
Башмачник вздохнул и на мгновение погрузился в размышления. Этот вздох вырвался из груди его вовсе не от приятной мысли, что это доброе и очаровательное создание может принадлежать ему.
Нет. Он желал Анелетту, потому что Анелетта была юна и прекрасна, а в ущербной природе Тибо было желать всего, чего мог бы пожелать другой. Он покорился этому желанию под впечатлением сердечности, с которой она разговаривала с ним.
Однако образ Анелетты занимал его ум, но не сердце. Тибо не был способен любить так, как дóлжно, так, как бедняк любит такую же бедную девушку, - ничего не выгадывая, ни о чем не мечтая, кроме как о том, чтобы ему платили за любовь любовью.
Нет, здесь все было наоборот: по мере удаления от Анелетты он словно удалялся от своего доброго гения. Тибо чувствовал, как в душе вновь зашевелились завистливые желания, которым он был столь сильно подвержен.
Он вернулся домой поздно ночью.
Глава 4
Черный волк
Первым делом Тибо позаботился об ужине, хотя и очень устал. За день произошло много неприятного, к тому же голод все ощутимее давал о себе знать.
Ужин был вовсе не таким вкусным, как тот, о котором мечтал Тибо, охотясь за ланью.
Но, как мы уже сказали, лань он так и не убил, а не на шутку разыгравшийся аппетит заставлял его ощущать вкус ее мяса в краюшке черного хлеба.
Едва Тибо приступил к скудной трапезе, как услышал, что коза - кажется, мы упоминали, что у него была коза, - отчаянно заблеяла.
Он подумал, что она уже кричала после ужина и, взяв под навесом охапку свежей травы, понес ей.
Как только он открыл дверь стойла, коза выскочила так стремительно, что едва не сбила хозяина с ног. И, не остановившись перед кормом, который ей принес Тибо, помчалась к дому.
Тибо бросил сено и пошел за животным, чтобы возвратить ее в стойло. Но это было совершенно невозможно. Ему пришлось применить силу, но всем его усилиям бедное животное сопротивлялось так отчаянно, как это могла делать только коза: она пятилась и упиралась, приседая на задние ноги, а башмачник пытался тащить ее за рога.
Побежденная в этой борьбе коза в конечном итоге была водворена в стойло. Но, несмотря на обильный корм, который принес Тибо, она продолжала испускать жалобные крики.
Раздраженный и не на шутку заинтересованный башмачник во второй раз оторвался от еды и осторожно открыл стойло, чтобы коза не могла прошмыгнуть снова.
Затем он принялся шарить руками по всем уголочкам и закоулочкам, чтобы понять, что могло так ее напугать. И вдруг его пальцы нащупали густой теплый мех какого-то животного.
Тибо не был трусом, но и он растерялся. Он резко отступил назад, вернулся в дом, взял лампу и снова пришел в стойло.
Лампа едва не выпала у него из рук, когда он признал в животном, так напугавшем козу, лань барона Жана: ту самую, которую он преследовал, которую потерял, которой так хотел завладеть именем дьявола, если не вышло сделать это именем Бога, лань, которую не смогли взять собаки и которая в конце концов стоила ему стольких побоев.
Предварительно убедившись, что дверь плотно закрыта, Тибо тихонько подошел к ней.
Бедное животное либо устало, либо было совсем ручным, потому что не сделало даже попытки убежать и только смотрело на Тибо своими большими черными бархатными глазами, от испуга еще более выразительными.
- Наверное, я оставил дверь открытой, - пробормотал башмачник, обращаясь к самому себе, - и лань, не зная, где бы спрятаться, прибежала сюда.
Но, порывшись в памяти, Тибо отчетливо вспомнил: когда он открывал дверь стойла минут десять назад, деревянный засов на двери был так плотно задвинут, что пришлось камнем выбивать его из паза.
Впрочем, создавалось впечатление, что коза вовсе не была рада новой соседке и охотно воспользовалась бы случаем снова сбежать, будь дверь открыта.
Осматривая лань, Тибо обнаружил, что она привязана веревкой за решетку для сена.
Хотя, как мы уже говорили, башмачник был не робкого десятка, холодный пот выступил крупными каплями у него на лбу, по телу пробежала дрожь, а зубы застучали, выбивая дробь.
Он вышел из стойла, запер дверь и отправился на поиски козы, которая, воспользовавшись моментом, вновь сбежала и теперь лежала в углу возле очага, всем своим видом говоря, что на этот раз твердо решила не покидать место, которое - по крайней мере, сегодня вечером - предпочла своему обычному крову.
Тибо прекрасно помнил о кощунственном желании, обращенном к сатане. Признавая же, что это желание невероятным образом осуществилось, он все-таки не мог поверить в дьявольское вмешательство.
Покровительство духа тьмы внушало ему страх, и он попытался молиться, но лишь только захотел поднести руку ко лбу и сотворить крестное знамение, как рука отказалась сгибаться, и хотя до сих пор он молился каждый день, сейчас не мог вспомнить ни единого слова из молитвы Богородице.
Когда же бедный Тибо еще дважды тщетно попытался перекреститься, в его мозгу все невероятным образом смешалось.
Недобрые мысли приходили в таком количестве, что ему казалось, будто он слышит, как они шепчут ему прямо в ухо, - как бывает слышен гул нарастающего прибоя или треск веток, когда зимний ветер гуляет по лишенным листвы деревьям.
- В конце концов, - пробормотал он с побледневшим лицом и остановившимся взглядом, - какая разница, кто послал эту лань - Бог или дьявол! Это чудесное приобретение, и я был бы последним дураком, не подставь полу одежды, когда с небес падает манна. Если я боюсь, что эта старая коза окажется мясом из преисподней, то ничто не обязывает меня ее есть. Впрочем, я и не смогу съесть ее в одиночку, а те, кого мог бы пригласить, выдадут меня. Но я могу отвести ее в женский монастырь, что в Сен-Реми, и матушка настоятельница, чтобы потешить монашек, купит ее у меня за достаточно высокую цену. Воздух святых мест ее очистит, а горсть благословенных экю, которые я выручу, не станет угрозой для спасения души. Сколько же дней мне не нужно будет потеть за работой и крутить сверло, что заработать четверть того, что я получу без особого труда, лишь отведя животное в его новый дом! Определенно, лучше пусть вам покровительствует дьявол, чем ангел небесный, который вас оставил. Если же сатана захочет завести меня слишком далеко, то всегда будет время вырваться из его когтей. Я не ребенок, черт побери! И не ягненок! Я умею видеть путь и идти, куда хочу.
Несчастный, который претендовал на то, что умеет различать путь и идти, куда хочет, забыл, что каких-то пять минут назад ему не удалось донести руку до лба.
Тибо привел самому себе столько верных и убедительных доводов, что решил оставить лань, кем бы она ни была послана, а еще - истратить деньги, которые он выручил бы, на покупку свадебного платья невесте.
Ибо его память совершила неожиданный поворот и возвратила мысли к Анелетте.
Он видел ее в длинном белом платье, с венком из белых лилий и с длинной фатой на голове.
Ему казалось, что если в доме будет такой милый ангел-хранитель, то дьявол, каким бы сильным и хитрым он ни был, никогда не осмелится переступить его порог.
- Хорошо! - сказал он. - Вот и еще одно средство: если сатана будет слишком мне досаждать, я быстренько пойду к бабушке Анелетты, попрошу руки ее внучки, женюсь и, если вдруг не вспомню молитв и не смогу перекреститься, у меня будет славная женушка, никак не связанная с сатаной, которая все это будет за меня делать.
Остановившись на таком своеобразном компромиссе и дабы лань не потеряла в цене и была по-прежнему достойна святых женщин, которым он рассчитывал ее продать, Тибо, немного приободрившись, пошел пополнить стойло сеном и убедиться, что подстилка достаточно толстая и животному мягко лежать.
Ночь прошла без новых происшествий и даже без дурных снов.
На следующее утро сеньор Жан вновь отправился на охоту.
Только на этот раз вовсе не робкая лань водила собак - это был волк, которого Маркотт встретил накануне и которого ему удалось этим утром выгнать из укрытия.
Это был настоящий волчище.
Должно быть, ему было очень много лет, но когда его увидели при подъеме, то с удивлением заметили, что он полностью черный.
Но каким бы он ни был - серым или черным, - он был дерзок, изворотлив и обещал, что свите барона Жана придется изрядно попотеть.
Его атаковали около Вертфейя, в низине Даржан, он пересек поле в Метаре, обошел Флери и Дампле слева, пересек дорогу в Ферте-Милоне и прибежал отбиваться в низины Ивора.
Здесь, решив не продолжать первоначальный путь, он устроил неразбериху, вернулся на прежнюю дорогу и пошел по своим же следам, так точно следуя уже пройденным путем, что барон Жан видел отпечатки копыт своего коня, оставленные утром.
Вернувшись в округ Бур-Фонтэн, волк прочесал его во всех направлениях и завел охотников прямо в то место, откуда накануне начались их злоключения, а именно к хижине башмачника.
Тибо, приняв решение, о котором было сказано, намеревался вечером нанести визит Анелетте, а пока с утра пораньше принялся за работу.
Вы спросите, почему, вместо того чтобы приниматься за работу, которая приносила столь скромный доход, Тибо не повел лань к монашкам в Сен-Реми.
Все-таки он поостерегся это сделать. Средь белого дня он никак не мог пересечь лес Виллер-Коттре с ланью на веревке. Что бы он сказал первому же встретившемуся леснику?
Нет, Тибо рассчитывал выйти из дома в сумерках, пройти по дороге справа, потом по просеке Саблоньер и выйти по дороге, ведущей в Пандю, в долину Сен-Реми, в двухстах шагах от монастыря.
Как только Тибо услышал отдаленные звуки рожка и лай собак, он поспешил набросать перед дверью стойла, в котором была заперта его пленница, огромную кучу сухого вереска, чтобы скрыть эту дверь от взглядов доезжачих и их господина, если, как и накануне, они случайно окажутся возле его хижины.
Потом он вернулся к своему занятию и работал с усердием, которого никогда ранее в себе не замечал, даже не поднимая глаз от сабо, которые отделывал с внешней стороны.
Вдруг ему показалось, что кто-то скребется в дверь хижины. Он собрался было выйти из-под навеса и открыть, но в это время дверь поддалась и, к невероятному изумлению Тибо, в комнату на задних лапах вошел огромный волк.
Дойдя до середины жилища, он уселся по-волчьи и уставился на башмачника.
Тибо схватил оказавшийся под рукой топор, чтобы достойно встретить странного посетителя, и помахал им над головой, чтобы припугнуть гостя.
На волчьей морде отразилось нечто вроде усмешки, и он засмеялся.
Тибо впервые слышал, как смеются волки. Люди рассказывали, будто волки лают, как собаки. Но он никогда не слыхивал, чтобы говорили, что они смеются, как люди.
Да еще как смеются!
Человек, смеющийся, как этот волк, порядком напугал бы Тибо.
Башмачник опустил занесенную руку.
- Клянусь господином с раздвоенным копытом, - произнес волк звучным голосом, - вот храбрец, по просьбе которого я послал ему самую красивую лань лесов его королевского величества и который в знак благодарности хочет раскроить мне череп ударом топора: воистину человеческая благодарность может соперничать с волчьей!
При звуках голоса, похожего на его собственный, но исходящий из глотки зверя, колени Тибо задрожали, а топор вывалился из рук.
- Послушай, - продолжал волк, - будем благоразумны и поговорим как два добрых друга. Вчера ты пожелал убить лань барона Жана, и я привел ее тебе прямо в стойло, а опасаясь, что она убежит, собственноручно привязал ее к решетке - кажется, это стоит большего, чем удар топора.
- Я вас знаю? - спросил Тибо.
- А! Так ты меня не узнал, вот в чем дело.
- Я обращался к вам, но мог ли предположить, что под такой гадкой шкурой - друг?
- Гадкой! - произнес волк, до блеска вылизывая шкуру красным как кровь языком. - Вот зараза! Ты несносен. Впрочем, речь не о моей шкуре. Так ты намерен признать услугу, которую я тебе оказал?
- Разумеется, - сказал башмачник в некотором замешательстве, - но мне хотелось бы знать ваши требования. О чем идет речь? Чего вы желаете? Говорите.
- Для начала стакан воды, потому что эти проклятые собаки совершенно меня загоняли.
- Секундочку, господин волк.
И Тибо побежал зачерпнуть свежей, прозрачной воды из источника, протекавшего в десяти шагах от хижины. Подобной поспешностью он подчеркивал, насколько счастлив так дешево расплатиться за оказанную услугу. Отвесив глубокий поклон, он поставил миску с водой перед волком. Тот с наслаждением вылакал содержимое миски и вытянулся на полу, сложив лапы, словно сфинкс.
- А теперь, - сказал он, - послушай меня.
- Еще что-то? - спросил Тибо, дрожа всем телом.
- Черт возьми! И очень срочно, - ответил черный волк. - Ты слышишь лай собак?
- Конечно! Да, я слышу, как они лают. Они приближаются и через пять минут будут здесь.
- Хорошо. Мне нужно от них отделаться.
- Отделаться от них? Но как? - воскликнул Тибо, которому живо припомнилось, чем он накануне заплатил за вмешательство в охоту барона Жана.
- Как! Посмотри, поищи, придумай что-нибудь!
- У барона Жана очень злые собаки, и то, о чем вы просите, сеньор волк, - это спасти вам жизнь, потому что, предупреждаю, если они до вас доберутся, то моментально разорвут на части. Но если я вас все-таки избавлю от такой неприятности, - добавил Тибо, чувствуя, что берет верх, - какова будет награда?
- Как? Награда тебе? А лань? - переспросил волк.
- А вода? - возразил Тибо. - Мы квиты, дружище волк. Теперь, если хотите, поговорим кое о чем другом, я не против.
- По рукам! Чего ты от меня хочешь? Говори быстро.
- Есть люди, - ответил Тибо, - которые воспользовались бы своим и вашим положением и потребовали чего-то сверх меры: сделать их богатыми, могущественными, знатными... Да откуда мне знать, чего еще! Я не последую их примеру. Вчера я пожелал лань - и вы мне ее дали, это чистая правда, но завтра я пожелаю еще чего-нибудь... С некоторых пор мною овладела страсть чего-либо желать, а у вас не всегда будет возможность тратить время на то, чтобы выслушать меня. Поэтому сделайте одну вещь: наделите меня... ведь вы же дьявол или кто-то в этом роде... наделите меня даром видеть, что исполняется все, чего я только ни пожелаю.
Волк скорчил насмешливую гримасу.
- Только и всего? - спросил он. - Конец не вяжется с началом.
- О! - воскликнул Тибо. - Будьте покойны, мои желания честны и умеренны, какими они только и могут быть у такого бедного крестьянина, как я: скромный клочок земли, несколько жалких вязанок дров - вот и все, чего может желать человек моего круга.
- Я бы с удовольствием выполнил то, о чем ты просишь, но это не в моих силах.
- Ну что ж, тогда придется отдать вас этим ужасным псам.
- Ты выдвигаешь требования, потому что думаешь, что я в тебе нуждаюсь?
- Я не просто думаю, я в этом уверен.
- Хорошо, смотри.
- Куда? - спросил Тибо.
- Туда, где я был, - ответил волк.
Тибо отступил на два шага. На том месте, где только что лежал волк, было пусто. Волк исчез неизвестно куда и непонятно как! Место, на котором он лежал, было совершенно таким же, как раньше. На потолке не было щелочки, через которую прошла бы даже иголка, в полу не было трещины, через которую просочилась бы капля воды.
- Ну что, ты по-прежнему думаешь, будто я не могу найти выход из положения без тебя? - раздался голос волка.
- Где же вы, дьявол?
- А! Раз ты называешь меня настоящим именем, - сказал с насмешкой голос, - то я просто обязан сразу же ответить. Я все там же.
- Но я вас не вижу!
- Это потому, что я невидим.
- Но и собаки, и доезжачий, и сеньор Жан все равно будут искать вас здесь?
- Без сомнения! Только не найдут.
- Но если они не найдут здесь вас, то примутся за меня.
- Конечно. Только вчера ты был приговорен за похищение лани к тридцати шести ударам ремнем, а сегодня за похищение волка тебе назначат семьдесят два, и здесь не будет Анелетты, чтобы выручить тебя за поцелуй.
- Уф! Что я должен сделать?
- Живо отвяжи лань. Собаки запутаются в следах и получат кнута вместо тебя.
- Но разве такие чуткие гончие могут ошибиться настолько, чтобы принять запах лани за запах волка?
- Это мое дело! - ответил голос. - Только не теряй времени, а то собаки окажутся здесь раньше, чем ты добежишь до стойла, а это было бы неприятно - не для меня, меня они не найдут, а для тебя, ведь тебя-то они обнаружат.
Тибо не нужно было повторять дважды. Он уже мчался в стойло.
Он отвязал лань, и она, словно выпущенная из лука стрела, обежала вокруг дома, повторив путь волка, и исчезла в лесосеке Безмона.
Собаки были в ста шагах от хижины.
Тибо с тревогой прислушивался к их лаю.
И вот вся свора гавкает уже у двери.
Затем два-три голоса стали удаляться в сторону Безмона и увели с собой всю свору.
Собаки взяли след.
Они напали на след лани.
Они потеряли след волка.
Тибо вдохнул полной грудью и, видя, что свора удаляется все дальше и дальше, возвратился в комнату под веселый сигнал погони - это барон трубил во всю мощь.
Черный волк преспокойно лежал на прежнем месте, и было совершенно непонятно, как он сначала вышел, а сейчас вошел.
Глава 5
Договор
Тибо остановился на пороге, ошеломленный этим повторным появлением.
- Итак, мы говорили о том, - как ни в чем не бывало продолжал волк, - что я не могу наделить тебя способностью получать все то доброе, что ты пожелаешь.
- Получается, мне нечего от вас ожидать?
- Почему же! Я могу сделать так, чтобы сбывалось все плохое, что ты пожелаешь ближнему.
- Допустим! Но какой мне от этого прок?
- Простак! Некий моралист сказал: "В несчастье нашего ближайшего друга всегда есть нечто приятное нам".
- Это сказал волк? Не знал, что волки бывают моралистами.
- Нет, это сказал человек.
- Его повесили?
- Нет, его назначили губернатором провинции Пуату. Действительно, в этой провинции много волков. А ведь если в несчастье ближайшего друга всегда есть нечто приятное, то представь, сколько радостного можно обнаружить в несчастье злейшего врага!
- Что-то в этом есть, - согласился Тибо.
- Не считая того, что всегда можно воспользоваться несчастьем ближнего, будь он друг или враг.
- Вы правы, сеньор волк, честное слово, - ответил Тибо, подумав несколько секунд. - И в обмен на что вы окажете мне эту услугу? Ты - мне, я - тебе, ведь так?
- Да. Всякий раз, когда ты задумаешь желание и оно не будет касаться твоей выгоды, я хочу получать крохотную частичку тебя.
- Ого! - воскликнул испуганный Тибо, невольно делая шаг назад.
- О! Будь спокоен, я не потребую фунт твоей плоти, как поступал один мой знакомый еврей со своим должником.
- Что же вы тогда хотите?
- Одну волосинку за первое желание, две за второе, четыре за третье и так далее, каждый раз удваивая количество.
Тибо засмеялся.
- Если речь идет только об этом, мессир волк, - сказал он, - то я согласен. И я постараюсь желать что-нибудь хорошее, тогда мне никогда не придется носить парик. По рукам!
И Тибо протянул руку. Черный волк поднял лапу, но не подал ее Тибо.
- В чем дело? - спросил башмачник.
- Я подумал, что у меня острые когти и я могу, сам того не желая, больно поцарапать тебя. Но я вижу способ, как заключить сделку без каких-либо неприятностей. На тебе серебряное кольцо, а у меня золотое - меняемся. Сам видишь, сделка тебе выгодна.
И волк показал лапу, на безымянном пальце которой среди шерсти действительно поблескивало кольцо из золота высшей пробы.
- Ах! - сказал Тибо. - Я согласен.
Обмен кольцами состоялся.
- Прекрасно, - сказал волк, - вот мы и обручены.
- Ох! - воскликнул Тибо. - Обручены, мессир волк. Шут возьми! Как вам это удается!
- Узнаете потом, мэтр Тибо. А теперь берись вновь за работу, а я возьмусь за свою.
- Прощайте, сеньор волк.
- До свидания, Тибо.
Не успел волк произнести слова "до свидания", на которых сделал ударение, как исчез, словно щепотка пороха, к которой поднесли огонь, и так же, как щепотка пороха, оставил после себя запах серы. Тибо на какое-то мгновение опешил. Выражаясь театральным языком, он не привык к такому способу покидать сцену. Он осмотрелся по сторонам - волка нигде не было. На мгновение башмачник подумал, что это обман зрения. Но, опустив глаза, увидел на безымянном пальце правой руки дьявольское кольцо. Тибо снял его с пальца и внимательно осмотрел. Ему показалось, что на внутренней стороне кольца выгравирован вензель, и он разглядел две составляющие его буквы Т и С.
- Ой-ой-ой! - воскликнул он, обливаясь холодным потом. - Тибо и сатана, имена двух сторон, заключивших договор. Час от часу не легче! Когда отдаешься дьяволу, нужно отдаваться от всего сердца.
И Тибо, чтобы как-то развеяться, затянул песню. Но голос зазвучал так странно, что напугал его самого.
Пришлось замолчать, и, чтобы отвлечься, он принялся за работу. Но на третьем или четвертом ударе резца по сабо он услыхал, как вдали, со стороны Безмона, вновь залаяли собаки и заиграл рожок барона.
Тибо прервал работу и прислушался.
- Гоняйся, дорогой сеньор, - сказал он, - гоняйся за своим волком! Но я уверен, что лапу его тебе не прибивать на воротах твоего замка. Славненько! Дивная удача! Вот я и стал почти волшебником. Ты пока ни о чем не догадываешься, мой почтенный арендодатель кнутов, а только от меня зависит, как распорядиться твоей судьбой и сполна отомстить за себя.
На этой мысли Тибо внезапно остановился.
- Погоди-ка, - сказал он, - а что, если я и впрямь отомщу этому проклятому барону и мэтру Маркотту? Ба! Всего за одну волосинку я вполне могу исполнить это желание.
Тибо запустил руку в свою густую, шелковистую шевелюру, роскошную, как львиная грива.
- Полно! - воскликнул он. - У меня остается еще столько волос, что просто смешно жалеть об одном волоске. Кстати, таким образом можно убедиться, что мой приятель дьявол не издевался надо мной. Итак, я желаю, чтобы с сеньором Жаном произошло несчастье, а что до этого негодяя Маркотта, который жестоко отстегал меня вчера, то, полагаю, было бы справедливо, если бы с ним случилось что-нибудь и похуже.
Произнося это двойное пожелание, Тибо крайне волновался. Хотя он и видел могущество черного волка, но опасался, как бы тот не злоупотребил его доверием. К тому же он не мог вновь приняться за работу. Взявшись за лезвие, он порезал пальцы о резец, а пытаясь подправить пару сабо по двенадцать су, испортил их.
Пока Тибо, тряся окровавленной рукой, сожалел о непоправимом, со стороны долины послышался сильный шум.
Он выбежал на дорогу, ведущую в Кретьяннель, и увидел кортеж всадников.
Это были доезжачие и псари сеньора де Веза.
До Кретьяннеля около трех четвертей лье пути. И у Тибо было время, чтобы разглядеть этих людей, которые, как ему показалось, двигались медленно и торжественно - подобно траурной процессии.
Когда они оказались не более чем в пятистах шагах, Тибо заметил двое носилок. На них покоились неподвижные тела - сеньора Жана и его доезжачего Маркотта.
У башмачника на лбу выступил холодный пот.
- Ой-ой-ой! - воскликнул он. - Что же это?
А случилось вот что.
Пока лань была в укрытии, идея, которой воспользовался Тибо, чтобы сбить со следа собак, давала хороший результат.
Но, поворачивая со стороны Маролля, животное помчалось по зарослям вереска и очутилось в десяти шагах от сеньора Жана.
Вначале барон решил, что это собачий лай поднял лань. Но тут он увидел, как позади него примерно в ста шагах несется вся свора. Все сорок собак мчались, тявкали и гавкали: одни - басом, наподобие больших церковных колоколов; другие - резко, как барабаны; третьи - фальцетом, как расстроенные кларнеты. Они лаяли во всю глотку, задорно и радостно, словно и не слышали запаха другого животного.
Сеньора Жана охватило такое бешенство, что гнев Полишинеля показался бы лишь жалким его подобием.
Барон уже не кричал, а ревел. Он уже не бранился, а проклинал.
Он уже не довольствовался тем, что хлестал собак кнутом, а топтал их копытами своего коня, беснуясь в седле, как дьявол в святом месте.
Проклятия же адресовались первому доезжачему, которого сеньор Жан обвинял в глупости, никак не меньше.
На этот раз бедняге Маркотту нечего было сказать в свое оправдание - он очень стыдился поведения своих подопечных и боялся гнева господина. И решил сделать все, что только в человеческих силах, чтобы исправить промах собак и успокоить гнев барона.
Вот почему он пустил лошадь галопом по лесу к просеке, крича во все горло:
- Назад, псы! Назад!
Он раздавал налево и направо такие сильные удары кнутом, что каждый из них оставлял след на шкуре бедных животных. Но напрасно он это делал - кричал и стегал, собаки только свирепели.
Вероятно, они узнали вчерашнюю лань и их задетое за живое самолюбие требовало реванша. Тогда Маркотт принял отчаянное решение переправиться через речку Урк, рядом с которой они находились и где разворачивалась или, по крайней мере, должна была развернуться травля. Перегнувшись на один бок, доезжачий стегал собак, чтобы заставить их перебраться на другой берег, и одновременно надеясь рассеять свору. Он направил коня в сторону речки, и тот одним прыжком оказался на середине потока. Но, как мы уже говорили, после дождей вода в реке поднялась очень высоко - к несчастью, лошадь не смогла удержаться на плаву, несколько раз перевернулась и ушла под воду.
Маркотт, поняв, что коня не спасти, хотел спрыгнуть и переплыть реку, но его ноги были так плотно обхвачены стременами, что он не смог высвободить их и через несколько секунд вслед за лошадью скрылся под водой.
В это время барон со своими людьми выехал на берег, и когда он понял, в каком критическом положении находится доезжачий, его гнев превратился в отчаяние.
Сеньор де Вез искренне любил тех, кто служил ему в его развлечениях, - как людей, так и животных.
Он закричал изо всех сил:
- Разрази вас гром! Спасайте Маркотта! Двадцать пять, пятьдесят, сто луидоров тому, кто ему поможет!
Люди наперегонки прыгали в воду, как испуганные лягушки.
Барон и сам направил было лошадь в реку, но его удержали и проявили при попытке помешать достойному сеньору совершить героический поступок столько усердия, что свидетельство преданности хозяину стоило жизни несчастному доезжачему.
О нем на какую-то минуту забыли, и этого оказалось достаточно, чтобы потерять Маркотта.
Он еще раз вынырнул на повороте реки, забил по воде руками, приподнялся над водой и в последний раз крикнул:
- Назад, псы! Назад!
Вода, попав ему в рот, поглотила последний слог последнего слова, а спустя всего четверть часа его тело обнаружили на маленькой песчаной отмели, куда его прибило течением.
Маркотт был мертв.
Этот несчастный случай имел самые пагубные последствия для сеньора Жана. Будучи дворянином, он не чурался доброго вина, а это вызывало приливы крови к голове.
Потрясение же, которое он испытал, увидев труп своего слуги, было настолько сильным, что кровь, приливая с большой силой к мозгу, вызвала апоплексический удар.
Тибо был поражен тем, с какой скрупулезностью черный волк выполнил свое обещание. Не без содрогания он думал о пунктуальности, которую мэтр Изенгрин был вправе требовать в обмен на собственную.
Потом башмачник с волнением спросил себя, довольно ли будет приятелю-волку нескольких волосинок, хотя в тот момент, когда он загадывал желание и в течение нескольких последующих секунд, то есть когда оно исполнялось, не почувствовал, чтобы с кожей головы что-то происходило, - ни малейших ощущений.
Смерть Маркотта вызвала у него довольно скверное чувство. Честно говоря, он никогда особо не любил беднягу и полагал, что для этого имеются основания, но его неприязнь к покойному никогда не доходила до того, чтобы желать ему гибели, и волк явно преувеличил его пожелания.
Правдой было и то, что Тибо недостаточно точно обозначил желаемое, тем самым предоставив злому умыслу волка неограниченную свободу.
Башмачник пообещал себе в будущем более точно выражать свою волю, а кроме того - быть более сдержанным в желаниях.
Что касается барона, то он не был мертв, но и лучше ему не стало.
С того момента, когда сеньор де Вез был словно молнией сражен желанием Тибо, он так и не пришел в себя.
Барона уложили на свежем воздухе на кучу вереска, которую башмачник натаскал, чтобы скрыть дверь стойла, а его люди в полном смятении перевернули весь дом в поисках хоть чего-нибудь, что могло бы вернуть их доброго господина к жизни. Один спрашивал уксус, чтобы растереть виски; другой - ключ, чтобы подложить под спину; этот - дощечку, чтобы постучать по ладоням; тот - серы, чтобы поджечь под носом.
Среди этих голосов, моловших всякий вздор, вдруг послышался крик коротышки Ангульвана:
- Клянусь селезенкой Бога! Нам нужно совсем не это. Нужна коза. Ах, была бы у нас хоть одна коза!
- Коза? - переспросил Тибо, который был вовсе не против увидеть барона Жана выздоровевшим, что сняло бы с его души половину тяжести и одновременно спасло бы бедную хижину от разорения. - Коза? У меня есть коза!
- Правда? У вас есть коза? - воскликнул Ангульван. - Друзья мои, наш дорогой господин спасен!
И Ангульван в восторге бросился на шею Тибо, повторяя:
- Ведите вашу козу, дружище, ведите вашу козу!
Башмачник отправился в стойло и притащил блеявшую козу.
- Держите ее покрепче за рога, - велел низкорослый псарь, - и приподнимите переднюю ногу.
Помощник ловчего вытащил из футляра маленький ножик, который носил за поясом, и стал тщательно точить его на круге, где Тибо затачивал инструменты.
- Что вы собираетесь делать? - спросил башмачник, озабоченный этими приготовлениями.
- Как, - сказал Ангульван, - разве вы не знаете, что в сердце козы есть маленькая крестовидная кость, которая, если ее истолочь в порошок, помогает при приливах крови?
- Вы хотите убить мою козу! - воскликнул Тибо и выпустил из рук и рога, и ноги бедного животного. - Но я вовсе не хочу этого!
- Фу! - сказал Ангульван. - То, что вы говорите, нехорошо, господин Тибо! Как вы можете проводить параллель между жизнью нашего доброго сеньора и какой-то несчастной козы? Мне за вас просто стыдно.
- Вы судите со своей колокольни. А эта коза - мое единственное состояние, все мое добро. Она дает молоко, и я к ней привязан.
- Ах, господин Тибо! Похоже, вы не совсем понимаете, о чем говорите, и, к счастью, сеньор барон вас не слышит, а то бы он очень огорчился, видя, как из-за его драгоценного здоровья торгуется какой-то скряга.
- Впрочем, - сказал один из доезжачих, злорадно посмеиваясь, - если мэтр Тибо назначит за свою козу цену, которую его светлость сможет заплатить, то ничто не помешает ему прийти в замок Вез и потребовать оплаты. Ему заплатят, а заодно доплатят то, что задолжали по вчерашнему счету.
На этот раз Тибо не решился призвать на помощь дьявола.
Башмачник только что получил от его светлости сатаны такой урок, что можно было не опасаться, что он в ближайшее время воспользуется его услугами, во всяком случае - не в тот же день.
Итак, в данный момент он был озабочен только одним: не пожелать чего-нибудь плохого никому из тех, кто находился рядом.
Один человек скончался, другой полумертв - урок был убедительным.
В конце концов он отвел глаза от окружавших его угрожающих и насмешливых физиономий, опасаясь, как бы они не вызвали в нем раздражения.
Он отвел глаза, козу зарезали, и о страдании бедного животного свидетельствовало ее жалобное блеяние. Когда коза испустила дух, в ее еще бьющемся сердце выискали косточку, о которой упоминал Ангульван. Ее извлекли, измельчили, смешали с уксусом, в который добавили тринадцать капель желчи, крестом от четок перемешали все в стакане воды, потом лезвием ножа разомкнули зубы сеньора Жана и потихоньку влили микстуру ему в глотку.
Эффект от этого пойла проявился незамедлительно и действительно чудесным образом.
Сеньор Жан чихнул, сел и несколько сдавленным, но вполне внятным голосом потребовал:
- Пить!
Ангульван поднес ему воды в деревянном кубке - семейной реликвии, которой Тибо очень гордился. Но барон лишь омочил губы в отвратительной жидкости, которую ему имели неосторожность преподнести, издал одно из многозначительных "Пуф-ф!" и изо всей силы швырнул кубок о стену, разбив его вдребезги.
Затем звучным и громким голосом, свидетельствовавшим о том, что здравие возвратилось к нему, закричал:
- Вина!
Один из доезжачих вскочил в седло и помчался в замок Уани, чтобы попросить у местного господина несколько бутылок бургундского.
Через десять минут доезжачий возвратился.
Откупорили две бутылки, и сеньор Жан из-за отсутствия стаканов осушил их огромными глотками прямо из горла. Затем оперся спиной на стену и пробормотал:
- Макон, тысяча семьсот сорок пятый год.
И заснул глубоким сном.
Глава 6
Волос дьявола
Слуги, успокоившись относительно состояния здоровья своего господина, отправились на поиски собак. Они нашли их лежащими и дремлющими в том месте, где земля была окрашена в красный цвет.
Было ясно, что псы загнали, окружили и сожрали лань. Если и было малейшее сомнение в этом, то его рассеяли рога и остатки челюсти - единственные части тела, которые невозможно было разжевать и проглотить.
Выходило, что собаки были единственными, кто в этот день получил удовольствие. Их заперли в стойле, а поскольку барон все еще спал, стали подумывать об ужине. Из ларя башмачника выгребли весь хлеб, зажарили козу и вежливо пригласили Тибо разделить с ними трапезу, за которую он уже некоторым образом заплатил.
Тибо отказался под благовидным предлогом, что в нем еще не улеглось тяжелое впечатление, вызванное смертью Маркотта и несчастьем с бароном.
Он подобрал обломки своего прекрасного кубка, но, убедившись, что бесполезно даже мечтать о том, чтобы починить его, принялся размышлять о том, как бы поскорее покончить со столь недостойной жизнью, которая за два последних дня стала еще невыносимее, чем прежде.
Первая же картинка, которая возникла в его воображении, был образ Анелетты.
Как дети видят во сне прекрасных ангелов, так он видел ее одетой в белое и парящей в голубом небе на больших белоснежных крыльях. Она выглядела счастливой и манила его за собой.
- Кто последует за мной, будет совершенно счастлив! - говорила она.
Но Тибо покачал головой и пожал плечами в ответ прекрасному видению, что означало:
"Да-да, Анелетта, я тебя узнаю, это ты. Но следовать за тобой было хорошо вчера, сегодня же я, как король, повелеваю жизнью и смертью. К тому же я не тот человек, который пойдет на безрассудные уступки любви, родившейся накануне и едва вымолвившей первое слово. Стать твоим мужем, моя бедная Анелетта, разве это не означает удвоить или даже утроить бремя, под которым и так сгибается каждый из нас, вместо того чтобы освободиться от тяжелых жизненных обстоятельств? Нет, Анелетта, нет! Ты была бы очаровательной любовницей, но женой должен быть кто-то, кто внесет в общее хозяйство свой денежный вклад, равный тому, что я внесу своей властью".
Совесть напоминала ему, что между ним и Анелеттой уже существовала договоренность о помолвке. Но он уверял себя, что разрыв помолвки будет только во благо нежному созданию.
- Я честный человек, - шептал он, - и должен пожертвовать собственным удовольствием ради счастья дорогой девочки. Между прочим, она достаточно юная, достаточно привлекательная и мудрая, чтобы выбрать себе лучшую судьбу, чем та, которая ее ожидает, стань она женой простого башмачника.
Вывод из благовидных рассуждений Тибо был таков: пусть бы утренний бриз развеял все нелепые обещания, данные накануне, а обручение, свидетелями которого были лишь трепещущие листочки берез да розовые цветы вереска, забудется.
Кстати, на мельнице в Койолле жила красавица мельничиха, чей образ не был так уж безразличен Тибо, тем более в его новом положении.
Это была молодая вдова двадцати шести - двадцати восьми лет, свежая и упитанная, с хитрым и вызывающим взглядом.
Кроме того, она слыла самой богатой партией в окрестностях, ибо на ее мельницу всегда был спрос, и для Тибо, очевидно, это было куда более выгодно. Хотя в иные времена он никогда не осмелился бы даже грезить о богатой и красивой госпоже Поле.
Именно так звали мельничиху, и вот почему наше перо впервые выводит ее имя.
Та, которую так звали, впервые серьезно завладела умом нашего героя.
Он и сам удивился, почему раньше не подумал о мельничихе, и признался себе, что на самом деле порой думал, но без всякой надежды. Сегодня же, при покровительстве волка и обладая сверхъестественной силой, которую Тибо уже имел случай испытать, ему показалось совсем несложным отмести всех конкурентов и добиться своего.
Злые языки, правда, болтали, что мельничиха из Койолля злобная и сварливая. Но башмачник подумал, что, имея под рукой самого дьявола, он отнюдь не должен беспокоиться о духе зла - несчастном бесенке, который мог скрываться в теле вдовы Поле. Итак, с наступлением дня решено было отправиться в Койолль, ибо все видения, естественно, посещали его ночью.
Сеньор Жан проснулся с пением первой малиновки и почувствовал себя вполне оправившимся от вчерашнего недомогания. Он поднял своих людей ударами кнута и решил доставить тело Маркотта в замок Вез, но не возвращаться домой не солоно хлебавши, а отправиться поохотиться на кабана, словно ничего необычного с ним вчера не случилось.
Наконец к шести часам утра он покинул жилище Тибо, заверив последнего в своей признательности за радушное гостеприимство, оказанное в бедной хижине ему, его собакам и слугам, в знак чего поклялся забыть о мелких недоразумениях с башмачником.
Можно догадаться, что Тибо без всякого сожаления смотрел на удаляющегося сеньора, его собак и слуг.
После того как все уехали, он несколько мгновений созерцал свое разграбленное жилище, опустошенный ларь, поломанную мебель, пустое стойло, усыпанный осколками пол. Но он сказал себе, что это естественные последствия посещения знатного сеньора, да и будущее рисовалось ему слишком сияющим, чтобы надолго задумываться о происшедшем.
Он снял поношенную одежду, надел все самое лучшее, положил на последний кусок хлеба последний ломтик мяса козы, съел его, запил большим стаканом воды из источника и направился в Койолль.
Тибо вознамерился попытать счастья у госпожи Поле в тот же день.
Итак, он вышел из дома около девяти часов утра. Самая короткая дорога в Койолль шла по краю Уани и Писселе.
Но как могло случиться, что Тибо, знавший лес Виллер-Коттре, как закройщик знает выкроенные им карманы, как могло случиться, что Тибо свернул на дорожку, ведущую в Кретьяннель, что удлиняло путь на добрую половину лье?
Дело в том, что эта дорожка в Кретьяннель приводила его к тому самому месту, где он впервые увидел Анелетту, и пока разум вел его в Койолль, сердце влекло в сторону Пресьямона.
И впрямь, сразу за Ферте-Милон на обочине дороги он заметил красавицу Анелетту, резавшую траву для своих коз. Башмачник мог пройти незамеченным, и это было совсем просто, потому что девушка как раз повернулась к нему спиной. Но бес попутал его, и он пошел прямо к ней.
Она же, наклонившись, жала траву серпом, а услышав, что кто-то приближается, подняла голову, узнала Тибо и покраснела.
Она зарделась, и ее личико расплылось в радостной улыбке. Стало понятно, что этот румянец вовсе не от неприязни к Тибо.
- Ах! - сказала она. - Вот и вы. Этой ночью я все думала о вас и молилась.
Тибо вспомнил, что действительно видел во сне Анелетту, шествующую по небу со сложенными руками, в белом платье и с крыльями, как у ангела.
- А по какому поводу вы думали обо мне и молились за меня, прекрасное дитя? - спросил Тибо с непринужденным видом, какой мог принять только молодой вельможа двора какого-нибудь принца.
Анелетта посмотрела на него большими, небесного цвета глазами.
- Думала потому, что люблю вас, Тибо, - сказала она, - а молилась потому, что видела, что случилось с бароном Жаном и его доезжачим и в каком затруднительном положении из-за этого оказались вы... Ах! Если бы я только поверила сердцу, тут же бы прибежала вам помочь.
- Нужно было прийти, Анелетта. Вы бы застали развеселую компанию, уверяю вас!
- О! И вовсе не ради этого, господин Тибо! Мне хотелось бы помочь вам принять ее. Ой! А что это за кольцо у вас на пальце, господин Тибо?
И девушка указала на кольцо, которое Тибо получил от волка. Башмачник почувствовал, как по его телу пробежала дрожь.
- Это кольцо? - спросил он.
- Да, это кольцо.
Анелетта, видя, что Тибо мешкает с ответом, отвернулась и вздохнула.
- Наверняка подарок какой-то прекрасной дамы, - прошептала она.
- Ах, вот оно что! - подхватил Тибо с уверенностью опытного лгуна. - Вот вы о чем, Анелетта. Это ваше обручальное кольцо: я купил его, чтобы надеть вам на палец в день свадьбы.
Анелетта грустно покачала головой.
- Отчего бы вам не сказать правду, господин Тибо? - спросила она.
- Я и говорю правду, Анелетта.
- Нет.
И она покачала головой еще печальнее.
- Почему вы думаете, что я лгу?
- Потому что кольцо такое большое, что его можно надеть сразу на два моих пальца.
Действительно, палец Тибо был вдвое толще пальца девушки.
- Если оно слишком велико, мы отдадим его уменьшить.
- Прощайте, господин Тибо.
- Как "прощайте"?
- Так.
- Вы уходите?
- Ухожу.
- Почему же, Анелетта?
- Потому что я не люблю лгунов.
Тибо искал объяснений, которые успокоили бы Анелетту, и не мог найти.
- Послушайте, - сказала Анелетта со слезами на глазах, ибо сделала над собой усилие и не ушла, - если кольцо действительно предназначено мне...
- Анелетта, клянусь вам!
- Хорошо, тогда отдайте его мне. Оно будет храниться у меня, а в день нашей свадьбы я верну кольцо, чтобы вы отдали его освятить.
- Ничего лучше и быть не может, Анелетта, - заверил Тибо, - но я хочу видеть его на вашей милой ручке. Вы совершенно правильно упрекнули меня, что оно слишком велико для вас. Я иду сегодня в Виллер-Коттре. Мы хорошенько померяем ваш палец, и я отдам подправить кольцо господину Дюгэ, ювелиру.
Улыбка вновь появилась на губах Анелетты, и слезы на ее глазах высохли. Она протянула свою маленькую ручку Тибо. Тот на секунду задержал ее в своих руках, потом поцеловал.
- О! - воскликнула Анелетта. - Не целуйте мне руку, господин Тибо, она не так красива.
- Тогда дайте что-нибудь взамен.
Анелетта подставила ему лоб. А потом с детской радостью сказала:
- Давайте же посмотрим кольцо.
Тибо снял кольцо со своей руки и, смеясь, хотел было примерить его на большой палец Анелетты. К его немалому удивлению, кольцо оказалось слишком тесным и не могло пройти через вторую фалангу.
- Гляди-ка! - воскликнул Тибо. - Кто бы мог подумать?
Анелетта засмеялась.
- И правда, вот забавно!
Тибо примерил кольцо на указательный палец Анелетты. Кольцо не проходило, как и на большом пальце.
Тогда Тибо примерил на средний. Похоже было, что кольцо все больше сжималось, словно боясь осквернить эту невинную руку.
После среднего Тибо попытался надеть его на безымянный палец - именно на этом пальце он носил его сам. Так же безуспешно, как и на другие!
По мере того как Тибо предпринимал одну попытку за другой, он чувствовал, как дрожит рука Анелетты и как пот градом катится с его лба, словно он выполнял невероятно трудную работу.
Он чувствовал, что за всем этим кроется что-то дьявольское.
Наконец он примерил кольцо на мизинец Анелетты.
Этот мизинец, тонкий и прозрачный, вокруг которого кольцо должно было бы крутиться так же легко, как браслет на пальце Тибо, этот мизинец, вопреки усилиям Анелетты, не смог пройти в кольцо.
- Ах, господин Тибо! - воскликнуло дитя. - Что же это означает?
- Кольцо сатаны, возвращайся к сатане! - воскликнул Тибо.
И он бросил кольцо о скалу, надеясь разбить его.
Кольцо высекло искру, как если бы Тибо ударил каблуком по граниту, отлетело к нему и возвратилось на тот же палец.
Анелетта видела, как странно повело себя кольцо, и с ужасом смотрела на Тибо.
- Ну так что же? - спросил Тибо, пытаясь замаскировать смущение дерзостью. - Так что же?
Анелетта не отвечала, но выглядела все более испуганной. Тибо не понимал, куда она смотрит.
Но вот она медленно подняла руку к голове Тибо и указала на что-то пальцем.
- Ой, господин Тибо! - промолвила она. - Господин Тибо, что это у вас?
- Где? - спросил Тибо.
- Вот! Вот! - проговорила Анелетта, все больше бледнея.
- Да где же, наконец? - воскликнул башмачник, топая ногой. - Скажите, что вы видите.
Вместо того чтобы ответить, Анелетта закрыла глаза руками и, крича от страха, пустилась бежать изо всех сил.
Тибо, потрясенный тем, что произошло, даже не пытался ее догнать. Он остался на месте, молчаливый и озадаченный.
Что же такого ужасного увидела Анелетта? На что она указывала пальцем?
Может быть, это было клеймо, которым Бог отметил первого убийцу?
Почему бы и нет? Разве Тибо, подобно Каину, не убил человека, и разве кюре в последней проповеди не говорил, что все люди братья?
Тибо был в смятении.
Прежде всего нужно было узнать, что так сильно напугало Анелетту.
Тибо пришла мысль пойти в Бур-Фонтэн и поглядеть на себя в зеркало.
Да, но вдруг он действительно помечен роковым знаком и этот знак виден не только Анелетте, но и другим людям!
Нет, следует искать иной выход.
Нужно надвинуть шляпу глубоко на глаза, бегом вернуться в Уани и посмотреть на себя в осколок зеркала. Но это было бы слишком долго.
В ста шагах отсюда протекал прозрачный ручей с кристально-чистой водой, который питал пруды Безмона и Бура.
В нем башмачник мог увидеть свое отражение не хуже, чем в самом изысканном зеркале Сен-Гобена.
На берегу ручья Тибо встал на колени и посмотрел на себя.
У него были прежние глаза, и нос, и рот, на лбу не было никакой отметины.
Тибо вздохнул.
Но все-таки должно же было быть что-то! Ясно, что Анелетта не испугалась бы просто так.
Тибо наклонился ниже к воде. И заметил в волосах нечто блестящее, искрящееся в черных кудрях и спадавшее на лоб.
Он наклонился еще ниже.
И заметил красный волос.
Но волос не обычного красного цвета! Этот цвет не был похож ни на светло-огненный, ни на светло-оранжевый, не было в нем ни оттенка цвета бычьей крови, ни примеси пунцового.
Это был кроваво-красный цвет с оттенком живого пламени.
Не вдаваясь в причины того, как волос столь необычного цвета появился у него на голове, Тибо попытался его вырвать.
Он опустил прядь, в которой алел ужасный красный волос, аккуратно взял его большим и указательным пальцем и с силой дернул.
Волос не поддался.
Тогда Тибо решил, что недостаточно крепко схватил его, и попробовал другой способ.
Он намотал волос на палец и дернул изо всех сил.
Волос порезал кожу на пальце, но не поддался.
Тибо намотал строптивый волос на два пальца и потянул.
Волос приподнял кожу на голове, но не поддался, словно башмачник ввязался в состязание с дубом, раскинувшим над ручьем свои тенистые ветви.
Сначала Тибо подумывал продолжить путь к Койолль, убеждая себя, что, в общем-то, сомнительный цвет волоса не должен расстроить его планы относительно женитьбы.
И все-таки этот несчастный волос не давал ему покоя - он дразнил его, переливался перед глазами тысячами отблесков, подобно тому как мерцает пламя, перебегая с головешки на головешку.
Наконец терпение Тибо лопнуло. Он топнул ногой и воскликнул:
- Тысяча чертей! Я не так далеко отошел от дома и справлюсь с этим проклятым волосом.
Он бегом возвратился домой, вошел в хижину, взял столярные ножницы и, глядя в осколок зеркала, зажал ими волос как можно ближе к корню. Затем наклонился к верстаку и изо всей силы ударил по ручке ножниц.
Ножницы глубоко вошли в деревянную часть верстака, но ничуть не повредили волоса.
Тибо предпринял еще одну попытку, но на этот раз вооружился деревянным молотком и, подняв руку над головой, с удвоенной силой ударил по рукоятке ножниц.
Все осталось по-прежнему. Он только заметил на лезвии инструмента тоненькую зазубрину толщиной точно с волос.
Башмачник вздохнул. Он понял, что этот волос - цена выполненного желания - принадлежит волку, и отказался от своего намерения.
Глава 7
Парень с мельницы
Видя, что не удается обрезать или вырвать проклятый волос, Тибо решил получше спрятать его, прикрыв другими волосами.
Не у всех же такие глаза, как у Анелетты.
Впрочем, как мы говорили, у Тибо была прекрасная черная шевелюра, и, сделай он пробор сбоку и уложи иначе прядь, можно было рассчитывать, что волос не будет заметен.
Он позавидовал молодым вельможам, которых видел при дворе госпожи Ментенон и которые пудрили волосы и могли скрыть любой их цвет.
К сожалению, он не имел права пудрить волосы: это было запрещено сословными законами того времени.
Тибо удалось причесаться так искусно, что красный волос не был виден под другими, и он все-таки решил нанести визит прекрасной мельничихе.
Только на этот раз, опасаясь встретиться с Анелеттой, башмачник не пошел той же дорогой и, вместо того чтобы повернуть налево, повернул направо.
В результате он вышел на дорогу в Ферте-Милон и направился через поля по узенькой тропке, которая привела его прямо в Писселе.
Оказавшись в Писселе, Тибо спустился в долину, по которой и пришел в Койолль.
Он не пробыл там и пяти минут, как увидел идущего навстречу парня, ведущего двух ослов, груженных зерном, в нем признал своего двоюродного брата Ландри. Ландри был первым помощником у красавицы мельничихи.
Поскольку Тибо был знаком с вдовой Поле лишь заочно, он рассчитывал, что Ландри станет его поручителем на мельнице.
И эта встреча была большой удачей.
Тибо ускорил шаг и догнал Ландри. Услышав за собой шум, Ландри повернулся и узнал Тибо. Башмачник, который всегда находил в Ландри товарища по забавам, был удивлен, увидев его печальное лицо.
Ландри остановился, хотя его ослы продолжали идти, и подождал Тибо.
Первым заговорил Тибо.
- Ну что, - спросил он, - братец Ландри, что случилось? Я волнуюсь, оставляю мастерскую, чтобы пойти пожать руку родственнику и другу, которого не видел вот уже больше полутора месяцев, а он встречает меня такой кислой миной!
- Ах, мой бедный Тибо, - ответил Ландри, - что уж тут поделаешь! Я встречаю тебя с такой миной, какая есть, но будь добр, поверь, что в глубине души очень рад тебя видеть.
- В глубине души... но по лицу этого не скажешь.
- Почему?
- Ты говоришь, что рад, таким грустным тоном. Когда-то, мой дорогой Ландри, ты был весел и игрив, как ход мельничного колеса, аккомпанировавший твоим песням, а сейчас мрачен, как кладбищенские кресты. Так что случилось? Вода уже не крутит жернов?
- О! Еще как крутит, Тибо. Не в воде дело: вода, наоборот, прибывает более чем когда-либо, и шлюз не бездействует. Но, видишь ли, на жернове не пшеница, а мое сердце... и он так вращается, что мое сердце разорвано на кусочки и перемолото.
- Вот как! Значит, ты несчастен на мельнице Поле?
- Ах, лучше бы Бог дал мне попасть под мельничное колесо в тот день, когда я впервые ступил сюда!
- Ну и ну! Ландри, ты пугаешь меня! Расскажи-ка о своих горестях, малыш.
Ландри тяжело вздохнул.
- Мы сыновья брата и сестры, - продолжал Тибо. - Какого черта! Похоже, я слишком беден, чтобы дать несколько экю, если тебе нужны деньги, но мог бы помочь добрым советом, если у тебя печаль на сердце.
- Спасибо, Тибо, но мне не помогут ни советы, ни деньги.
- Скажи же, что с тобой: когда говоришь, становится легче на душе.
- Э, нет! Ты напрасно просишь, я не буду рассказывать.
Тибо рассмеялся.
- Ты смеешься? - спросил Ландри с удивленным и рассерженным видом. - Моя печаль веселит тебя?
- Я смеюсь не над твоей печалью, Ландри, а потому что ты надеешься скрыть от меня ее причину, хотя нет ничего легче, чем догадаться о ней.
- Ну что ж, догадывайся.
- Ты влюблен, черт побери! Только и всего.
- Я? Влюблен? - воскликнул Ландри. - И кто тебе сказал такую чушь?
- Это не чушь, это правда.
Ландри снова вздохнул, только еще безнадежнее, чем в первый раз.
- Сдаюсь! - сказал он. - Это правда, я влюблен!
- Ах! Какое счастье! Наконец-то слово вымолвлено! - сказал Тибо, и сердце его забилось сильнее: он предчувствовал, что двоюродный брат может стать его соперником. - И в кого же ты влюблен?
- В кого я влюблен?
- Да, я тебя спрашиваю.
- Что до этого, братец Тибо, то скорее ты вырвешь сердце у меня из груди, чем заставишь признаться.
- Но ты уже признался.
- Как! Я уже признался? - воскликнул Ландри, уставившись на башмачника изумленными глазами.
- Конечно.
- Да? И кто же она?
- Не ты ли сказал, что лучше бы тебе было попасть под колесо мельницы в тот день, когда ты пришел наниматься на службу к Поле, чем стать ее первым помощником? Ты несчастен на мельнице, ты влюблен... Итак, ты влюблен в мельничиху, и твое несчастье - от этой любви.
- Ах! Замолчи же, Тибо! Вдруг она нас услышит!..
- Полно! Как она может нас услышать? Где она, по-твоему? Или у нее дар становиться невидимой либо превращаться в бабочку или цветок?
- Неважно, Тибо, замолчи!
- Так что же, мельничиха строга, у нее нет сострадания к твоему отчаянию, бедный малыш? - заметил Тибо.
В этих внешне сочувственных словах нельзя было не заметить оттенка удовлетворения и насмешки.
- Ах! Мне действительно кажется, что она строга! - сказал Ландри. - Вообще-то я полагал, что она не отвергает мою любовь... День-деньской я пожирал ее глазами, и порой она тоже задерживала на мне свой взгляд, а взглянув - улыбалась... Увы! Мой бедный Тибо, я был так счастлив от этих взглядов и от ее улыбок! Боже мой, почему я не мог довольствоваться этим?
- Потому! - философски сказал Тибо. - Человек ненасытен!
- Увы, да! Я забыл, что имею дело с зажиточным человеком, и заговорил. Госпожа Поле пришла в ярость. Она сказала, что я ничтожный голодранец и большой негодяй и что на следующей неделе она выставит меня за дверь.
- Уф! - выдохнул Тибо. - И когда же это произошло?
- Примерно три недели тому назад.
- И следующая неделя пока еще не наступила? - спросил башмачник, который знал женщин лучше, чем его двоюродный брат Ландри, и почувствовал, что улегшееся было волнение снова овладевает им. Помолчав какое-то время, он сказал: - Полно, полно, ты не так несчастен, как я думал.
- Не так несчастен, как ты думал?
- Не так.
- Ах, если бы ты знал, что у меня за жизнь! Ни взглядов, ни улыбок! При встрече она отворачивается, а когда я прихожу с отчетом, то выслушивает меня с таким презрительным видом, что, вместо того чтобы говорить об отрубях, пшенице, ржи, овсе, косьбе первичной и вторичной, я начинаю плакать, и тогда она так грозно кричит мне: "Берегитесь!", что я спасаюсь бегством и укрываюсь за ситами...
- К чему вообще засматриваться на мещанку? Разве мало девушек в округе, которые желали бы только одного - твоей галантности?
- Ах, то, что я ее полюбил, не зависит от меня!
- Найди себе подружку по душе и не думай больше о мельничихе.
- Я не смогу.
- Хорошо... но все-таки попробуй. Может статься, мельничиха, увидев, что ты ухаживаешь за другой, сначала станет ревновать, а потом и бегать за тобой, как прежде ты бегал за ней. Женщины так непредсказуемы!
- О! Если бы я был в этом уверен, я бы тут же попытался... хотя сейчас... - И Ландри покачал головой.
- Хотя сейчас?..
- Хотя сейчас... после всего, что произошло. Нет, все бесполезно.
- А что, собственно, произошло? - спросил Тибо, которому хотелось обо всем разузнать.
- О! Ничего такого, - ответил Ландри, - я даже не осмеливаюсь об этом рассказать.
- Почему?
- Потому что, как у нас говорят, не буди лихо, пока оно тихо.
Тибо продолжал настаивать, желая узнать, о каком несчастье говорил Ландри, но они уже приближались к мельнице, а объяснению, если предположить, что оно имело начало, не было видно конца.
Впрочем, по мнению Тибо, он и так узнал достаточно.
Ландри любил красавицу мельничиху, но красавица мельничиха не любила Ландри.
И такой соперник казался башмачнику не слишком опасным.
Он не без гордости и внутреннего удовлетворения сравнивал детский, тщедушный вид двоюродного брата - восемнадцатилетнего мальчишки ростом всего в пять футов и шесть дюймов - и свою ладную, высокую фигуру. Это, естественно, привело его к мысли, что если госпожа Поле обладает хотя бы мало-мальским вкусом, то ему обеспечит успех то, из-за чего потерпел неудачу Ландри.
Мельница Койолль расположена в чудесном месте в глубине прохладной долины. Питающая ее вода образует небольшой пруд, затененный ивами с уродливыми верхушками и стройными тополями; деревья-карлики и деревья-великаны сменяются чудесным ольховником и зарослями орешника с благоухающей листвой. Провернув колесо мельницы, вспененная вода сбегает ручейком, который напевает свою извечную песенку, подпрыгивая на камешках русла и разбрызгивая в воздухе капельки-бриллианты, которые осыпаются на кокетливо склоненные головки цветов, глядящих на свое отражение в воде.
Мельница скрыта за деревьями - кленами и плакучими ивами, так что на расстоянии ста шагов видна лишь труба, откуда выходит дым, поднимающийся между деревьями, как колонна из лазурного алебастра.
Место, прекрасно известное Тибо, на этот раз произвело на него несравнимо лучшее впечатление. Потому что никогда ранее он не рассматривал его с точки зрения условий, в которых находился теперь, - он уже испытывал некое эгоистическое удовольствие собственника, обходящего свои владения, приобретенные по доверенности.
Но его радость приобрела совершенно иной оттенок, когда он вошел во двор и картина словно ожила.
Голуби с лазурными и пурпурными шейками ворковали на крышах, утки крякали, резвясь в ручейке, куры кудахтали на навозной куче, индюки надувались, вышагивая вокруг самочек, красивые коричнево-белые коровы возвращались с пастбища с набухшим от молока выменем; здесь разгружали повозку; там снимали сбрую с двух прекрасных першеронов, которые ржали и тянулись к кормушкам своими красивыми головами, освобожденными от удил; какой-то мальчишка тащил мешок в амбар, какая-то девочка несла кулек корок и помои огромному борову, который грелся на солнышке, ожидая, пока превратится в свеженину, колбасы, кровянку; голоса всех животных ковчега, начиная с вопящего осла и заканчивая поющим петухом, невпопад перемешивались в этом сельском концерте, а "тик-так" мельничного колеса, отбивая такт, казалось, задавало всему ритм.
Тибо был восхищен.
Он уже видел себя хозяином всего этого и так живо потирал руки, что, конечно, его ничем не мотивированная радость не укрылась бы от Ландри, не будь последний так поглощен своим горем, которое по мере приближения к дому становилось все глубже.
Находившаяся в столовой вдова заметила братьев еще у ворот.
И, конечно, заинтересовалась, что за незнакомец пришел с ее первым помощником.
Тибо прошел через двор, с независимым видом приблизился к жилым помещениям, представился и объяснил мельничихе, что желание повидаться с Ландри, единственным родственником, заставило его оказаться здесь.
Мельничиха повела себя весьма любезно. С улыбкой, которую башмачник счел добрым предзнаменованием, она пригласила его провести день на мельнице.
Тибо пришел с подарками: проходя по лесу, он снял несколько дроздов, которые были подвешены в качестве приманки. Мельничиха тотчас же отдала их ощипать, выразив надежду, что гость не откажется отведать свою долю.
Тибо не мог не отметить, что, ведя беседу, красавица мельничиха казалась несколько рассеянной и поглядывала через его плечо.
Он живо обернулся и увидел, что предметом интереса вдовы стал Ландри, снимавший поклажу с ослов.
Госпожа Поле, поняв, что ее интерес не остался незамеченным Тибо, покраснела как мак, однако быстро овладела собой и сказала:
- Господин Тибо, вы выглядите весьма крепким, и было бы очень милосердно с вашей стороны помочь кузену - вы ведь прекрасно видите, что такая работа ему не вполне по плечу.
И она пошла в дом.
- Черт! Черт! - восклицал Тибо, провожая мельничиху взглядом и переводя глаза на Ландри. - Этот парень даже не подозревает, насколько ему повезло. Как бы мне не пришлось прибегнуть к помощи волка, чтобы избавиться от него!
Однако Тибо не отказался выполнить просьбу мельничихи. Он почти не сомневался, что красавица вдова станет наблюдать за ним в щелочку, поэтому работал в полную силу и со всем изяществом, которым был наделен.
По окончании работы все собрались в комнате, где служанка накрывала на стол.
Когда все было готово, вдова заняла почетное место, а Тибо усадила справа от себя.
Госпожа Поле была исполнена заботы и внимания к нему, и башмачник, на мгновение усомнившийся, почувствовал, как в сердце вновь воцаряются радость и надежда.
Словно желая оказать честь Тибо, мельничиха сама приготовила дроздов с ягодами можжевельника, и они оказались настолько отменными, что им могли позавидовать и во дворце.
Но, смеясь в ответ на шутки Тибо, вдова время от времени тайком бросала взгляды на Ландри и заметила, что бедняга даже не притронулся к тому, что она собственноручно положила ему на тарелку. Еще она заметила, что крупные слезы текут по его щекам и капают в можжевеловый соус в нетронутой тарелке.
Это молчаливое страдание тронуло мельничиху. Ее взгляд стал почти нежным, и она кивнула, словно говоря: "Кушайте, Ландри, прошу вас".
В этой пантомиме, похоже, заключалось признание в любви. Ландри понял красавицу вдову и едва не подавился, проглатывая птицу чуть ли не целиком, - так он спешил выполнить приказание своей хозяйки.
Ни одно движение не ускользнуло от Тибо.
"Клянусь селезенкой Бога! - про себя пробормотал он (это ругательство башмачник слышал от барона Жана и сейчас, став другом дьявола, счел для себя возможным говорить языком знатных вельмож). - Клянусь селезенкой Бога, да она решительно влюблена в мальчишку! Это свидетельствует о дурном вкусе и к тому же вовсе не соответствует моим намерениям. Нет-нет, красавица, для того чтобы управляться с делами на мельнице, нужен удалой парень, и этим парнем буду я - или черный волк попусту старается".
И тут он заметил, что мельничиха вновь строит глазки Ландри и улыбается в ответ на его улыбку.
"Да-а, - подумал Тибо, - похоже, без крайних мер не обойтись. Не могу же я упустить вдову! Во всей округе это единственная подходящая для меня партия. Да, но что делать с братцем Ландри? Его любовь нарушает мои планы, однако не могу же я из-за таких пустяков отправить его в иной мир, к бедняге Маркотту. Ах, право же, к чему напрягать мозги и что-то изобретать! Это не моя забота, а черного волка".
И он прошептал:
- Черный волк, дружище, сделай так, чтобы я избавился от двоюродного брата Ландри, но не причиняй ему зла.
Не успел он произнести эту просьбу, как увидел, что небольшой отряд из пяти-шести человек в военном обмундировании спускается с горы и направляется к мельнице. Ландри тоже их заметил. Он вскрикнул, вскочил, но тут же опустился на стул, словно силы оставили его.
Глава 8
Разговор с мельничихой
Увидев, какое впечатление произвело на Ландри появление отряда, приближающегося к мельнице, вдова Поле испугалась почти так же, как бедный парень.
- Ах, боже мой! - воскликнула она. - Что с тобой, мой бедный Ландри?
- Да, что с тобой? - в свою очередь спросил Тибо. Но голос его так дрожал, что вопрос почти не был слышен.
- То, - ответил Ландри, - что в прошлый четверг я встретил в гостинице "Дофин" вербовщика и в момент отчаяния завербовался.
- В момент отчаяния! - воскликнула мельничиха. - В чем же вы отчаялись?
- Я отчаялся, - сделав над собой усилие, сказал Ландри, - потому что любил вас.
- И потому что любили меня, несчастный, вы сделались солдатом?
- Не вы ли говорили, что прогоните меня с мельницы?
- Но разве я прогнала вас? - спросила мельничиха с таким выражением, в значении которого нельзя было усомниться.
- О боже мой, так вы меня не гоните! - воскликнул Ландри.
- Бедный мальчик! - произнесла она с улыбкой и так пожала плечами, что в любой другой момент у Ландри от радости закружилась бы голова, но сейчас, в том положении, в котором он оказался, это лишь удвоило его страдания.
- Но тогда, - сказал Ландри, - может быть, я успею спрятаться.
- Спрятаться! - воскликнул Тибо. - Уверяю тебя, это совершенно бесполезно.
- Почему не попытаться? - заметила мельничиха. - Я попробую сама все уладить. Пойдем, мой бедный Ландри.
И она, демонстрируя самое живое участие, увела его. Тибо проводил их взглядом.
- Плохи твои дела, Тибо, дружище, - сказал он. - Хорошо еще, что, как бы старательно она ни прятала моего братца, у вербовщиков тонкий нюх и они все равно его обнаружат.
Тибо говорил это, не сомневаясь, что произносит новое желание.
Похоже, вдова спрятала Ландри неподалеку. Через несколько секунд она возвратилась. Вероятно, чем ближе укрытие, тем оно надежнее.
Спустя минуту после того как, тяжело дыша, вдова Поле вернулась, на пороге появился сержант вербовщиков в сопровождении одного из своих спутников. Двое остались снаружи, вероятно, чтобы следить за Ландри, - в случае, если он попытается улизнуть.
Сержант и его спутники вошли с видом людей, которые знают свои права. Сержант окинул гостиную испытующим взглядом, поставил ногу в третью позицию и поднес руку к загнутому углу шляпы.
Мельничиха не стала ждать, пока сержант обратится к ней. С самой очаровательной улыбкой она предложила ему освежиться.
От такого предложения вербовщики не отказываются никогда.
Чуть позже, улучив благоприятный момент, пока они угощались вином, она спросила, что же привело их на мельницу в Койолль.
Сержант ответил, что разыскивает мальчишку, который, выпив с ним за здоровье его высочества и подписав зачисление на службу, так больше и не появился. Когда этого мальчишку спросили, как его зовут и где он живет, то он назвался Ландри и сказал, что проживает у госпожи Поле, вдовы, мельничихи из Койолля.
Вот почему они пришли к госпоже Поле, вдове, мельничихе из Койолля, предъявить иск к уклоняющемуся от службы.
Мельчиха, убежденная в том, что благое намерение оправдывает ложь, заверила их, что не знает никакого Ландри и что никто с таким именем никогда не проживал на мельнице в Койолле.
Сержант ответил мельничихе, что у нее самые красивые в мире глаза и самые очаровательные губки, но это еще не повод, чтобы он верил тому, что говорит ее взгляд и уста. В заключение он поставил красавицу вдову в известность, что сейчас же произведет на мельнице обыск.
Обыск начался. Через пять минут сержант вернулся и потребовал у красавицы мельничихи ключ от ее комнаты. Мельничиха выглядела оскорбленной подобным требованием, но сержант был так настойчив, что вынудил ее отдать ключ. Еще пять минут спустя он вернулся с Ландри, которого держал за ворот куртки. Увидев их, вдова смертельно побледнела. У Тибо сердце, казалось, вот-вот выскочит из груди: он прекрасно видел, что сержант отправился на поиски Ландри именно туда, где тот прятался, а это не могло случиться без вмешательства черного волка.
- Ах, мальчик мой! - воскликнул, усмехаясь, сержант. - Выходит, мы предпочитаем служение красоте службе королю? Это понятно, но когда имеешь счастье родиться на землях его высочества и выпить за его здоровье, то нужно, в свою очередь, и ему немного послужить. Итак, отправляйтесь за нами, красавчик, а через несколько лет службы во французской гвардии вы сможете вернуться и занять место под вашим первым флагом. Вперед, в путь!
- Но Ландри еще не исполнилось двадцати, - возразила мельничиха сержанту. - Вы не имеете права забирать его, пока он не достигнет двадцатилетия.
- Это правда, - сказал Ландри, - мне еще нет двадцати.
- А когда вам исполнится двадцать?
- Только завтра.
- Договорились! - сказал сержант. - Сегодня мы уложим вас на стог сена, как плод мушмулы, а завтра на рассвете разбудим уже созревшим.
Ландри зарыдал.
Вдова просила, заклинала, умоляла, позволяла вербовщикам себя тискать, терпеливо сносила грубые насмешки над своим горем и наконец предложила сто экю, чтобы выкупить Ландри.
Все было бесполезно.
Бедолаге связали руки, один из солдат взялся за конец веревки, и четверо мужчин отправились в дорогу, но перед тем все-таки дали Ландри время заверить прекрасную вдову, что где бы он ни был - далеко ли, близко ли, - он будет любить ее всегда, а если придется умереть, то ее имя будет последним словом, которое он произнесет.
Красавица хозяйка перед лицом такого несчастья тоже потеряла всякий стыд и, перед тем как отпустить Ландри, нежно прижала его к груди.
Когда небольшой отряд скрылся за ивами, мельничиха так живо ощутила горечь утраты, что потеряла сознание, и ее потребовалось нести на кровать.
Тибо проявлял самую трогательную заботу, хотя глубина привязанности, которую испытывала вдова к его двоюродному брату, несколько озадачила башмачника.
Однако он лишний раз порадовался, что пресек зло в корне, и лелеял самые пылкие надежды.
Когда вдова пришла в себя, первое вымолвленное ею слово было "Ландри".
Тибо изобразил лицемерное сострадание.
Мельничиха разрыдалась.
- Бедное дитя! - воскликнула она, обливаясь горючими слезами. - Что будет с ним, таким слабым и застенчивым? Того, сколько весит ружье и заплечный мешок, будет достаточно, чтобы убить его. - Затем она повернулась к своему гостю: - Ах, господин Тибо, для меня это такое горе! Возможно, вы заметили, что я любила Ландри. Он нежен, добр, у него нет недостатков: он не игрок и не пьяница; он никогда не шел против моей воли; он никогда бы не мучил свою жену, что мне было так приятно после двух лет, прожитых с жестоким господином Поле! Ах, господин Тибо, господин Тибо! Как же горько несчастной женщине видеть, что летят в пропасть все ее мечты о безмятежном будущем!
Тибо счел, что наступил удачный момент для объяснения. Когда он увидел мельничиху плачущей, у него появилась ошибочная мысль, что она делает это лишь ради того, чтобы ее утешили. При этом башмачник подумал, что, не пойди он на некоторые уловки, цели ему не добиться.
- Конечно же, я понимаю, как вы несчастны! - ответил он. - Более того, я разделяю ваше горе. Вы ведь не станете сомневаться в чувствах, которые я испытываю к своему двоюродному брату? Но нужно смириться, и, не умаляя достоинств Ландри, я говорю: "Красавица мельничиха, ищите того, кто стоил бы его".
- Кто стоил бы его! - воскликнула вдова. - Но такого нет. Где найти милого и разумного парня, подобного Ландри? У него было свежее, румяное лицо, так умилявшее меня, и в то же время он был так спокоен, так аккуратен. Он трудился день и ночь, и одного моего взгляда было достаточно, чтобы он отдал за меня жизнь. Нет, нет, господин Тибо, говорю вам совершенно искренне, от чистого сердца: воспоминания о нем не дадут мне выбрать кого-то другого! Я прекрасно вижу, что мне надлежит смириться и куковать всю жизнь вдовой.
- Пуф! - выдохнул Тибо. - Ландри был так молод...
- О! - сказала вдова. - Это вовсе не недостаток.
- Кто знает, сохранил бы он и впредь свои достойные качества... Поверьте мне, госпожа Поле, не отчаивайтесь и ищите, как я уже сказал, другого, кто заставит вас позабыть Ландри. Вам нужен вовсе не ребенок, как он, а зрелый мужчина, который обладает всем тем, что вам так дорого в моем брате, но будет достаточно основателен, чтобы вы не опасались, что в один прекрасный день иллюзии развеются и вы окажетесь связаны с развратником и грубияном. - Мельничиха покачала головой, а Тибо продолжал: - В конечном итоге, вам нужен человек, который внушал бы доверие и сделал мельницу еще более прибыльной. Какого черта! Скажите только слово, и вам не придется долго искать счастливчика, красавица мельничиха, - и он будет даже лучшего того, который был до сих пор.
- Да где я встречу такого чудесного человека? - спросила мельничиха, поднимаясь и оглядывая башмачника так, словно собиралась бросить ему вызов.
Он же, не обратив внимания на тон, которым вдова произнесла последние слова, счел, что это блестящий случай, и решил воспользоваться им, чтобы рассказать о своих намерениях.
- Так вот, - начал он, - говоря, что вам не нужно далеко ходить, чтобы встретить подходящего мужчину, признáюсь, я имел в виду себя - человека, который был бы весьма счастлив и горд стать вашим супругом. Ах! - продолжал он, хотя взгляд мельничихи становился все более грозным. - Ах! Можете не сомневаться, что я никогда не стал бы перечить вам. Я кроток как агнец, и у меня одно желание - нравиться вам, один закон - повиноваться вам. Что же до вашего состояния, то я располагаю некоторыми способами приумножить его, но об этом позже.
Тибо не удалось договорить.
- Что?! - вскричала мельничиха, придя в еще бóльшую ярость оттого, что ей так долго пришлось сдерживаться. - Вот оно что! Вы, которого я считала своим другом, вы осмеливаетесь говорить о том, чтобы занять место Ландри в моем сердце! Вы стремитесь убить во мне верность вашему же двоюродному брату! Вон отсюда, мерзавец! Вон отсюда! Ибо если я рассвирепею и приду в негодование, то позову четверых мужчин и прикажу бросить вас на мельничное колесо!
Тибо хотел ответить. Но у него, который обычно не лез за словом в карман, сейчас не нашлось ни единого словечка оправдания. Кроме того, мельничиха не оставила ему ни секунды времени. Ей под руку попался красивый новый кувшин, который она схватила за ручку и запустила в голову Тибо. К счастью, башмачник отклонился влево и кувшин, не попав в него, угодил в камин и разбился.
Тогда вдова схватила табуретку и швырнула ее с той же силой.
На этот раз Тибо уклонился вправо, а табуретка попала в окно и разбила три или четыре стекла.
На шум посыпавшихся осколков сбежались парни и девушки, работавшие на мельнице, и увидели, как их хозяйка швыряет в Тибо бутылки, горшок для воды, солонки, тарелки - короче говоря, все, что ей подворачивается под руку.
К счастью Тибо, красавица Поле была в такой ярости, что не могла говорить, иначе бы она прокричала: "Убейте его! Перережьте ему горло! Это негодяй! Это мерзавец!"
Видя, что на помощь мельничихе прибыло подкрепление, Тибо решил улизнуть и бросился к двери, которую вербовщики, уводя Ландри, оставили открытой.
Но в тот момент, когда он переступал порог, почтенный боров, которого мы видели отдыхавшим на солнышке, потревоженный в своей легкой дремоте этим ужасным шумом и гамом, подумал, что все это из-за него, и, торопясь спрятаться в хлеву, бросился прямо под ноги Тибо.
Тибо потерял равновесие, упал в грязь и скатился в навозную кучу.
- Иди к дьяволу, проклятое животное! - воскликнул башмачник, сильно ударившись при падении, но еще более рассерженный из-за того, что выпачкал в грязи новую одежду.
Не успел Тибо высказать пожелание, как боровом внезапно овладело такое буйство, что он начал как угорелый метаться по двору, разбивая, круша, ломая, переворачивая вверх дном все, что попадалось на пути.
Прибежавшие с мельницы парни и девушки с фермы подумали, что причина криков хозяйки - буйство борова, и пустились за ним вдогонку.
Но напрасно они пытались обуздать животное.
Боров сбивал парней и девушек с ног, как прежде сбил Тибо, пока наконец не пробил ограду, отделявшую мельницу от шлюза, сделав это так легко, будто она была бумажной, и устремился под колесо...
Он исчез, словно канул в пропасть.
В это время мельничиха обрела дар речи.
- Хватайте Тибо! - закричала она, ибо услышала проклятие, адресованное башмачником борову, и была поражена, насколько быстро это желание исполнилось. - Держите Тибо! Убейте его! Он чародей! Он колдун! Он оборотень!
Последнее слово, которым она наградила Тибо, считалось в наших лесах самым оскорбительным для человека, ужаснее его быть не могло.
Тибо чувствовал, что совесть его нечиста, и воспользовался первым моментом замешательства, которое вызвала в умах людей брань мельничихи.
Он прошел мимо девушек и парней, пока они искали кто вилы, кто лопату, вышел за ворота мельницы и с легкостью, которая лишь подтверждала подозрения красавицы мельничихи, стал бегом подниматься на гору, которая всегда считалась неприступной - уж по крайней мере в том месте, которое выбрал для подъема Тибо.
- Ну же! - кричала мельничиха. - Ну же, так вы позволите ему уйти! Вы не догоните его! Не схватите его! Не убьете его!
Но они лишь качали головами и говорили:
- Эх, госпожа! Что мы можем поделать против оборотня?
Глава 9
Вожак волков
Убегая от угроз мельничихи и ее людей, Тибо инстинктивно направился к опушке леса.
Первое, о чем он подумал, - при появлении врага сразу же скрыться в лесу, где в такое время никто не рискнул бы его преследовать из опасения попасть в засаду.
Впрочем, наделенному дьявольской силой Тибо нечего было бояться врагов, какими бы они ни были. Ему стоило всего лишь отправить их туда, куда он спровадил борова красавицы мельничихи.
И он был совершенно уверен, что избавится от них.
Но время от времени при воспоминании о Маркотте сердце башмачника тревожно сжималось, и он говорил себе, что каким бы решительным он ни был, посылать людей к дьяволу, как посылают свиней, не следует.
Думая о своей ужасной власти и постоянно оглядываясь назад, чтобы посмотреть, не следует ли ею воспользоваться, с наступлением темноты Тибо достиг окраин Писселе.
Была та мрачная, грозовая осенняя ночь, когда ветер срывает с деревьев желтеющие листья и, гуляя по лесу, жалобно воет и заунывно стонет. Скорбные возгласы ветра время от времени прерывались криками сов, напоминающими перекличку заблудившихся путников.
Все эти звуки были знакомы Тибо и не тревожили его.
К тому же, добравшись до опушки леса, он вырезал из каштана палку длиной в четыре фута и, поскольку некогда недурно владел искусством обращения с нею, не боялся нападения даже четырех человек.
Итак, он смело вошел в лес, в ту его часть, которую и сегодня называют Волчий вереск.
Несколько минут башмачник шел по узкой и темной просеке, громко проклиная странных женщин, которые без всякой причины предпочитают недалекого, застенчивого паренька крепкому и смелому молодцу, когда услышал шагах в двадцати позади себя хруст листьев под чьими-то ногами.
Он обернулся.
В темноте он вначале увидел только два глаза, горящих как раскаленный уголь. Затем, вглядевшись внимательнее, разглядел в потемках огромного волка, который шел за ним.
Это был не тот волк, которого Тибо принимал у себя в хижине.
Волк из хижины был черным, этот - рыжим.
Их нельзя было спутать ни по цвету шкуры, ни по размеру.
У башмачника не было никаких оснований полагать, что все волки расположены к нему так же доброжелательно, как тот, первый, с которым он имел дело. Поэтому он сжал палку обеими руками и принялся вращать ею, чтобы убедиться, что не разучился этого делать.
К его большому удивлению, животное довольствовалось тем, что трус ́ило за ним, не проявляя никаких враждебных намерений, останавливаясь, когда останавливался Тибо, и возобновляя бег, когда человек продолжал путь. Лишь время от времени волк начинал выть, словно зовя на помощь.
Эти завывания несколько встревожили Тибо.
Вдруг ночной путешественник увидел перед собой два других горящих огонька, время от времени вспыхивавших в темноте и становившихся все ярче и ярче.
Подняв палку над головой и приготовившись нанести удар, он пошел на эти два неподвижных огонька и едва не споткнулся обо что-то, лежащее поперек дороги.
Это был второй волк.
Не задумываясь, осмотрительно ли нападать первым, Тибо начал с того, что нанес волку сильнейший удар палкой, который пришелся ему прямо по голове.
Волк жалобно завыл, а потом, отряхиваясь, как побитый хозяином пес, побрел перед башмачником.
Тибо оглянулся, чтобы узнать, где же первый волк. Он по-прежнему шел за ним и на том же расстоянии.
Но когда башмачник перевел взгляд вперед, то заметил третьего волка, бежавшего справа от него.
Он инстинктивно посмотрел влево. Там бежал четвертый волк.
Не прошел Тибо и четверти лье, как около дюжины животных окружили его кольцом.
Положение было критическим, и Тибо почувствовал всю его серьезность.
Сначала он попробовал петь, надеясь, что звук человеческого голоса напугает волков.
Напрасно.
Ни один из них не покинул места, которое занимал в образованном вокруг башмачника круге, словно очерченном циркулем.
Тогда Тибо надумал остановиться у первого же развесистого дерева, взобраться на него и дождаться наступления дня. Но, хорошенько поразмыслив, он решил, что разумнее будет попытаться добраться до своего жилища, к которому он был все ближе и ближе, - хотя волков и стало больше, но они не проявляли враждебности, как не делал этого и первый зверь, когда был еще один.
А если бы волки вдруг начали вести себя иначе, у Тибо хватило бы времени вскарабкаться на дерево.
Следует сказать, что Тибо был настолько взволнован, что чуть ли не уткнулся в собственную дверь, не заметив ее.
Наконец он узнал свой дом.
К великому удивлению башмачника, шедшие впереди волки почтительно расступились, чтобы пропустить его вперед, и уселись в ряд, образовав нечто наподобие живого забора.
Тибо не стал терять времени на то, чтобы поблагодарить их за учтивость. Он поспешил войти внутрь и быстренько заперся. А затем придвинул к двери сундук, чтобы укрепить ее и привести в состояние готовности к обороне.
Потом он рухнул на стул и только тогда вздохнул полной грудью.
Когда он немного оправился от переживаний, то подошел к квадратному окошку, выходившему в лес, и взглянул в него. Линия горящих глаз показала ему, что волки вовсе не собирались уходить и расположились перед хижиной симметричными рядами.
Подобное соседство могло бы напугать кого-то другого, но Тибо, который всего несколько минут назад шел в сопровождении этой ужасной стаи, чувствовал себя увереннее при мысли, что какой бы тонкой ни была стенка, но она отделяет его от неприятных попутчиков.
Тибо зажег лампу и поставил ее на стол. Потом собрал в кучку головешки в очаге, бросил на них стружки и развел огонь, отблеск которого, как он надеялся, заставит волков спасаться бегством.
Но волки Тибо, без сомнения, были волками особенными, привычными к пламени.
Они не сдвинулись с облюбованных ими мест.
При первых проблесках зари Тибо, которому волнение так и не позволило заснуть, смог их увидеть и пересчитать.
Казалось, что они, как и накануне, чего-то ждали: одни сидели, другие лежали, третьи дремали, а некоторые прохаживались как часовые.
Но когда последняя звезда утонула в потоках пурпурного света с востока и растворилась в нем, все волки разом встали и, заунывно взвыв, как это делают ночные звери при наступлении дня, разошлись в разные стороны.
Когда волки исчезли, Тибо принялся размышлять над неудачами вчерашнего дня.
Как случилось, что красавица мельничиха предпочла его двоюродного брата Ландри?
Разве он уже не был прежним красавцем Тибо, или что-то в его внешности изменилось не в его пользу?
У Тибо был только один способ проверить это: взглянуть в зеркало.
Он взял стоявший на камине кусочек зеркала и, лукаво улыбаясь, подошел ближе к свету.
Но, увидев в зеркале свое отражение, башмачник вскрикнул от изумления и оцепенел.
Он-то был прежним красавцем Тибо, но один красный волос из-за опрометчиво высказанных им желаний превратился в целую прядь, блеск которой мог соперничать с ярким огнем очага.
На лбу у Тибо выступил холодный пот.
Зная, что абсолютно бесполезно пытаться вырвать или срезать проклятые волосы, он решил смириться с тем, что произошло, и впредь загадывать как можно меньше желаний.
Речь шла о том, чтобы избавиться от всех честолюбивых мыслей, которые приводили к столь печальному результату, и снова заняться своей работой.
Тибо попробовал так и поступить. Но к прежнему делу сердце уже не лежало.
Он тщетно пытался воскресить в памяти рождественские мелодии, которые напевал в добрые времена, когда бук и береза так легко принимали под его рукой нужную форму. И за целый день едва притронулся к инструментам.
Тибо спрашивал себя: разве не печально, что, работая в поте лица, можно обеспечить лишь нищенское, безрадостное существование, тогда как, правильно управляя своими желаниями, так легко добиться счастья?
Возможность как-то сдобрить скудную еду уже не радовала его, как прежде; почувствовав голод, он с отвращением сжевал кусок черного хлеба, а зависть, которая до сих пор выражалась лишь в смутном стремлении к благополучию, постепенно превращалась в глубине его сердца в глухую и жестокую ярость, заставлявшую ненавидеть ближнего.
Но каким бы длинным ни казался этот день, он завершился, как и все другие.
С наступлением сумерек Тибо оставил верстак, уселся на самодельной деревянной скамье перед дверью и предался мрачным размышлениям.
Как только сумерки стали сгущаться, из леса вышел волк и, как и прежде, улегся на некотором расстоянии от хижины.
За этим волком пришел второй, за вторым - третий, а потом и вся стая, которая заняла свой пост, как и в предыдущую ночь.
Когда появился третий волк, башмачник вернулся в хижину.
Тибо забаррикадировался так же тщательно, как и накануне. Но опечален и обескуражен он был куда больше, чем вчера. К тому же у него уже не осталось сил бодрствовать.
Тибо разжег огонь, набросав достаточно дров, чтобы он горел всю ночь, лег на кровать и заснул.
Когда он проснулся, было совсем светло.
Солнце на две трети поднялось над горизонтом. Его лучи пробегали по трепещущим желтеющим листочкам деревьев и кустарника, окрашивая их в тысячи золотых и багряных оттенков.
Башмачник подбежал к окну.
Волки исчезли. Только по следам на влажной от росы траве можно было увидеть места, которые они занимали ночью.
Вечером волки вновь собрались у жилища Тибо, который мало-помалу стал привыкать к их присутствию.
Ему пришло в голову, что, вероятно, отношения с большим черным волком вызвали к нему некоторую симпатию у этих зверей, и он решил проверить, каковы их намерения.
Засунув за пояс остро наточенный кривой нож, взяв в руки тяжелую рогатину, башмачник открыл дверь и решительно направился к стае.
Но, к великому удивлению Тибо, вместо того чтобы наброситься на него, волки завиляли хвостами, как увидевшие хозяина собаки.
Они столь ярко выражали дружеские чувства, что он подошел и положил руку на спину одному из них, и тот не только позволил это сделать, но и всячески показал, что ему это очень нравится.
- Ох-ох-ох! - пробормотал Тибо, воображение которого не знало пределов. - Если покорность зверушек соответствует их любезности, то я владелец своры, какой никогда не было у сеньора Жана. И отныне, как только мне заблагорассудится, у меня тут же будет любая дичь.
Тибо не успел договорить, как четверо самых сильных и проворных волков отделились от остальных и скрылись в лесу.
Через несколько мгновений вой огласил лесосеку, а не прошло и получаса, как один из волков появился, волоча красавицу косулю, за которой по зеленой траве тянулся кровавый след.
Косуля была положена к ногам башмачника. Он пришел в восторг оттого, что его желания не только исполняются, но и упреждаются, разделал животное и каждому волку дал его долю, оставив себе часть спины и два задних окорока.
Затем королевским жестом, который свидетельствовал о том, что он уже вошел в роль, Тибо отпустил волков до завтра.
На следующий день, едва взошло солнце, он отправился в Виллер-Коттре, где трактирщик избавил его от этих двух окороков за целых два экю. На следующий день башмачник принес тому же трактирщику половину кабана и стал одним из его постоянных поставщиков.
Войдя во вкус этих сделок, Тибо целые дни проводил в городе, часто посещал кабаре и уже не делал сабо.
Некоторые были не прочь подтрунить над прядью его красных волос, которые, хотя и тщательно прикрытые другими волосами, всегда находили возможность выбраться наружу, но Тибо ясно дал понять, что не потерпит насмешек над своим столь незначительным уродством.
Вскоре случаю стало угодно, чтобы герцог Орлеанский и госпожа де Монтессон провели несколько дней в Виллер-Коттре. И это превратилось в новое испытание для непомерного честолюбия Тибо.
Все прекрасные дамы и молодые вельможи из соседних замков - Монбретон, Монтескью, Курваль - собрались в Виллер-Коттре. Дамы в самых богатых нарядах, молодые вельможи в самых элегантных костюмах.
Охотничий рог сеньора Жана звучал в лесах громче обычного.
Словно восхитительное видение, на чудесных английских лошадях проносились стройные амазонки и всадники в изысканных красных охотничьих костюмах, обшитых золотым галуном. Они были подобны вспышкам пламени, летящим сквозь мрачные и густые лесные заросли.
По вечерам все становилось иным.
Все аристократическое общество собиралось на празднества и балы. А в перерывах между празднествами и балами они усаживались в красивые золоченые кареты с разноцветными гербами.
Тибо всегда был в первом ряду зевак. Он пожирал глазами облака атласа и кружев, которые, приподнимаясь, позволяли видеть изящные ножки, обутые в шелковые чулки и красные туфельки на каблучках без задника.
Когда общество проходило перед изумленным людом, оставляя за собой дымку пудры и самый нежный аромат эфирных масел, Тибо спрашивал себя, отчего он не там, среди молодых вельмож в расшитых костюмах.
Почему у него нет любовницы из числа прекрасных дам в шелестящем атласе?
И Анелетта казалась ему всего лишь бедной крестьянкой, какой она и была на самом деле, а вдова Поле - простой мельничихой, каковой она тоже на самом деле и являлась.
Когда он возвращался ночью через лес (сопровождаемый стаей волков, ни на миг не оставлявших его, как телохранители не оставляют своего короля), ему в голову приходили самые губительные мысли.
Тибо, вступив на путь зла и подвергаясь подобным искушениям, уже не в состоянии был остановиться, чтобы не покончить окончательно с возникающими порой воспоминаниями о честной жизни.
Чего стоили несколько экю, которые давал трактирщик из "Золотого шара" за дичь, добываемую его добрыми друзьями волками!
Их, накопленных за месяцы и даже годы, не хватило бы для удовлетворения самого скромного из переполнявших его сердце желаний.
Я не осмелился бы сказать, что Тибо, для начала пожелавший окорок лани сеньора Жана, потом сердце Анелетты, затем мельницу вдовы Поле, удовлетворился бы теперь замком Уани или Лонпон, настолько эти крохотные ступни, эти тонкие щиколотки и округлые ножки, эти нежные запахи, которыми веяло от бархатных и атласных одеяний, распалили его честолюбивое воображение.
И однажды он сказал себе, что крайне глупо жить в бедности, коль в его распоряжении такая потрясающая сила и власть.
С этого момента он решил пользоваться этой силой для удовлетворения самых невероятных желаний, пусть даже в один прекрасный день его шевелюра превратится в пылающую корону - наподобие той, которая видна по ночам над высокой трубой стекольных мануфактур Сен-Гобена.
Глава 10
Бальи Маглуар
Тибо, увлеченный своими авантюрными планами, но пока не остановившийся ни на чем определенном, проводил последние дни года и вступил в следующий.
Думая о расходах, которые сулил благословенный первый день нового года, он, по мере того как приближался переход одного года в другой, требовал от своих поставщиков двойные порции дичи и, естественно, получал за них двойную плату у трактирщика "Золотого шара".
Так что, если не считать пряди красных волос достаточно внушительного размера, Тибо вступал в новый год с самым солидным достоянием, которым когда-либо обладал.
Заметьте, мы говорим о достоянии материальном, но не духовном, ибо если тело его и выглядело здоровым, то душа была поражена ужасающе. Но тело было хорошо одето, а в карманах куртки лихо позвякивали с десяток экю.
Приодетый и сопровождаемый звоном монет Тибо выглядел уже не ремесленником-башмачником, а зажиточным фермером или даже настоящим буржуа, который, возможно, и занимается чем-то, но только ради собственного удовольствия.
Вот в таком виде Тибо явился как-то на одно из деревенских торжеств, которыми являются праздники в провинции.
Начался отлов рыбы в великолепных прудах Берваля и Пудрона.
Отлов рыбы - целое дело для хозяина или фермера, не считая того, что это огромное удовольствие для зрителей. Об отлове объявляют за месяц, и на него съезжаются за десять лье в округе.
Те из наших читателей, которым неизвестны нравы и обычаи провинции, никогда бы не поверили, что под словом "отлов" подразумевается не ловля удочкой на личинки мух, на красного червя или хлебную приманку, не ловля донной удочкой, накидной сетью или вершей; нет, речь идет об осушении пруда порой на три четверти или даже целое лье в длину и отлове всякой рыбы - от крупной щуки до самой мелкой уклейки.
Вот как все происходит.
По всей вероятности, среди наших читателей нет такого, который не видел бы пруда. У каждого пруда есть два отверстия: через первое вода поступает, а через второе вытекает. То, через которое вода поступает, не имеет названия; то же, через которое она вытекает, называется стоком. Именно у стока и происходит ловля.
Вода, вытекая из стока, попадает в объемный резервуар, откуда просачивается через ячейки густой сети. Вода вытекает, а рыба задерживается.
Известно, сколько дней нужно, чтобы осушить пруд. Поэтому зевак и любителей зовут только на второй, третий или четвертый день - в зависимости от объема воды, которую пруд должен сбросить, пока дело дойдет до развязки.
Развязка - это появление на стоке рыбы.
В указанное для отлова рыбы время близ пруда, в зависимости от его протяженности и размеров, собирается толпа, столь же значительная и почти всегда столь же элегантно одетая, как и на скачках на Марсовом поле или в Шантийи, когда в забеге должны принимать участие известные наездники и кони.
Только на этом спектакле зрители находятся не на трибунах или в каретах. Нет, каждый приезжает, как хочет или как может: в кабриолете, шарабане, фаэтоне, повозке, на лошади, на осле... А по прибытии отбрасывается всякое уважение, которое проявляют по отношению к властям в менее цивилизованных странах, и каждый занимает место в зависимости от времени приезда, силы локтей и более или менее энергичных движений бедрами. И только подобие достаточно прочной загородки препятствует зрителям свалиться в водоем.
По цвету и запаху воды определяют, подошла ли рыба.
Любое зрелище имеет свою отрицательную сторону. В оперном театре - чем наряднее и многочисленнее публика, тем больше дышишь углекислотой. При отлове на пруду - чем ближе самый интересный момент, тем больше дышишь азотом.
В начале, в тот момент, когда открывают сток, идет чистая, слегка окрашенная в зеленый цвет вода, словно это вода из источника. Это верхний слой, под собственной тяжестью он появляется первым.
Затем вода мало-помалу теряет прозрачность и окрашивается в серый цвет. Это сходит второй слой, и время от времени в этом втором слое, по мере того как цвет становится темнее, появляется серебряный отблеск. Это, будто разведчик, плывет самая мелкая рыбешка, не имеющая сил сопротивляться течению. Ее даже не дают себе труда подбирать, просто оставляют на земле, и в поисках хоть какой-то лужицы, оставшейся на дне водоема, она проделывает такие пируэты, которые бродячие акробаты живописно называют прыжками карпа.
Потом идет черная вода. Это следующее действие, его называют неожиданным поворотом.
Инстинктивно рыба по мере сил сопротивляется непривычному течению, которое несет ее, - ничто не говорит о том, что течение таит в себе опасность, но рыба догадывается об этом. И каждая изо всех сил пытается плыть против течения.
Щука плывет бок о бок с карпом, которого накануне преследовала и которому мешала излишне раздобреть; окунь продвигается рядом с линем и даже не помышляет о том, чтобы вцепиться в столь лакомую плоть.
То же происходит и в яме-ловушке для дичи: иногда арабы обнаруживают там одновременно газелей и шакалов, антилоп и гиен, и гиены с шакалами становятся не менее кроткими и дрожат не меньше, чем газели и антилопы.
Но в конце концов силы борцов иссякают.
Мелкая рыбешка, о которой мы недавно упоминали, появляется все чаще; размеры рыбы становятся внушительнее, и подтверждение тому - сборщики, которые начинают уже кое-что выбирать.
Сборщики - это мужчины в простых полотняных штанах и рубахах из хлопка: штаны закатаны выше колен, рукава рубах засучены до плеч.
Они сбрасывают рыбу в корзины.
Ту, которую будут продавать живой или использовать для зарыбления пруда, переносят в емкости с водой. Та, которая обречена на смерть, просто раскладывается на лугу. Она будет продана в тот же день.
По мере того как рыба прибывает, радостные крики зрителей усиливаются. Ибо эти зрители вовсе не те, что зрители в театре. Они собираются здесь совсем не для того, чтобы сдерживать эмоции и, в соответствии с правилами хорошего тона, казаться безразличными.
Нет, они собираются ради забавы и каждому красивому линю, каждому красивому карпу, каждой красивой щуке аплодируют радостно, от всей души.
Виды рыб следуют один за другим, подобно тому как на параде каждое подразделение дефилирует в строго установленном порядке и в зависимости от веса, если можно так выразиться: легкие пехотинцы во главе, респектабельные драгуны в середине, тяжелые кирасиры и артиллерия в хвосте.
Самые маленькие, то есть самые слабые, - первыми. Самые большие, то есть самые сильные, - последними.
В какой-то момент кажется, что вода иссякла. Переход в буквальном смысле загроможден резервом, то есть самыми важными персонами пруда.
Сборщики сражаются с настоящими чудовищами.
Это развязка. Пришел час аплодисментов и криков "Браво!".
Спектакль окончен, наконец-то мы увидим действующих лиц. Действующие лица растянулись на луговой траве. Часть их восстанавливает силы в потоках воды.
Вы ищете угрей, вы спрашиваете, где же угри. И вам показывают трех-четырех несчастных угрей толщиной с большой палец и длиной в пол-руки. Это означает, что угри, благодаря своему строению, по крайней мере на время избежали всеобщего истребления: они проткнули головой тину и исчезли.
Вот почему вы видите людей с ружьями, которые прогуливаются по берегу пруда, и время от времени слышите выстрелы.
Если вы спросите:
- Что это за выстрелы?
Вам ответят:
- Это чтобы угри показались.
Почему же угри выползают из ила на ружейные выстрелы? Почему они стремятся в ручейки, которые бороздят дно пруда? Почему, наконец, будучи в безопасности в глубине ила, - как столько знакомых нам людей, которым хватает благоразумия так на дне и оставаться, - почему они не прячутся там, а стремятся попасть в ручеек, который своим течением подхватит их и обязательно снесет в водоем, то есть в общую могилу? Нет ничего проще, чем ответить на этот вопрос умным головам в Коллеж де Франс, тем более что теперь он связан с рыбами. Итак, я задаю этот вопрос ученым. Ружейные выстрелы - всего лишь предрассудок, а происходит попросту вот что: грязь, в которой прячутся угри, поначалу жидкая, постепенно высыхает - подобно губке, которую отжимают, - мало-помалу становится непригодной для жизни, и в конце концов угри оказываются вынужденными искать свою естественную среду - воду. Лишь только вода найдена - они погибли. Вот почему до угрей руки доходят только на пятый или шестой день после осушения пруда.
Именно на такой праздник было созвано все общество из Виллер-Коттре, Креспи, Мон-Гобера и окрестных деревень. Тибо отправился туда, как и все.
Башмачник больше не работал: он счел, что проще заставить работать на себя волков.
Из рабочего Тибо превратился в мещанина. И ему не оставалось ничего другого, как из мещанина превратиться в дворянина. Он на это очень рассчитывал.
Тибо был не из тех, кто пропускает других вперед. Чтобы занять место в первом ряду, он принялся работать локтями и коленями. Выполняя этот маневр, он задел платье знатной и красивой женщины, возле которой надеялся пристроиться.
Дама дорожила своим нарядом, к тому же она привыкла командовать, что, вероятно, было заложено в ней от природы, ибо, обернувшись и увидев, кто ее задел, процедила: "Мужлан!"
Но, несмотря на грубость, это слово было произнесено такими прекрасными устами, дама была так привлекательна и внезапный гнев настолько противоречил очаровательным чертам ее лица, что Тибо, вместо того чтобы ответить подобным определением - а может, и похуже, - ограничился тем, что отступил, бормоча нечто вроде извинения.
Что и говорить, в ряду достоинств, присущих аристократии, красота занимала первое место.
Представьте старую и уродливую женщину. Будь она даже маркизой, Тибо обозвал бы ее по крайней мере мерзавкой.
Возможно, еще и внимание его было отвлечено: он разглядывал странного мужчину, сопровождавшего даму.
Это был толстый человечек лет шестидесяти, одетый во все черное и ослепительно чистое; но он был так мал ростом, так мал, что голова его едва доставала до локтя дамы, а поскольку она не могла взять его под руку, не согнувшись пополам, то довольствовалась тем, что величественно опиралась ему на плечо.
Увидев такое, только и было, что сказать: античная Кибела, опирающаяся на современного ваньку-встаньку.
Но каким же очаровательным был этот ванька-встанька с короткими ножками, животом, свисающим до колен и заставлявшим трещать штаны, с толстыми округлыми ручками, белыми кистями, выглядывающими из-под кружев, с красным пухленьким лицом, с тщательно причесанной, напудренной, завитой головкой с маленькой косичкой, которая при каждом его движении поигрывала на воротнике!
Он напоминал одного из черных жуков, чей панцирь так мало гармонировал с ножками, что они, казалось, не шагали, а скорее катились.
Вместе с тем лицо его было таким жизнерадостным, глаза навыкате излучали такую доброту, что каждый невольно чувствовал расположение к нему, ибо тут же угадывал, что этот милый человечек занят тем, чтобы проводить время как можно лучше, и прибегает ко всем возможным способам, лишь бы не повздорить с ничтожным и неопределенным существом, которое называется ближним.
Услышав, как надменно его спутница ответила Тибо, толстый человечек, похоже, пришел в отчаяние.
- Тише, госпожа Маглуар! Тише, госпожа бальи! - сказал он, находя способ в скупых словах сообщить окружающим свое имя и положение. - Тише! Ибо вы только что очень грубо обозвали бедного парня, который и без того сожалеет о случившемся.
- Хорошо. Но, господин Маглуар, - ответила дама, - не следует ли мне поблагодарить его за то, что он так измял мой роскошный наряд из голубого дамаста, что тот теперь никуда не годится. Не считая того, что он наступил мне на мизинец.
- Прошу простить мою неловкость, благородная дама, - сказал Тибо. - Когда вы повернулись, ваше очаровательное лицо ослепило меня, словно солнечный луч в мае, и я уже не видел, куда ставлю ногу.
Для человека, в течение трех месяцев водившего дружбу только с волками, это был достаточно искусный и витиеватый комплимент. Однако он не произвел нужного впечатления на прекрасную даму, и она ответила на него презрительной гримаской.
Дело в том, что, невзирая на костюм Тибо, она определила его положение тем удивительным внутренним чутьем, которым обладают в этих краях женщины всех сословий.
Толстый человечек был более снисходителен и громко захлопал в пухлые ладошки, которые поза его жены оставляла свободными.
- Ах! Браво! - воскликнул он. - Браво! Вот кто попал в самую точку! Господин, вы остроумный человек и, как мне кажется, обучены вести разговор с женщинами. Душечка, я надеюсь, вы тоже оценили комплимент, и, чтобы доказать господину, что мы не держим на него зла, пусть он - если он местный и дорога не слишком его затруднит - проводит нас домой, где мы разопьем бутылочку старого доброго вина, которую нам выберет Перрина.
- О! Я прекрасно знаю вас, мэтр Непомюсен: все средства хороши, лишь бы опрокинуть стаканчик, а когда нет достойного повода, вы с завидной ловкостью изыщете его. Однако не забывайте, господин Маглуар, что доктор решительно запретил вам вино между трапезами.
- Это правда, госпожа бальи, - ответил мэтр Непомюсен, - но он не запрещал мне оказать любезность очаровательному парню, каковым мне видится этот господин. Будьте же великодушны, Сюзанна, оставьте это угрюмое выражение, которое вам так не идет. Клянусь кровью дьявола! Тот, кто вас не знает, подумал бы, что у вас всего один наряд. Так вот, чтобы доказать господину противное - если вы позволите, чтобы он сопроводил нас домой, - по возвращении я вручу вам кое-что, и вы купите тот нелепый наряд из шелковой камчатой ткани, о котором так давно мечтаете.
Обещание произвело волшебный эффект. Оно тут же смягчило гнев госпожи Маглуар, а поскольку отлов подходил к концу, она уже с менее несговорчивым видом оперлась на руку, которую Тибо подал ей, следует сказать, довольно неловко.
Что до башмачника, то, совершенно очарованный красотой дамы и по некоторым словам, которыми она обменялась с мужем, догадавшийся, что она жена бальи, он гордо пробирался через толпу, шагая с высоко поднятой головой и таким решительным видом, словно направлялся на поиски золотого руна.
На самом деле жених бедной Анелетты и отверженный воздыхатель красавицы мельничихи мечтал не только об удовольствии, но и об ублажении собственной гордости, если его полюбит жена бальи, и о выгоде, которую можно извлечь из столь желанного и неожиданного счастливого случая.
Поскольку госпожа Маглуар была не только очень мечтательна, но и весьма рассеянна и поглядывала направо-налево, всматривалась перед собой и оборачивалась назад, словно кого-то искала, то всю дорогу разговор продолжался бы довольно вяло, если бы замечательный толстячок, семенивший то рядом с Тибо, то рядом с Сюзанной и переваливающийся как утка, которая с полным желудком возвращается с поля, не взял все на себя.
Тибо что-то высчитывал, госпожа бальи о чем-то мечтала, бальи говорил и вытирал лоб тонким батистовым платочком. Так они и прибыли в деревушку Эрневиль, расположенную на расстоянии чуть более полулье от прудов Пудрон.
Именно в этой очаровательной деревушке, находящейся между Арамоном и Воннейем, на расстоянии всего лишь четырех-пяти ружейных выстрелов от замка Вез, жилища сеньора Жана, находилась резиденция господина Маглуара.
Глава 11
Давид и Голиаф
Они пересекли деревню и остановились у красивого дома на развилке дорог на Лонпрэ и Арамон.
В двадцати шагах от него толстячок с галантностью французского рыцаря забежал вперед, неожиданно проворно взлетел по ступенькам крыльца и, поднявшись на цыпочки, смог дотянуться до колокольчика.
Ухватившись за него, он дернул так сильно, что сомнений не было: возвратился хозяин.
Причем это было не только возвращение, но и торжество. Бальи привел гостя!
Дверь открыла горничная в чистом нарядном платье.
Бальи что-то сказал ей совсем тихо, и Тибо, который обожал хорошеньких женщин, но не отказывавшийся и от вкусного ужина, показалось, что эти слова содержали перечень блюд, заказанных Перрине.
Повернувшись, королевский чиновник сказал:
- Добро пожаловать, дорогой гость, в дом бальи Непомюсена Маглуара.
Тибо почтительно пропустил госпожу Маглуар вперед и был введен толстячком в гостиную. И тут башмачник оплошал!
Не сразу освоившись, лесной житель не смог скрыть восхищения, вызванного обстановкой дома.
Тибо впервые видел занавеси из дамаста и кресла из позолоченного дерева. Он думал, что такие кресла и занавеси могут быть только в покоях короля или, в крайнем случае, у его светлости герцога Орлеанского.
Тибо не замечал, что госпожа Маглуар подглядывает за ним и что от этой хитрой бестии не ускользнули ни его изумленный вид, ни наивное восхищение.
Однако складывалось впечатление, что, глубоко поразмыслив, она стала благосклоннее к кавалеру, навязанному супругом. Она постаралась смягчить жесткий взгляд черных глаз, но в своей любезности не снизошла до того, чтобы, уступая настоятельным просьбам мэтра Маглуара, собственноручно налить гостю шампанского, что, по его словам, улучшило бы вкус и букет ровно вдвое.
Высокопоставленный супруг уговаривал ее какое-то время, но она отказалась, сославшись на усталость после прогулки, и удалилась в свою комнату.
Все же, перед тем как уйти, она сказала Тибо, что чувствует себя виноватой перед ним и надеется, что он не забудет дороги в Эрневиль. В завершение она улыбнулась, показав прелестные зубки.
Тибо ответил ей с пылкостью, несколько смягчившей грубость его языка, и заверил, что скорее он перестанет думать о питье и еде, чем позабудет столь же любезную, сколь и прекрасную даму.
Госпожа Маглуар сделала реверанс, от которого за лье отдавало супругой бальи, и вышла.
Не успела она затворить за собой дверь, как мэтр Маглуар сделал в ее честь пируэт - менее изящный, но почти столь же выразительный, как тот, что делает избавившийся от преподавателя школьник, - и, подойдя к Тибо, взял его за руку.
- Мой милый друг, - сказал он, - теперь, когда нам уже не мешают женщины, мы с вами славно выпьем! О женщины! На мессе и на балу они настоящее украшение, но за столом - клянусь чревом дьявола! - должны быть только мужчины. Не правда ли, дружище?
Вошла Перрина и спросила у хозяина, какое вино подавать.
Но жизнерадостный человечек был слишком тонким знатоком, чтобы поручать женщине дела подобного рода. И правда, женщины никогда не испытывают должного уважения к некоторым почтенным бутылкам и не умеют достаточно деликатно обращаться с ними.
Он потянул Перрину за руку, будто хотел сказать ей что-то на ушко, и славная девушка наклонилась, чтобы оказаться на одном уровне с толстячком. Но он звонко чмокнул ее в еще свежую щечку, а она покраснела явно недостаточно, чтобы можно было поверить, будто поцелуй для нее новость.
- Ну что, господин, в чем дело? - смеясь, спросила толстушка.
- А в том, моя милочка Перринетта, - ответил бальи, - что только я знаю лучшее вино, а поскольку ты можешь заблудиться среди множества бутылок, то я сам спущусь в погреб.
И добряк, топая, убежал на своих коротких ножках, веселый, подвижный и причудливый, как нюрнбергская игрушка, которую заводят ключом и она вертится по кругу, поворачиваясь вправо-влево, пока не кончится завод. Только казалось, что милого толстячка заводит рука самого Господа Бога и его завод не кончится никогда.
Тибо остался один.
Он потирал руки и поздравлял себя с тем, что попал в такой хороший дом, где жена так красива, а муж столь любезен.
Пять минут спустя дверь вновь распахнулась. Это с бутылкой в каждой руке и подмышками возвращался бальи. Те две, что были зажаты подмышками, оказались первосортным пенистым сийери, которое не боялось встряхивания и которое можно было переносить в горизонтальном положении. Те же две, которые он нес в руках и держал так почтительно, что любо-дорого взглянуть, были шамбертен высшей марки и эрмитаж.
В те времена, о которых мы ведем речь, напомним, обедали в полдень, а ужинали в шесть часов.
Впрочем, в январе в шесть часов уже наступает ночь, а когда трапезничают при освещении, будь то шесть часов или полночь, мне всегда кажется, что это ужин.
Бальи осторожно поставил четыре бутылки на стол и позвонил.
Вошла Перрина.
- Когда мы сможем сесть за стол, милое дитя? - спросил Маглуар.
- Когда господин пожелает, - ответила девушка. - Я прекрасно знаю, что господин не любит ждать ни минуты. Все готово.
- Тогда спроси у госпожи, не выйдет ли она. Скажи ей, Перрина, что мы не хотим садиться за стол без нее.
Перрина вышла.
- Пройдем пока в столовую, - предложил толстячок. - Должно быть, вы проголодались, дорогой мой гость, а когда я хочу есть, то сначала утоляю голод взгляда, а потом уже желудка.
- О! - сказал Тибо. - А вы производите впечатление любителя поесть!
- Ценителя еды, ценителя, а вовсе не любителя, не путайте. Я пройду вперед, но только для того, чтобы указать вам дорогу.
Говоря это, мэтр Маглуар действительно прошел из гостиной в столовую.
- Ба! - воскликнул он, входя, и весело похлопал себя руками по животу. - Скажите, разве эта девушка недостойна прислуживать самому кардиналу? Посмотрите, как подан скромный ужин: стол совсем прост, а глаз радует больше, чем пир Валтасара.
- Клянусь, вы правы, бальи, - поддержал его Тибо, - вот уж, действительно, приятное зрелище.
У Тибо глаза заблестели, как темно-красные рубины. Ужин, как сказал бальи, был скромным, но стол выглядел чудо как аппетитно!
Сваренный в вине карп, обрамленный молоками, лежал на веточках петрушки и моркови. Это блюдо стояло на одном конце стола. На другом краю окорок рыжего зверя (для тех, кто не знаком с терминологией: годовалого кабана) был старательно уложен на блюде со шпинатом и плавал, как зеленый остров, в океане сока. Середина стола была занята нежным паштетом из куропаток - всего из двух куропаток, высунувших головы из-под верхней корочки, которые, казалось, готовы были броситься друг на друга и заклевать противницу. Промежутки стола были заполнены небольшими блюдами с ломтиками арльской колбасы, кубиками тунца, погруженными в чудесное зеленое прованское масло, кусочками филе анчоуса, начертавшего незнакомые причудливые узоры на мелко покрошенных желтках и белках, и завитушками сливочного масла, сбитого, должно быть, только сегодня.
Все это дополняли два-три сорта сыра их тех, чье основное назначение - вызвать жажду, реймское печенье, что хрустит на зубах, еще не попав в рот, и несколько груш, очень хорошо сохранившихся, что свидетельствовало о том, что на фруктовой полке их переворачивала рука хозяина, давшего себе труд этим заняться.
Тибо был настолько поглощен созерцанием скромного любительского ужина, что едва расслышал слова Перрины, которая сообщила, что у госпожи приступ мигрени и она вторично приносит извинения гостю и обещает компенсировать свое отсутствие при его втором посещении.
Толстячок выслушал ответ с явной радостью, шумно вздохнул и захлопал в ладоши.
- У нее мигрень! У нее мигрень! - восклицал он. - К столу! К столу!
И он втиснул между двумя бутылками старого макона, уже стоявшими в качестве обычного столового вина так, чтобы каждый из сидящих мог легко до них дотянуться, между салатницами с закусками и тарелками с десертом еще четыре бутылки, которые только что принес из погреба.
Супруга бальи, пожалуй, поступила мудро, не сев за стол вместе с этими грубыми личностями: они были так голодны, что половина карпа и две бутылки вина улетучились прежде, чем они успели обменяться парой слов.
- Славное, не так ли?
- Превосходное!
- Хорош, да?
- Замечателен!
Прилагательное среднего рода относилось к вину, старому макону, а мужского - к карпу. От карпа и макона перешли к паштету и шамбертену.
Лишь тогда языки стали развязываться.
Особенно у бальи.
К середине первой куропатки и к концу первой бутылки шамбертена Тибо уже знал историю господина Маглуара. Впрочем, эта история оказалась довольно нехитрой.
Мэтр Маглуар был сыном фабриканта церковных украшений, изготавливавшего все необходимое для часовни его светлости герцога Орлеанского, того самого, который из благочестивых соображений сжег картины Альбана и Тициана, стоившие четыре-пять тысяч франков.
Хризостом Маглуар пристроил своего сына Непомюсена Маглуара к его светлости Филиппу Орлеанскому, сыну Людовика, распорядителем обедов.
Еще будучи ребенком, молодой человек проявил несомненную тягу к кухне. Он был приписан к замку Виллер-Коттре и в течение тридцати лет возглавлял обеды его светлости, который представлял Маглуара своим друзьям как настоящего художника, а время от времени вызывал его для беседы о кулинарном искусстве с сеньором маршалом де Ришелье.
К пятидесяти пяти годам Маглуар так раздобрел, что с трудом протискивался в узкие двери в кладовых. Он опасался, что в один прекрасный день окажется в положении ласки из басни Лафонтена, и попросился в отставку.
Герцог отпустил его не без сожаления, но все же с меньшим, чем если бы это случилось при других обстоятельствах. Он только что женился на госпоже де Монтессон и наезжал теперь в Виллер-Коттре крайне редко.
Его светлость считал своим долгом заботиться о старых слугах. Он призвал Маглуара к себе и спросил, сколько ему удалось скопить за время службы.
Маглуар ответил, что имел счастье уйти в отставку не с пустыми карманами.
Его светлость настаивал на точной сумме его состояния.
Маглуар признался, что у него девять тысяч ливров ренты.
- Человек, который так замечательно кормил меня на протяжении тридцати лет, - сказал его светлость, - должен и сам хорошо питаться оставшиеся ему годы.
И он увеличил ренту до двенадцати тысяч ливров в год, так что мэтр Маглуар мог тратить по тысяче ливров в месяц.
Кроме того, ему было разрешено выбрать полный комплект мебели в кладовой замка.
Вот откуда взялись занавеси из дамаста и позолоченные кресла, пусть несколько подержанные, но сохранившие тот величественный вид, которым был очарован Тибо.
К концу первой куропатки и половине второй бутылки Тибо знал, что госпожа Маглуар была четвертой женой его хозяина; казалось, что эта цифра возвышает коротышку-распорядителя в собственных глазах.
Кроме того, он узнал, что Маглуар женился не ради состояния, а из-за красоты, потому что милые личики и статные фигуры ему всегда нравились не меньше, чем добрые вина и вкусная еда. И мэтр Маглуар решительно добавил, что как бы стар он ни был, но если вдруг его жена умрет, то он не побоится жениться и в пятый раз.
Переходя от шамбертена к эрмитажу и чередуя его с сийери, мэтр Маглуар принялся говорить о достоинствах своей жены.
Она не была воплощением кротости, совсем наоборот; она не совсем разделяла увлечение супруга французскими винами - всеми возможными способами, а нередко и физически, она препятствовала его слишком частым посещениям погреба; она, с точки зрения сторонника простого стиля, слишком уж увлекалась тряпками, ленточками на шляпках, английскими кружевами и прочей чепухой, составляющей часть арсенала женщин; она охотно надела бы на руки кружева и на шею ожерелье стоимостью в двенадцать мюидов вина, хранящегося в погребе ее супруга, если бы мэтр Маглуар был из тех людей, которые допускают подобные вещи; но кроме этого не было ни одной добродетели, которой бы Сюзанна не обладала, и эти добродетели, если верить бальи, покоились на таких очаровательных ножках, что если бы - не приведи, Господи! - она потеряла одну, то во всей округе не нашлось бы ничего подобного взамен.
Толстячок напоминал разговорчивого кита: он источал счастье, как это животное выбрасывает фонтаны морской воды.
Но еще до того как Тибо узнал о скрытых достоинствах госпожи Маглуар, которыми добрый бальи, как некогда царь Кандавл, был готов поделиться с современным Гигесом, ее красота произвела на нашего башмачника такое глубокое впечатление, что он мечтал о ней всю дорогу и продолжал мечтать за столом - он лишь кивал, впрочем, не переставая есть, но не отвечал мэтру Маглуару, который в восторге от столь благодарного слушателя нанизывал слова одно за другим, словно жемчужные четки.
Но достойный бальи, совершив второе путешествие в погреб (которое, как он сам заметил, несколько связало ему язык), перестал так высоко ценить это редкое качество, которое Пифагор требовал от своих учеников.
Наконец он заявил Тибо, что рассказал уже почти все, что хотел, о себе и о жене, и что пришла очередь Тибо сообщить некоторые сведения о себе. Он галантно добавил, что, желая считать Тибо своим другом, хотел бы узнать его поближе.
И Тибо подумал, что правду следует немного приукрасить.
Он представился богатым деревенским жителем, живущим от доходов с двух ферм и сотни арпанов земли близ Вертфейя. На этих ста арпанах земли, рассказывал он, расположился чудесный заказник, в котором обитают лани, косули, кабаны, красные куропатки, фазаны и зайцы. Хотелось бы угостить всем этим бальи...
Мэтр Маглуар был очарован.
Судя по меню, он не отказывался от мяса, и мысль, что дичь впредь будет поставляться не браконьерами, а через нового друга, его очень радовала.
На этом, разлив седьмую бутылку в два стакана, они решили, что пора расстаться.
Последняя опорожненная бутылка - розовое аи высшего сорта - превратила обычное добродушие Непомюсена Маглуара в настоящую нежность.
Он был очарован новым другом, который почти не уступал ему в умении опрокинуть стаканчик.
Он называл Тибо на "ты", он обнимал его, он заставил поклясться, что такой замечательный праздник - далеко не последний.
Проводив гостя до двери, он приподнялся на цыпочки, чтобы облобызать его в последний раз. Тибо, впрочем, наклонился к нему и отвечал как можно любезнее.
Когда за башмачником закрылась дверь, на эрневильской церкви било полночь.
Хмельные пары вин, которые он выпил, довольно сильно действовали уже в доме, а когда он вышел на свежий воздух, стало еще хуже.
У Тибо так кружилась голова, что он покачнулся и привалился к стене.
Все вокруг расплывалось и выглядело загадочным, как бывает во сне.
Над его головой в шести-восьми футах от земли было окно, которое показалось ему освещенным, хотя свет и был приглушен двойными занавесями.
Окно приоткрылось. Тибо решил, что это достойный бальи, не желавший расстаться с ним без последнего "прощай". В ответ он попытался оторваться от стены и достойным образом ответить на столь любезное намерение. Но его попытка оказалась тщетной.
Вдруг башмачник почувствовал, как сначала на правое, затем на левое его плечо опустился такой тяжелый груз, что колени его согнулись, и он сполз по стене, словно хотел присесть. Это движение, казалось, совпало с желанием того, кто воспользовался Тибо как лестницей.
Мы вынуждены признать, что это был некий мужчина.
Он спустился в момент невольного коленопреклонения Тибо и сказал:
- Прекрасно, Смышленыш! Прекрасно! Вот и все.
Произнеся последнее слово, он спрыгнул на землю, и в это же время послышался шум закрываемого окна.
Тибо понял две вещи: во-первых, его приняли за какого-то Смышленыша, который, вероятно, спал где-нибудь рядом; во-вторых, он только что исполнил роль лестницы для чьего-то любовника.
И то, и другое задело самолюбие Тибо.
Вот почему он ухватился за развевающийся кусок ткани, который показался ему плащом любовника, и держался за него с упорством, присущим пьяному.
- Эй, чудак, что ты делаешь? - послышался голос, который что-то напомнил башмачнику. - Можно подумать, ты боишься меня потерять.
- Да, разумеется, я боюсь вас потерять, - ответил Тибо. - А еще я хочу знать, что за нахал воспользовался моими плечами вместо лестницы.
- Вот так штука! - произнес незнакомец. - Так это не ты, Смышленыш?
- Нет, это не я, - ответил Тибо.
- Ну что ж, ты это или не ты, спасибо!
- Спасибо и только? Хорошенькое дельце! Вы что же, считаете, что это вам так сойдет?
- Разумеется, я на это рассчитываю.
- Тогда вы просчитались.
- Эй, отпусти меня, плут! Ты пьян!
- Пьян? Полно вам! Мы выпили каких-то семь бутылок на двоих, из них добрых четыре выпил бальи.
- Говорю тебе, отпусти меня, пьяница!
- Пьяница! Вы называете меня пьяницей из-за каких-то трех бутылок вина?
- Я называю тебя пьяницей не из-за трех бутылок вина, а потому что после каких-то трех несчастных бутылок ты совсем спятил.
И незнакомец, сделав жест, означавший сочувствие, попытался вырвать полу своего плаща из рук Тибо.
- Ах, вот как! - вскричал он. - Отпустишь ты мой плащ или нет, идиот?
Тибо всегда был обидчивым. Но в том расположении духа, в котором он пребывал сейчас, его чувствительность граничила с раздражительностью.
- Разрази вас гром! - воскликнул он. - Зарубите себе на носу, милейший, что идиот тот, кто, воспользовавшись услугами человека, оскорбляет его вместо благодарности! Никак не возьму в толк, что меня удерживает от того, чтобы заехать вам по физиономии!
Едва Тибо произнес эту угрозу, как с такой же скоростью, с которой выстреливает пушка в миг, когда огонь по фитилю достигает пороха, удар кулаком, только что обещанный им незнакомцу, пришелся по голове ему самому.
- Получай, тупица! - произнес голос, который в сочетании с полученным ударом что-то смутно напомнил Тибо. - Получай, я добрый ростовщик и возвращаю тебе такой же монетой, даже не взвесив твою.
В ответ Тибо ткнул его кулаком в грудь. Удар был точным, и в душе Тибо остался доволен собой. Но незнакомец казался столь же нерушимым, как дуб, которому дал щелчка ребенок.
Он ответил вторым ударом, который был настолько сокрушительнее первого, что Тибо понял: если сила ударов великана будет увеличиваться, то третьим ударом он его просто убьет.
Но сила этого удара обернулась против самого незнакомца.
Падая на одно колено, Тибо ударился рукой о землю и ушиб пальцы о камень.
Разгневавшись, он вскочил, схватил камень и метнул его в голову противника.
Колосс выдохнул шумно, будто взревел бык.
Крутнувшись, в изнеможении, словно срубленный у основания дуб, он упал на землю и лишился чувств.
Не зная, убил он противника или только ранил, Тибо бросился бежать, даже не оглянувшись.
Глава 12
Два волка в одной овчарне
Дом бальи стоял неподалеку от леса.
В два прыжка Тибо оказался с другой стороны небольшого замка Фоссэ на просеке кирпичного завода.
Он углубился в лес едва ли на сто шагов, как заметил, что идет в сопровождении привычного эскорта. Волки ластились к нему, жмуря глаза и виляя хвостами, чтобы выразить свое удовольствие.
Впрочем, если Тибо был чрезвычайно взволнован при первой встрече со странными телохранителями, то теперь обращал на них не больше внимания, чем на свору пуделей.
Он сказал им несколько ласковых слов, легонько почесал между ушами того, кто оказался к нему ближе других, и продолжал путь, думая о своем двойном триумфе.
Он победил хозяина за бутылкой.
Он победил противника в драке.
Будучи в развеселом настроении, он на ходу разговаривал вслух:
- Надо признать, дружище Тибо, ты удачливый малый! Госпожа Сюзанна - это именно то, что тебе нужно. Жена бальи! Холера! Вот это победа! А если мне случится пережить бальи - то и жена! Но и в том, и в другом случае, когда она пойдет об руку со мной - хоть как жена, хоть как любовница, - клянусь дьяволом, меня примут за дворянина, и ни за кого иного! Подумать только, что все это осуществится, если только я не наделаю глупостей и не сожгу за собой мосты! Ибо своим уходом она вовсе не обвела меня вокруг пальца: кто не боится, тот не убегает. Она боялась с первого же раза выдать себя, но как же она настаивала на том, чтобы уйти к себе! Да-да, я уверен, все сладится, нужно лишь немного подтолкнуть; в одно прекрасное утро она избавится от своего старого толстячка-добрячка, и дело в шляпе. Но я вовсе не желаю кончины бедного мэтра Маглуара. Занять место, когда его уже не будет, - согласен, но чтобы убить человека, который угощал меня таким чудесным вином... Убить, когда вино еще не переварилось, было бы поступком, от которого сам кум волк покраснел бы за меня. Впрочем, - продолжал он, улыбаясь своей самой плутовской улыбкой, - не лучше ли мне приобрести права на госпожу Сюзанну до того, как мэтр Маглуар перейдет в иной мир, что не замедлит произойти, если вспомнить, сколько ест и пьет этот чудак?
Ему на ум пришли все многочисленные добродетели супруги бальи, которые тот так расхваливал, и Тибо произнес:
- Нет-нет, только не болезнь, не смерть, не кончина! Ничего, кроме легкого недомогания, что случается с каждым; только пусть, раз это мне выгодно, с ним такое случается несколько чаще, чем с остальными. В его возрасте не стоит изображать из себя юношу или годовалого оленя, нет, нужно воздавать людям по их заслугам... Когда это случится, я вам скажу большое спасибо, мой друг господин волк.
И Тибо, придерживаясь мнения, разумеется, отличного от точки зрения наших читателей, счел шутку высококлассной и, потирая руки и ухмыляясь, так развеселился, что не только оказался в городе, полагая, что все еще в пятистах шагах от дома почтенного бальи, но и прошел до начала улицы Ларньи.
Там он подал знак своим волкам.
Было бы неблагоразумно пересекать Виллер-Коттре с дюжиной волков в качестве почетного караула - по дороге им могли попасться собаки и поднять тревогу. Итак, шестеро волков свернули направо, шестеро других - налево, а оттого что дороги не были одинаковыми по длине, одни побежали быстрее, другие медленнее, но к концу улицы вся дюжина вновь оказалась в сборе.
У двери хижины волки простились с Тибо и исчезли.
Но до того как каждый из них побежал в свою сторону, Тибо предложил всем на следующий день, лишь только стемнеет, встретиться на том же месте.
Хотя Тибо возвратился домой в два часа ночи, на рассвете он поднялся.
Правда, в январе светает поздно.
Тибо вынашивал план.
Он не забыл о своем обещании отправить бальи дичи из заповедника. А его заповедником были леса его светлости монсеньора герцога Орлеанского.
Вот почему он встал так рано.
С двух до четырех часов ночи шел снег.
Тибо обошел лес, словно осторожная ищейка. Он выискивал лежки оленей и косуль, кабаньи логова и заячьи норы; он замечал, какими путями животные возвращаются на ночлег.
Когда же над лесом сгустились сумерки, он завыл (когда живешь с волками, то научишься выть), и на этот вой собралось все волчье ополчение, приглашенное накануне.
Прибыли все, даже волчата, родившиеся в этом году.
Тибо объяснил, что ожидает от волков необычной охоты.
Чтобы их подбодрить, он объявил, что сам примет в ней участие и будет их поддерживать.
Это была поистине чудесная охота.
Ночь напролет под мрачным лесным сводом раздавался жуткий волчий вой.
Здесь падала косуля, преследуемая одним волком и схваченная за горло другим, выскочившим из засады. Там Тибо с ножом в руке, как настоящий мясник, спешил на помощь трем-четырем свирепым приятелям и добивал четырехлетнего красавца кабана, которого они загнали.
Старая волчица возвращалась с полдюжиной зайцев, застигнутых ею посреди любовных утех. Она с трудом удержала своих волчат, которые, не дожидаясь, пока хозяин возьмет причитающуюся ему долю, вознамерились предаться неуважительному обжорству: юные мародеры едва не проглотили семью красных куропаток, засунувших головы под крыло и безмятежно дремавших.
Госпожа Сюзанна Маглуар была далека от того, чтобы подозревать, что происходило в лесу Виллер-Коттре ради нее.
По истечении двух часов волки сложили возле хижины Тибо целый воз дичи.
Тибо взял свою долю и предоставил им остальное для роскошной трапезы.
Он погрузил отобранное на двух мулов, одолженных у угольщика под предлогом, что ему нужно отвезти в город сабо, и отправился в Виллер-Коттре, где продал торговцу дичью часть добычи, оставив самые лучшие и менее других пострадавшие от волчьих когтей куски, чтобы преподнести их госпоже Маглуар.
Сначала Тибо решил, что отнесет все это бальи сам. Но он уже начал приобретать некоторое представление о поведении в высшем свете и, рассудив, что приличнее будет, если подарок несколько опередит его, нагрузил какого-то крестьянина дичью, дал ему монету в тридцать су и отправил к эрменвильскому бальи с запиской, в которой было указано: "От господина Тибо".
Сам он собирался вскоре подойти.
Он действительно пришел так быстро, что застал мэтра Маглуара раскладывающим на столе только что полученную дичь.
А поскольку бальи был переполнен признательностью, то протянул ручки к новоиспеченному другу и, испуская крики радости, попытался прижать его к сердцу.
Мы говорим "попытался" ввиду того, что его желанию препятствовали две вещи: короткие руки и круглый живот.
Но бальи подумал, что там, где недостает сил, вполне может помочь госпожа Маглуар.
Он подбежал к двери и закричал изо всех сил:
- Сюзанна! Сюзанна!
Голос мэтра звучал так непривычно, что его жена подумала, не случилось ли что-то снова, вот только не могла понять - хорошее или плохое. Поэтому она поспешно спустилась, чтобы самой во всем разобраться.
Она нашла супруга обезумевшим от радости, без остановки семенящим вокруг стола, который, нужно признать, являл собой самое отрадное для глаз любителя поесть зрелище. Как только Сюзанна появилась в дверях, он закричал, хлопая в ладоши:
- Взгляните-ка, взгляните, сударыня! Посмотрите, что принес наш друг Тибо, и поблагодарите его. Слава богу, хоть один человек держит слово! Он обещал нам корзинку дичи из своих заповедных лесов, а прислал целый воз... Дайте ему руку, поцелуйте его скорее и поглядите на все это.
Госпожа Маглуар наилучшим образом исполнила повеление мужа: она грациозным жестом протянула Тибо руку, позволила ему поцеловать себя и перевела свой очаровательный взгляд на настоящую коллекцию съестных припасов, вызвавших такой восторг бальи.
А они и в самом деле того заслуживали, ведь должны было придать их повседневному столу праздничное разнообразие.
Прежде всего в качестве основных трофеев были голова и окорок вепря с упругой, сочной мякотью; затем прекрасная козочка-трехлетка, должно быть, такая же нежная, как роса, которая еще вчера блестела, подобно жемчужинам, на общипанной ею траве; зайцы с толстыми и мясистыми спинками, настоящие зайцы из вересковых зарослей под Гондервилем, питавшиеся тимьяном и чебрецом; и напоследок такие ароматные фазаны, такие нежные красные куропатки, что, как только они оказываются на вертеле и начинает распространяться запах мяса, великолепие их оперения тут же меркнет.
Итак, воображение толстячка пожирало все это заранее: оно превращало вепря в карбонад, заливало козочку пикантным соусом, готовило из зайцев паштет, подавало фазанов в трюфелях, красных куропаток - а ля Вопальер, и все это так зажигательно и выразительно, что у первого же любителя поесть слюнки потекли бы тут же.
Восторг почтенного бальи, казалось, передавался и несколько холодной Сюзанне.
Однако она проявила любезность и объявила Тибо, что не отпустит его домой, пока все съестные запасы, которыми благодаря ему теперь изобиловала кладовая, не будут полностью съедены.
Судите сами, как обрадовался Тибо, увидев, что хозяйка упредила его самые заветные желания.
Пребывание в Эрневилле сулило золотые горы, и башмачник настолько развеселился, что попросил господина Маглуара предложить ему какой-нибудь аперитив, который подготовил бы их желудки к достойному поглощению пикантных блюд, приготовленных мадемуазель Перриной.
Мэтра Маглуара очень радовало, что Тибо ничего не забыл, даже имени кухарки.
Приказали подать вермут.
Это был неизвестный во Франции напиток, который герцог Орлеанский привозил из Голландии и которым дворецкий его светлости милостиво одаривал своего предшественника.
Тибо скорчил гримасу. Он находил, что экзотический напиток не стоит замечательного французского шабли. Но когда мэтр Маглуар сообщил, что благодаря этому чудесному напитку через час у него будет зверский аппетит, Тибо перестал возражать и с готовностью помог бальи одолеть бутылку.
Что касается госпожи Сюзанны, то она вновь поднялась в свои покои, чтобы сделать то, что женщины называют "освежить туалет" и что обычно заключается в полной смене наряда.
Вскоре подошло время садиться за стол.
Госпожа Сюзанна спустилась из своих покоев. Она была ослепительна в платье из серого дамаста, расшитого канителью, и восторг при виде ее заставил башмачника забыть о неловкости, которую он испытывал, впервые оказавшись за столом в столь аристократической компании.
К чести Тибо скажем, что он держался не худшим образом.
Он не только бросал многозначительные взгляды на прекрасную хозяйку, но и потихоньку придвинул ногу к ее колену и позволил себе слегка коснуться его.
Именно в тот момент, когда Тибо это проделывал, нежно глядевшая на него госпожа Сюзанна внезапно застыла с широко раскрытыми глазами. Затем она открыла рот и так расхохоталась, что, перейдя в нервный припадок, этот смех едва не стал причиной удушья.
Не задерживаясь на последствиях, мэтр Маглуар сразу перешел к причинам.
Он уставился на Тибо, больше волнуясь о том, что могло угрожать башмачнику, чем о состоянии нервного возбуждения, в которое поверг взрыв смеха его супругу.
- Ах, приятель! - воскликнул он в полном замешательстве, протягивая к Тибо коротенькие ручки. - Вы горите, приятель, вы горите!
Тибо вскочил.
- Что случилось? - спросил он.
- У вас в волосах огонь! - наивно ответил бальи, хватая (так реален был его ужас) графин, стоявший перед женой, чтобы погасить пожар в волосах гостя.
Башмачник инстинктивно поднес руку к голове. Но, не ощутив жжения, догадался, в чем дело, ужасно побледнел и рухнул в кресло. Последние два дня он был настолько занят, что совершенно забыл о мерах предосторожности, предпринятых еще у мельничихи, то есть о том, чтобы под прядями прятать те волосы, которые стали собственностью черного волка. Правда, что в последнее время из-за множества мелких желаний, возникавших у Тибо и то здесь, то там вредивших ближним, количество огненных волос увеличилось пугающим образом, и сейчас они могли соперничать с пламенем двух желтых восковых свечей, освещавших покои.
- Черт подери! Мэтр Маглуар, - заговорил Тибо, пытаясь скрыть замешательство, - вы меня ужасно напугали.
- Но... - проговорил бальи, по-прежнему со страхом указывая на пылающую шевелюру Тибо.
- Полноте! - ответил тот. - Не обращайте внимания, мессир, на то, что часть моих волос необычного цвета: это потому, что моя мать, будучи беременна, испугалась, что может сгореть в костре.
- Удивительно то, - сказала госпожа Сюзанна, выпив большой стакан воды, чтобы унять смех, - что я заметила эту странность только сегодня.
- А-а, действительно... - замялся Тибо, не зная, что ответить.
- В прошлый раз мне показалось, - продолжала госпожа Сюзанна, - что ваши волосы так же черны, как моя бархатная накидка. А тогда, прошу мне поверить, я рассматривала вас с большим интересом, господин Тибо.
Последние слова, возвращая надежду, вернули Тибо и хорошее настроение.
- Разрази гром! - воскликнул он. - Госпожа, поговорка гласит: "У рыжего горячее сердце". Есть и другая: "И на искусно вырезанном сабо случаются дефекты".
Услышав грубую сапожничью поговорку, госпожа Маглуар скорчила гримасу. Но, как часто случалось с бальи, его мнение и на этот раз было другим.
- Золотые слова, дружище Тибо, - сказал он, - и не надо далеко ходить, чтобы найти им подтверждение. Посмотрите, вот лионский суп, невзрачный на вид, однако никогда поджаренный в гусином жире лук с хлебом не усладит мои внутренности так, как он.
С этого момента о пылающей пряди Тибо речь больше не шла.
Между тем большие глаза госпожи Сюзанны, казалось, непреодолимо притягивало к этой дьявольской пряди, и всякий раз, когда насмешливый взгляд супруги бальи встречался со взглядом Тибо, ему чудилось, что она вот-вот снова зайдется смехом, из-за которого он не так давно оказался в столь неловком положении.
Это раздражало его. Сам того не желая, он постоянно подносил руку к волосам, пытаясь замаскировать роковую прядь.
Но прядь была не только необычного цвета, но и невероятно жесткая.
Это были уже не человеческие волосы, а настоящий конский волос.
Тибо тщетно укладывал и прятал волосы дьявола под своими, но ничего не помогало: даже щипцам парикмахера не под силу было бы заставить прядь улечься иначе, чем это якобы было свойственно ей от природы.
Среди всех этих забот колени Тибо, однако, не забывали о своем и действовали с удвоенной нежностью. А поскольку госпожа Маглуар не делала попыток уклониться от его заигрываний, хотя и не отвечала на них, самонадеянный Тибо уже не сомневался в победе.
Они засиделись до поздней ночи.
Госпожа Сюзанна, казалось, находила ужин затянувшимся и часто вставала из-за стола, чтобы прогуляться по дому, а мэтр Маглуар пользовался отсутствием жены, чтобы наведываться в погреб.
Он рассовывал под камзолом столько бутылок и, принося их, так быстро опорожнял, что мало-помалу его голова отяжелела и склонилась на грудь, что служило сигналом к окончанию застолья, иначе хозяин мог просто оказаться под столом.
Тибо, со своей стороны, решил воспользоваться обстоятельствами, чтобы объясниться госпоже бальи в любви, и, полагая, что опьянение мэтра Маглуара - прекрасная возможность это сделать, объявил, что тоже не против отдохнуть.
После такого заявления все поднялись из-за стола.
Позвали Перрину, которая должна была указать гостю отведенную ему комнату.
Проходя по коридору, Тибо разузнал у горничной обо всем.
Первую по коридору комнату занимал мэтр Маглуар. Вторую - его супруга. Третья комната предназначалась башмачнику. Спальни бальи и его жены сообщались между собой через внутреннюю дверь, а в его комнате была только одна дверь, и она вела в коридор.
Кроме того, Тибо заметил, что госпожа Сюзанна вошла в спальню мужа. Он подумал, что ее привело туда исполнение супружеского долга, и это было действительно так.
Добряк бальи находился в состоянии, сильно напоминавшем то, в котором сыновья застали Ноя, и госпожа Сюзанна должна была помочь ему добраться до постели.
Тибо на цыпочках вышел из своей спальни, осторожно прикрыл дверь, подошел к комнате госпожи бальи и прислушался. Оттуда не доносилось ни звука. Тогда он перевел дух, нашарил ключ в замке и повернул его один раз.
Дверь открылась.
В комнате было абсолютно темно.
Но Тибо, общаясь с волками, перенял кое-какие их способности, и среди прочих - умение видеть в темноте.
Он быстро окинул взглядом комнату, справа заметил камин, напротив камина - канапе с большим зеркалом, за ним, рядом с камином, - кровать, сверху донизу задрапированную камчатым шелком, перед ней, рядом с канапе, - туалетный столик, весь в кружевах, и наконец два больших занавешенных окна.
Он спрятался за занавесями одного и инстинктивно выбрал для этого окно, наиболее удаленное от спальни супруга.
Через четверть часа, в течение которого сердце Тибо билось так же сильно - вот уж дурное предзнаменование! - как колесо мельницы в Койолле, госпожа бальи вошла в спальню.
Первоначальный план Тибо заключался в том, чтобы, как только госпожа Сюзанна войдет в комнату и закроет за собой дверь, выйти из убежища, броситься к ее ногам и признаться в любви.
Но потом он подумал, что госпожа Маглуар от удивления и неожиданности может вскрикнуть и этим выдать его и что лучше будет дождаться, пока мэтр Маглуар крепко уснет, и только тогда обнаружить свое присутствие.
Возможно, он медлил из-за чувства, которое даже самого решительного человека заставляет отдалить высший миг, когда от него зависит счастье или несчастье, как происходило сейчас с нашим башмачником.
Ибо Тибо так убеждал себя, что безумно влюблен в госпожу Маглуар, что в конце концов сам в это поверил и, невзирая на покровительство черного волка, несколько тушевался, как это всегда происходит с влюбленными.
Вот почему он притаился за занавесями.
Тем временем госпожа бальи уселась перед туалетным столиком в стиле помпадур и принялась прихорашиваться, словно собиралась на праздник или на торжественное шествие.
Она перемеряла десять вуалей, прежде чем выбрала одну.
Она расправила складки на платье.
Она надела на шею ожерелье из трех рядов жемчуга.
Затем нанизала на руки все браслеты, которые у нее были.
Наконец она старательно привела в порядок прическу.
Тибо терялся в догадках, к чему все это, когда вдруг сухой дребезжащий звук, будто по стеклу ударили чем-то твердым, заставил его вздрогнуть.
При этом звуке госпожа Сюзанна тоже вздрогнула.
Затем она выключила свет, и башмачник услышал, как она на цыпочках приблизилась к окну и открыла его со всей осторожностью, какую только можно представить.
За окном кто-то прошептал несколько слов, которые Тибо не смог расслышать.
Приоткрыв занавеси, он различил в темноте силуэт какого-то великана, который, похоже, влезал в окно.
Ему вспомнилось приключение с неизвестным, плащ которого он не хотел выпускать из рук и от которого потом так удачно избавился, запустив ему в лоб камнем.
Он сориентировался, и ему показалось, что великан, когда встал ему ногами на плечи, спускался именно из этого окна.
Впрочем, подозрение было логичным.
Коль некий мужчина влезал в это окно, то он вполне мог и вылезать из него.
И если какой-то мужчина вылезал из него... не станем предполагать у госпожи Маглуар обширных знакомств и разнообразных вкусов... если какой-то мужчина вылезал из него, то, повторимся, вполне вероятно, что именно этот мужчина сейчас в него влезал.
Короче говоря, кем бы ни был этот ночной посетитель, госпожа Сюзанна протянула ему руку и он так тяжело спрыгнул в комнату, что задрожал пол и покачнулась мебель.
Было очевидно, что видение вовсе не дух, а некое тело, и что это тело относится к категории грузных.
- О! Будьте осторожнее, монсеньор! - послышался голос Сюзанны. - Как бы крепко ни спал мой муж, но если вы будете так шуметь, то разбудите его.
- Клянусь рогами дьявола! - ответил неизвестный, голос которого Тибо узнал: именно с ним он пререкался той ночью. - Я не птичка! Правда, пока я стоял у вас под окном, с измученным ожиданием сердцем дожидаясь назначенного часа, казалось, что у меня вырастают крылья, чтобы перенести меня в эту желанную спаленку.
- О! - жеманничала госпожа Маглуар. - Мне тоже было очень грустно, что вы, монсеньор, мерзнете на зимнем ветру... Но гость, который был у нас сегодня вечером, ушел всего каких-то полчаса назад.
- И что же вы делали эти полчаса, моя прелестница?
- Нужно было помочь господину Маглуару лечь и убедиться, что он не придет сюда и не помешает нам.
- Вы как всегда правы, Сюзанна моего сердца!
- Монсеньор слишком добр, - ответила супруга бальи.
Пожалуй, следовало сказать "хотела ответить", потому что последние слова были заглушены, словно что-то постороннее закрыло губы дамы и помешало ей продолжить. И Тибо услышал звук, который, как ему показалось, весьма напоминал звук поцелуя. Несчастный понял всю глубину разочарования, которое его постигло.
Размышления его были прерваны новоприбывшим, который дважды или трижды кашлянул.
- Не закрыть ли нам окно, душечка? - спросил голос, чей кашель был только прелюдией.
- О монсеньор, извините меня! - сказала госпожа Маглуар. - Это уже давно нужно было сделать.
И, подойдя к окну, она плотно закрыла его и задернула занавеси.
В это время незнакомец, чувствуя себя как дома, поставил поближе к огню глубокое кресло, устроился в нем и с наслаждением принялся греть ноги.
Госпожа Сюзанна, конечно, понимала, что для озябшего человека самое главное - согреться, поэтому не стала искать со своим галантным аристократом ссоры вроде той, что произошла у Клеантиды с Созием. Она только приблизилась к креслу и грациозно облокотилась на него. Тибо, который четко видел их в свете камина со спины, рассвирепел.
Сначала незнакомец был озабочен только тем, чтобы согреться. Наконец тепло сыграло свою роль, и через некоторое время он поинтересовался:
- А кто был этот незнакомец, ваш гость?
- Ах, монсеньор, мне кажется, что вы его знаете.
- Как? - переспросил счастливый любовник. - Опять тот бродяга?
- Он самый, монсеньор.
- А-а! Попадись он только мне под руку...
- Монсеньор, - сказала госпожа Сюзанна нежным, певучим голосом, - не нужно думать о том, как отомстить врагам. Напротив, святая католическая церковь учит нас прощать.
- Есть еще одна религия, которая учит этому же, моя красавица, и вы ее могущественная богиня, а я лишь жалкий неофит... Да, я признаю, что был не прав, желая зла этому грубияну, ведь в конечном итоге именно из-за того, что он так грубо со мной обошелся, у меня появилась возможность оказаться здесь, чего я так долго ждал. Оттого, что он нанес мне благословенный удар камнем, я потерял сознание; оттого, что вы увидели меня без чувств, вы позвали мужа; оттого, что ваш муж обнаружил меня без сознания под окнами и подумал, что я стал жертвой разбойников, меня перенесли в дом; наконец оттого, что вы были взволнованы и почувствовали ко мне жалость из-за всего, что я перенес, вы позволили мне прийти сюда. Вот и получается, что этот прохвост, этот трус, этот грубиян - источник всего доброго для меня, потому что все доброе для меня - в вашей любви. Это, впрочем, не помеха для того, чтобы устроить ему пренеприятнейшую четверть часа, и окажись он когда-либо поблизости, мой хлыст достанет его непременно.
"Разрази гром! - подумал Тибо. - Кажется, и в этот раз мое пожелание было выгодно другому! Ах, дружище черный волк, я по-прежнему начинающий. Черт побери! Впредь я хорошенько подумаю, прежде чем пожелать чего-нибудь, и ученик непременно станет учителем. Однако, - продолжал он, мучаясь сомнением, - кому же может принадлежать этот голос? Ведь он мне знаком, тут нечего даже и спорить!"
- Вы бы еще больше разгневались, монсеньор, если бы я вам кое в чем призналась.
- В чем же, душечка?
- Этот грубиян, как вы его называете, ухлестывает за мной.
- Не может быть!
- Да, это так, монсеньор, - смеясь, сказала госпожа Сюзанна.
- Что? Этот мужлан, этот плут, этот тупица! Где он? Где он прячется? Клянусь Вельзевулом, я скормлю его своим псам!
Теперь Тибо узнал этого человека.
- Ах, сеньор Жан, - прошептал он, - так это вы!
- Будьте спокойны, монсеньор, - сказала госпожа Сюзанна, положив руки на плечи возлюбленного и заставив его сесть, - здесь любят только вашу милость. А если бы даже и не любили, я никогда бы не отдала сердце человеку, у которого прямо надо лбом клок красных волос.
И, вспомнив злополучную прядь, которая так рассмешила ее во время ужина, госпожа Маглуар снова принялась хохотать.
Тибо пришел в ярость от ее поступка.
- Ах, злодейка! - возмутился он. - Не знаю, что бы я отдал за то, чтобы сейчас вошел твой муж, твой благочестивый муж, твой славный муж и застукал вас здесь.
Не успел Тибо договорить, как дверь, ведущая в спальню Сюзанны из комнаты ее супруга, распахнулась, и в покои вошел мэтр Маглуар в ночном колпаке, вместе с которым он был пяти футов ростом, и с зажженной свечой в руке.
- Ах! - шептал Тибо. - Проклятье! Кажется, теперь уж я посмеюсь.
Глава 13
В которой доказывается, что женщина красноречивее всего тогда, когда молчит
Поскольку Тибо разговаривал сам с собой, он не расслышал некоторых слов, сказанных Сюзанной сеньору Жану шепотом.
Он только увидел, как дама опустилась на колени и повисла на руках своего воздыхателя, словно лишилась чувств.
Бальи остановился как вкопанный перед странной парочкой, которую выхватило из тьмы пламя его свечи.
Он оказался прямо напротив Тибо, и башмачник попытался прочесть по выражению лица мэтра Маглуара, что происходит у него в душе.
Но жизнерадостная физиономия бальи была от природы столь неприспособленной для сильных эмоций, что Тибо не смог прочесть на лице благодушного мужа ничего, кроме доброжелательного удивления.
Несомненно, сеньор Жан тоже не увидел ничего иного, ибо произнес, обращаясь к бальи, с непринужденностью, которая показалась Тибо несколько излишней:
- Ну как, мэтр Маглуар? Как нам сегодня удалось справиться с бутылочкой, дружище?
- Как! Это вы, монсеньор? - изумился бальи и еще сильнее вытаращил глаза. - Ах, будьте любезны, простите меня за столь неподобающий наряд. Поверьте, что если бы я осмелился только думать о чести встретить вас здесь, то никогда бы не разрешил себе появиться в таком виде.
- Полно вам!
- Это так, монсеньор. Позвольте мне отлучиться, чтобы привести себя в порядок.
- Не стесняйтесь, дружище, - ответил сеньор Жан. - После сигнала тушить огонь можно принимать друзей без церемоний. К тому же, приятель, есть дела поважнее.
- Что же, монсеньор?
- Привести в чувство госпожу Маглуар. Вы же видите, она без сознания.
- Без сознания! Сюзанна без сознания! О боже мой! - воскликнул толстячок, ставя свечу на камин. - Как могло случиться такое несчастье?
- Погодите, погодите, мэтр Маглуар, - сказал сеньор Жан, - прежде всего нужно устроить вашу жену в кресле. Неудобно лежать - для женщины без чувств хуже всего.
- Вы правы, монсеньор, переложим госпожу Маглуар в кресло... О Сюзанна! Бедная Сюзанна! Как с тобой могла приключиться такая неприятность?
- Уж не подумайте, дорогой друг, чего-нибудь нехорошего, увидев меня здесь в такое время.
- Я не посмею, монсеньор! - отвечал бальи. - Дружба, которой вы меня удостоили, и добродетель госпожи Маглуар - других гарантий и не нужно, чтобы в любое время дня и ночи мое бедное жилище было почтено честью принимать вас.
- Трижды дурак! - пробормотал Тибо. - Только если, наоборот сказать, не дважды хитрец... Но неважно! - добавил он. - Посмотрим, как ты станешь выкручиваться, сеньор Жан.
- Тем не менее, - продолжал мэтр Маглуар, смачивая платок мелиссовой водой и потирая жене виски, - мне любопытно узнать, что за столь сильный удар мог быть направлен против моей бедной жены.
- А-а, это очень просто! Сейчас я вам обо всем расскажу, приятель. Я возвращался после ужина у моего друга, сеньора де Вивьера, и пересекал Эрневиль, чтобы попасть в башню Вез, когда увидел открытое окно, а в открытом окне женщину, которая подавала отчаянные знаки.
- Ах, боже мой!
- Я сказал то же самое, когда узнал окно вашего дома: "Ах, боже мой! Неужели с женой моего приятеля случилось несчастье и ей необходима помощь?"
- Вы очень добры, монсеньор, - с умилением сказал бальи. - Надеюсь, ничего страшного не произошло?
- Напротив, приятель.
- Напротив?
- Да, сейчас вы обо всем узнаете.
- Монсеньор, вы заставляете меня дрожать! Как, моей жене нужна была помощь, и она не позвала меня?
- Сначала она думала поступить именно так, но воздержалась от этого, и то, что она воздержалась, лишний раз говорит о ее деликатности, ибо она опасалась подвергнуть опасности вашу драгоценную жизнь.
- Неужели? - бледнея, спросил бальи. - Моя драгоценная жизнь, как вы изволили выразиться, в опасности?
- Сейчас уже нет, поскольку я здесь.
- Но, монсеньор, что же все-таки произошло? Я, конечно, спросил бы об этом у жены, но вы видите, что она пока еще не может ответить.
- Боже мой! Разве я здесь не для того, чтобы ответить вместо нее?
- Ответьте, монсеньор, вы ведь так добры! Ответьте, я слушаю.
Сеньор Жан кивнул в знак согласия и продолжил рассказ:
- Итак, я поспешил и, увидев, как она испугана, спросил: "Что случилось, госпожа Маглуар, кто вас так напугал?" - "Ах, монсеньор! - ответила она мне. - Представьте только, позавчера и сегодня мой муж принимал у себя человека, который вызвал у меня самые скверные подозрения! Человека, который проник сюда под видом друга моего дорогого Маглуара, а сам... а сам волочится за мной..."
- Она вам такое сказала?
- Слово в слово, приятель! Она ведь не слышит, о чем мы говорим, не так ли?
- Нет, она в обмороке.
- Вот и хорошо. Когда она придет в себя, расспросите ее, и, если она не повторит вам слово в слово то, что сказал я, считайте меня нехристем, сарацином, турком.
- О люди, люди... - шептал Бальи.
- Да, порождение змей! - подхватил сеньор Жан. - Хотите, чтобы я продолжил, дружище?
- Конечно! - воскликнул толстячок, совершенно забыв о недостатках своего наряда, так заинтересовал его рассказ сеньора Жана.
- "Но, мадам, - спросил я госпожу Маглуар, - как вы заметили, что этот негодяй осмеливается вас любить?"
- Да, - повторил бальи, - как она это заметила? Я бы этого никак не сказал.
- Вы бы это заметили, загляни вы под стол. Но такой любитель поесть, как вы, не может видеть того, что делается внизу.
- Дело в том, монсеньор, что у нас был превосходный ужин! Представьте себе отбивные из кабанчика...
- Вот-вот, - сказал сеньор Жан, - вы уже готовы описывать ужин, вместо того чтобы послушать, как жизнь и честь вашей супруги подверглась опасности!
- Ах! В самом деле, бедная Сюзанна! Монсеньор, помогите разжать ее руки, чтобы я мог похлопать по ладоням.
Сеньор Жан пришел на помощь бальи, и они совместными усилиями смогли разжать руки госпожи Маглуар.
Несколько успокоившись, толстячок принялся похлопывать пухлой ручкой по ладони жены, внимательно слушая интересный и достоверный рассказ сеньора Жана.
- На чем я остановился? - спросил рассказчик.
- Монсеньор, вы говорили о том, что моя бедная Сюзанна, которую вполне можно назвать невинной Сюзанной...
- О! Вы можете ею гордиться! - сказал сеньор Жан.
- И я горжусь ею! Вы остановились на том, что моя бедная Сюзанна заметила...
- Да-да, что подобно пастуху Парису ваш гость хотел сделать из вас второго Менелая. Тогда она встала... Вы припоминаете, как она встала?
- Нет, я был несколько... несколько... взволнован.
- Именно! Итак, она поднялась и заметила, что пора расходиться.
- Дело в том, что, когда я последний раз слышал бой часов, было одиннадцать, - радостно подхватил бальи.
- Итак, встали из-за стола.
- Только, похоже, не я, - сказал бальи.
- Нет, поднялись госпожа Маглуар и ваш гость. Она указала комнату, куда его проводила мадмуазель Перрина, после чего госпожа Маглуар - такая нежная и верная супруга! - уложила и вас, подоткнула одеяло и вернулась к себе в спальню.
- Дорогая Сюзаннетта! - с умилением проговорил бальи.
- Именно в спальне, оставшись в одиночестве, она испугалась: она подошла к окну, открыла его, и ветер, ворвавшись в комнату, задул свечу. Вам известно, что такое страх, приятель?
- Да, я очень пуглив, - наивно ответил мэтр Маглуар.
- Так вот, с этого мгновения ею овладел страх, и, не осмеливаясь разбудить вас и опасаясь, как бы не случилось несчастья, она позвала первого же проезжавшего мимо всадника, которым оказался я.
- Какое счастье, монсеньор!
- Не правда ли? Я быстро приблизился и назвал себя. "Монсеньор, поднимитесь! - сказала она. - Поднимитесь, скорее поднимитесь! Мне кажется, в комнате какой-то человек".
- О-ля-ля! - воскликнул бальи. - Вам, должно быть, было очень страшно?
- Ничуть! Я подумал, что звать на помощь означает терять время, передал поводья сопровождавшему меня слуге, встал на седло, потом с седла забрался на балкон и, чтобы притаившийся в комнате человек не смог убежать, закрыл окно. Именно в этот момент ваша жена, услыхав, как открывается дверь и не выдержав столь сильных волнений, без чувств упала мне на руки.
- Ах, монсеньор! - сказал бальи. - Какой ужасный рассказ!
- И заметьте, приятель, что я скорее смягчил, чем заострил происходившее. Впрочем, вы услышите, что вам расскажет госпожа Маглуар, когда придет в себя...
- Смотрите-ка, монсеньор, она пошевелилась.
- Хорошо! Зажгите у нее под носом перо, приятель.
- Перо?
- Да, это превосходное средство от судорог. Зажгите у нее под носом перо, и она придет в себя.
- Но где же взять перо? - сказал бальи.
- Черт возьми! Держите, это с моей шляпы.
Сеньор Жан отломил часть страусового пера, украшавшего его шляпу, и протянул мэтру Маглуару, который поджег его от свечки и поднес к носу жены.
Как и говорил сеньор Жан, средство было превосходным.
Результат сказался тут же.
Госпожа Маглуар чихнула.
- Ах! - радостно воскликнул бальи. - Вот она и приходит в себя! Жена моя! Моя дорогая жена! Моя милая женушка!
Госпожа Маглуар вздохнула.
- Монсеньор! Монсеньор! - продолжал кричать бальи. - Она спасена!
Госпожа Маглуар открыла глаза и с испуганным видом принялась переводить взгляд с супруга на сеньора Жана, пока наконец не остановила его на бальи.
- Маглуар! Мой дорогой Маглуар! - произнесла она. - Это вы! О, как я счастлива видеть вас после такого страшного сна!
- Ну и ну! - прошептал Тибо. - Если я и не добиваюсь цели, ухаживая за дамами, то они дают мне очень хорошие уроки!
- Увы! Моя бедная Сюзанна, - сказал бальи, - это был не дурной сон. Это, похоже, ужасная явь.
- И правда припоминаю... - сказала госпожа Маглуар. Затем, сделав вид, что только что заметила присутствие сеньора Жана, она проговорила: - Ах, монсеньор! Я очень надеюсь, что вы не передали моему мужу те глупости, которые я вам рассказывала.
- Почему же, милая дама? - спросил сеньор Жан.
- Потому что честная женщина умеет защитить себя сама и не жужжит мужу в уши о подобной чепухе.
- Напротив, госпожа, - возразил сеньор Жан, - я обо всем рассказал моему приятелю.
- Как! Вы сказали ему о том, что весь ужин этот человек гладил меня под столом по колену?
- Я ему об этом сказал.
- О презренный! - воскликнул бальи.
- Вы сказали ему, что когда я наклонилась за салфеткой, то нашла вовсе не салфетку, а его руку?
- Я ничего не утаил от моего приятеля Маглуара.
- О бандит! - закричал бальи.
- Вы ему сказали, что когда господин Маглуар почувствовал себя неважно и закрыл глаза, то его гость воспользовался моментом и насильно поцеловал меня?
- Я считаю, что мужу должно быть известно все.
- О злодей! - воскликнул бальи.
- Наконец, - продолжала дама, - вы сказали ему, что, когда я вошла в спальню и ветер задул свечу, мне показалось, будто занавеси на окне колыхнулись, поэтому я позвала на помощь, подумав, что он прячется за ними?
- Нет, этого я не сказал, но как раз собирался это сделать.
- О негодяй! - завопил бальи, выхватывая из ножен шпагу сеньора Жана, которую тот положил на стул, и устремляясь к окну, указанному женой. - Если он действительно там, я проткну его, как зайца.
И он нанес два или три удара шпагой в занавеси.
Но вдруг бальи замер, как школьник, в игре коснувшийся стены. Его волосы под хлопковым ночным колпаком встали дыбом, и головной убор заходил ходуном. Шпага выскользнула из его дрожащей руки и со звоном упала на паркет.
Он увидел прячущегося за занавесями Тибо. И как убивающий Полония Гамлет считал, что наказывает убийцу отца, мэтр Маглуар, думая, что поражает пустоту, едва не убил своего нового друга, который уже успел показать себя другом неверным.
Впрочем, поскольку кончиком шпаги бальи приподнял занавесь, он оказался не единственным, кто увидел Тибо.
Его жена и сеньор Жан вскрикнули от изумления. Рассказывая то, что только что придумали, они и предположить не могли, что настолько близки к истине.
Сеньор Жан не только узнал некоего человека, но и признал в нем Тибо.
- Разрази меня гром! - воскликнул он, направляясь к нему. - Глаза мне не врут, это мой старый знакомый - человек с рогатиной.
- Как человек с рогатиной? - спросил бальи, стуча зубами. - Надеюсь, что сейчас, во всяком случае, рогатины с ним нет!
И он поспешил укрыться за спиной жены.
- Нет-нет, успокойтесь, - сказал сеньор Жан. - Даже если бы она и была, я выхватил бы ее у него из рук. Итак, господин браконьер, - продолжал он, обращаясь к Тибо, - вы не довольствуетесь охотой на косуль монсеньора герцога Орлеанского в лесах Виллер-Коттре, вы отправились в путешествие по долине и решили поохотиться на земле моего приятеля бальи Маглуара?
- Браконьер? - удивился бальи. - Разве мэтр Тибо не честный владелец хутора, живущий в сельском доме на доходы от сотни арпанов земли?
- Этот? - сеньор Жан расхохотался. - Он, похоже, заставил вас в это поверить. У прохвоста хорошо подвешен язык. Владелец? Это оборванец! А то, чем он владеет, носят на ногах мои слуги. Это Тибо-башмачник, Тибо-сабо.
Госпожа Сюзанна, услыхав, чем занимается Тибо, состроила презрительную гримасу. Мэтр Маглуар отступил на шаг и покраснел. Вовсе не потому, что храбрый толстяк был горделив. Нет, он ненавидел ложь. И покраснел он не оттого, что пил с башмачником, а из-за того, что пил с лгуном и предателем.
Тибо снес поток оскорблений, скрестив руки и с улыбкой на губах.
Он был уверен, что лишь только наступит его очередь говорить, как он с легкостью отыграется за все. Ему показалось, что время пришло.
И он воскликнул насмешливым тоном (а это доказывает, что мало-помалу он привыкал говорить с людьми более высокого положения):
- Клянусь рогами дьявола! Монсеньор, вы прекрасно знаете, что проболтались некоторое время назад, и если бы все поступали так, как вы, мне не пришлось бы даже делать вид, что я нахожусь в двусмысленном положении!
Сеньор Жан ответил на угрозу Тибо, совершенно ясную и ему, и госпоже бальи, гневным взглядом.
- О! - несколько непредусмотрительно сказала госпожа Маглуар. - Вот увидите, он тотчас же выдумает обо мне какую-нибудь гадость.
- Будьте спокойны, госпожа, - произнес Тибо, вновь обретя свойственный ему апломб, - что до гадостей, то мне нет нужды их выдумывать.
- О злой дух! - воскликнула госпожа бальи. - Видите, я не ошиблась: он нашел способ оклеветать меня, он хочет отомстить за пренебрежение, которым я ответила на его томные взгляды, наказать меня за то, что я решила не жаловаться мужу на его поведение.
Пока госпожа Сюзанна говорила, сеньор Жан поднял шпагу и направился к Тибо. Но бальи бросился между ними и удержал руку барона.
Это было очень кстати, ибо Тибо не отступил ни на шаг и, без сомнения, собирался предупредить угрожавшую ему опасность каким-нибудь ужасным пожеланием.
Но благодаря вмешательству бальи ему не пришлось этого делать.
- Спокойнее, монсеньор! - сказал мэтр Маглуар. - Этот человек недостоин нашего гнева. Видите, я всего лишь простой мещанин, но презираю его россказни, кроме того, прощаю ему то, что он хотел злоупотребить моим гостеприимством.
Госпожа Маглуар сочла, что пора оросить сложившуюся ситуацию слезами. Она разрыдалась.
- Не плачьте, Сюзанна! - сказал бальи со свойственным ему простодушием и доброжелательностью. - В чем может обвинить вас этот человек, если предположить, что он так поступит? В том, что вы меня обманываете? Боже мой! Если вы до сих пор меня, такого, каким я создан, не обманывали, то я должен только благодарить вас за прекрасные дни, которыми вам обязан, - делом и словом. Вот почему не бойтесь, как бы из-за воображаемого зла не изменилось мое отношение. Я всегда буду добрым и снисходительным, Сюзанна, и как никогда не затворю моего сердца для вас, так не закрою дверей своего дома для друзей. Когда ты скромен и слаб, лучше смириться и доверять людям. Тогда приходится бояться только трусливых и злых, а я, к счастью, убежден, что их меньше, чем мы думаем. И еще... Клянусь честью! Если птица зла проникнет в мой дом через дверь или окно, то - святой Грегуар, покровитель пьяниц, тому свидетель - я подниму такой шум! Я стану петь и стучать стаканами! И ей придется отправиться восвояси тем же путем, каким она сюда попала.
Госпожа Сюзанна бросилась к ногам толстячка и принялась целовать ему руки. Было очевидно, что меланхолически-философская речь бальи произвела на нее куда большее впечатление, чем самая красноречивая проповедь.
Не было никого, кто не был бы тронут, даже сеньор Жан. Кончиком пальца он отер слезинку, блеснувшую в уголке глаза, затем, протягивая бальи руку, сказал:
- Клянусь рогами Вельзевула, вы справедливы и добры, приятель, и было бы грешно отягощать вашу голову заботами! И если я когда-то подумал о вас плохо, пусть Господь простит меня! Уверяю вас, впредь это не повторится.
Пока три второстепенных героя нашего повествования заключали договор о раскаянии и прощении, положение четвертого, то есть главного героя, становилось все более затруднительным.
К тому же сердце Тибо, словно воздушный шар, наполнялось яростью и ненавистью. Он и сам не заметил, как случилось, что из эгоиста и завистника он превратился в злодея.
- Сам не пойму, - закричал он, сверкнув глазами, - сам не пойму, почему я до сих пор не положил всему этому конец!
При восклицании, напоминавшем угрозу, учитывая то, каким тоном оно было произнесено, сеньор Жан и госпожа Сюзанна ощутили, что над всеми нависла какая-то неизвестная, невиданная опасность.
Сеньор Жан был не робкого десятка. Он снова выхватил шпагу и шагнул к Тибо. Но бальи опять удержал его.
- Сеньор Жан! Сеньор Жан! - процедил сквозь зубы Тибо. - Вот уже второй раз вы норовите пронзить меня шпагой, а это означает, что мысленно вы уже дважды убийца! Берегитесь! Грешат не только действием.
- Тысяча чертей! - вскричал барон вне себя. - Похоже, этот негодяй читает мне наставления! Приятель, вы только что хотели проткнуть его, как какого-то зайца, так позвольте мне нанести один-единственный удар, как матадор быку, и, обещаю, от этого удара ему несдобровать.
- Ради вашего бедного слуги, который умоляет вас на коленях, - сказал бальи, - отпустите его с миром, монсеньор, и соизвольте вспомнить, что он мой гость и в моем скромном жилище ему не должно быть причинено зло или увечье!
- Будь по-вашему! - ответил сеньор Жан. - Но я его все равно разыщу. Последнее время о Тибо ходят недобрые слухи, и браконьерство - не единственное, что вменяется ему в вину. Люди видели, как он бегал по лесу в сопровождении по-особенному прирученных волков. По-моему, этот мерзавец в субботние ночи не спит дома, а седлает метлу, что не подобает доброму католику. Да и мельничиха из Койолля жаловалась, как мне говорили, на его колдовство... Довольно, не станем больше об этом. Я пошлю осмотреть его жилище, и если мне покажется, что что-то там не в порядке, то велю разрушить этот ведьмин притон, которого не потерплю во владениях его светлости герцога Орлеанского. А теперь убирайся! И поживее!
Во время этого исполненного угроз выговора ожесточение башмачника достигло предела.
Однако он воспользовался тем, что путь был открыт, и вышел из комнаты.
Благодаря способности видеть в темноте, он направился к выходу и, переступив порог дома, где навсегда похоронил столь сладкие надежды, захлопнул дверь с такой силой, что задрожал весь дом.
Разумеется, он подумал о том, сколько желаний и волос было израсходовано впустую за этот вечер, чтобы удержаться и не попросить уничтожить в пламени дом вместе со всеми, кто в нем находится.
Лишь через десять минут Тибо обратил внимание на погоду.
Лило как из ведра. Но именно этот ливень, каким бы ледяным ни был, и даже потому, что он был ледяным, благотворно подействовал на Тибо.
Как простодушно сказал добрый Маглуар, его голова пылала. Выйдя от бальи, Тибо пустился бежать по полю куда глаза глядят. Он не стремился попасть в определенное место. Ему нужны были простор, свежесть и движение.
Бесцельный бег привел его сначала в лес Валлю. И только заметив вдали мельницу в Койолле, он понял, где очутился.
На бегу он послал проклятие красавице-мельничихе, пронесся как сумасшедший между Восьенном и Койоллем и, увидев перед собой черную громаду леса, поспешил туда.
Перед ним лежала дорога, ведущая из Койолля в Пресьямон.
Он пошел по ней наудачу.
Глава 14
Деревенская свадьба
Едва Тибо прошел пятьсот шагов по лесу, как оказался в окружении волков. Ему было приятно увидеть их снова. Он замедлил бег. Позвал их.
Волки собрались вокруг него.
Тибо ласкал их, как пастух ласкает своих овечек, а псарь - своих собак. Это было его стадо, его свора. Стадо с горящими глазами, свора с огненными взглядами.
Над его головой в сухих ветвях бесшумно перелетали то жалобно стонавшие совы, то мрачно ухавшие сычи. И, будто крылатые угольки, светились глаза ночных птиц.
Казалось, Тибо был центром какого-то адского круга.
Не только волки ластились и ложились у его ног, но и совы с сычами, похоже, льнули к нему. Совы задевали его волосы крыльями. Сычи усаживались ему на плечо.
- Ах, - шептал Тибо, - значит, я враг не всякому творению: люди меня ненавидят, зато животные любят!
Тибо забывал, какое звено в цепи сотворенных существ занимают любящие его животные. Он даже не подумал, что они были теми, которые ненавидят человека и которых человек проклял.
Он не думал над тем, что эти живые существа любят его, потому что он стал среди людей тем, кем они сами стали среди животных, - ночной тварью! Хищником!
В окружении всех этих тварей Тибо не мог сделать ни йоты добра.
Но зато он мог совершить много зла.
Тибо улыбнулся злу, которое мог сделать.
До хижины оставалось еще целое лье, и он чувствовал себя уставшим. Он знал, что поблизости есть дуплистый дуб, осмотрелся и направился к нему.
Если бы он не знал дороги, волки указали бы ее, ведь они словно проникали в его мысли и угадывали, что он искал. Сычи и совы перепархивали с ветки на ветку, будто для того, чтобы освещать ему путь, а волки трусили впереди Тибо, указывая его.
Дерево стояло в двадцати шагах от дороги. Как мы уже говорили, это был старый дуб, возраст которого исчислялся не годами, а столетиями.
Деревья, проживающие десять, двадцать, тридцать человеческих жизней, ведут счет не на дни и ночи, как люди, а на времена года.
Осень - их сумерки, зима - ночь. Весна - рассвет, лето - день.
Человек завидует дереву, бабочка-однодневка завидует человеку.
Ствол старого дуба не могли бы обхватить и сорок взявшихся за руки человек.
Дупло, которое прогрызло в нем время, ежедневно острием своей косы отделяя по кусочку древесины, было величиной с обычную комнату.
Но вход был таким узким, что человек едва мог в него протиснуться.
Тибо проскользнул внутрь. Там он обнаружил нечто вроде сиденья, образовавшегося в толще ствола, устроился поудобнее, будто в вольтеровском кресле, пожелал спокойной ночи волкам и совам, закрыл глаза и уснул. Или сделал вид, что уснул.
Волки улеглись вокруг дерева.
Совы и сычи расселись на ветвях.
Дуб - весь в огоньках, рассыпанных у подножия, рассеянных в ветвях, - был похож на огромную освещенную стойку, приготовленную к адскому празднеству.
Тибо проснулся, когда совсем рассвело.
Волки уже давно разбрелись по логовам, сычи и совы вернулись в привычные развалины.
Ничто не напоминало о вчерашнем дожде.
Неяркий луч солнца - из тех, в которых, тем не менее, чувствуется предвестие весны, - проникая сквозь голые ветви деревьев и не находя появляющейся там позже листвы, освещал вечнозеленую угрюмую омелу.
Вдали еле слышно звучала музыка. Мало-помалу звуки приближались, и уже можно было различить, что играют две скрипки и гобой.
Вначале Тибо подумал, что ему это снится. Но было совсем светло, и голова у него, похоже, была ясная. Башмачник вынужден был признать, что вполне проснулся. К тому же, когда он протер глаза, чтобы убедиться, что все происходит на самом деле, незамысловатые мелодии, которые он услышал, доносились уже отчетливо.
И быстро приближались.
Какая-то птица вторила концерту людей концертом Бога. Под кустом, на котором она пела, словно звездочка, сиял цветок подснежника. Небо было голубым, как в погожий апрельский день.
Что же означал этот праздник весны среди зимы?
Пение птицы, приветствующей нежданный свет, сияние цветка, отражавшего в своей чашечке солнце, чтобы поблагодарить его за посещение, праздничные звуки, которые доказывали несчастному прóклятому, что люди объединились с природой, чтобы быть счастливыми под этим лазурным сводом, - весь этот букет радости, этот сноп счастья, вместо того чтобы возвратить Тибо спокойствие, только усилил его недоброе настроение.
Ему хотелось, чтобы весь мир был мрачным и черным, как его душа.
Сначала он решил избежать сельского концерта, который все приближался. Но, казалось, какая-то сила, более могущественная, чем воля башмачника, приковала его ноги к земле.
Тогда он забрался поглубже в дупло дуба и принялся ждать.
Отчетливо слышны были радостные крики и игривые песни вперемешку с пением скрипок и звуками гобоя.
Время от времени раздавался ружейный выстрел, взрывалась шутиха.
Тибо сообразил, что причиной шумного веселья могла быть деревенская свадьба.
И действительно, он увидел, как в сотне шагов от него, в конце длинной дороги на окраине Ама, показалась процессия празднично разодетых людей с длинными лентами всех цветов: у женщин они были привязаны к поясу, у мужчин развевались на шляпах и в петлицах.
Во главе шагали деревенские музыканты. За ними - несколько крестьян и слуг, по ливреям которых Тибо узнал прислугу сеньора Жана.
Затем Ангульван, помощник доезжачего, об руку со слепой старухой, которая была вся в лентах, как и остальные.
Следом - дворецкий замка Вез, скорее всего посаженный отец, под руку с невестой.
Невеста! Тибо таращился, не веря своим глазам. Но когда между ними осталось каких-то тридцать-сорок шагов, ему пришлось-таки ее узнать.
Невестой была Анелетта.
Анелетта!
И что унизило Тибо, что нанесло окончательный удар по его самолюбию - Анелетта не была бледна, она не дрожала, ее не вели к алтарю насильно, она не оглядывалась, сожалея о чем-то или что-то вспоминая. Нет, Анелетта была весела, как эта поющая птичка, как этот цветущий подснежник, как этот сияющий солнечный луч. Анелетта явно гордилась венком из флердоранжа, кружевной фатой, муслиновым платьем. Наконец, улыбающаяся Анелетта, вся в белом, была похожа на Деву Марию из церкви в Виллер-Коттре, когда на Троицу ее облачают в белое одеяние.
Несомненно, всей этой роскошью она была обязана владелице замка Вез - жене сеньора Жана, которая за ее пожертвования и благодеяния почиталась чуть ли не святой.
Но вовсе не от большой любви, которую Анелетта испытывала к тому, кто вот-вот станет ее мужем, она так радостно улыбалась; нет, она нашла то, чего так горячо желала, то, что Тибо так вероломно пообещал ей, но не пожелал дать, - опору для слепой бабушки.
Музыканты, молодожены, шафера и подружки прошли по дороге в двадцати шагах от Тибо, не заметив, что из дупла дерева торчит голова с огненными волосами и метавшими молнии глазами.
Как они появились перед башмачником, так и скрылись с его глаз.
Как сначала он услыхал все нарастающие звуки скрипок и гобоя, так они постепенно и затихли. Через четверть часа лес вновь опустел...
С Тибо осталась поющая птица, нежный цветок, сияющий солнечный луч.
Вот только в сердце его словно разверзся ад - самый ужасный, какой только можно представить; ад, в котором змеи терзали его сердце острейшими зубами и вливали в него самый сильный яд, - ад ревности!
Увидев Анелетту такой свежей, такой милой, такой веселой, и главное - увидев ее в час, когда она вот-вот станет женой другого, Тибо, который уже три месяца и не помышлял о ней, Тибо, у которого и в мыслях не было сдержать данное ей обещание, Тибо вдруг вообразил, что никогда не переставал ее любить.
Ему показалось, что Анелетта связана с ним клятвой и что Ангульван отнял его собственность.
Еще немного, и он выскочил бы из своего укрытия, чтобы обвинить девушку в измене.
Ускользнув, Анелетта моментально обрела в глазах Тибо достоинства, добродетели, преимущества, о которых он и не подозревал тогда, когда для обладания ею достаточно было одного его слова.
После всех разочарований потерять сокровище, которое башмачник считал принадлежащим только ему, к которому, как ему думалось, всегда можно вернуться, потому что он даже и предположить не мог, что кто-то еще может ее пожелать, показалось ему последним ударом судьбы.
Оттого что Тибо переносил крах своих надежд молча, отчаяние становилось еще мрачнее и глубже. Он кусал кулаки, бился головой о стенки дупла и наконец разразился рыданиями.
Но это были отнюдь не те слезы и рыдания, которые смягчают сердце и часто от злых мыслей приводят к добрым; нет, слезы и рыдания, вызванные скорее гневом, скорее яростью, чем сожалением, не могли изгнать ненависти из души Тибо.
Казалось, что половина слез изливалась наружу, а вторая заполняла все внутри и падала на сердце каплями желчи.
Он убеждал себя, что обожает Анелетту.
Он горевал о том, что потерял ее.
Разгневанный человек, испытывающий подобные чувства, охотно увидел бы, как невеста с женихом падают замертво прямо у алтаря, где их только что сочетал священник.
К счастью, Господь, хранивший этих детей для других испытаний, не допустил, чтобы роковое пожелание оформилось в уме Тибо. Они были подобны людям, которые во время грозы слышат раскаты грома и видят, как молния извивается рядом с ними, но счастливым образом избегают смертельной опасности.
Вскоре башмачник уже краснел за свои слезы и стыдился своих рыданий. Он подавил их: первые - на глазах, вторые - в груди.
Он выскочил из убежища и сломя голову помчался к своему дому. Он пробежал лье менее чем за четверть часа. Бешеный бег, вогнав в пот, несколько успокоил его.
Наконец Тибо понял, что он уже рядом с хижиной.
Он вернулся в нее, как тигр возвращается в свою пещеру, закрыл за собой дверь и забился в самый темный угол бедного жилища.
Там, поставив локти на колени и опершись подбородком на кулаки, он принялся размышлять.
О чем думал этот отчаявшийся человек? Спросите Мильтона, о чем думал сатана после падения.
Тибо предавался мыслям, которые вечно будоражили его ум, из-за которых было разрушено столько надежд до него, в прошлом, и из-за которых, должно быть, разрушится немало надежд и после него, в будущем.
Почему одни рождаются слабыми, а другие сильными?
Отчего столько неравенства уже в том, что происходит одинаково, независимо от сословия, - в рождении?
Каким средством можно подправить игру природы, в которой карты на руках Случая всегда лучше, чем у человека?
Он думал, не поступить ли ему так, как делают ловкие игроки: привлечь на свою сторону дьявола.
Плутовать?
Он так и делал.
Что же он при этом выиграл?
Всякий раз, когда игра складывалась в его пользу, когда он был уверен в выигрыше, побеждал дьявол.
Какую выгоду принесла ему полученная роковая способность творить зло?
Никакой. Анелетта от него ускользнула. Мельничиха его прогнала. Жена бальи над ним посмеялась.
Первое пожелание стало причиной смерти бедного Маркотта, а ему не перепал даже окорок той лани, которую он мечтал заполучить, и оно же стало отправной точкой его несбывшихся желаний.
Он был вынужден обречь эту лань на съедение собаками сеньора Жана, чтобы сбить их с пути черного волка.
А тут еще пугающее увеличение количества дьявольских волос!
Все это напоминало условие того ученого, который потребовал удвоить, начиная с одного зерна, количество пшеничных зерен на каждой последующей клетке шахматной доски, и, чтобы заполнить последнюю - шестьдесят четвертую - клетку, понадобились бы тысячи лет обильного урожая!
Сколько же желаний осталось у него? Семь или, самое большее, восемь.
Несчастный не осмеливался даже взглянуть на себя.
Он не осмеливался бросить взгляд ни в ручеек у дерева в лесу, ни в зеркало, висевшее на стене.
Он боялся дать себе точный отчет в том, сколько еще продлится его власть.
Он предпочитал оставаться в ночи, чем увидеть неумолимую зарю, которая придет вслед за этой ночью.
И все-таки должен же был существовать способ, позволяющий сочетать все так, чтобы несчастье другого приносило ему хотя бы какую-то пользу.
Ему казалось, что не будь он бедным башмачником, едва умеющим читать и писать, а человеком ученым, то отыскал бы в научных знаниях такой способ, и он непременно принес бы богатство и счастье.
Бедный безумец!
Будь он ученым, он знал бы легенду о докторе Фаусте.
К чему привело Фауста - мечтателя, мыслителя, выдающегося ученого - дарованное Мефистофелем могущество?
К убийству Валентина! К самоубийству Маргариты! К погоне за Еленой, то есть за тенью!
Впрочем, мог ли Тибо к чему-то стремиться, что-то сочетать, когда ревность грызла его сердце, когда он видел, что Анелетта у алтаря клянется в верности до конца жизни не ему, а другому?
Да еще кому! Презренному коротышке Ангульвану, тому самому, который обнаружил его сидящим на дереве и нашел в кустах рогатину, что стоило Тибо ударов кнута Маркотта.
О, знай он об этом... Как бы ему хотелось, чтобы несчастье случилось не с Маркоттом, а с ним самим!
Что значила физическая боль от ударов, нанесенных кнутом, по сравнению с испытываемой им душевной мукой!
Представьте, что честолюбивые желания, вознесшие башмачника над его сословием, словно на крыльях ястреба, не возникли бы! Как бы этот умелый мастеровой был счастлив, зарабатывая до шести франков в день и имея такую милую хозяюшку, как Анелетта!
Ибо, конечно же, Анелетта любила его; возможно, выходя за другого, она по-прежнему его любит.
Тибо размышлял, не замечая, как течет время. Наступила ночь.
Какими бы небогатыми ни были новобрачные, какими бы скромными ни были желания сопровождающих их крестьян, было очевидно, что в это время и гости, и молодожены сидели за праздничным столом.
А он был одинок и печален.
Не было никого, кто приготовил бы ему ужин. Что у него было в доме из еды и питья?
Хлеб. Вода.
И одиночество вместо благословения Неба - благословения, которое зовется "сестра", "подруга", "жена".
Но почему бы и ему не поужинать плотно и с удовольствием?
Разве он не мог пойти куда заблагорассудится?
Разве у него в кармане не лежала выручка за дичь, которую он недавно продал трактирщику "Золотого шара"?
Разве он не мог истратить на себя столько, сколько было истрачено на молодоженов и их гостей?
Все зависело только от него.
- А, черт возьми! - воскликнул он. - Я буду последним дураком, если позволю себе терзаться ревностью и умирать с голоду, вместо того чтобы через час и не вспоминать обо всем этом благодаря сытному ужину и двум-трем бутылкам доброго вина. Пойдем-ка поедим, а главное - выпьем!
Намереваясь и впрямь славно отужинать, он отправился в Ферте-Милон, где под вывеской "Золотой дельфин" процветал ресторан, хозяин которого мог, как уверяли, утереть нос дворецкому его сиятельства монсеньора герцога Орлеанского.
Глава 15
Сеньор Вопарфон
Придя в "Золотой дельфин", Тибо заказал самый изысканный ужин, который только смог вообразить.
Проще простого было заказать его в отдельный кабинет, но тогда башмачник не смог бы насладиться своим триумфом.
Даже самый последний из посетителей должен был видеть, что он ест цыпленка, вскормленного на зерне, и матлот из угря с луковым соусом.
Другие любители выпить должны были завидовать человеку, наливающему себе три разных сорта вина в три стакана разной формы.
Все должны были слышать высокомерный тон, которым он отдает распоряжения, и серебряный перезвон его пистолей.
Едва он отдал первое приказание, как некто в сером, опустошавший стакан в самом глухом углу, обернулся, словно голос Тибо был ему знаком.
И правда, этот человек был товарищем Тибо - сотоварищем по кабаре, разумеется.
У Тибо появилось немало подобных "товарищей" с тех пор, как он перестал быть башмачником днем и стал вожаком волков ночью.
Увидев Тибо, человек в сером отвернулся к стене. Но не настолько быстро, чтобы Тибо не хватило времени узнать мэтра Огюста-Франсуа Левассера, камердинера сеньора Рауля де Вопарфона.
- Эй, Франсуа! - воскликнул Тибо. - Что ты там делаешь, в углу, избегая других, будто монах в Великий пост? Почему не ужинаешь честно и открыто на виду у всех, как я?
Франсуа на обращение не ответил и только махнул рукой, чтобы Тибо замолчал.
- Молчать? Мне молчать? - возмутился Тибо. - А если меня не устраивает молчать? А что, если мне хочется говорить? Если мне скучно ужинать в одиночестве? Если мне доставляет удовольствие сказать: "Друг Франсуа, иди сюда; приглашаю тебя отужинать со мной"? Не идешь? Нет? Хорошо, тогда я сам подойду к тебе.
Тибо поднялся и, провожаемый взглядами присутствующих, подошел к своему другу Франсуа и изо всех сил хлопнул его по плечу.
- Сделай вид, что обознался, Тибо, или из-за тебя я потеряю место. Ты что, не видишь, что я не в ливрее? Я здесь как доверенное лицо хозяина и жду любовную записку, которую должен буду ему отнести.
- Тогда другое дело, прошу простить меня за бестактность. И все-таки я очень хотел бы отужинать с тобой.
- Нет ничего проще: вели накрыть в отдельном кабинете, а я скажу трактирщику, чтобы он, когда появится серый, как я, проводил его туда, - между друзьями нет тайн.
- Хорошо! - согласился Тибо.
Он подозвал хозяина ресторана и приказал перенести ужин на второй этаж, в комнату с окнами на улицу.
Франсуа уселся так, чтобы издали увидеть, когда тот, кого он ожидал, будет спускаться с горы Ферте-Милон.
Ужина, который Тибо заказал для себя одного, было вполне достаточно для двоих. Он ничего не потребовал дополнительно, разве что пару бутылок вина. Тибо взял у мэтра Маглуара всего два урока, но урока хороших, и теперь воспользовался ими. Напомним также, что Тибо хотел кое о чем позабыть и рассчитывал сделать это с помощью вина.
Вот почему он счел за счастье встретить друга, с которым можно поговорить.
В том состоянии сердца и ума, в котором находился Тибо, пьянеют как от спиртного, так и от разговора.
Поэтому, едва расположившись и затворив дверь, Тибо поглубже надвинул шляпу, чтобы Франсуа не заметил изменившегося цвета части его волос, и завязал разговор, тут же взяв быка за рога.
- Ну, дружище Франсуа, - сказал он, - объясни-ка вкратце, что означают твои слова. Что-то я не совсем понял их смысл.
- Это меня не удивляет! - ответил Франсуа, самодовольно откидываясь на спинку стула. - Мы, лакеи знатных вельмож, говорим на языке двора, которого остальные не знают.
- Не знают. Но если объяснишь, то понять можно.
- Замечательно! Спрашивай, и я отвечу.
- Надеюсь, тем более что я берусь смачивать твои ответы, чтобы им легче было выходить. Для начала, что это за "серый"? До сих пор я полагал, что это всего-навсего осел.
- Это ты осел, дружище Тибо! - сказал Франсуа, смеясь над невежеством башмачника. - Нет, серый - это ливрейный лакей, которого на время переодевают в серый редингот, чтобы, пока он стоит на посту за колонной или несет вахту у двери, его не опознали по ливрее.
- Получается, что в данный момент ты стоишь на часах, бедняга Франсуа? Кто же должен тебя сменить?
- Шампань. Тот, что состоит на службе у графини де Мон-Гобер.
- Так, понимаю! Твой хозяин, сеньор де Вопарфон, влюблен в графиню де Мон-Гобер. Ты здесь ждешь письмо от дамы, а принести его должен Шампань.
- Optime[1], как говорит преподаватель младшего брата господина Рауля.
- Ну и счастливчик же этот сеньор Рауль!
- Да уж... - разважничался Франсуа.
- Чума! Графиня - прекрасное создание!
- Ты ее знаешь?
- Я видел, как на охоте она мчала на лошади вместе с монсеньором герцогом Орлеанским и госпожой де Монтессон.
- Друг мой, следует говорить не "мчала на лошади", а "неслась во весь опор".
- Ладно тебе! - сказал Тибо. - Я не знаток таких тонкостей. Здоровье сеньора Рауля!
Поставив стакан на стол, Франсуа заметил Шампаня, открыл окно и окликнул его. Шампань все понял быстро, как и полагается лакею из знатного дома, и поднялся к ним. Как и его товарищ, он был одет в редингот серого цвета.
- Ну как? - спросил Франсуа у Шампаня, видя у него в руках письмо от графини де Мон-Гобер. - Сегодня на вечер назначено свидание?
- Да! - радостно ответил Шампань.
- Тем лучше! - воскликнул Франсуа.
Подобное общее для лакеев и хозяина счастье удивило Тибо.
- Вы так радуетесь удаче хозяина? - спросил он Франсуа.
- Да нет. Но когда господин барон Рауль де Вопарфон занят, я свободен!
- И пользуешься своей свободой?
- А то как же! - выпятил грудь Франсуа. - У каждого свои дела, и хотя я всего лишь камердинер, но умею с толком провести время.
- А вы, Шампань?
- И я, - ответил вновь прибывший, разглядывая рубиновую жидкость на свет, - надеюсь своего не упустить.
- Тогда за вашу любовь! - поднял тост Тибо. - Коль у каждого она есть.
- За вашу! - хором ответили оба лакея.
- О, за мою... - проговорил башмачник с выражением глубокой ненависти ко всему роду человеческому. - Я единственный, который никого не любит и которого никто не любит.
Оба взглянули на Тибо с некоторым удивлением.
- Вот так штука! - сказал Франсуа. - Выходит, то, что о вас болтают в наших краях, - правда?
- Обо мне?
- Да, о вас, - сказал Шампань.
- Значит, одно и то же говорят и люди де Мон-Гобера, и люди де Вопарфона?
Шампань кивком подтвердил его слова.
- И что же? - спросил Тибо. - Что говорят?
- Что вы оборотень, - сказал Франсуа.
Тибо расхохотался.
- Да как же! - воскликнул он. - Разве у меня есть хвост? Когти? Разве у меня волчья морда?
- Полно! - возразил Шампань. - Мы повторили то, что говорят другие; мы не сказали, что это действительно так.
- В любом случае, - шутливо продолжал Тибо, - согласитесь, что оборотни пьют славное вино.
- По правде сказать, да! - ответили оба лакея.
- За здоровье дьявола, который его посылает, господа!
Оба мужчины поставили стаканы на стол.
- Что такое? - спросил Тибо.
- Поищите кого-нибудь другого, чтобы выпить за его здоровье, - сказал Франсуа. - Только не со мной.
- И не со мной, - сказал Шампань.
- Будь по-вашему, - согласился Тибо, - я выпью все один.
И он действительно опорожнил все три стакана.
- Дружище Тибо, - сказал лакей барона, - пора расставаться.
- Как? Уже? - спросил башмачник.
- Хозяин меня ждет не дождется... Где письмо, Шампань?
- Вот оно.
- Итак, откланяемся и отправимся каждый по своим делам или к своим удовольствиям. И предоставим Тибо его делам и его удовольствиям.
Произнося эти слова, Франсуа подмигнул товарищу, который ответил ему тем же.
- Э, нет! - сказал Тибо. - Мы не расстанемся, не выпив на посошок.
- Но только не из этих стаканов, - произнес Франсуа, указывая на стаканы, из которых Тибо пил за здоровье врага рода человеческого.
- Вы так брезгливы! Позовите дьяка и велите сполоснуть их святой водой!
- Не нужно. Но чтобы не отказать другу в любезности, позовем слугу и велим ему принести другие стаканы.
- Выходит, эти, - произнес Тибо, начиная пьянеть, - годны только на то, чтобы выбросить их в окно? Иди к черту! - приказал он.
Стакан, отправленный по такому адресу, прочертил в воздухе светящийся след, который погас, как гаснет молния.
Расправившись с первым, Тибо принялся за второй.
Второй вспыхнул и погас точно так же, как первый.
За вторым последовал третий. Это сопровождалось сильным раскатом грома.
Тибо закрыл окно и уселся на место, ища в уме объяснение этому чуду: объяснение, которое ему предстояло дать сотоварищам.
Но они уже исчезли.
- Трусы! - пробормотал Тибо.
Он повернулся к столу за стаканом, чтобы выпить, но их больше не было.
- Ладно! - сказал он. - Большое дело! Буду пить прямо из бутылки, подумаешь!
Слово не разошлось с делом. Тибо доел ужин, запивая его прямо из бутылки. Это вовсе не способствовало восстановлению равновесия его рассудка, и так уже весьма расшатанного.
В девять часов Тибо кликнул хозяина, оплатил счет и вышел.
Он был в дурном расположении духа, и это касалось всего человечества.
Мысль, от которой он так хотел отделаться, не давала ему покоя.
Шло время, и Анелетта все больше удалялась от него.
Получалось, что у каждого был кто-то, кто его любил, будь то жена или любовница.
Для него этот день был днем гнева и отчаяния, для всех же остальных - днем радостным и счастливым.
Каждый - сеньор Рауль, Франсуа, Шампань, два презренных лакея - в этот час шел за светлой звездой счастья.
Один лишь он пробирался, спотыкаясь, в непроглядной ночи.
Итак, он определенно был проклят.
Но если он проклят, то для него существуют удовольствия прóклятых, и он имеет полное право, полагал башмачник, на эти удовольствия.
Прокручивая эти мысли в голове, громко богохульствуя, грозя небу кулаком, Тибо шел по лесной дороге, ведущей к хижине. До нее оставалось не более сотни шагов, когда он услышал позади конский топот.
- Ага! - воскликнул Тибо. - Вот и сеньор де Вопарфон направляется на свидание. Как бы я посмеялся, сударь Рауль, если бы сеньор де Мон-Гобер застукал вас! Это вам не мэтр Маглуар, и с рук бы все так просто не сошло: без полученных и нанесенных ударов шпагой не обошлось бы.
Поглощенный мыслями о том, что бы произошло, застань граф де Мон-Гобер барона де Вопарфона со своей женой, Тибо, шедший по середине дороги, возможно, недостаточно быстро посторонился, ибо всадник, увидев преградившую ему путь деревенщину, замахнулся плетью и прокричал:
- Посторонись, негодяй, если не хочешь, чтобы я растоптал тебя!
И Тибо, еще не вполне протрезвевший, почувствовал, что его стегнули плетью и конь ударил его копытом. Он покатился в грязь.
Всадник проскакал.
Рассвирепев, Тибо привстал на одно колено и, показывая кулак исчезающей тени, прокричал:
- Да именем же дьявола... Неужели я ни разу не побуду хотя бы двадцать четыре часа не самим собой, башмачником Тибо, а знатным сеньором, как вы, господин Рауль де Вопарфон, чтобы не плестись пешком, а вот так скакать на ухоженном коне, стегать встречных мужланов плеткой и ухлестывать за прекрасными дамами, обманывающими своих мужей, как поступает графиня де Мон-Гобер!
Не успел Тибо произнести эти слова, как конь барона Рауля споткнулся, всадник вылетел из седла и упал шагах в десяти впереди.
Глава 16
Субретка знатной дамы
Увидев, какое злоключение произошло с молодым сеньором, чья рука несколько секунд тому назад наградила башмачника ударом плети, от которого до сих пор еще дрожали плечи, обрадованный Тибо - ноги в руки - поспешил узнать, в каком состоянии находится господин Рауль де Вопарфон.
Неподвижное тело вытянулось поперек дороги, тут же пофыркивал конь.
Но вот что показалось Тибо поразительным: лежавшее поперек дороги тело не было похоже на того, кто каких-то пять минут назад проскакал мимо него и нанес такой сильный удар плетью.
Прежде всего, тело было одето уже не в господскую, а в крестьянскую одежду.
Кроме того, Тибо показалось, что одежда на этом теле была точно такой же, какую еще мгновение назад носил он, башмачник.
Его удивление росло и превратилось в немое изумление, когда он заметил, что у этого неподвижного тела, которое казалось совершенно лишенным чувств, была не только его одежда, но и его, Тибо, голова.
Удивленный башмачник, естественно, перевел взгляд с этого второго Тибо на себя и заметил, что с его костюмом произошли существенные изменения.
Вместо башмаков и гетр его ноги были обуты в элегантную пару доходящих до колен сапог а-ля франсэз, мягких, как шелковые чулки, присобранных на подъеме и украшенных серебряными шпорами тонкой работы.
Штаны на нем были уже не вельветовые, а из лучшей темно-коричневой замши, какую только можно представить, и стянуты на подвязках маленькими золотыми пряжками.
Оливковый редингот грубого лувьерского сукна уступил место элегантному зеленому охотничьему костюму с золотыми брандебурами, под ним виднелся тонкий жилет из белого пике, между отворотами которого на искусно плиссированную сорочку мягкими волнами ниспадал батистовый галстук.
Все изменилось, вплоть до шляпы с фонариком, превратившейся в элегантную треуголку, украшенную таким же галуном, как и тот, из которого были брандебуры на костюме.
Кроме того, вместо длинномерки (так работяги обозначают свое орудие труда), вместо палки-длинномерки, которую башмачник только что держал в руке и для опоры, и для защиты, теперь он помахивал легкой плетью, посвистывание которой доставляло изысканное удовольствие.
Наконец, его тонкая талия была стянута ремнем, на котором висел длинный охотничий нож - наполовину прямая сабля, наполовину меч.
Тибо стало радостно оттого, что на нем такой прелестный костюм, и ему захотелось - из столь естественного при подобных обстоятельствах кокетства - немедленно увидеть, насколько этот костюм ему к лицу.
Но где же он мог рассмотреть себя во мраке ночи, черной, как нутро печки?
Тибо огляделся и сообразил, что находится в десяти, а то и меньше, шагах от своей хижины.
- Ах, черт побери! - воскликнул он. - Нет ничего проще. Разве у меня не найдется зеркала?
И Тибо устремился к хижине, намереваясь, подобно Нарциссу, в непринужденной обстановке насладиться собственной красотой.
Но дверь хижины была заперта.
Тибо тщетно искал ключ. В карманах были лишь туго набитый кошелек, бонбоньерка со вкусно пахнущими пастилками янтарного цвета и маленький перочинный ножик с инкрустированной перламутром и золотом ручкой.
Куда же он мог подевать ключ от двери?
И тут ему в голову пришла блестящая мысль: ведь его ключ вполне мог остаться у другого Тибо - того, что лежал на дороге.
Он возвратился, порылся в его карманах и сразу же наткнулся на ключ, который лежал там вместе с несколькими бронзовыми су. Башмачник кончиками пальцев взял его, вернулся и отпер дверь.
Внутри было еще темнее, чем снаружи. Тибо на ощупь поискал огниво, кремень, трут, спички и принялся высекать огонь.
Через несколько секунд был зажжен воткнутый в пустую бутылку огарок свечи. Но тому, кто выполняет эту операцию, не миновать коснуться свечи пальцами.
- Тьфу! - сказал башмачник. - Ну и свиньи эти крестьяне! И как только они могут жить в такой грязи!
Однако свеча загорелась, и это было главное.
Тибо снял зеркало со стены и подошел к свету.
Едва он увидел свое отражение, как испустил удивленный возглас.
Это был не он. Точнее, дух был его, но тело - чужим.
Тело, в которое вселился его дух, принадлежало красивому молодому человеку двадцати пяти - двадцати шести лет, с голубыми глазами, свежими розовыми щеками, ярко-красными губами, белыми зубами.
Словом, это тело было телом барона Рауля де Вопарфона.
Тибо вспомнил о желании, высказанном в порыве гнева, когда барон ударил его плетью, а конь лягнул копытом. Тогда он пожелал на двадцать четыре часа стать бароном де Вопарфоном и чтобы барон де Вопарфон на такое же время стал Тибо.
Теперь ему стало понятно то, что на первый взгляд казалось необъяснимым: почему бездыханное тело, лежащее поперек дороги, было в его одежде и с его лицом.
- Чума! - сказал он. - Обратим-ка внимание вот на что: с виду я вроде бы здесь, а на самом деле там. Нужно быть очень аккуратным, чтобы за те двадцать четыре часа, на которые я имел неосторожность покинуть свое тело, со мною не случилось чего-то непоправимого. Да-да, поменьше отвращения, господин де Вопарфон; перенесем сюда беднягу Тибо и нежно уложим его на кровать.
И как ни противились аристократические чувства господина де Вопарфона этой работенке, Тибо смело взял себя на руки и перенес с дороги в хижину.
Удобно устроив себя на кровати, башмачник задул лампу, опасаясь, как бы с этим вторым Тибо, пока он лежит в беспамятстве, не приключилось беды. Затем, плотно закрыв дверь, он спрятал ключ в дупле дерева, куда обычно клал его, если не хотел брать с собой. После чего поймал коня за повод и вскочил на него.
Вначале он волновался. Тибо, гораздо чаще передвигаясь пешком, чем на лошади, вовсе не был опытным наездником. Поэтому боялся, что не сумеет сохранить равновесие при движении.
Но, похоже, унаследовав тело Рауля, он унаследовал и его навыки, потому что лишь только конь, будучи умным животным и почувствовав секундную неловкость всадника, попытался его сбросить, Тибо инстинктивно подобрал поводья, сжал коленями бока коня, вонзил шпоры и дважды-трижды стегнул его кнутом, таким образом призвав несдержанное животное к порядку.
Тибо моментально превратился в мастера верховой езды. Одержанная над конем победа помогла ему осознать свою двойственность. Что касается тела, то он с головы до пят был бароном Раулем де Вопарфоном. Что же до духа, то он оставался Тибо.
Было очевидно, что в бесчувственном теле, которое лежало в хижине, спал дух молодого сеньора, одолжившего Тибо свое тело.
Но при таком разделении - когда его дух пребывал в теле барона, а дух барона в теле Тибо - башмачник имел весьма смутное представление о том, что ему надлежит делать.
Он прекрасно знал, что направляется в Мон-Гобер по приглашению графини.
Но о чем говорилось в этом письме?
В котором часу его ожидают?
Как ему проникнуть в замок?
Этого он не знал, и, следовательно, нужно было шаг за шагом все прояснить.
Тогда Тибо пришла в голову мысль, что письмо, написанное графиней Раулю, было, конечно же, при нем.
Он ощупал себя и на самом деле почувствовал в боковом кармане одежды нечто, похожее по форме на предмет, который он искал.
Он остановил коня, порылся в кармане и вытащил надушенный кожаный бумажник с белой атласной подкладкой.
В одном отделении бумажника было несколько писем, в другом - лишь одно.
Вероятно, именно из него он и узнáет то, что необходимо.
Теперь письмо нужно было прочесть.
Тибо был всего лишь в трехстах-четырехстах шагах от деревушки Флери.
Он пустил лошадь галопом, надеясь, что хоть в каком-то доме еще будет гореть свет.
Но в деревнях рано ложатся спать, а в прежние времена ложились еще раньше, чем нынче.
Тибо проехал всю улицу с начала до конца и не увидел ни единого огонька. Наконец ему показалось, что из конюшни трактирщика слышен какой-то шум.
Он крикнул.
Вышел слуга с фонарем.
- Друг мой, - начал Тибо, забыв, что сейчас он знатный господин, - не могли бы вы посветить мне пару секунд? Вы бы оказали мне услугу.
- И ради этого вы вытащили меня из постели? - грубо ответил конюх. - Ну и наивный же вы!
И, повернувшись спиной к Тибо, он собрался уходить. Тибо понял, что допустил промах.
- Послушай, негодяй, - сказал он, повысив голос, - тащи сюда фонарь и свети мне, иначе получишь двадцать пять ударов плеткой!
- Ой! Извините, монсеньор, - проговорил конюх, - я не знал, с кем разговариваю.
И он встал на цыпочки, чтобы поднять фонарь на нужную Тибо высоту.
Тибо распечатал письмо и прочел:
Мой дорогой Рауль!
Решительно, богиня Венера покровительствует нам. Не знаю, что за большая охота предполагается завтра под Тюри, знаю только, что он уезжает сегодня вечером.
Выезжайте и вы в девять, чтобы быть здесь в половине одиннадцатого.
Войдите через известный вам вход, некто знакомый будет вас ожидать и отведет известно куда.
Мне показалось - не сочтите это за упрек, - что в последний раз вы слишком долго пробыли в коридорах.
Джейн
- Ах, черт! - выругался Тибо.
- Что изволите, господин? - спросил конюх.
- Ничего, деревенщина, кроме того, что я в тебе больше не нуждаюсь и ты можешь отправляться спать.
- Счастливого пути, господин! - сказал слуга, кланяясь до земли.
И он ушел.
- Черт! - повторил Тибо. - Не слишком-то много я узнал из письма, разве что, похоже, мы находимся под покровительством богини Венеры, что он отправляется сегодня вечером в Тюри, что графиня де Мон-Гобер ожидает меня в половине одиннадцатого, а зовут ее Джейн. Что до остального, то я войду через известный мне вход, некто знакомый будет меня ожидать и отведет известно куда.
Тибо почесал за ухом - во всех странах мира так делают люди, оказавшиеся в весьма затруднительном положении.
Ему захотелось пойти и разбудить дух сеньора де Вопарфона, который спал на его кровати в теле Тибо.
Но помимо потраченного времени это крайнее средство имело и другие отрицательные стороны. Дух барона Рауля, увидев свое тело так близко, мог пожелать возвратиться в него. Отсюда борьба, во время которой башмачнику придется защищаться, рискуя причинить немалый вред самому себе.
Нужно было найти другой способ.
Тибо часто слышал, что хвалят чутье животных, да и сам не раз имел повод восхищаться им. Он решил довериться коню. Вывел его на дорогу, повернул головой в сторону Мон-Гобера и ослабил поводья. Конь помчал галопом. Было очевидно, что он все понял.
Тибо больше ни о чем не беспокоился - остальное было делом лошади.
Около окружавшей парк стены животное остановилось, но вовсе не потому, что сомневалось в правильности пути, - конь навострил уши и казался встревоженным.
Тибо тоже показалось, что он видит две тени. Но это действительно были только тени, ибо как он ни приподнимался в стременах, как ни оглядывался, больше ничего не увидел.
Он подумал, что это браконьеры, пытающиеся проникнуть в парк, чтобы составить ему конкуренцию.
Никто не преграждал дорогу, и башмачнику оставалось только предоставить животному полную свободу.
Что он и сделал, снова ослабив поводья.
Конь скакал по вспаханной земле вдоль стены парка, словно умное животное догадывалось, что не должно издавать никаких звуков - по крайней мере, издавать их как можно меньше.
Он промчался вдоль стены, повернул за угол и остановился перед небольшим проломом.
- Славно! - сказал Тибо. - Мы войдем именно здесь.
У пролома конь потянул ноздрями воздух и переступил с ноги на ногу. Реакция его не вызывала сомнений. Тибо отпустил поводья, и конь, из-под копыт которого вылетели тысячи камешков, перемахнул через пролом в стене. Они оказались в парке.
Одно из трех затруднений было удачно преодолено. Тибо вошел через известный ему вход. Оставалось найти того, кого он знал. И в этом Тибо вновь положился на коня.
Через пять минут конь остановился в ста шагах от замка перед дверью одной из хижин, слепленной из глины и неотесанных бревен, которые возводят в парках, чтобы дополнить, выражаясь языком живописцев, пейзаж руинами.
На стук копыт дверь приоткрылась. Вышла миленькая горничная.
- Это вы, господин Рауль? - шепотом спросила она.
- Да, дитя мое, это я, - ответил Тибо, опуская ногу на землю.
- Госпожа очень боялась, что этот пьяница Шампань не передал вам письмо.
- Она ошиблась, Шампань очень исполнителен.
- Оставьте коня здесь и идите за мной.
- Но кто же за ним присмотрит?
- Тот, кто присматривает обычно, мэтр Крамуази.
- И впрямь, - сказал Тибо, словно эти подробности были ему известны, - за ним присмотрит Крамуази.
- Вперед, вперед! - повторила камеристка. - Поспешим, а то госпожа снова скажет, что мы задерживаемся в коридорах.
Произнося эти слова, напомнившие Тибо о фразе из письма, адресованного Раулю, горничная засмеялась, а смеясь, показала зубки - белые, как жемчуг.
Тибо захотелось задержаться на этот раз не в коридорах, а в парке. Но горничная замерла и стала прислушиваться.
- Что случилось? - спросил Тибо.
- Мне показалось, под чьей-то ногой хрустнула ветка.
- Ну и хорошо! - ответил Тибо. - Под ногой Крамуази.
- Еще один повод быть благоразумными, господин Рауль... По крайней мере здесь.
- Не понимаю.
- Разве Крамуази мне не жених? То-то!
- Ах, будь по-твоему! Только всякий раз, как я остаюсь с тобой наедине, малютка Роза, я об этом забываю.
- Ну вот, теперь меня зовут Розой! Господин барон, я никогда не видывала более забывчивого человека, чем вы.
- Я называю тебя Розой, прелестное дитя, потому что роза - королева цветов, а ты... ты - королева субреток.
- По правде сказать, господин барон, - сказала горничная, - я всегда считала вас остроумным, но сегодня вечером вы превзошли себя.
Тибо расправил плечи. Письмо было адресовано барону, а распечатал его башмачник!
- Только бы твоя госпожа была того же мнения, - сказал он.
- О! Со знатными дамами, - сказала субретка, - есть способ быть самым разумным человеком в мире: не говорить вовсе.
- Прекрасно! - произнес он. - Я запомню рецепт.
- Тише! - сказала горничная Тибо. - Видите, вон там госпожа графиня, за занавесью туалетной комнаты? Пойдемте! Следуйте за мной как можно тише.
Действительно, им предстояло пересечь открытое пространство между зарослями парка и подъездом замка. Тибо ступил на крыльцо.
- Послушайте, - прошептала ему субретка, останавливая его, - что вы, несчастный, делаете?
- Что я такого делаю? Поверь, Сюзетта, я ничего не понимаю.
- Еще лучше! Теперь меня зовут Сюзеттой! Господин барон, думаю, оказывает мне честь, называя именами всех своих любовниц. Да идите же сюда!.. Вы ведь не пойдете через парадные комнаты? Фи! Это путь для господина барона.
И горничная действительно провела Тибо через низкую дверцу, справа от которой была винтовая лестница.
Дойдя до середины лестницы, Тибо обвил рукой талию камеристки, гибкую, как тело ужа.
- Мы еще не в коридорах? - спросил он, ища губами щечку красавицы.
- Еще нет, - ответила она, - но это не имеет никакого значения.
- Клянусь, - сказал он, - если бы сегодня вечером я звался Тибо, вместо того чтобы называться Раулем, уверяю тебя, милая Мартон, я поднялся бы в мансарду и не останавливался на втором этаже.
Послышался скрип открываемой двери.
- Ах, поспешите, господин барон! - воскликнула субретка. - Это госпожа, и она теряет терпение.
И, увлекая Тибо за собой, она дошла до коридора, втолкнула башмачника в комнату и закрыла за ним дверь, твердо убежденная, что затворила ее за бароном Раулем де Вопарфоном, то есть, как она говорила, за самым забывчивым человеком в мире.
Глава 17
Граф де Мон-Гобер
Тибо вошел в спальню графини.
Если пышность обстановки в доме бальи Маглуара с мебелью из кладовых монсеньора герцога Орлеанского очаровала Тибо, то свежесть, гармония и утонченность спальни графини почти что опьянили его.
Никогда, даже во сне, бедное дитя леса не видело ничего подобного.
Нельзя мечтать о том, о чем не имеешь представления.
Оба окна в спальне были зашторены двойными занавесями. Первые - из белой тафты с кружевами. Вторые - из голубого китайского атласа, расшитого серебряными цветами.
Кровать и туалетный столик были драпированы той же тканью, что и окна, и почти терялись в волнах валансьенских кружев.
Стены были затянуты нежно-розовой тафтой, а по ней ниспадал собранный крупными складками индийский муслин, тонкий, будто сотканный из воздуха, и подрагивающий, словно дымка, при малейшем дуновении ветерка.
На потолке виднелся медальон работы Буше, изображавший туалет Венеры. Амуры принимали из рук матери различные предметы, составляющие вооружение женщины, а поскольку все они были в руках амуров, то Венера осталась безоружной, за исключением пояса. Медальон поддерживали кессоны с изображением предполагаемых видов Книды, Пафоса и Амата.
Предметы мебели - стулья, кресла, различные козетки - были обтянуты китайским атласом, таким же, как и шторы.
Водянисто-зеленый фон ковра был усеян букетами васильков, розовых маков и белых маргариток, расположенных на значительном расстоянии друг от друга.
Столы были из розового дерева.
Угловые шкафчики и столики покрыты коромандельским лаком.
Все это мягко освещалось шестью свечами розового воска в двух канделябрах.
В воздухе витал нежный, неясный, необъяснимый аромат. Определить, из каких благовоний он состоял, было невозможно. Это был даже не аромат, а след аромата. По таким благоуханным флюидам Эней в "Энеиде" узнал о присутствии матери.
Тибо, которого горничная подтолкнула к дверям, сделал один шаг в спальню и остановился.
Он сумел увидеть все одним взглядом, вдохнуть все одним вдохом.
Перед его глазами пронеслась, как видение, хижина Анелетты, комната мельничихи, спальня супруги бальи. Затем все это исчезло, уступая место сладкому любовному раю, в который он только что был перенесен словно по волшебству.
Ему не верилось, что все это правда.
Он задавался вопросом, действительно ли существуют мужчины и женщины, настолько обласканные судьбой, что живут в таких хоромах.
Не оказался ли он в замке духа, во дворце феи?
Что же хорошего совершили те, кто наслаждается подобной благосклонностью?
Что плохого сделали те, которые этого лишены?
Почему он, вместо того чтобы пожелать побыть Раулем де Вопарфоном двадцать четыре часа, не пожелал всю жизнь быть собачкой графини?
Как он снова превратится в Тибо после всего увиденного?
Он размышлял об этом, когда дверь туалетной комнаты открылась и появилась графиня.
Она была достойной птичкой этого очаровательного гнездышка, цветком этой благоуханной земли.
Ее распущенные волосы были сколоты всего тремя или четырьмя бриллиантовыми шпильками и с одной стороны падали на плечо, с другой же одним большим локоном ниспадали на грудь.
Под домашним платьем из розовой тафты, украшенным струящимся гипюром, обрисовывались гармоничные линии ее податливого и гибкого тела, освобожденного от фижм.
На ней были такие тонкие, прозрачные шелковые чулки, что можно было смело сказать, что это не ткань, а перламутрово-белая плоть.
Наконец, ее детские ножки находились в плену серебряных парчовых туфелек с вишневыми каблучками.
Никаких украшений. Ни браслетов на руках, ни колец на пальцах; лишь нить жемчуга на шее, но какого жемчуга! Королевской цены.
При виде этого лучезарного видения Тибо упал на колени.
Роскошь и красота, неотделимые друг от друга, казалось, подавили и согнули его.
- О да! На колени, ниже, еще ниже... Целуйте мне ноги, целуйте ковер, целуйте пол... я вас все равно не прощу... Вы чудовище!
- Осмелься я сравнить себя с вами, сударыня, то и куда хуже чудовища.
- О! Делаете вид, будто не поняли смысла моих слов, и думаете, что я говорю о внешности, а я имела в виду вашу нравственность! Да, разумеется, вы должны были бы быть чудовищем, если бы ваша коварная душа отражалась на лице. Но нет, это не так, и, несмотря на дурные поступки, на подлость, вы остаетесь самым красивым дворянином окрестностей. Полно, сударь, вам должно быть стыдно!
- Быть самым красивым дворянином в окрестности? - спросил Тибо, который по тону прекрасно понимал, что преступление, которое он совершил, вовсе не непростительно.
- Нет, сударь. Иметь самую черную душу, самое коварное сердце, которое только может скрываться под золоченой оберткой! Довольно, вставайте и подойдите, чтобы дать мне отчет в своем поведении.
Графиня протянула Тибо руку: и даруя прощение, и требуя поцелуя. Тибо взял нежную руку и поцеловал ее. Никогда его губы не прикасались к такому атласу! Графиня указала псевдо-Раулю на козетку и села первой.
- Отчитайтесь вкратце, чем вы занимались после последнего визита, - сказала она.
- Прежде скажите, дорогая графиня, - подхватил Тибо, - какой эпохой датируется мой последний визит к вам?
- Славно! Вы позабыли! Вот как! В подобном не признаются - по меньшей мере, если не стремятся к разрыву.
- Совсем напротив, дорогая Джейн! Этот визит так жив во мне, что, кажется, был лишь вчера, и сколько я ни обращаюсь к воспоминаниям, не припоминаю, чтобы совершил со вчерашнего дня иное преступление, кроме того, что люблю вас.
- Ну что же, неплохо! Но с помощью комплимента вам не сгладить дурного поступка.
- Дорогая графиня, - взмолился Тибо, - а не отложить ли нам объяснение?
- Нет, сначала отвечайте! Я вас не видела уже целых пять дней. Чем вы занимались?
- Я жду, чтобы об этом сказали мне вы, графиня. Вы хотите, чтобы я, уверенный в собственной невиновности, обвинял сам себя?
- Хорошо, будь по-вашему. Для начала я умолчу о ваших промедлениях в коридорах.
- О, напротив! Поговорим об этом. Как вы, графиня, представляете: могу ли я забавляться тем, чтобы подбирать фальшивый жемчуг на дороге, когда меня ждете вы - бриллиант из бриллиантов?
- Ах, боже мой! Мужчины так прихотливы, а Лизетта так мила!
- Поймите же, дорогая Джейн, что эту девушку - наше доверенное лицо, посвященное во все секреты, - я не могу считать служанкой и только.
- Как, должно быть, приятно говорить себе: "Я обманываю графиню де Мон-Гобер и я соперник господина Крамуази!"
- Хорошо, больше мы с Лизеттой не будем останавливаться в коридорах и целоваться - если предположить, что целовались.
- О, это еще мелочи!
- Как! Я совершил что-то более страшное?
- Откуда вы возвращались ночью, когда вас встретили на дороге из Эрневиля в Виллер-Коттре?
- Как! Меня встретили на дороге?
- На эрневильской дороге. Откуда вы возвращались?
- С рыбалки.
- Как это с рыбалки?
- Так, с рыбалки на бервальских прудах.
- О, это известно! Вы ведь заядлый рыбак, сударь. И какого такого угря вы несли в своих сетях, возвращаясь с рыбалки в два часа ночи?
- Я ужинал у моего друга сеньора Жана.
- В башне Вез? Скорее я поверю, что вы отправились туда, чтобы утешить прекрасную затворницу - как поговаривают, ревнивый егермейстер держит ее взаперти. Так и быть, я вам и это прощаю.
- Как! Я совершил что-то еще худшее? - спросил Тибо, видя, с какой легкостью за обвинением, каким бы тяжким оно ни было, следует прощение, и понемногу успокаиваясь.
- Да, на балу у его сиятельства герцога Орлеанского.
- На каком балу?
- На вчерашнем! Не так и давно!
- На вчерашнем? Я любовался вами.
- Превосходно! Меня там не было.
- Есть ли нужда вам присутствовать, чтобы я любовался вами, Джейн? Разве мысленно мы любуемся менее искренне, чем в действительности? Да, вас там не было, но оттого, что, даже отсутствуя, вы выиграли в сравнении, победа ваша была лишь более впечатляющей.
- Да, и для того чтобы провести сравнение до конца, вы четыре раза танцевали с госпожой Бонней? Видимо, это очень красиво: брюнетка, намазанная румянами, с бровями, как у китайцев на моей ширме, и с усами, как у гвардейцев?
- Знаете, о чем мы разговаривали во время этих четырех кадрилей?
- А, так это правда! Вы четырежды танцевали с ней?
- Правда, поскольку это говорите вы.
- О! Хороший ответ!
- Без сомнения. Кто же станет противоречить такому прелестному ротику? Только не я! Я благословлял бы его, произноси он даже мой смертный приговор.
И будто в подтверждение сказанного Тибо упал перед графиней на колени. В этот миг дверь отворилась, показалась перепуганная Лизетта.
- Ах, господин барон! - воскликнула она. - Спасайтесь! Здесь господин граф!
- Как! Господин граф? - вскрикнула графиня.
- Да, господин граф собственной персоной вместе с доезжачим Лестоком.
- Невероятно!
- Госпожа графиня, Крамуази видел их, как я вижу вас! Бедный мальчик побелел как мел.
- А, так эта охота близ замка Тюри - западня?
- Как знать, госпожа! О, эти мужчины так коварны!
- Что же делать? - воскликнула графиня.
- Дождаться графа и убить его! - решительно ответил Тибо в ярости оттого, что из его рук выскальзывает очередная удача, самая большая из всего, что он только мог себе представить.
- Убить его? Убить графа? Вы с ума сошли, Рауль! Нет, нет, вам нужно бежать, спасаться... Лизетта! Лизетта! Выведи барона через мою туалетную комнату.
Лизетта, не обращая внимания на сопротивление Тибо, вытолкала его в соседнюю комнату.
И вовремя! На парадной лестнице послышался шум шагов.
Графиня прошептала псевдо-Раулю последние нежные слова и живо выскользнула в спальню.
Тибо пошел за Лизеттой. Она быстро провела его по коридору, в другом конце которого караулил Крамуази.
Они вошли в одну комнату, из этой комнаты - в другую, затем в кабинет, сообщавшийся с башенкой. Оттуда беглецы спустились по лестнице, по которой прежде поднимались. Вот только, спустившись, они обнаружили дверь запертой.
Лизетта, за которой по-прежнему следовал Тибо, поднялась на несколько ступенек, вошла в кладовку с окном, выходящим в сад, и открыла его.
Окно находилось всего в нескольких футах от земли. Тибо спрыгнул, не причинив себе вреда.
- Вам известно, где лошадь, - крикнула ему вдогонку Лизетта, - прыгайте на нее и не останавливайтесь до самого Вопарфона!
Тибо очень хотелось поблагодарить субретку за добрый совет, но она была в шести футах над головой, а он не мог терять времени.
В два прыжка он достиг зарослей, под которыми находились руины, служившие его коню укрытием.
Но там ли конь?
Донесшееся ржание успокоило его. Правда, это ржание напоминало скорее крик боли.
Тибо вошел, на ощупь отыскал коня, подобрал поводья и, не касаясь ногами стремян, вскочил ему на спину - как мы говорили, башмачник внезапно превратился в опытного наездника.
Но когда на коня свалился груз, который должен был быть ему привычен, он присел. Тибо вонзил ему в бока шпоры, чтобы поднять. Конь рванулся было, но едва оперся на передние ноги, как снова жалобно заржал и упал на бок.
Тибо быстро высвободил ногу - это было довольно просто, потому что животное силилось привстать, - и оказался на земле.
Теперь башмачник догадался, что граф, чтобы он не смог сбежать, перерезал или приказал перерезать коню сухожилия.
- А! Черт возьми! - воскликнул он. - Встретитесь вы мне, господин граф де Мон-Гобер! Клянусь, я перережу вам сухожилия, как вы перерезали их этому бедному животному!
И он бросился вон из развалин. Тибо припоминал дорогу, по которой пришел и которая вела к пролому. Он направился к стене, добрался до нее, перелез и очутился вне парка.
Но там он увидел неподвижно стоящего человека со шпагой в руке.
Человек преградил ему путь, и Тибо узнал графа де Мон-Гобера.
Граф же полагал, что видит перед собой Рауля де Вопарфона.
- Обнажите шпагу, барон! - приказал граф.
Объяснения были излишни. Впрочем, Тибо, у которого граф вырвал из рук добычу, когда он уже вонзил в нее когти и зубы, был разъярен не меньше. Он вытащил не шпагу, а охотничий нож.
Клинки скрестились.
Тибо, который умело обращался с палкой, не имел ни малейшего представления о фехтовании. И был чрезвычайно удивлен, когда, взяв в руку оружие, инстинктивно - так ему, по крайней мере, показалось - занял позицию по всем правилам этого искусства.
Граф нанес ему один за другим два или три удара, которые башмачник отразил с восхитительной ловкостью.
- Да, и в самом деле... - процедил граф сквозь зубы. - Мне говорили, что на последнем состязании вы коснулись Сен-Жоржа.
Тибо не знал, кто такой Сен-Жорж. Но он ощущал твердость и гибкость руки, благодаря чему, казалось, мог достать самого дьявола, явись тот собственной персоной.
До сих пор он ограничивался защитой, но внезапно, после одной-двух неудачных атак графа, словно прозрел: сделал выпад и точным ударом пронзил ему плечо.
Граф выпустил из рук шпагу и опустился на колено с криком:
- Ко мне, Лесток!
Тибо следовало бы вложить охотничий нож в ножны и бежать. К несчастью, он вспомнил о данной себе клятве перерезать графу, встреться он ему, сухожилия - как тот поступил с его конем.
Он сунул лезвие под согнутое колено и потянул нож на себя. Граф вскрикнул.
Но, поднимаясь, Тибо почувствовал сначала сильную боль между лопатками, а затем проникающий в грудь холод. И увидел, как над правым соском выходит острие ножа.
После этого перед глазами его уже не было ничего, кроме кровавого облака.
Лесток, которого хозяин, падая, позвал на помощь, откликнулся и, улучив момент, когда Тибо поднимался, перерезав графу сухожилия, вонзил ему в спину свой охотничий нож.
Глава 18
Смерть и воскресение
Утренний холод вернул Тибо к жизни.
Он попытался приподняться, но острая боль пригвоздила его к земле. Башмачник лежал на спине, ничего не помня, и видел над собой только низкое серое небо. Он, сделав усилие, повернулся на бок, приподнялся на локте и осмотрелся.
То, что он увидел, вернуло ему память о происшедших событиях. Он узнал пролом в окружавшей парк стене. Вспомнил любовное свидание с графиней и ожесточенную дуэль с графом.
В трех шагах от него земля была красной от крови. Только графа там не было.
Не было сомнений, что Лесток, нанесший славный удар, пригвоздивший башмачника к земле, помог своему хозяину вернуться домой.
А Тибо... Тибо оставили здесь умирать одного, как собаку.
У башмачника на языке уже вертелись пожелания всех бедствий, какие только можно бросить в лицо злейшему врагу.
Но с тех пор, как он уже не был Тибо, и на все время, которое ему осталось быть бароном Раулем - по крайней мере, маскироваться под него, - вся его невероятная сила была утрачена.
Нужно было дождаться девяти часов вечера. Вот только доживет ли он?
Тибо не переставал испытывать сильнейшее беспокойство. Если он умрет до этого времени, то кто из них умрет - он или барон Рауль? Это мог быть как один, так и другой.
Но особенно донимало Тибо то, что и это злоключение произошло опять-таки по его вине.
Он припомнил, что, перед тем как пожелать побыть бароном двадцать четыре часа, он произнес такие - или почти такие - слова:
"Как бы я посмеялся, сударь Рауль, если бы сеньор де Мон-Гобер застукал вас! Это вам не мэтр Маглуар, и с рук бы все так просто не сошло: без полученных и нанесенных ударов шпагой не обошлось бы".
Первое пожелание Тибо, как видим, исполнилось с той же точностью, как и второе: удары были и получены, и нанесены.
В результате невероятных усилий, преодолевая жесточайшую боль, Тибо удалось встать на одно колено.
В этом положении он заметил, что по оврагу в сторону Виллер-Коттре идут какие-то люди: они направлялись на базар.
Тибо попытался позвать их, но кровь хлынула ему в рот, и он стал захлебываться. Тогда он надел шляпу на острие ножа, поднял ее и принялся подавать знаки, как делают потерпевшие кораблекрушение. Однако силы вновь покинули его, и он без чувств упал на землю.
Через некоторое время башмачнику показалось, что сознание возвращается к нему. Было ощущение, что он подвергается какой-то качке, напоминающей качку на корабле.
Он открыл глаза.
Его заметили крестьяне и, не зная, кто он, из жалости к красивому молодому человеку, всему в крови, соорудили носилки из ветвей и понесли его в Виллер-Коттре.
Но по прибытии в Пюизе раненый почувствовал, что больше движения не перенесет. Он попросил, чтобы его положили в каком-нибудь доме, где он подождал бы, пока пришлют врача.
Носильщики оставили его у сельского кюре. Тибо достал из кошелька Рауля две золотые монеты и отдал их крестьянам в знак благодарности за неудобства, уже перенесенные ими, и за те, которые им еще предстояли.
Кюре служил мессу.
Возвратившись и увидев раненого, он громко вскрикнул. Будь Тибо действительно Раулем, он не выбрал бы лучшего места для лечения. Некогда кюре из Пюизе был викарием в Вопарфоне и отвечал за обучение маленького Рауля.
Как все сельские кюре, он немножко разбирался - или думал, что разбирается, - в медицине. Он осмотрел рану своего бывшего ученика. Нож прошел под лопаткой, пронзил правое легкое и вышел спереди, между вторым и третьим ребрами. Кюре не скрывал от себя опасности ранения, но ничего не сказал, пока не пришел врач. Доктор, осмотрев рану, сокрушенно покачал головой.
- Разве вы не пустите ему кровь? - спросил священник.
- Ради чего? - удивился врач. - Сразу после того, как он получил удар, это могло быть полезным, но сейчас опасно усиливать ток крови, каким бы образом это не делалось.
- Как вы оцениваете его положение? - осведомился кюре, размышляя о том, что чем меньше дел достается врачу, тем больше - священнику.
- Если все будет происходить как обычно в подобных случаях, - сказал врач, перейдя на шепот, - то больной, вероятно, не доживет до завтра.
- Так что же, вы выносите окончательный приговор?
- Ни один врач никогда не выносит окончательного приговора. Даже когда он уверен в смертельном исходе, то не отнимает у природы ее права на помилование: сгусток крови может остановить кровотечение, кашель может сдвинуть этот сгусток с места - и кровотечение убьет больного.
- Значит, вы считаете, что мой долг - подготовить бедного мальчика к смерти? - спросил кюре.
- Я считаю, - ответил врач, пожимая плечами, - что вам лучше оставить его в покое: во-первых, сейчас он дремлет и не услышит вас; во-вторых, позже он начнет бредить, и вы ничего не поймете.
Доктор ошибался.
Хотя раненый и дремал, но он слышал этот диалог, более полезный для спасения его души, чем для здоровья тела.
Сколь многое говорят при больном в уверенности, что он не слышит, а он не пропускает ни слова!
К тому же, возможно, слух башмачника обострился из-за того, что в теле Рауля бодрствовал дух Тибо. Если бы это были дух и тело одного человека, то, возможно, ранение подействовало бы на них одинаково.
Врач перевязал рану на спине. Что до раны на груди, то он оставил ее открытой, предписав только постоянно держать там намоченную в ледяной воде ткань. Затем он добавил в стакан с водой несколько капель успокоительного средства, посоветовав священнику давать его больному по ложечке каждый раз, когда тот попросит пить.
Проделав все это, врач откланялся, сказав, что завтра придет, но опасается, что его приход будет уже излишним.
Тибо очень хотелось вставить слово в разговор и сказать, что он думает о себе, но его дух был в этом умирающем теле словно в тюремной камере и невольно поддавался влиянию заточения. Однако он слышал, как священник говорил с ним, тряс его, пытаясь вывести из своего рода летаргии, в которую он погружался. Это очень утомляло.
Большой удачей для кюре было то, что Тибо, не будучи более самим собой, утратил свою невероятную способность, ибо более десяти раз, сам того не сознавая, раненый посылал его ко всем чертям.
Вскоре Тибо показалось, что ему под ступни, поясницу, голову подсовывают горящие угли. Кровь пришла в движение, а затем закипела, как вода на огне.
Он почувствовал, как мысли стали путаться. Сжатые челюсти разомкнулись, сведенный судорогой язык расслабился, и он промолвил несколько бессвязных слов.
- Ай-ай-ай! - сказал он. - Вот это, пожалуй, достойный доктор называет бредом.
Это была его последняя осознанная мысль - по крайней мере, на тот момент. Вся его жизнь (а жизнь его, по сути, началась только после появления черного волка) пронеслась перед ним.
Он увидел, как преследует и упускает косулю.
Он увидел себя привязанным к дубу и получающим удары ремнем.
Он увидел, как заключает с черным волком договор, который до сих пор не разорван.
Он увидел, как пробует надеть инфернальное кольцо на палец Анелетты.
Он увидел, как пытается вырвать красные волосы, которые захватили уже треть его головы.
Он увидел, как идет к красавице мельничихе, встречает Ландри, освобождается от соперника, как его преследуют парни и девушки с мельницы, как за ним следуют волки.
Он увидел, как знакомится с госпожой Маглуар, отправляется на охоту ради нее, ест причитающуюся ему долю дичи, прячется за занавесями ее спальни; как его обнаруживает мэтр Маглуар, поднимает на смех сеньор Жан, выпроваживают все трое.
Он увидел себя в дупле, когда волки лежали вокруг дерева, а совы и сычи сидели на ветвях.
Он увидел, как, навострив уши, слушает звуки скрипок и гобоя; как, высунув голову из дупла, провожает взглядом проходящую мимо Анелетту и веселящихся гостей.
Он увидел, как стал добычей яростной ревности и пытался побороть ее с помощью вина; помраченным рассудком узнавал Франсуа, Шампаня, трактирщика; он слышал, как несется конь барона Рауля; ощущал, как его сбили с ног и как он катился в дорожную грязь.
А потом он, Тибо, перестал видеть себя.
Отныне он видел только прекрасного всадника, чью внешность заимствовал.
Он обнимал за талию Лизетту.
Он касался губами руки графини.
Затем он хотел скрыться, но оказался на перекрестке трех дорог.
Каждую из дорог охраняла одна из его жертв: первую - призрак утопленника, это был Маркотт; вторую - умирающий в горячке на госпитальной койке, это был Ландри; третью - раненый с перерезанными сухожилиями, стоящий на одном колене и напрасно пытающийся подняться, это был граф де Мон-Гобер.
Ему казалось, что он рассказывает по порядку все, что видит, и что священник, перед которым он произносит эту странную исповедь, слушая, становится все бледнее, дрожит сильнее того, кто исповедуется; что хоть священник и хочет отпустить ему грехи, но он сам отклоняет прощение, трясет головой и смеется; смеется, и вид его ужасен:
- Никакого прощения! Я проклят! Я проклят! Я проклят!
И во время бреда, галлюцинаций, безумия дух Тибо слышал, как били часы кюре, и считал удары.
Только ему казалось, что эти часы гигантских размеров; что циферблат - не что иное, как голубой свод неба; что цифры, показывающие время, - это язычки пламени; что эти часы называются вечностью и что чудовищный маятник при движении в одну сторону говорит: "Никогда!", в другую: "Всегда!" И так он слышал, как час за часом прошел день. Часы пробили девять вечера.
В половине десятого истекло бы двадцать четыре часа, как он, Тибо, стал Раулем, а Рауль стал Тибо.
При последнем ударе девятого часа башмачник ощутил, что горячка прекращается; он почувствовал, как тело начинает постепенно остывать.
Дрожа, он открыл глаза, узнал кюре, который стоял на коленях у изголовья его кровати и читал канон на исход души, и увидел настоящие часы, показывающие четверть десятого.
Его чувства так обострились, что он видел, как перемещались часовая и даже минутная стрелки, хотя их движение было почти незаметно обычному глазу.
Обе они приближались к роковому часу: к половине десятого!
Несмотря на то что свет не попадал на циферблат, он казался освещенным изнутри.
По мере того как большая стрелка продвигалась к цифре шесть, грудь агонизирующего сжимали все усиливающиеся судороги.
Ступни ног были ледяными, и от ступней к коленям, от колен к бедрам, от бедер к животу медленно, но неуклонно распространялся холод.
По лбу Тибо стекал пот. У него не было сил ни вытереть его, ни даже попросить, чтобы это сделали. Он чувствовал, что пот выступает от тоски и что с минуты на минуту он превратится в пот агонии.
Перед его глазами проплывали причудливые фигуры, в которых не было ничего человеческого.
Свет расслаивался.
Ему казалось, что летучие мыши приподнимают его тело и уносят на своих крыльях в сумерки, которые не были ни жизнью, ни смертью, но отголосками обеих.
Наконец сумерки стали все гуще.
Его глаза закрылись, и он, будто бредущий во тьме слепец, наталкивался плотными перепонками крыльев на что-то неизвестное.
Потом он покатился в бесконечные глубины, в пропасти без дна, куда все-таки долетал звук колокольчика часов.
Колокольчик прозвонил один раз.
Едва этот звук стих, как раненый вскрикнул.
Священник поднялся и подошел к кровати.
Этот крик был последним вздохом, последним выдохом барона Рауля. Было девять часов тридцать минут и одна секунда.
Глава 19
Кто жив и кто умер?
В тот миг, когда трепещущая душа молодого дворянина отлетела, Тибо, словно пробуждаясь от сна с ужасными сновидениями, приподнялся на кровати.
Он был окружен пламенем. Огонь пылал во всех четырех углах его хижины.
Сначала он подумал, что это продолжение кошмарных видений. Но затем так отчетливо услышал крики "Смерть чародею! Смерть колдуну! Смерть оборотню!", что понял: с ним действительно происходит нечто ужасное.
Пламя приблизилось, подобралось к кровати, он ощутил его жар.
Еще несколько минут - и он очутится в сердцевине огромного костра. Минутное колебание - и все пути будут отрезаны, он уже не сможет спастись.
Тибо соскочил с постели, схватил рогатину и бросился к задней двери хижины.
В тот момент, когда его увидели бегущим через пламя и пробирающимся в дыму, крики "Смерть ему! Смерть ему!" возобновились с удвоенной силой.
Раздались три или четыре выстрела. Было очевидно, что эти выстрелы предназначались Тибо.
Он слышал, как свистели пули. Стрелявшие в него люди были в ливреях слуг обер-егермейстера.
Тибо вспомнил об угрозе, брошенной два дня назад бароном де Везом.
Итак, он был вне закона. Его могли выкурить, как лису из норы, в него могли стрелять, как в хищного зверя.
К счастью для Тибо, ни одна пуля в него не угодила.
Пламя полыхающей хижины выхватывало из темноты лишь небольшой круг, и вскоре башмачник был вне этого круга.
Он оказался в темной чаще, и если бы не вопли челяди, которая жгла его дом, то тишина в этот час была бы такой же глубокой, как и темнота.
Тибо присел на корни дерева и уронил голову на руки. Последние двое суток события развивались с такой скоростью, что ему вполне хватало тем для размышления.
Только последние двадцать четыре часа, в которые он прожил чужую жизнь, казались ему сном.
Он не решился бы утверждать, что вся эта история с бароном Раулем, графиней Джейн и сеньором де Мон-Гобером произошла на самом деле.
Он поднял голову, услышав, как на церкви в Уани бьют часы.
Било десять часов.
Десять часов!
В половине десятого он лежал в агонии в облике барона Рауля в спальне кюре из Пюизе.
- Ах, черт возьми! - воскликнул он. - Я должен все разузнать! Отсюда до Пюизе меньше лье, и через полчаса я буду там. Мне хочется удостовериться, что барон Рауль действительно умер.
Заунывный вой прозвучал в ответ на эти слова Тибо. Он оглянулся. Его преданные телохранители вернулись. Предводитель волков вновь обрел свою стаю.
- Вперед, волки, мои единственные друзья, вперед! - сказал он. - В путь!
И они вместе помчались через лес в Пюизе. Слуги сеньора Жана, разгребавшие остатки горящей хижины, видели, как во главе дюжины волков, словно призрак, пронесся какой-то человек. Они перекрестились. Более чем когда-либо они были убеждены, что Тибо - колдун.
Все бы поверили в это, как поверили слуги сеньора Жана, особенно увидев, как стремительно - так же стремительно, как самый быстрый из его спутников, - Тибо менее чем за четверть часа преодолел лье от Уани до Пюизе. У первых домов деревни он остановился.
- Друзья волки! - сказал он. - Сегодня ночью вы мне больше не нужны. Даже наоборот, мне необходимо побыть одному. Забавляйтесь в ближних хлевах, даю вам полную свободу. А если встретите на пути кого-то из тех животных, которые ходят на двух ногах и называют себя людьми, забудьте, что они полагают, будто созданы по образу Творца, и не лишайте себя добычи.
Волки с радостным воем бросились в разные стороны.
Тибо продолжал путь. Он вошел в деревню.
Дом кюре соседствовал с церковью, и Тибо сделал крюк, чтобы не проходить мимо креста. Он подошел к дому священника. Заглянул через окно и увидел у кровати зажженную свечу. Кровать была накрыта простыней, и под этой простыней вырисовывались формы человеческого тела, уже мертвенно недвижимого.
Казалось, в доме никого не было. Кюре наверняка пошел к мэру деревни заявить о кончине.
Тибо вошел. Позвал кюре. Никто не откликнулся.
Он подошел к кровати. Под простыней действительно лежал труп.
Тибо приподнял простыню. Это был сеньор Рауль. Он был красив той спокойной, роковой красотой, которую дарит вечность. Черты его лица - при жизни несколько женственные для мужчины - приобрели сумрачное величие кончины. На первый взгляд он казался спящим, но через несколько мгновений в его неподвижности угадывалось нечто более глубокое, чем сон. Угадывалась повелительница с косой вместо скипетра, в саване вместо королевской мантии. Угадывалась Смерть.
Тибо оставил дверь открытой.
Ему показалось, что он слышит тихий звук шагов.
Он укрылся за зеленой саржевой занавеской, висящей в глубине алькова на двери, через которую в случае чего он сможет убежать.
Перед входной дверью в нерешительности остановилась женщина, одетая в черное, с черной вуалью на голове.
Вторая фигура показалась рядом с ней и устремила взгляд в комнату.
- Полагаю, госпожа может войти. Никого нет, я покараулю.
Женщина, одетая в черное, медленно приблизилась к кровати, остановилась, вытирая покрытый испариной лоб, и решительным жестом подняла простыню, которую Тибо набросил на лицо умершего.
Тибо узнал графиню.
- Увы! - прошептала она. - Меня не обманули!
Она упала на колени и, захлебываясь рыданиями, стала молиться.
Окончив молитву, она поднялась, поцеловала бледный лоб и посиневшие края раны, через которую отлетела душа.
- О мой возлюбленный Рауль! - прошептала она. - Кто назовет мне твоего убийцу? Кто поможет отомстить?
Не успела графиня договорить, как вскрикнула и отскочила назад. Ей показалось, что какой-то голос ответил:
- Я!
И зеленые саржевые занавеси колыхнулись. Графиня была не робкого десятка. Она взяла горящую в изголовье кровати свечу и окинула взглядом пространство между зеленой занавесью и стеной. Никого не было. Она увидела запертую дверь, только и всего.
Она поставила свечу на место, вынула из сумочки золотые ножнички, отрезала у мертвеца прядь волос, положила ее в черный бархатный мешочек, висевший близ сердца, еще раз поцеловала покойного, накрыла его простыней и направилась к двери.
На пороге она встретила священника и отступила на шаг, прикрывая лицо вуалью.
- Кто вы? - спросил священник.
- Скорбь, - ответила она.
Священник посторонился и дал ей пройти. Графиня со служанкой пришли пешком. Возвращались они тоже пешком. От Пюизе до Мон-Гобера всего лишь четверть лье...
Примерно на полпути дорогу женщинам преградил какой-то человек, прятавшийся за стволом ивы. Лизетта вскрикнула. Графиня же бесстрашно подошла к этому человеку.
- Кто вы такой? - спросила она.
- Тот, кто ответил "Я!", когда вы спросили, кто назовет убийцу.
- Вы можете помочь мне отомстить за него?
- Когда вам будет угодно.
- Сейчас же?
- Здесь говорить не с руки.
- Где же лучше?
- Например, в вашей спальне.
- Мы не можем вернуться вместе.
- Не можем. Но я могу пройти через пролом в стене; барышня Лизетта может подождать меня у руин, где господин Рауль оставлял своего коня; она может провести меня по винтовой лестнице и открыть дверь вашей спальни. Если вы будете в туалетной комнате, я подожду, как сделал позавчера господин Рауль.
Обе женщины задрожали с головы до пят.
- Кто вы такой, чтобы знать все эти подробности? - спросила графиня.
- Я скажу вам об этом, когда придет время.
Графиня замешкалась. Но через секунду приняла решение и сказала:
- Хорошо, пройдите через пролом, Лизетта подождет вас в конюшне.
- О госпожа! - воскликнула горничная. - Я не отважусь пойти за этим человеком!
- Я сама пойду, - сказала графиня.
- В добрый час! - сказал Тибо. - Вот так женщина!
И он исчез в овраге. Лизетта от страха чуть не лишилась чувств.
- Обопрись на меня, трусиха, - сказала графиня, - и пойдем. Мне не терпится узнать, что он может рассказать.
Обе женщины вернулись через ферму. Никто не видел, как они вышли; никто не видел, как они вернулись. Графиня прошла к себе в спальню, где и поджидала, пока Лизетта приведет незнакомца. Десять минут спустя вошла белая как стена Лизетта.
- Ах, госпожа! - сказала она. - Его можно было не встречать.
- Почему? - спросила графиня.
- Потому что он знает дорогу не хуже моего! О, если бы госпожа только знала, что он мне сказал! Этот человек наверняка демон!
- Введи его, - приказала графиня.
- Он здесь! - сказал Тибо.
- Вот и славно, - сказала графиня Лизетте, - оставь нас.
Лизетта удалилась. Графиня осталась наедине с Тибо. Вид его не внушал доверия. В нем чувствовалась убежденность в верности принятого решения, и было очевидно, что решение это дурного толка: рот его сводило сатанинской улыбкой, глаза блестели адским огнем.
Вместо того чтобы прикрыть свои красные волосы, Тибо с удовольствием выставил их, и они спадали ему на лоб подобно огненному плюмажу. Но графиня, даже не побледнев, устремила взгляд на Тибо.
- Горничная сказала, что вам известна дорога в мою спальню. Вы здесь уже бывали?
- Да, госпожа, однажды.
- Когда же?
- Позавчера.
- В котором часу?
- С половины одиннадцатого до половины первого ночи.
Графиня посмотрела Тибо прямо в глаза.
- Это неправда! - сказала она.
- Вы желаете, чтобы я рассказал, что здесь произошло?
- В то время, которое вы указали?
- В то время, которое я указал.
- Говорите, - велела графиня.
Тибо был столь же лаконичен, как и та, что его спрашивала.
- Господин Рауль вошел через эту дверь, - сказал он, показывая на дверь из коридора, - и Лизетта оставила его одного. Вы вошли отсюда, - продолжал он, указывая на дверь в туалетную комнату, - и застали его на коленях. Вы были с распущенными волосами, сколотыми тремя бриллиантовыми шпильками. На вас было домашнее платье из розовой тафты, розовые шелковые чулки, серебряные парчовые туфельки и жемчужное ожерелье на шее.
- Наряд описан совершенно точно, - сказала графиня. - Продолжайте.
- Вы трижды норовили поссориться с господином Раулем: первый раз из-за того, что он останавливался в коридорах, чтобы поцеловать вашу горничную; второй - из-за того, что его встретили в полночь на дороге из Эрменвиля в Виллер-Коттре; третий - из-за того, что на балу в замке, когда вас не было, он четыре раза танцевал кадриль с госпожой де Бонней.
- Продолжайте.
- Всякий раз ваш любовник приводил оправдания - убедительные или нет. Вы находили их убедительными и прощали его. В это время вбежала перепуганная Лизетта; она кричала, что любовник должен спасаться бегством, потому что только что возвратился ваш муж.
- Похоже, вы и вправду демон, как говорит Лизетта, - промолвила графиня и зловеще расхохоталась. - Я вижу, что мы можем действовать сообща... Заканчивайте.
- Так вот. Вы с горничной вытолкнули упиравшегося господина Рауля в туалетную комнату; Лизетта проводила его по коридору и двум или трем комнатам к винтовой лестнице в противоположном относительно того, через который они ранее вошли, крыле замка. Спустившись, беглецы наткнулись на запертую дверь и укрылись в какой-то кладовке. Лизетта открыла окно, расположенное всего лишь в семи-восьми футах от земли, и господин Рауль выпрыгнул через него, подбежал к конюшне и нашел там своего коня с перерезанными сухожилиями. Тогда он, считая, что без нужды калечить благородное животное подло, поклялся перерезать сухожилия графу, как только где-нибудь встретит его. Потом он отправился пешком к пролому и по ту сторону стены обнаружил графа, поджидающего его со шпагой в руке. У барона был с собой охотничий нож; он вынул его из чехла, и бой начался.
- Граф был один?
- Подождите... Похоже, граф был один; на четвертом или пятом выпаде он получил удар ножом в плечо и с криком "Ко мне, Лесток!" упал на колено. Тогда барон вспомнил о клятве и перерезал ему сухожилия, как граф перерезал сухожилия его коню. Но в тот момент, когда он вставал, Лесток ударил его сзади - клинок вошел под лопаткой и вышел из груди... Мне нет нужды напоминать, в каком месте вы целовали рану.
- Дальше.
- Граф с конюхом возвратились в замок, оставив барона без помощи. Тот пришел в себя, позвал крестьян, которые уложили его на носилки и понесли. Они намеревались доставить его в Виллер-Коттре, но в Пюизе барону стало так плохо, что идти с ним далее стало невозможно. Они переложили его на кровать, на которой вы его видели и где он в девять часов тридцать минут и одну секунду вечера испустил дух.
Графиня встала.
Не говоря ни слова, она подошла к ларцу, вынула из него нить жемчуга, которая была на ней накануне, и протянула Тибо.
- Что это значит? - удивился тот.
- Берите, - сказала графиня, - это стоит пятьдесят тысяч ливров.
- Вы рассчитываете отомстить? - поинтересовался Тибо.
- Да, - ответила графиня.
- Месть стоит дороже.
- Сколько же?
- Ждите меня завтра ночью, - сказал Тибо, - и я вам скажу.
- Где вы хотите, чтобы я вас ждала? - спросила графиня.
- Здесь, - ответил Тибо с хищной усмешкой.
- Я буду ждать вас здесь, - сказала графиня.
- Выходит, до завтра?
- До завтра.
Тибо вышел. Графиня положила жемчужное ожерелье в ларец, подняла двойное дно, вынула флакон с жидкостью опалового цвета и маленький кинжал, рукоятка и ножны которого были украшены драгоценными камнями, а клинок - золотой насечкой.
Она спрятала флакон и кинжал под подушкой, преклонила колени перед иконами, помолилась и не раздеваясь бросилась на кровать...
Глава 20
Верна слову
Выйдя от графини, Тибо прошел знакомым путем и беспрепятственно выбрался сначала из замка, затем из парка.
Но, выйдя оттуда, Тибо впервые в жизни не знал, куда идти дальше. Его хижину сожгли, ни единого друга у него не было - подобно Каину, он не знал, где преклонить голову.
Он вошел в лес, свое вечное убежище. Затем добрел до лежащего в низине Шавиньи и, поскольку уже светало, подошел к стоявшему особняком дому с просьбой продать ему хлеба.
Хозяина дома не было, и его жена дала Тибо хлеба, не захотев брать плату.
Тибо внушал ей страх.
Уверенный, что ему хватит пищи на весь день, Тибо подался в лес.
Он знал одно местечко между Флери и Лонпоном, где лес превращался в непроходимую чащу. И решил провести там день.
В поисках убежища за скалой он заметил, как в глубине оврага что-то поблескивает.
Любопытство подтолкнуло его спуститься.
Это поблескивала серебряная пластинка с перевязи какого-то гвардейца. Сама перевязь была обвита крест-накрест на шее трупа или, скорее, скелета, потому что плоть с покойного была обглодана, а кости обчищены, будто для анатомического кабинета или художественной мастерской.
Скелет был совсем свежим; казалось, человек скончался этой ночью.
- Ага! - воскликнул Тибо. - Судя по всему, это работа моих друзей волков. Похоже, они воспользовались разрешением, которое я дал.
Он спустился в овраг, потому что хотел узнать, чей это труп, и его любопытство было с легкостью удовлетворено.
Пластинка, которую господа волки сочли не столь легко усваиваемой, как все остальное, лежала на груди скелета, как этикетка на тюке товара.
Ж.-Б. Лесток, личный телохранитель господина графа де Мон-Гобера
- Славно! - сказал Тибо, смеясь. - Вот и первый, не ушедший от расплаты за убийство! - Затем, наморщив лоб, тихо и на этот раз без смеха, Тибо добавил, будто говорил сам с собой: - Выходит, Провидение все-таки существует?
Смерть Лестока было совсем несложно истолковать. На направлявшегося (несомненно, для выполнения какого-то поручения хозяина) ночью из Мон-Гобера в Лонпон телохранителя графа напали волки. Вначале он отбивался с помощью того же охотничьего ножа, которым ударил барона Рауля, потому что Тибо нашел этот нож в нескольких шагах от дороги, в месте, где, судя по изрытой земле, и происходила борьба; затем уже безоружного Лестока свирепые звери утащили в овраг и там обглодали.
Тибо стал настолько безразличен ко всему, что не чувствовал ни удовольствия, ни сожаления, ни удовлетворения, ни угрызений совести; он подумал лишь о том, что случившееся упрощает планы графини, которой теперь остается отомстить только собственному мужу.
Затем он устроился между скалами в самом безветренном месте, намереваясь спокойно провести здесь день.
Около полудня он услышал звуки охотничьего рожка барона Жана и лай собак.
Обер-егермейстер охотился, но охота прошла довольно далеко от Тибо и не потревожила его.
Наступила ночь.
В девять часов Тибо пустился в путь. Он отыскал пролом, прошел по дороге и подошел к хижине, где ожидала его Лизетта в день, когда он появился здесь в облике барона Рауля.
Бедная девушка вся дрожала. Тибо хотел последовать традиции и вознамерился ее поцеловать. Но она отскочила с явным ужасом.
- О! - воскликнула она. - Не прикасайтесь ко мне, или я позову на помощь!
- Чума! - сказал Тибо. - Красотка, в прошлый раз с бароном Раулем вы не были столь несговорчивы.
- Это так, - сказала служанка, - но с того дня многое произошло.
- Не считая того, что еще произойдет! - с усмешкой заявил Тибо.
- Ох! - ответила горничная с печальным видом. - Думаю, самое тяжелое позади. - Затем она сказала: - Если вам угодно войти, следуйте за мной.
Тибо пошел за ней. Ничуть не таясь, Лизетта пересекла открытое пространство, отделявшее замок от деревьев.
- Ого! - сказал Тибо. - Ты сегодня такая смелая, красотка! А если нас увидят?
Но она покачала головой:
- Опасности больше нет: все глаза, которые могли нас увидеть, закрылись.
Хотя он и не понял, что имела в виду девушка, но тон, которым она произнесла эти слова, заставил Тибо содрогнуться. Он молча пошел за ней, и они поднялись по винтовой лестнице на второй этаж. Но в тот момент, когда Лизетта дотронулась до двери в спальню, он остановил ее.
Безлюдность и тишина замка пугали его. Можно было сказать, что замок проклят.
- Куда мы идем? - спросил Тибо, не вполне понимая, что говорит.
- Вы это прекрасно знаете.
- В спальню графини?
- В спальню графини.
- Она меня ждет?
- Она вас ждет.
И Лизетта открыла дверь.
- Входите, - сказала она.
Тибо вошел. Лизетта затворила за ним дверь и осталась в коридоре. Это была все та же очаровательная спальня, точно так же освещенная, благоухающая теми же ароматами.
Тибо поискал глазами графиню.
Он ожидал, что увидит ее в дверях туалетной комнаты.
Дверь в туалетную комнату была закрыта.
В комнате не было слышно ни звука, не считая тиканья часов из севрского фарфора и стука сердца Тибо.
Он стал оглядываться с ужасом, в котором не мог дать себе отчета.
Его взгляд остановился на кровати.
Там лежала графиня.
У нее в волосах были те же бриллиантовые шпильки, на шее - та же нитка жемчуга, на ней самой - то же домашнее платье из розовой тафты, на ногах - те же туфельки из серебряной парчи, в которых она встречала барона Рауля.
Тибо приблизился. Графиня не шевельнулась.
- Вы спите, прекрасная графиня? - произнес он, склоняясь, чтобы рассмотреть ее.
Внезапно он выпрямился. Взгляд его замер, волосы встали дыбом, на лбу выступил пот. Он начал подозревать ужасную правду.
Уснула графиня сном бренного мира или сном вечности?
Тибо пошел за канделябром, что стоял на камине, и дрожащей рукой поднес его к лицу так необычно спящей.
Лицо было бледным, как из слоновой кости, а на висках - мраморным. Губы посинели.
Обжигающая капля розового воска упала на эту сонную маску. Но графиня не проснулась.
- О-о! Да что же это? - воскликнул Тибо.
И он поставил канделябр на ночной столик: дрожащая рука уже не могла его удержать. Обе руки графини были вытянуты вдоль тела; в каждой, похоже, было что-то зажато.
Тибо с усилием разжал левую руку. В ней он обнаружил флакон, который графиня накануне извлекла из ларца.
Он разжал вторую руку. В ней оказалась бумажка, на которой было написано: "Верна слову". Правильнее, верна даже после смерти. Графиня была мертва.
Иллюзии Тибо рассеивались одна за другой, как сонные видения исчезают по мере пробуждения.
Правда, в сонных видениях других людей мертвые поднимаются.
А мертвые Тибо продолжали лежать.
Он вытер пот со лба, подошел к двери в коридор, открыл ее и увидел коленопреклоненную Лизетту.
- Так графиня умерла? - спросил Тибо.
- Графиня умерла, и граф умер.
- Из-за ран, полученных в бою с бароном Раулем?
- Нет, от удара кинжалом, который нанесла ему графиня.
- О! - Тибо попытался изобразить смех среди мрачной драмы. - Это уже новая история, мне она неизвестна.
И горничная рассказала, что произошло.
Все было просто, но ужасно.
Графиня пролежала в постели часть дня, слушая звон колоколов в деревушке Пюизе, возвещавший о том, что тело Рауля отправляется в замок Вопарфон, где его должны были предать земле в фамильном склепе.
Колокола смолкли к четырем часам пополудни.
Тогда графиня встала, вынула из-под подушки кинжал, спрятала его на груди и направилась в спальню мужа. Она встретила радостного камердинера графа. Только что ушел врач. Он снял повязку и заверил, что спокоен за жизнь графа.
- Госпожа согласится, это большое счастье! - воскликнул камердинер.
- Да, это действительно большое счастье.
И графиня вошла в спальню мужа. Через пять минут она вышла.
- Граф спит, - сказала она, - не стоит входить к нему, пока он сам не позовет.
Камердинер поклонился в знак повиновения и присел в прихожей, чтобы быть готовым войти по первому зову хозяина.
Графиня вернулась к себе.
- Раздень меня, Лизетта, - приказала она горничной, - и подай то, что на мне было надето, когда он приходил сюда в последний раз.
Субретка повиновалась. Мы уже видели, как верно, до малейших деталей она воспроизвела наряд госпожи. Графиня написала несколько строк, сложила записку и взяла ее в правую руку. Потом она легла на кровать.
- Не прикажет ли госпожа подать что-нибудь? - спросила горничная.
Графиня разжала левую руку и показала флакон, который был в ней.
- Нет, Лизетта, - ответила она, - я выпью то, что в этом флаконе.
- Как! - воскликнула Лизетта. - И больше ничего?
- Этого довольно, Лизетта, ибо, если я выпью это, мне не понадобится ничего другого.
И действительно, графиня поднесла флакон ко рту и осушила его одним глотком. Затем она сказала:
- Ты видела мужчину, который поджидал нас на дороге, Лизетта. Сегодня у меня с ним свидание, с девяти до десяти часов вечера. Ты подождешь его в известном вам месте и приведешь в мою комнату... Я вовсе не хочу, - добавила она шепотом, - чтобы говорили, будто я не верна слову, пусть даже после смерти.
Тибо нечего было возразить: все намеченное было исполнено.
Вот только месть графиня взяла на себя.
Как стало известно, обеспокоенный молчанием хозяина камердинер приоткрыл дверь спальни, вошел туда на цыпочках и увидел графа, лежащего на спине с кинжалом в сердце. Тогда он поспешил к госпоже, чтобы сообщить печальную новость, но и ее тоже нашли мертвой.
Слух о двойной смерти быстро распространился по дому, и слуги разбежались, говоря, что в замок влетел ангел-губитель. Осталась только горничная, чтобы исполнить последнюю волю хозяйки.
Тибо больше нечего было делать в этом доме. Он оставил графиню лежащей на кровати, Лизетту возле нее и спустился вниз.
Как сказала горничная, ему нечего было бояться встречи с хозяином и слугами. Слуги разбежались, хозяева были мертвы.
Тибо пошел к пролому. Небо было хмурым, и если бы на дворе стоял не январь, то можно было бы сказать, что оно было грозовым.
Дорожка в парке едва угадывалась.
Дважды или трижды Тибо останавливался и прислушивался; ему казалось, что он слышит, как справа и слева хрустят ветки под ногами кого-то, кто хочет попасть с ним в шаг.
Подойдя к пролому, Тибо отчетливо услышал, как чей-то голос произнес:
- Это он!
И в тот же миг два жандарма, сидевшие в засаде позади пролома, прыгнули спереди на Тибо, а два других напали на него сзади. Ревнивец Крамуази, бодрствуя по ночам, бродил вокруг замка и накануне увидел, как по окольным дорожкам пришел и ушел неизвестный человек. Он донес об этом бригадиру жандармов. К доносу отнеслись еще серьезнее, когда узнали о новых злоключениях, случившихся в замке. Бригадир отправил четырех человек с приказом арестовать любого подозрительного бродягу. Двое из них в сопровождении Крамуази засели в засаде за проломом в стене, двое других шли след в след за Тибо по парку.
Мы видели, как по сигналу Крамуази все четверо бросились на него.
Борьба была долгой и упорной. Тибо был не тем человеком, которого четверо жандармов могли свалить запросто, без труда.
Но у него не было оружия, и его сопротивление оказалось бесполезным.
Жандармы делали все тем усерднее, что они узнали Тибо, а Тибо, ставший известным по происходившим рядом с ним несчастьям, уже снискал в округе отвратительную славу. Его повалили на землю, крепко связали и поставили между двумя лошадьми. Два жандарма шли один спереди, другой сзади.
Сопротивлялся Тибо скорее из самолюбия, а не по какой-то иной причине. Он знал, что его власть делать зло безгранична. Стоило ему лишь пожелать смерти этим четырем, и они упадут замертво.
Но это он всегда успеет сделать. Окажись он у подножия эшафота, останься ему одно-единственное желание, он был уверен, что избежит человеческого правосудия.
Связанный по рукам и ногам, Тибо шел в окружении четырех жандармов с показным смирением.
Один из жандармов держал конец веревки, опутавшей башмачника. Они шутили и смеялись, спрашивая у колдуна Тибо, как, обладая такой властью, он позволил себя схватить.
Тибо же отвечал на их насмешки широко известной поговоркой: "Хорошо смеется тот, кто смеется последним". Жандармы очень надеялись, что последними будут смеяться они.
Они миновали Пюизе и вошли в лес.
Становилось все темнее. Казалось, тучи огромным черным покрывалом лежат на кронах деревьев. В четырех шагах ничего не было видно.
Но Тибо видел.
Он видел, как со всех сторон мелькали и пересекались огоньки. Они приближались, сопровождаемые шорохом сухих листьев.
Встревоженные лошади пятились, втягивая ночной воздух и дрожа под всадниками.
Громко смеявшиеся жандармы мало-помалу затихли.
Тогда начал смеяться Тибо.
- Над чем ты смеешься? - спросил его один из жандармов.
- Над тем, что вам уже не до смеха, - ответил Тибо.
При звуке голоса Тибо огоньки стали ближе, шорох отчетливее.
Затем послышался зловещий звук - звук челюстей, зубы которых стучат друг о друга.
- Да-да, мои друзья волки, - сказал Тибо, - вы уже отведали человеческого мяса, и оно показалось вам вкусным!
Ему ответило негромкое одобрительное ворчание, напоминавшее одновременно и лай собаки, и вой гиены.
- Да-да, понимаю, - сказал Тибо, - съев сторожа, вы не против отведать и жандарма.
- Послушай, - спросили всадники, начиная дрожать, - с кем ты разговариваешь?
- С теми, кто мне отвечает, - сказал Тибо.
И он завыл. Ему ответили двадцать голосов. Одни были в десяти шагах, другие довольно далеко.
- Уф! - выдохнул один из жандармов. - Что это за звери идут за нами по пятам, с которыми, похоже, это ничтожество говорит на их языке?
- Вот как! - воскликнул башмачник. - Вы схватили Тибо - предводителя волков, вы ведете его по лесу ночью и спрашиваете, что за огоньки и что за вой его сопровождает? Друзья, слышите? - вскричал Тибо. - Эти господа интересуются, кто вы такие. Ответьте им хором, чтобы у них не осталось никаких сомнений!
Волки, повинуясь приказу хозяина, завыли дружно и протяжно. Лошади захрапели, две или три стали на дыбы. Жандармы делали, что могли, чтобы успокоить животных, поглаживая их и обращаясь к ним.
- О, это еще ничего! - сказал Тибо. - А вот что будет совсем скоро, когда у каждой лошади на крупе окажется по два волка, а еще один вцепится ей в горло!
Волки пробегали между ногами лошадей и ласкались к Тибо. Один из них, поднявшись на задние лапы, поставил передние ему на грудь, словно спрашивая, какие будут повеления.
- Сейчас, сейчас, - сказал Тибо, - у нас еще есть время. Не будем эгоистами и позволим товарищам подойти.
Жандармы уже не могли управлять лошадьми, которые вставали на дыбы, шарахались из стороны в сторону, покрывались потом и пеной.
- Не правда ли, теперь мы можем уладить мое дело? Вы даете мне свободу, и при этом условии каждый из вас уснет сегодня ночью в своей постели.
- Шагом, - сказал один из жандармов, - пока мы идем шагом, бояться нечего.
Другой вынул из ножен саблю. Через несколько секунд послышался жалобный вой.
Один из волков впился жандарму в сапог, и тот проткнул его саблей насквозь.
- А это, - сказал Тибо, - я называю неосмотрительностью, жандарм. Вопреки поговорке, волки едят друг друга, но не знаю, смогу ли я удержать их, если они отведают крови.
Волки всей стаей набросились на раненого товарища. Через пять минут от него остались только кости.
Жандармы воспользовались передышкой, чтобы добраться до дороги. Но случилось то, что предсказывал Тибо.
Внезапно словно ураган налетел. Это была волчья стая. Она быстро приближалась.
Лошади, бегущие рысью, отказались перейти на шаг, испуганные топотом, запахом и воем волков. Невзирая на все усилия всадников, они помчались галопом.
Жандарм, который держал Тибо, выпустил веревку, чтобы управлять лошадью.
Одни волки вскочили на круп, другие на холку лошадям, и те, как только почувствовали острые зубы своих врагов, начали бросаться из стороны в сторону.
- Ура, волки! Ура! - кричал Тибо.
Но хищники не нуждались в ободрении. Помимо двух-трех волков, которые держались возле Тибо, за каждой лошадью гналось еще шесть-семь. Кони и волки разбегались во все стороны, и вскоре слышались только замирающие вдали отчаянные крики людей, жалобное ржание лошадей и яростный вой волков.
Тибо был свободен.
Но он был связан по рукам и ногам. Сначала он попытался перегрызть веревки. Невозможно.
Он попытался, напрягая мышцы, разорвать их. Бесполезно.
Все усилия привели лишь к тому, что веревки впились ему в тело.
Пришел его черед выть от боли, тоски и злости.
Наконец, устав истязать связанные руки, он поднял к небу сжатые кулаки и взмолился:
- О черный волк, друг мой! Сними с меня веревки, которыми я связан. Ты прекрасно знаешь, что, чтобы творить зло, мои руки должны быть свободны.
В тот же миг разорванные веревки упали к ногам Тибо, который с радостным ревом принялся молотить руками в воздухе.
Глава 21
Дух зла
На следующий день около девяти часов вечера какой-то человек шел по дороге от Пюи-Саразэн к просеке Озьер.
Это был Тибо, которому хотелось в последний раз увидеть свою хижину и узнать, не уцелели ли после пожара хоть какие-нибудь вещички.
Место, где она стояла, можно было определить по куче дымящегося пепла.
Как если бы Тибо назначил им встречу здесь, волки сидели широким кругом у того, что совсем недавно было его жилищем, и созерцали его со свирепо-угрюмым выражением. Казалось, они понимают, что, разрушая бедную хижину, покушаются на того, кого договор с черным волком сделал их повелителем.
Когда Тибо вошел в круг, все волки одновременно завыли - протяжно, тоскливо, будто хотели дать понять, что готовы принять участие в мести.
Тибо сел на том месте, где был очаг. Оно угадывалось по нескольким почерневшим, но целым камням, и по золе, слой которой здесь был толще.
Он провел несколько минут, погруженный в горестное созерцание.
Он не думал о том, что уничтоженное жилище было следствием и наказанием за его всё возрастающие завистливые желания. Он не чувствовал ни раскаяния, ни сожаления. Удовлетворение оттого, что отныне он в силах воздавать людям злом за зло, гордость из-за того, что он благодаря своим страшным помощникам может бороться с теми, кто его преследует, вызывали в нем совсем другие чувства.
А поскольку волки жалобно выли, Тибо сказал:
- Друзья мои, ваш вой соответствует крику моего сердца. Люди разрушили мой дом, развеяли по ветру пепел от инструментов, которыми я зарабатывал на хлеб; их ненависть преследует меня, как и вас; я не жду от них ни жалости, ни милосердия. Мы - их враги, как и они - наши, и у меня нет к ним сострадания. Итак, идите и несите разорение всему: и хижине, и замку... как они поступили со мной.
И, как некогда предводитель кондотьеров в сопровождении наемников, вожак волков в сопровождении своей банды взялся за разбой и резню.
На этот раз преследованиям подвергались не олени, не лани, не косули и не пугливая дичь.
Под покровом ночи Тибо первым делом пришел к замку Вез, ибо именно там был его главный враг. При замке у барона было три фермы, конюшни с множеством лошадей, хлевы с коровами, загоны с овцами. Уже в первую ночь они подверглись нападению. В конюшнях были зарезаны две лошади, в хлеву - четыре коровы, в загонах - десять овец.
Барон некоторое время сомневался, что разбой учинили животные, с которыми он вел такую жестокую войну; все выглядело не грубым нападением стаи хищных зверей, а хорошо продуманной местью. Однако по следам зубов и отпечаткам лап на земле пришлось признать, что виновниками трагедии были обыкновенные волки.
На следующий день устроили засаду.
Но Тибо с волками были на противоположной стороне леса. На этот раз были опустошены конюшни, хлева и загоны в Суси и Вивьи.
Через день - в Бурсонне и Иворе.
Разбойные нападения, начавшись, становились все ожесточеннее.
Предводитель уже не отходил от волков: он спал в их логовищах, жил среди них, поощряя жажду крови и убийств.
Не один дроворуб, не один сборщик вереска, встретивший в чаще волка, был растерзан его острыми белыми зубами. Спаслись немногие - благодаря храбрости и острому ножу.
Направляемые человеческим разумом, волки по организации и дисциплине стали опаснее банды ландскнехтов, разбойничающих в завоеванной местности.
Все были в ужасе. Никто не осмеливался выходить за город или деревню безоружным, животных кормили в стойлах, а люди, собираясь куда-нибудь пойти, договаривались и отправлялись только компанией.
Суассонский епископ собирал прихожан на общие молитвы Господу об оттепели и таянии снегов: невиданную жестокость волков приписывали большому снегу, выпавшему в это время.
Говорили, что волками руководит - направляет и ведет их - человек; что он более неутомим, жесток и безжалостен, чем сами волки, и, подобно своим спутникам, питается трепещущей плотью и утоляет жажду кровью.
Люди называли имя Тибо.
Епископ издал эдикт об отлучении бывшего башмачника от церкви.
Что касается господина Жана, то он уверял, что без умело организованной травли церковные громы и молнии действия не возымеют.
Он был несколько огорчен, что пролито столько крови, несколько унижен, что его, обер-егермейстера, собственный скот особенно пострадал от зверья, которое ему согласно должности положено истреблять; но, вопреки всему, он не переставал втайне радоваться предстоящим победным крикам и известности, которую непременно приобретет среди знаменитых егерей. Его страсть к охоте, усиливающаяся в борьбе, которую противник, казалось, принял открыто, не знала границ; он не знал ни передышек, ни отдыха; он не спал; он ел, не покидая седла; ночами он скакал по полям в сопровождении весельчака Ангульвана, возведенного после женитьбы в ранг доезжачего; с рассветом он был уже в седле, травил волка и гнал его до тех пор, пока переставал различать в темноте собственных собак.
Но увы! Все свои познания охотника, отвагу, упорство сеньор Жан растрачивал впустую.
Время от времени ему удавалось вернуться со злобным волчонком, с каким-нибудь тощим зверем, изъеденным чесоткой, с каким-то непредусмотрительным обжорой, который сделал глупость, объевшись во время резни до того, что сбился с дыхания через два-три часа бега. Но большие волки с рыжеватым мехом, с подтянутыми животами, стальными сухожилиями и длинными, сухими лапами - такие волки не дали испортить ни единой шкуры в этой войне.
Благодаря Тибо они воевали с противником примерно равным оружием.
Как сеньор Жан не расставался со своими собаками, так и предводитель волков не разлучался со стаей. После ночного разбоя волки бодрствовали и были готовы прийти на помощь тому, кого травил сеньор Жан. Преследуемый, слушая указания Тибо, пускался на хитрости: сдваивал и путал следы, шел по ручьям, запрыгивал на склоненные деревья, чтобы людям и собакам пришлось прилагать двойные усилия, а когда чувствовал, что силы на исходе, неожиданно менял тактику и уходил. Тогда наступал черед стаи и вожака: при малейшем замешательстве собак они сбивали их со следа так изощренно, что только по почти неуловимым признакам удавалось понять, что собаки уже не преследуют зверя, и прийти к такому выводу можно было лишь при столь богатом опыте, каким обладал сеньор Жан.
Но даже он порой ошибался.
Кроме того, как мы говорили, волки следовали за охотниками: одна стая охотилась на другую. Только вторая, охотившаяся молча, была бесконечно опаснее первой.
Едва какая-то собака выбивалась из сил и отставала или, свернув в сторону, отрывалась от остальных, как в тот же миг оказывалась задушенной, а доезжачий, сменивший бедного Маркотта, мэтр Ангульван, о котором мы уже упоминали, как-то, примчавшись на отчаянный лай одного из псов, сам подвергся нападению и был обязан спасением исключительно быстроте коня.
За короткое время свора барона Жана существенно сократилась: сильные псы падали с ног от усталости, похуже - погибали от волчьих зубов. Конюшня была не в лучшем состоянии, чем псарня: Баяр был разбит на ноги, Танкред повредил нерв, перескакивая через ров, Храбрый стал инвалидом, раздробив путовой сустав. Султану повезло больше, чем трем его товарищам: после шестнадцатичасового бега он пал на поле боя под огромным весом хозяина, чью храбрость не смогли поколебать неудачи, в результате которых погибло много самых достойных и верных слуг.
Тогда сеньор Жан, подобно отважным римлянам, исчерпавшим в борьбе с постоянно возрождающимися карфагенянами все ресурсы военного искусства, сменил тактику и решил устраиваить облавы. Он сформировал из крестьян многочисленное ополчение и прочесал леса так, что там, где прошли загонщики, ни одного зайца в норе не осталось.
Задачей Тибо было предвидеть облавы и предугадывать места, где они будут проходить.
Когда облаву проводили со стороны Вивьи или Суси, волки и их предводитель отправлялись на экскурсию в Вурсонн или Ивор.
Обкладывали их со стороны Арамона или Лонпрэ, они отправлялись на воды в Корси и Вертфей.
Сеньор Жан являлся по ночам на тот или иной участок леса, беззвучно окружал его, на рассвете нападал, но все безрезультатно: ни разу его загонщикам не удалось поднять из логовища ни единого зверя.
Не было случая, чтобы осмотрительность подвела Тибо.
Бывало, что башмачник не то слышал, неверно понимал, не знал, где планируется облава, и тогда с наступлением ночи он рассылал гонцов, и все волки собирались в определенном месте. С ними вместе он пробирался незамеченным по просеке Лизар-л'Абесс, которая соединяет, точнее, соединяла в то время Компьенский лес с лесом Виллер-Коттре - уходил из одного леса в другой.
Так продолжалось несколько месяцев.
Как и барон Жан, Тибо, со своей стороны, тоже преследовал поставленную цель необыкновенно энергично; как и его противник, он, казалось, приобрел сверхъестественную силу, благодаря которой сопротивлялся огромной усталости и душевному напряжению - это было тем более поразительно, что во время коротких передышек, которые предоставлял барон де Вез предводителю волков, душа последнего была далеко не спокойна.
Совершаемые им и под его руководством действия, строго говоря, не пугали его - они казались ему естественными: последствия их, как он говорил, лежали на совести тех, кто его к этому побудил.
Вместе с тем, случались короткие приступы слабоволия, которых Тибо понять не мог. Тогда он становился грустным, мрачным, удрученным.
В такие моменты перед ним возникал образ Анелетты, и все его прошлое честного мастерового, его мирная и безгрешная жизнь воплощались в ее нежном облике.
Теперь он любил ее, любил так, как никогда и не думал, что умеет любить. Порой он плакал от тоски по утраченному счастью, порой его охватывала жестокая ревность к человеку, который сейчас обладал той, кем прежде мог обладать только он, Тибо.
В один прекрасный день, когда занятый разработкой новых способов покончить с противником сеньор Жан вынужден был оставить их в покое, Тибо, пребывавший в только что описанном расположении духа, вышел из логова, где жил вместе с волками.
Это случилось чудесной летней ночью.
Он принялся бродить среди деревьев, чьи верхушки посеребрила луна, и вспоминать о тех временах, когда любовался чудесным ковром из мха, а заботы и тревоги не омрачали его ум.
И ему удалось ощутить единственную радость, которая была ему доступна: радость забвения. Он был погружен в сладкие воспоминания о былом, когда вдруг в сотне шагов услышал крик отчаяния.
Он настолько привык к подобным крикам, что в иное время не обратил бы на него внимания. Но сейчас воспоминание об Анелетте смягчило его сердце и расположило к жалости. Это было тем более естественно, что Тибо находился неподалеку от места, где впервые увидел нежное дитя.
Он побежал на крик и, выскочив из кустарника на просеку на окраине Ама, заметил женщину, боровшуюся со сбившим ее с ног чудовищных размеров волком.
Не отдавая себе отчета в овладевших им чувствах, Тибо ощутил, что сердце его бьется сильнее обычного.
Он схватил животное за горло и отшвырнул на десять шагов от жертвы, а затем, взяв женщину на руки, отнес ее на склон оврага.
Там лунный свет, струившийся между тучами, осветил лицо той, кого он только что вырвал у смерти. Тибо узнал Анелетту.
Башмачник знал, что в десяти шагах есть источник, в котором он впервые увидел у себя красный волос. Он побежал к нему, набрал в пригоршню воды и брызнул водой в лицо молодой женщины.
Анелетта открыла глаза, закричала от страха и попыталась убежать.
- Да как же это! - воскликнул предводитель волков, будто он по-прежнему был Тибо-башмачником. - Вы не узнаете меня, Анелетта?
- Ах, узнала! Я узнала вас, Тибо, я вас узнала! - вскрикнула молодая женщина. - Потому-то мне так страшно! - И, встав на колени и протягивая руки, она принялась умолять: - Не убивайте меня, Тибо! Не убивайте меня! Бабушка не переживет этого! Тибо, не убивайте меня!
Предводитель волков был поражен.
Только теперь он понял, какую отвратительную славу снискал себе. Он понял это по ужасу, который внушал женщине, любившей его и по-прежнему любимой им. На какое-то мгновение он почувствовал, что омерзителен сам себе.
- Чтобы я убил вас, Анелетта! - воскликнул он. - Да я хочу вырвать вас у смерти! О, как же вы, должно быть, ненавидите меня, если вам в голову могла прийти подобная мысль.
- Я не ненавижу вас, Тибо, - ответила молодая женщина, - но в округе говорят такое, что я боюсь вас.
- А говорят ли о той, чья измена понудила Тибо совершить все эти преступления?
- Не пойму я вас что-то, - сказала Анелетта, глядя на Тибо большими глазами небесного цвета.
- Как! - воскликнул Тибо. - Вы не понимаете, что я вас любил... что я вас боготворил, Анелетта, и, потеряв вас, сошел с ума?
- Если вы меня любили, если вы меня боготворили, Тибо, что же вам помешало жениться на мне?
- Дух зла, - прошептал Тибо.
- Я, я любила вас, - продолжала молодая женщина, - и жестоко страдала, ожидая вас!
Тибо вздохнул.
- Вы любили меня, Анелетта? - спросил он.
- Да, - нежным голосом ответила молодая женщина и взглянула на него очаровательными глазами.
- Но теперь все кончено, - спросил Тибо, - и вы больше не любите меня?
- Тибо, - ответила Анелетта, - я вас больше не люблю, потому что не должна уже любить. Но первую привязанность не так-то легко забыть.
- Анелетта! - Тибо задрожал. - Хорошенько подумайте, прежде чем продолжать!
- Отчего, - произнесла она, простодушно качая головой, - отчего я должна хорошенько подумать, прежде чем продолжать, если это правда? В тот день, когда вы сказали, что хотите взять меня в жены, я поверила, ибо к чему вам было лгать в момент, когда я оказала вам услугу? Позже я встретила вас, я вас не искала; вы пришли ко мне, вы произносили слова любви и первым вновь заговорили о данном мне обещании. Вовсе не моя вина, что я испугалась кольца, которое вы носили на пальце - ужасного кольца! - достаточно большого для вас, которое оказалось слишком мало на меня.
- Кольцо, кольцо... - сказал Тибо. - Хотите, чтобы я больше не носил его? Хотите, чтобы я его выбросил? - И он попытался снять кольцо с пальца.
Но как раньше оно было слишком маленьким, чтобы его можно было надеть на палец Анелетты, так теперь оно было слишком тесным, чтобы его можно было снять с пальца Тибо.
Он напрасно удваивал усилия, пытался стащить его зубами: кольцо словно срослось с пальцем.
Тибо увидел, что ему придется отказаться от мысли расстаться с этим кольцом - свидетельством договора, заключенного между ним и черным волком.
В унынии он опустил руки и тяжело вздохнул.
- В тот день, - продолжала Анелетта, - я спасалась бегством; я прекрасно знаю, что поступила неверно, но я не владела собой от страха при виде этого кольца и особенно...
Она боязливо подняла глаза на Тибо. Он был с непокрытой головой, и в свете луны Анелетта увидела, что теперь уже не один волос алел адским отсветом, а половина головы предводителя волков окрасилась в дьявольский цвет.
- О Тибо! - произнесла она, отступая. - Тибо, что с вами случилось, пока мы не виделись?
- Анелетта! - воскликнул Тибо, уткнувшись лицом в землю и обеими руками схватившись за голову. - О том, что со мной случилось, я не смогу рассказать ни одной живой душе, даже священнику. Вам же, Анелетта, я скажу только одно: Анелетта, Анелетта, сжальтесь надо мною, я очень несчастен!
Анелетта подошла к Тибо и взяла его за руки.
- Значит, вы меня любили? Вы меня любили? - воскликнул Тибо.
- Ничего не поделаешь, Тибо, - продолжала молодая женщина с той же мягкостью и простодушием, - я восприняла ваши слова всерьез, и всякий раз, когда кто-то стучал в дверь нашей хижины, мое сердце начинало биться, потому что я думала, что это вы и что вы сейчас скажете: "Бабушка, я люблю Анелетту, Анелетта любит меня. Согласны ли вы отдать мне ее в жены?" Когда же мы открывали и я видела, что это кто-то другой, то забивалась в уголок и плакала.
- А сейчас, Анелетта, сейчас?
- Сейчас... - ответила молодая женщина. - Это странно, Тибо, но вопреки всему, что о вас рассказывают, я вас не боюсь. Мне почему-то кажется, что вы не можете желать мне зла. И я смело шла через лес, когда этот ужасный зверь, от которого вы меня избавили, бросился на меня.
- Но как вы оказались поблизости от своего прежнего жилища? Разве вы не живете у мужа?
- Какое-то время мы жили в Везе, но там не нашлось места для слепой старушки. Тогда я сказала мужу: "Бабушка прежде всего, я возвращаюсь к ней. Если захотите меня увидеть, приходите".
- И он согласился?
- Сначала он воспротивился, но я растолковала ему, что бабушке семьдесят лет, и если ей дано прожить еще два-три года - дай Бог, чтобы я ошибалась! - то это всего лишь два-три года мелких неудобств. У нас же впереди, скорее всего, долгие годы жизни. Тогда он понял, что нужно делиться с тем, у кого чего-то меньше.
Пока Анелетта рассказывала, Тибо преследовала только одна мысль: любовь, которую она некогда испытывала к нему, не угасла в ее сердце.
- Так что же, - спросил Тибо, - вы любите меня, Анелетта? Вы все еще можете любить меня?
- Нет, это невозможно, ведь я принадлежу другому.
- Анелетта! Анелетта! Скажите, что любите меня!
- Напротив! Люби я вас, я сделала бы все, чтобы скрыть это.
- Почему? - воскликнул Тибо. - Почему же? Вы не представляете размеров моей власти! Я прекрасно знаю, что мне осталось одно-два желания, но, с вашей помощью объединив их, я мог бы сделать вас богатой, как королева... Мы бы уехали из этих краев, из Франции, из Европы. Есть большие страны, даже названий которых вы не слышали, Анелетта. Это Америка, Индия... Там настоящий рай: синее небо, высокие деревья, необыкновенные птицы. Анелетта, скажите, что хотите отправиться со мной! Никто не узнает, что мы уехали вместе; никто не узнает, где мы; никто не узнает, что мы любим друг друга. Никто даже не узнает, что мы живы.
- Сбежать с вами, Тибо? - вымолвила Анелетта, глядя на предводителя волков так, будто поняла лишь половину из того, что он говорил. - Но разве вам неизвестно, что я не принадлежу себе? Вы не знаете, что я замужем?
- Не важно, - ответил Тибо, - если я люблю вас и мы сможем быть счастливы вместе!
- О Тибо, Тибо! Что вы говорите!
- Послушайте, - продолжал Тибо, - сейчас я буду говорить с вами от имени этого мира и мира потустороннего. Вы хотите спасти мое тело и душу, Анелетта? Не противьтесь, сжальтесь надо мной, пойдемте со мной, уедем! Уедем туда, где не слышны эти завывания, где не пахнет окровавленным мясом! А если вы не хотите быть богатой и знатной дамой, поедем куда-нибудь, где я снова смогу быть мастеровым Тибо, бедным, но любимым, а значит, счастливым в тяжком труде. Где Анелетта будет только моей супругой.
- Тибо! Тибо! Я готова была стать вашей женой, но вы пренебрегли мною!
- Анелетта, не напоминайте мне о том, за что я так жестоко наказан.
- Тибо, другой сделал то, чего не захотели сделать вы: взял за себя бедную девушку, заботится о слепой старушке; одной он дал имя, другой - пищу; он не желал ничего, кроме моей любви, не хотел другого богатства, кроме клятвы верности... Можете ли вы требовать, чтобы я отплатила ему злом за добро? Как вы осмеливаетесь говорить, что нужно бросить того, кто дал мне доказательство своей любви, ради того, кто предоставил лишь доказательство своего безразличия?
- Но если вы не любите его, если вы любите меня, то какая разница, Анелетта?
- Тибо, не перекручивайте мои слова, чтобы найти в них то, чего я не говорила. Я говорила вам о дружеских чувствах, которые и сейчас испытываю к вам, но я вовсе не сказала, что не люблю своего мужа. Друг мой, я хотела бы видеть вас счастливым, но еще более хочу, чтобы вы отреклись от своих заблуждений, раскаялись в преступлениях; наконец, я хотела бы, чтобы вы порвали с духом зла, о котором только что говорили. Господь смилостивится над вами. В утренних и вечерних молитвах я буду на коленях просить Его. Но чтобы молиться о вас, Тибо, я должна оставаться чистой: чтобы голос, который просит о милости, дошел до престола Господня, нужно, чтобы этот голос был незапятнанным. Наконец, я должна сохранить верность, в которой поклялась у алтаря.
Улышав, с какой твердостью говорит Анелетта, Тибо помрачнел.
- Знаете, все, что вы говорите, Анелетта, очень неразумно.
- Почему, Тибо? - спросила молодая женщина.
- Мы здесь одни: стемнело, и в этот час никто не осмелится пойти в лес. Вам известно, Анелетта, что сам король - не больший хозяин в своем королевстве, чем я здесь?
- Что вы хотите сказать, Тибо?
- Я хочу сказать, что от просьб, мольбы, уговоров могу перейти и к угрозам.
- Вы? К угрозам?
- Должен сказать, - продолжал Тибо, не слушая Анелетту, - что каждое ваше слово подогревает во мне любовь к вам и ненависть к нему. И хочу заметить: небезопасно овце раздражать волка, когда она в его власти.
- Я уже говорила, что не испугалась, увидев вас. Но потом припомнила все, что о вас рассказывают, и на мгновение пришла в ужас. Однако сейчас вы зря стараетесь, Тибо: вам не удастся заставить меня побледнеть.
Тибо схватился руками за голову.
- Не говорите так, - сказал он, - ибо вы не знаете, что дьявол нашептывает мне на ухо и каких сил мне стоит сопротивляться этому голосу.
- Можете меня убить, - ответила Анелетта, - но я не совершу низости, о которой вы просите; можете меня убить, но я останусь верна тому, кого взяла в мужья; можете меня убить, но, умирая, я буду молить Бога не оставить его.
- Не произносите этого имени, Анелетта, не заставляйте меня вспоминать об этом человеке.
- Угрожайте мне как угодно, Тибо, я в ваших руках, но он, к счастью, далеко и вы не имеете над ним власти.
- Анелетта, кто вам это сказал? Кто вам сказал, что, обладая адской властью, которой я с трудом сопротивляюсь, я не в состоянии поражать издалека так же, как и вблизи?
- И если бы я стала вдовой, Тибо... Неужели вы считаете меня недостойной, которая примет вашу руку, обагренную кровью того, чье имя я ношу?
- Анелетта! - воскликнул Тибо, бросаясь на колени. - Анелетта, избавьте меня от нового преступления!
- Совершить ли преступление - зависит не от меня, а от вас. Я могу отдать вам мою жизнь, Тибо, но чести своей не отдам.
- О! - взревел Тибо. - Любовь уходит из сердца, когда в него входит ненависть. Берегитесь, Анелетта! Берегите своего мужа! Во мне демон, и сейчас он заговорит через меня. Вместо утешения в вашей любви, чего я просил и в чем вы мне отказываете, я утешусь местью. Анелетта, еще есть время, остановите, остановите мою проклинающую, обрекающую руку, или же - и вы прекрасно, прекрасно это понимаете - уже не я, а вы поразите его! Анелетта, вы это знаете... Анелетта, вы не говорите, чтобы я замолчал? Будь по-вашему, будем же все мы прокляты: вы, он и я! Анелетта, я хочу, чтобы Этьен Ангульван умер, и он умрет!
Анелетта страшно закричала. Затем, поскольку ее разум восставал против убийства на расстоянии, которое казалось ей невозможным, она сказала:
- Нет-нет, вы говорите это, чтобы напугать меня. Но мои молитвы одержат верх над вашими проклятиями!
- Так пойдите и узнайте, как Небо внемлет вашим молитвам! Только, если хотите застать мужа в живых, поторопитесь, Анелетта, ибо вы рискуете споткнуться о его труп.
Под впечатлением уверенного тона, с которым предводитель волков произнес эти слова и подчиняясь непреодолимому ужасу, Анелетта, не отвечая Тибо, стоявшему на склоне оврага с протянутой в сторону Пресьямона рукой, помчалась в направлении, которое, казалось, указывала эта рука, и вскоре исчезла в темноте за поворотом дороги.
Когда она скрылась, Тибо издал рев, какой можно было услышать от десяти одновременно воющих волков.
Затем, бросившись в чащу, он прокричал:
- А-а! Теперь я действительно проклят!
Глава 22
Последнее желание Тибо
Подгоняемая ужасом и стремясь поскорее добраться до деревни, где оставила мужа, Анелетта - именно потому, что бежала так быстро, - должна была время от времени останавливаться: ей не хватало дыхания.
Во время остановок, пытаясь успокоиться, она говорила себе, что безумием было придавать такое значение продиктованным ревностью и ненавистью словам, которые уже развеял ветер; однако, вопреки всему, как только ей удавалось восстановить дыхание, как только возвращались силы, она все так же бежала по дороге, ибо чувствовала, что не успокоится, пока не увидит мужа.
Хотя ей и нужно было пройти половину лье по самым пустынным и диким участкам леса, она больше не думала о волках, наводивших ужас на города и деревни на два лье в округе. Она боялась лишь одного: натолкнуться на безжизненное тело Ангульвана.
Не раз, когда под ногу попадались камешек или ветка, дыхание ее внезапно перехватывало, будто она уже испустила последний вздох, холод проникал в сердце, волосы вставали дыбом и пот заливал лицо.
Наконец в конце тропинки, по которой она шла и над которой деревья, переплетаясь, образовывали свод, она заметила деревню, мягко серебрившуюся в лунном свете.
В тот момент, когда Анелетта вышла на открытое место, из тьмы на свет, какой-то человек, которого она прежде не заметила, потому что он прятался за кустом в овраге, отделявшем долину от леса, бросился наперерез и подхватил ее на руки.
- Вот это да! - смеялся он. - Куда это вы направляетесь среди ночи, сударыня, да еще таким шагом?
Анелетта узнала мужа.
- Этьен! О мой дорогой, хороший Этьен! - воскликнула молодая женщина, порывисто обнимая его. - Как же я рада тебя видеть, и видеть живым! Господь и Бог мой, благодарю Тебя!
- Ой-ой-ой! - сказал Ангульван. - А ты уж думала, бедненькая Анелетта, что Тибо - предводитель волков, поужинал моими косточками?
- Ах! Не произноси имени Тибо, Этьен! Бежим, друг мой, бежим скорее к домам!
- Полно! - рассмеялся молодой доезжачий. - Так ты дашь повод пресьямонским и везским кумушкам болтать, что муж ни на что не годится, не может даже успокоить жену.
- Ты прав, Этьен. Но, знаешь, только что я не боялась идти через страшный, дремучий лес, а сейчас, когда должна бы успокоиться, потому что ты рядом, дрожу от страха, сама не понимая, почему.
- Да что с тобой приключилось? Расскажи мне, - попросил Этьен, целуя жену.
Анелетта рассказала мужу, как, возвращаясь из Веза в Пресьямон, она подверглась нападению волка, как Тибо вырвал ее из его когтей и что между ними произошло.
Ангульван слушал чрезвычайно внимательно.
- Послушай, - сказал он Анелетте, - я отведу тебя домой, запру на все замки вместе с бабушкой, чтобы с вами ничего не случилось, сяду на лошадь и поеду предупредить сеньора Жана о том, где находится Тибо.
- О нет, нет! - воскликнула Анелетта. - Тебе придется ехать через лес, а это опасно.
- Я поеду в объезд, - сказал Этьен, - через Койоль и Валю. Я не поеду лесом.
Анелетта вздохнула и покачала головой, но больше не настаивала. Она знала, что ничего этим не добьется, - впрочем, она собиралась снова молиться, лишь только вернется домой.
И действительно, то, что хотел сделать молодой доезжачий, было простым выполнением его обязанностей.
Назавтра готовилась невиданная облава, причем совсем не там, где Анелетта только что видела Тибо, а в противоположной части леса. Долгом Ангульвана было тут же сообщить сеньору Жану, в каком месте Анелетта встретила предводителя волков. На то чтобы изменить диспозицию облавы, оставалось несколько ночных часов.
Однако, когда они были уже вблизи Пресьямона, хранившая молчание Анелетта сочла, что за это время нашла достаточное количество убедительных доводов и еще горячее стала просить мужа не уезжать.
Она сказала Этьену, что каким бы оборотнем ни был Тибо, он спас ей жизнь, да и после не причинил зла; что, вместо того чтобы воспользоваться силой, он предоставил ей свободу вернуться к мужу. После этого сообщить, где находится Тибо, выдать его убежище смертельному врагу, сеньору Жану, вовсе не значит выполнить долг, это означает совершить предательство и желать, чтобы Тибо, который непременно узнает об этом, в подобных обстоятельствах отныне уже никого не миловал.
Молодая женщина защищала Тибо очень убедительно. Но как, выходя замуж за Ангульвана, она не делала тайны из помолвки с башмачником, так и теперь рассказала обо всем, что произошло во время последней встречи.
Как ни доверял Ангульван жене, не ревновать он не мог.
Впрочем, их с Тибо разделяла давняя ненависть; она началась в тот день, когда Ангульван обнаружил башмачника на дереве, а его рогатину - в соседних кустах.
Вот почему он стоял на своем и, не прислушиваясь к мольбам Анелетты, продолжал быстро идти в Пресьямон.
Они шли, споря, и каждый доказывал свою правоту, пока не оказались в ста шагах от первых плетней.
Чтобы по мере возможности предупреждать внезапные набеги Тибо, крестьяне выставляли своего рода ночной патруль и защищались, как защищаются во время войны.
Этьен и Анелетта были так увлечены спором, что не услышали оклика часового, сидевшего в засаде за изгородью, и по-прежнему двигались к деревне.
Часовой, заметив в тени какие-то силуеты, которые страх раздул до чудовищных размеров и которые, не отвечая на его оклик, продолжали приближаться, взял ружье на изготовку.
Подняв глаза, доезжачий неожиданно заметил часового в лунном свете, который подобно молнии отразился на стволе ружья.
Крикнув часовому "Друг!", он бросился вперед, обхватил Анелетту руками и закрыл своим телом. Но выстрел уже прогремел, и бедный Этьен без единого стона, вздохнув, упал на ту, которую сжимал в объятьях.
Пуля прошла ему через сердце.
Когда жители Пресьямона, привлеченные звуком выстрела, прибежали к тропинке, ведущей из деревни в лес, то обнаружили мертвого Ангульвана и лежащую без чувств Анелетту.
Бедняжку перенесли в хижину бабушки. Но она пришла в себя только для того, чтобы впасть в отчаяние, граничившее с бредом. Когда она вышла из оцепенения, в котором пребывала первые дни, бред ее стал напоминать безумие.
Она обвиняла себя в смерти мужа, она звала его, она просила невидимых духов помиловать его, а они преследовали ее даже в те короткие мгновения сна, которые допускал возбужденный рассудок.
Она произносила имя Тибо и обращалась к прóклятому с мольбами, которые вызывали слезы у всех, кто их слышал.
Во всем, что говорила безумная, вопреки бессвязности слов, проступали реальные факты, и стало ясно, что предводитель волков замешан в роковых событиях, повлекших за собой смерть бедняги Ангульвана. Соответственно, общего врага обвиняли в том, что он сглазил этих двух несчастных, и неприязнь, которую испытывали к бывшему башмачнику, возросла пуще прежнего.
Напрасно приглашали врачей из Виллер-Коттре и ля Ферте-Милона, состояние Анелетты только ухудшалось: силы покидали ее, голос через несколько дней сделался слабым и прерывистым, бред же по-прежнему был силен и внушал всем, даже хранившим молчание врачам, мысль, что бедная Анелетта не замедлит последовать за мужем в могилу.
Горячку могла уменьшить лишь слепая старушка. Когда Анелетта слышала голос бабушки, она успокаивалась, ее блуждающий взгляд смягчался, глаза увлажнялись слезами; она клала руку на лоб, словно хотела отогнать навязчивую мысль, и на ее губах появлялась печальная мимолетная улыбка.
Однажды вечером, когда стемнело, Анелетта забылась еще более беспокойным и мучительным, чем обычно, сном.
Хижина, слабо освещенная медной лампой, была погружена в полумрак. Сидевшая у очага бабушка сохраняла неподвижность, под которой дикари и крестьяне прячут самые сильные чувства.
Одна из двух женщин, нанятых сеньором Жаном для ухода за вдовой его слуги, молилась по четкам в ногах кровати, на которой лежала такая бледная, обескровленная Анелетта, что если бы не сдавленное дыхание, вырывающееся из груди, ее можно было принять за мертвую; другая молча пряла.
Вдруг больная, которая уже несколько раз начинала дрожать, в ужасе вскрикнула, будто боролась с ужасным видением.
В тот же миг распахнулась дверь. Какой-то человек, голова которого казалась огненным шаром, вбежал в комнату, бросился к постели Анелетты, порывисто обнял умирающую, с мучительным криком прижался губами к ее лбу, а затем ринулся к задней двери, распахнул ее и скрылся.
Его появление было столь стремительным, что когда молодая женщина с криком "Прогоните его! Прогоните его!" попыталась оттолкнуть нечто невидимое, можно было объяснить ее действия галлюцинациями.
Но мужчину видели обе сиделки, и они признали в нем башмачника. Тем временем с улицы послышался шум, стали называть имя Тибо. Шум приближался к дому Анелетты, и вскоре кричавшие появились на пороге. Они преследовали предводителя волков.
Тибо видели бродившим вокруг домика Анелетты, и предупрежденные часовыми жители Пресьямона вооружились вилами и палками, чтобы расправиться с ним.
Знавший о безнадежном состоянии Анелетты Тибо не смог подавить в себе желание увидеть ее в последний раз. Прекрасно понимая, чем все это может для него закончиться, он, полагаясь на быстроту ног, пересек деревню, распахнул дверь хижины и оказался возле умирающей...
Женщины указали крестьянам на дверь, через которую выскочил Тибо, и те, словно свора собак, с еще более громкими угрозами и криками помчались по его следам.
Разумеется, Тибо ускользнул от врагов и скрылся в лесу.
После потрясения, пережитого Анелеттой во время появления Тибо, состояние больной стало настолько тревожным, что в ту же ночь послали за священником.
Было очевидно, что Анелетте осталось страдать всего несколько часов.
К полуночи пришел священник в сопровождении ризничего и детей-певчих, которые несли святую воду.
Они опустились на колени в ногах у Анелетты, а священник подошел к изголовью.
На молодую женщину, казалось, снизошла какая-то таинственная сила. Она долго тихонько говорила со священником, но поскольку было ясно, что несчастной не в чем так много каяться, присутствовавшие поняли, что она молит о ком-то другом.
Кто же был этот другой?
Это было ведомо лишь Богу, священнику и ей.
Глава 23
Годовщина
Когда Тибо перестал слышать за собой свирепые крики крестьян, он замедлил бег.
Через какое-то время в лесу стало привычно тихо. Он остановился и присел на груду камней. Башмачник был так взволнован, что узнал место, в котором оказался, лишь заметив камни в огромных черных пятнах, будто опаленные огнем.
Это были камни его очага. Случай привел его в тот уголок леса, где он жил всего несколько месяцев назад.
Тибо с горечью сравнивал свое спокойное прошлое с ужасным настоящим, и крупные слезы, стекая по щекам, падали в пепел, который он попирал ногами.
Он слышал, как пробило полночь на колокольне в Уани, затем на других колокольнях в окрестностях.
В это время священник слушал последние молитвы и мольбы умирающей Анелетты.
- О, будь проклят день, - воскликнул Тибо, - когда я пожелал иного, чем то, что Господь вложил в руки бедному ремесленнику! Будь проклят день, когда черный волк дал мне силу творить зло, потому что содеянное не только не добавило мне счастья, но и разрушило его навсегда!
Позади Тибо послышался смех.
Он обернулся и увидел черного волка собственной персоной: он крался под покровом ночи, как собака следует за хозяином. В темноте он был почти невидим, если бы не глаза, которые метали пламя и освещали его.
Он обошел вокруг очага и уселся напротив башмачника.
- В чем дело? - поинтересовался он. - Мэтр Тибо недоволен? Клянусь рогами Вельзевула, мэтр Тибо переборчив!
- Чем я могу быть доволен, - ответил Тибо, - если после встречи с тобой мне достались лишь тщеславные стремления и бесполезные сожаления? Я хотел богатства, а сам в отчаянии оттого, что потерял даже папоротниковый кров, под которым засыпал, не волнуясь о завтрашнем дне, не думая о ветре и дожде, хлещущем ветви огромных дубов... Я желал почестей, а теперь самые захудалые крестьяне, которых я прежде презирал, гонятся за мной с камнями в руках... Я нуждался в любви, но единственная женщина, которая любила меня и которую люблю я, ушла, чтобы принадлежать другому, и в эти минуты она умирает, проклиная меня, а я всей властью, которую ты мне дал, не могу ей помочь!
- Не люби никого, кроме себя, Тибо.
- О да! Насмехайся надо мной!
- Я не насмехаюсь. Разве еще до того, как я предстал перед твоими глазами, ты не бросал на чужое добро завистливых взглядов?
- О, все это из-за какой-то несчастной лани, какие сотнями щиплют травку в этом лесу!
- Ты считал, что желаешь только лань, Тибо, но желания сменяют друг друга, как ночь сменяется днем, а день - ночью. Желая лань, ты желал и серебряное блюдо, на котором ее должны подавать; серебряное блюдо влекло за собой слугу, который принесет его, и стольника, разрезающего его содержимое... Стремление подобно небесному своду: кажется, что оно ограничивается горизонтом, на самом же деле охватывает всю землю... Ты погнушался невинностью Анелетты ради мельницы госпожи Поле; когда тебе не удалось заполучить мельницу, тебе понадобился дом бальи Маглуара; но и дом бальи Маглуара потерял для тебя свое очарование, когда ты мельком увидел замок графа де Мон-Гобера... О, ты завистлив и потому целиком принадлежишь падшему ангелу, моему и твоему хозяину! Вот только тебе недостает ума желать зла и извлекать из него добро, которое возвращалось бы к тебе, поэтому, возможно, тебе лучше было оставаться честным.
- О да, - грустно ответил башмачник, - только теперь я понял справедливость поговорки "Тот, кто швыряется грязью, теряет почву под ногами". А разве, - продолжал он, - я не могу снова стать честным?
Волк насмешливо оскалился.
- Мальчишка! - воскликнул он. - За один-единственный волос дьявол может отправить человека в ад. Ты когда-нибудь считал, сколько твоих волос принадлежит ему?
- Нет.
- Не могу сказать, сколько на твоей голове его волос, но могу сказать, сколько осталось тебе. Тебе остался один волос! Как видишь, время покаяния прошло.
- Но если, - возразил Тибо, - за один волос дьявол может погубить человека, то отчего за один волос Бог не мог бы его спасти?
- Попытайся.
- К тому же, когда я заключал эту гибельную сделку, то и не думал выполнять договор.
- О, узнаю непорядочность людей! Ты не выполнял договор, отдавая мне свои волосы, дурачок? С тех пор как люди выдумали крещение, мы не знаем, за что их ухватить, и взамен кое-каких уступок, на которые идем, они должны отдавать часть тела, на которую мы можем наложить лапу. Ты уступил нам волосы; они крепко держатся, ты сам убедился в этом, они не останутся у нас в когтях... Нет-нет, ты наш, Тибо, с того самого момента, когда, сидя на пороге своего дома, вынашивал мысль о мошенничестве и вымогательстве.
- Получается, - с досадой воскликнул Тибо, вскакивая и топая ногой, - получается, что я погиб для иного мира, не насладившись радостями этого?
- Ты еще можешь их познать, Тибо.
- Как?
- Отважно ступив на дорожку, на которой ты оказался бездумно; открыто желая того, с чем ты соглашался тайком. Иначе говоря, став откровенно нашим.
- Что же нужно сделать?
- Занять мое место.
- А заняв его?
- Приобрести мою власть. Тогда тебе уже нечего будет желать.
- Если ваша власть так велика, если она дает богатство, которому я завидую, как вы от нее откажетесь?
- Не волнуйся обо мне. Хозяин, которому я приобрету еще одного слугу, щедро меня вознаградит.
- Заняв ваше место, я позаимствую и ваш вид?
- Да, на ночь. А на день ты будешь превращаться в человека.
- Ночи долгие, темные, ночью не видны засады; я могу пасть под пулей сторожа или попасть лапой в капкан, тогда прощай, богатство, прощайте, почести.
- Нет, ибо шкура, в которую я одет, непроницаема для железа, свинца и стали. Пока она будет на твоем теле, ты будешь не только неуязвим, но и бессмертен. Только раз в году, как и все оборотни, ты на двадцать четыре часа превратишься в простого волка и должен будешь бояться смерти, как все остальные. Когда мы с тобой познакомились, ровно год тому назад, это был вот такой роковой для меня день.
- А! - воскликнул Тибо. - Поэтому вы так боялись зубов собак сеньора Жана!
- Когда мы ведем переговоры с людьми, нам запрещена всякая ложь, и мы вынуждены им говорить все. Их дело - согласиться или отказаться.
- Вы расхваливали власть, которую я могу получить. Ну что ж, хорошо, посмотрим, что это за власть.
- Она такова, что сравниться с ней не может даже власть самого могущественного короля, потому что у королевской власти есть границы возможного для человека.
- Буду ли я богат?
- Так богат, что научишься презирать богатство, потому что стóит тебе пожелать, как у тебя будет не только то, что люди получают за золото и серебро, но и то, что высшие существа получают с помощью заклинаний.
- Я смогу отомстить своим врагам?
- Во всем, что касается зла, твоя власть будет безграничной.
- Сможет ли меня снова покинуть женщина, которую я полюблю?
- Господствуя над тебе подобными, ты будешь распоряжаться ими как заблагорассудится.
- Ничто не сможет избавить их от моей власти?
- Ничто, кроме смерти, которая сильнее всего.
- А я? В один день из трехсот шестидесяти пяти я буду подвергаться риску умереть?
- Только в один. В другие дни ни железо, ни свинец, ни сталь, ни вода, ни огонь не одолеют тебя.
- В ваших словах нет лжи, нет подвоха?
- Нет, слово волка!
- Согласен, пусть будет так, - сказал Тибо. - Волк на двадцать четыре часа, царь творения все остальное время! Что нужно сделать? Я готов.
- Сорви лист падуба, разорви его на три части зубами и отбрось их подальше от себя.
Тибо сделал то, что ему было приказано.
Разорвав лист, он разбросал кусочки и тогда, хотя до этого ночь была непривычно тихой, раздался удар грома, а порыв ветра, неистовый как буря, закружил эти кусочки и унес их с собой.
- А теперь, брат Тибо, - сказал волк, - занимай мое место, и пусть тебе везет! Как и я год назад, ты двадцать четыре часа пробудешь волком; постарайся выйти из этого испытания так же счастливо, как благодаря тебе вышел из него я, и тогда сбудется все, что я тебе обещал. Я же буду просить господина с раздвоенным копытом, чтобы он уберег тебя от зубов собак барона де Веза, ибо - клянусь дьяволом! - ты вызываешь у меня настоящий интерес, друг Тибо.
И Тибо показалось, что он видит, как черный волк увеличивается, вытягивается, поднимается на задние лапы и удаляется в облике человека, помахивающего ему рукой.
Мы говорим "показалось", потому что на мгновение его мысли утратили ясность и он впал в какое-то оцепенение.
Позже, когда Тибо пришел в себя, он был один. Все части его тела были заключены в странные и необычные формы. Он стал как две капли воды похож на большого черного волка, который разговаривал с ним всего мгновение назад. Единственная белая шерстинка на затылке контрастировала с мрачной шкурой. Эта шерстинка волка была последним черным волосом, оставшимся у человека.
Тибо не успел еще прийти в себя, как ему послышалось, что кусты шевелятся и оттуда доносится приглушенный лай собак.
Он с дрожью подумал о своре сеньора Жана.
Превратившийся в волка Тибо сказал себе, что поступит благоразумнее своего предшественника и не станет дожидаться, пока собаки нападут на его след.
Он предположил, что, должно быть, слышал лай ищейки, и решил не дожидаться, пока собаки будут спущены.
Он побежал по прямой, как обычно делают волки, и с удовлетворением отметил, что после превращения сила и гибкость его тела удесятерились.
- Клянусь рогами дьявола! - воскликнул в нескольких шагах от него сеньор Жан, обращаясь к своему новому доезжачему. - Ты никак не научишься держать собак под сапогом, парень. Ты позволил ищейке зарычать. Так мы никогда не настигнем волка.
- Это моя вина, господин, и я не отрицаю ее, - ответил доезжачий. - Но, увидев, как вчера волк пробежал в ста шагах отсюда, я не мог предположить, что он пробудет всю ночь здесь и мы обнаружим его в двадцати шагах от нас.
- Ты уверен, что это тот же самый зверь, который уже столько раз ускользал от нас?
- Да пусть хлеб, который я ем на службе у господина, превратится в отраву, если это не тот черный волк, на которого мы охотились в прошлом году, когда утонул бедный Маркотт!
- Мне очень хотелось бы напасть на него, - со вздохом сказал сеньор Жан.
- Пусть господин только прикажет, и мы начнем охоту! Но, с вашего позволения, замечу, что впереди еще добрых два часа кромешной тьмы, и этого будет вполне достаточно, чтобы лошади переломали ноги.
- Я не говорю "нет", но если мы станем дожидаться утра, Смышленыш, этот типчик окажется в двадцати лье отсюда.
- По меньшей мере, господин, - произнес Смышленыш, качая головой, - по меньшей мере!
- Мне этот гнусный черный волк все мозги проел, - добавил сеньор Жан, - и так хочется завладеть его шкурой, что если я ее не заполучу, то уж точно заболею.
- Ну что ж, начнем, господин. Начнем, не теряя ни минуты.
- Ты прав, Смышленыш! Иди за собаками, друг мой.
Смышленыш сел на коня, который, пока он ходил по лесу, был привязан к дереву, и ускакал. Через десять минут, показавшихся барону десятью столетиями, Смышленыш возвратился с остальными. Немедленно рассворили собак.
- Тише, дети мои, тише! - сказал сеньор Жан. - Не забывайте, что мы имеем дело не с нашими старыми ловкими и верными псами. Большинство из этих новички, и если вы выйдете из себя, то они поднимут дьявольский шум и все пойдет насмарку. Дайте им разогреться самостоятельно.
И правда, освобожденные от поводков собаки тут же уловили запах, который оборотень оставил после себя, и начали подавать голос.
Их лаю вторили другие.
Все пустились по следу Тибо, сначала скорее сближаясь, чем охотясь, лая только изредка, а затем все громче и разом, когда учуяли запах волка. Погоня становилась все отчаяннее, псы с бешеным лаем и невероятным задором неслись вперед, по направлению к Иворскому лесу.
- Зверь, беги быстрее, загоним скорее! - кричал сеньор Жан. - Ты, Смышленыш, займись запасными; я хочу видеть их повсюду! Я сам стану подбадривать собак... И все остальные тоже поживее! - добавил он, обращаясь к младшей обслуге. - Мы должны отомстить не за одно поражение, и если по вине кого-то я не настигну волка, то - клянусь рогами дьявола! - вместо волка брошу того на съедение псам.
После этих ободряющих слов сеньор Жан пустил коня в галоп, и хотя ночь была непроглядной, а дорога отвратительной, не снижал темпа, пока не догнал собак, лай которых доносился уже от Бур-Фонтена.
Глава 24
Бешеная охота
У Тибо было большое преимущество перед собаками благодаря мерам, которые он предпринял: снялся с места, как только послышался лай первой ищейки.
Он мчался довольно долго, не слыша за собой собак. Однако внезапно откуда-то издалека, словно раскат грома, донесся их лай, который вызвал у него некоторое беспокойство. Он уже не трус ́ил, а удвоил скорость и остановился только тогда, когда между врагами и им насчитывалось несколько лье.
Тогда Тибо огляделся и понял, что добежал до возвышенностей Монтэгю.
Он насторожился.
Похоже, собаки не сократили расстояние: они были приблизительно у кустарников в Тийе. Услышать их на таком расстоянии могло только волчье ухо.
Тибо спустился, словно шел им навстречу, обогнул Эрневиль справа, вскочил в маленький ручеек, который берет здесь свое начало, спустился по нему до Гримакура, пробежал по рощам близ Лессара и л'Абесс и достиг Компьенского леса.
Почувствовав, что, несмотря на трехчасовой быстрый бег, стальные мускулы волчьих лап ничуть не устали, он несколько приободрился.
И все-таки башмачник колебался, стоит ли рисковать в менее знакомом, чем местность под Виллер-Коттре, лесу.
Отойдя на одно-два лье, он решил вернуться по следу, а затем броситься в сторону, что казалось ему надежным способом избавиться от собак.
Он одним махом проскочил долину от Пьерфона до Мон-Гобера, вбежал в лес у поля Метар, выбежал из него у Воводрана, вновь вскочил в воду у Сансера, где сплавляли деревья, и ушел в лес у Лонпона.
К несчастью, над дорогой Висельника он наскочил на новую свору из двадцати собак, которую доезжачий господина де Монбретона, предупрежденного сеньором де Везом, привел как подмогу.
В то же мгновение собаки были спущены с поводков: доезжачий, заметив волка и опасаясь, как бы он не ушел от погони, не стал дожидаться всей охоты и рассворил своих собак.
И вот началась настоящая борьба.
Это был настолько безумный бег, что даже лошади, какими бы быстроногими они ни были и какими бы умелыми ни были всадники, едва-едва поспевали за собаками.
Охота со скоростью мысли проносилась по равнинам, лесам, вересковым зарослям.
Она появлялась и исчезала, как молния в туче, оставляя за собой вихрь пыли, звуки рога и крики, которые эхо едва успевало повторять.
Она преодолевала горы, долины, потоки, овраги, болота, пропасти, словно у собак и лошадей были крылья, как у химер, как у гиппогрифов.
Появился сеньор Жан.
Он мчался во главе доезжачих, чуть не наступая на хвосты собакам, с горящим взором, раздутыми ноздрями, понукая свору громкими криками и с яростью вонзая шпоры в бока своего коня, едва тот замедлял бег перед препятствием.
Черный волк по-прежнему несся с огромной скоростью. Хотя, слыша в ста шагах за собой злобный лай своры, он и испытывал беспокойство, но не уступал ни пяди.
Продолжая бежать, Тибо, у которого человеческий разум сохранился во всей полноте, чувствовал, что не может пасть в этом испытании. Ему казалось, что он не может умереть, не отомстив за все выстраданное, не узнав обещанных ему радостей, и особенно - в критические моменты он беспрестанно в мыслях возвращался к этому - не завоевав любовь Анелетты.
Иногда им овладевал страх, порой это был гнев. Он даже подумывал развернуться, встать лицом к воющей стае и, забывая о своем новом облике, разогнать ее камнями и палкой.
Через мгновение, почти обезумев от ярости, оглушенный звоном, которым отдавался у него в ушах лай, он вновь несся, перескакивал, летел, словно у него были ноги оленя, крылья орла.
Но все усилия были тщетными. Он напрасно мчался, прыгал, почти летел: похоронный звон не отставал от него, а если на минуту и отдалялся, то лишь для того, чтобы приблизиться еще более угрожающим и сильным.
Между тем инстинкт самосохранения не подводил его, и силы его не убывали.
Но он чувствовал, что если угодно будет, чтобы он, на свою беду, наткнулся на новых собак, то сил уже может и не хватить.
Итак, он решил оторваться от собак и возвратиться в родные места, где благодаря знанию леса мог надеяться уйти от погони.
Поэтому он вернулся по следу и бросился в сторону.
Он поднялся до Пюизе, пронесся по околицам Вивьи, заскочил в Компьенский лес, сделал крюк по лесу близ Ларга, возвратился к Аттиши, пересек Эну и, промчавшись по аржанской низине, снова оказался в лесу под Виллер-Коттре.
Так он надеялся расстроить стратегические планы, в соответствии с которыми сеньор Жан, без сомнения, распределил свою свору в определенной последовательности.
Вернувшись в знакомые места, Тибо вздохнул свободнее.
Он оказался на берегах Урка, между Норруа и Труанном, там, где река течет, зажатая двойным рядом скал. Он взбежал на утес, который нависал над потоком, с высоты решительно бросился в воду, достиг вплавь углубления у основания скалы, с которой только что прыгнул, и, притаившись в пещере, расположенной несколько ниже обычного уровня воды, стал ждать.
Он опередил свору примерно на лье. Однако прошло не более десяти минут, как собаки буквально взлетели на скалу.
Те, что бежали впереди, опьяненные погоней, не заметили пучины или понадеялись, что смогут перескочить через нее, как сделал тот, за кем они гнались, и на Тибо, сидящего в самом дальнем уголке пещеры, полетели брызги от падающих в воду собачьих тел.
Но собаки, будучи менее удачливыми и выносливыми, не могли сопротивляться течению и после потраченных впустую усилий исчезли, унесенные им, так и не обнаружив укрытия оборотня.
Он слышал над головой топот лошадей, лай оставшихся в живых собак, крики людей и над всем этим - проклятия сеньора Жана, чей голос перекрывал все остальные голоса.
Когда течение унесло последнюю из упавших в поток собак, он благодаря тому, что река здесь поворачивала, увидел, как охотники направились вниз по течению.
Уверенный в том, что сеньор Жан, которого он узнал во главе доезжачих, распорядился сделать так только для того, чтобы потом подняться по течению, он не стал его дожидаться.
Тибо покинул убежище.
То вплавь, то перепрыгивая с камня на камень, то вброд он поднялся по Урку до конца зарослей Крена. Оказавшись там, он в полной уверенности, что значительно опережает своих врагов, решил пробраться в деревню и спрятаться близ домов, полагая, что там-то его точно искать не станут.
Он думал о Пресьямоне. Если он и знал какую-то деревню, так это Пресьямон. И потом, в Пресьямоне он будет рядом с Анелеттой.
Ему казалось, что это соседство придаст ему сил и принесет счастье и что ее нежный образ сможет как-то - хорошо ли, плохо ли - повлиять на его судьбу.
Итак, Тибо направился в сторону деревни.
Было шесть часов вечера.
Охота продолжалась примерно пятнадцать часов.
Волк, собаки и охотники проделали добрых пятьдесят лье.
Когда, сделав крюк через Манре и Уани, черный волк появился на опушке возле Ама, солнце уже клонилось к горизонту и окрашивало вереск в ослепительный багряный цвет; легкий ветерок ласкал бело-розовые цветочки и разносил их аромат; во мхе запел сверчок и, взмывая вертикально в небо, жаворонок приветствовал ночь, как двенадцать часов назад приветствовал день.
Затишье в природе произвело на Тибо неожиданное впечатление. Ему показалось странным, что она может быть такой прекрасной и словно улыбающейся, когда от столь странной тоски разрывается его сердце.
Видя цветы, слушая насекомых и птиц, он сравнивал нежный покой этого чистого мира с ужасной тревогой, наполняющей его душу, и, вопреки новым обещаниям посланника дьявола, задавался вопросом, мудро ли он поступил, заключив второй договор.
Он боялся, как бы и этот договор не принес только разочарование, как было с первым.
Пересекая затерявшуюся в золотистом дроке тропинку, он вспомнил, что по ней провожал Анелетту в первый день, когда увидел ее, - в тот день, когда, вдохновленный добрым духом, он предложил девушке стать его женой.
Мысль о том, что благодаря заключенному договору он сможет вновь завоевать любовь Анелетты, придала Тибо, обескураженному этой всеобщей радостью, храбрости.
Над долиной раздавался звон пресьямонского колокола.
Печально-однообразные звуки напомнили черному волку о людях и о том, что ему следует их бояться. И он направился через поля к деревне, где надеялся найти приют в какой-нибудь заброшенной лачуге.
Когда он пробирался вдоль невысокой каменной ограды пресьямонского кладбища, то в овраге, по которому шел, услышал голоса.
Продолжи он путь, и ему не миновать встречи с теми, кто шел в эту сторону; вернись он назад - придется подняться из оврага наверх, и там его могут увидеть. Тогда он решил перескочить через невысокую кладбищенскую стену и одним прыжком оказался с другой стороны.
Это кладбище, как почти все сельские кладбища, примыкало к церкви. Оно было запущенным, заросшим высокой травой, а в некоторых местах - ежевикой и терновником.
Волк подошел к густым зарослям ежевики и обнаружил разрушенный склеп, откуда мог видеть все, сам оставаясь невидимым. Он проскользнул под кустами и спрятался в склепе.
В десяти шагах от Тибо была свежевырытая могила, ожидавшая своего гостя-хозяина.
Из церкви доносились молитвенные песнопения.
Все было слышно тем более отчетливо, что служивший беглецу убежищем склеп, должно быть, некогда был соединен с церковью подземным ходом.
Через несколько минут пение смолкло.
Черный волк, который чувствовал себя неуютно, находясь рядом с церковью, подумал, что люди уже прошли овраг и что ему пора возобновить бег в поисках более надежного убежища, чем то, в котором он пока остановился.
Но в тот момент, когда он высунул нос из ежевичного куста, ворота кладбища отворились. Тибо пришлось вернуться на прежнее место, причем его очень взволновало, кого внесли.
Вначале он увидел ребенка в белом стихаре с кропильницей в руках. Затем серебряный крест, который нес человек, тоже одетый в стихарь. За ними, читая нараспев заупокойные молитвы, шел священник. За священником четверо крестьян несли носилки, покрытые белой тканью и усыпанные зелеными ветками и венками из цветов. Под тканью угадывались очертания гроба. За носилками шли несколько жителей Пресьямона.
Хотя для кладбища такая встреча вполне естественна и Тибо, видя открытую могилу, должен был быть готов к ней, она произвела на беглеца глубокое впечатление. И пусть малейшее движение могло выдать его присутствие, а следовательно, и навлечь гибель, он с тревожным беспокойством, не пропуская ни одной подробности, наблюдал за церемонией.
Священник освятил могилу, и носильщики опустили свою ношу на соседний могильный холм.
У нас есть обычай, по которому, когда хоронят прекрасную девушку или молодую цветущую женщину, их несут на кладбище в открытом гробу, лишь под покрывалом. Там друзья могут сказать усопшей последнее "прости", родные - дать последнее целование. Затем гроб заколачивают - и все.
Старушка, поддерживаемая чьей-то милосердной рукой, ибо она выглядела слепой, приблизилась к умершей для последнего целования. Носильщики приподняли покрывало, и Тибо узнал Анелетту. Глухой стон вырвался из его груди и смешался с плачем и рыданиями присутствующих.
Каким бы бледным ни было лицо Анелетты, в венке из незабудок и маргариток, в невыразимом покое смерти оно было таким прекрасным, каким никогда не было при жизни!
При виде покойницы Тибо вдруг почувствовал, как сердце его начинает оттаивать. Он подумал, что виновен в смерти невинной девушки, и ему стало очень больно, пронзительно больно, потому что впервые за долгое время он думал не о себе, а о той, что умерла.
Когда раздался стук молотка, заколачивающего крышку гроба, когда башмачник услышал, как в могильную яму с глухим стуком падают комья земли, голова у него закружилась. Ему показалось, что твердые камешки причиняют боль телу Анелетты, всего лишь несколько дней назад свежему и прекрасному, телу, в котором вчера еще билось сердце, и он рванулся, собираясь наброситься на присутствующих, вырвать у них это тело, чтобы Анелетта стала его хотя бы после смерти, если при жизни принадлежала другому.
Скорбь человека справилась с последним порывом затравленного свирепого зверя. По волчьей шкуре пробежала дрожь, из налитых кровью глаз брызнули слезы, и несчастный воскликнул:
- Господи, возьми мою жизнь! Я отдаю ее от чистого сердца, если она может вернуть жизнь той, которую я погубил!
За этими словами последовал такой жуткий вой, что все в ужасе кинулись бежать.
Кладбище опустело. Почти в то же мгновение свора, вновь напавшая на след черного волка, перепрыгнула стену там, где преодолел ее и Тибо. За ними на коне, покрытом пеной и кровью, показался обливающийся пóтом сеньор Жан. Собаки помчались прямо к кустарнику.
- У-лю-лю! У-лю-лю! - загремел голос сеньора Жана. Он спрыгнул с коня, не заботясь о том, есть ли кто-то, чтобы присмотреть за ним, выхватил охотничий нож и, расшвыривая собак, бросился к склепу.
Собаки дрались за только что содранную, всю в крови шкуру волка, но тело исчезло.
В том, что эта шкура принадлежала оборотню, сомнений не было, так как за исключением одной-единственной белой шерстинки она была полностью черной.
Что стало с телом? Об этом никто так и не узнал.
С тех пор в этой местности Тибо больше не встречали, и все сошлись во мнении, что оборотнем был бывший башмачник.
А поскольку нашли только шкуру, но не тело, и поскольку кто-то рассказывал, что в том месте, где шкура была найдена, слышал голос, произнесший "Господи, возьми мою жизнь! Я отдаю ее от чистого сердца, если она может вернуть жизнь той, которую я погубил!", то священник объявил, что благодаря самопожертвованию и покаянию Тибо спасен.
Особую убедительность этому преданию придавало и то, что вплоть до упразднения монастырей революцией каждый год в день смерти Анелетты из бур-фонтенского монастыря, расположенного в полулье от Пресьямона, выходил монах-премонстрант и шел к могиле Анелетты помолиться.
Вот и вся история о черном волке, как ее рассказал Мокэ, сторож моего отца.
Вампир
Действующие лица
Лорд РАТВИН
Граф ЖИЛЬБЕР де Тюффо
Хуан РОЗО, хозяин гостиницы
ЛАЗАР
ЛАЕНН
1-Й ПУТЕШЕСТВЕННИК
2-Й ПУТЕШЕСТВЕННИК
3-Й ПУТЕШЕСТВЕННИК
ЦЫГАН
БОТАРО
ЯРВИК
МАВРИТАНКА / ГУЛА / ЗИСКА
ХУАНА
АНТОНИЯ
ЭЛЕН
МЕЛЮЗИНА
ПЕТРА
1-Я КРЕСТЬЯНКА
2-Я КРЕСТЬЯНКА
Цыгане, крестьяне, путешественники, рыбаки, слуги и т. д.
Действие I
Сцена I
Двор гостиницы. Слева стена с бойницами, справа большие решетчатые ворота, которые выходят на дорогу. На заднем плане горы.
При подъеме занавеса двор выглядит очень оживленно. Мужчины, женщины и дети постоянно прибывают, радостно приветствуя друг друга. Цыган поет под аккомпанемент мандолины. Все танцуют под его пение и звуки кастаньет.
ЦЫГАНЕ И КРЕСТЬЯНЕ (поют).
В беседках,
На зеленой траве
Танцуйте, девушки!
Танцуйте, парни!
ЦЫГАН (поет).
Я был в пути из Хьюзиаса,
На сердце было тяжело,
Неспешно шел
С гитарой на спине,
Но были уста мои безмолвны,
Потому что тихо
У руин Торменара.
ЦЫГАНЕ И КРЕСТЬЯНЕ (поют).
В беседках,
На зеленой траве
Танцуйте, девушки!
Танцуйте, парни!
ЦЫГАН (поет).
Проходит путник мимо.
"Что это за замок,
Гигантский, островерхий,
Господин c мандолиной?
Это дворец?" - "Нет, сеньор.
Это руины Торменара".
ЦЫГАНЕ И КРЕСТЬЯНЕ (поют).
В беседках,
На зеленой траве
Танцуйте, девушки!
Танцуйте, парни!
ЦЫГАН (поет).
Что за душа обитает в замке,
Днем испуганная,
А в ночи мертвая?
"Эй, человек c мандолиной,
Я опоздал.
Идем, переночуем в руинах
Торменара!"
ЦЫГАНЕ И КРЕСТЬЯНЕ (поют).
В беседках,
На зеленой траве
Танцуйте, девушки!
Танцуйте, парни!
Выходят Хуан Розо, Петра, Ботаро и Лазар.
РОЗО. Давайте, давайте отсюда, хватит ваших танцев и песен. Убирайтесь, бродяги, попрошайки и цыгане! И без вас места мало.
Двор постепенно пустеет.
ЛАЗАР. Уж и не знаю, как папаша Розо сможет разместить всех.
РОЗО. Идите, поставите мулов в конюшню, отдайте вещи прислуге и возвращайтесь.
БОТАРО. Знаешь, тесть, похоже, этот дом маловат для двух семей.
РОЗО. Ха! Мы размещали здесь по пятьдесят христиан за один раз - все они ели и спали под моей крышей.
ЛАЗАР. Да, но на следующий день нужно было их слышать! Пятьдесят христиан ругались, как сотня язычников.
БОТАРО. Ты говоришь, пятьдесят человек ели и спали у тебя? Ладно, но нас шестьдесят семь. Да и невесте нужна кровать.
ЛАЗАР (в сторону). Эгоист!
БОТАРО. Кстати, тесть...
РОЗО. Да?
БОТАРО. Если еще подойдут путники...
РОЗО. Ну?
БОТАРО. Что ты будешь делать?
РОЗО. Скажу, что нет места, и они уйдут.
БОТАРО. Все же ты хозяин гостиницы...
РОЗО. В день свадьбы моей дочери гостиницы нет. В этот день дом - мой, хоть как мне ни жаль путников! Они спокойно могли прийти вчера и могут прийти завтра. Тех, кто уже здесь, само собой разумеется, я не выгоню. К примеру, у нас живет мавританская госпожа. Ее я оставлю, ей немного надо. Она и ест-то всего пару зерен риса, да так забавно - двумя палочками из слоновой кости!
ЛАЗАР. Уверен, она встает ночью, чтобы съесть горшок подриды или холодного супчика! Человек не может прожить на нескольких рисовых зернышках в день.
БОТАРО. Тесть, сейчас нас в доме шестьдесят семь человек.
РОЗО. Да, понимаю.
БОТАРО. Включая судомойку?
РОЗО. Включая судомойку.
БОТАРО. Ну, тогда нас будет шестьдесят шесть.
РОЗО. Ха-ха! Кто-то уходит?
БОТАРО. Ты забыл, что мы договорились....
РОЗО. О чем?
БОТАРО (указывая на Лазара). Что этот шутник Лазар...
РОЗО. Ах да, Лазар...
БОТАРО. Покидает дом.
РОЗО. Это правда.
ЛАЗАР (в сторону). Несомненно, говорят обо мне. Я думаю, жених просит сеньора Розо отдать меня в его распоряжение.
БОТАРО (к Розо). Влюблен и обжора.
РОЗО. Обжора - я бы не сказал, а влюблен... Ты уверен?
БОТАРО. Послушай, тесть, ты знаешь, как было договорено: он уйдет в день моей свадьбы. Ты дал слово - он должен уйти.
РОЗО. Ну ладно, если ты так уж настаиваешь...
БОТАРО. Настаиваю!
РОЗО. Я скажу ему, чтобы собирал вещи. Подойди, Лазар.
ЛАЗАР. Я?
РОЗО. Да, ты.
БОТАРО (к Петре). Отвернись, жена моя.
РОЗО (оглядываясь в поисках Лазара). Эй, ты где?
лазар (от больших ворот). Я здесь! Разве вы не видите?
РОЗО. Еще путники? Мест нет.
Входят мужчина и женщина с тремя детьми.
ЛАЗАР. Эй, хозяин сказал, что мест нет, можете уходить. Что? Ах, черт, и то правда!
РОЗО. Что они говорят?
ЛАЗАР. Они говорят, что прошли сегодня долгий путь и если не отдохнут, то умрут от усталости.
РОЗО. Возможно, но мест нет.
ЛАЗАР. Они говорят, что будут рады любому уголку.
БОТАРО. Послушай, тесть, уложи их на чердаке, где поселился этот шалопай Лазар.
РОЗО. Это идея! Лазар, проводи их в свою комнату, они будут там сегодня спать.
ЛАЗАР. А как же я?
РОЗО. Ты?
ЛАЗАР. Да, где я лягу?
РОЗО. Ты, Лазар, будешь спать, где захочешь.
ЛАЗАР. Может, на конюшне?
РОЗО. Нет.
ЛАЗАР. Тогда в кухне.
РОЗО. Нет.
ЛАЗАР. Понятно, в подвале. Вот черт! Там будет не очень жарко. Зато, надеюсь, найдется немного вина от Монтанелло.
РОЗО. Нет.
ЛАЗАР. И не в подвале?
РОЗО. Лазар, ты не будешь спать сегодня в этом доме. Собирай вещи и уходи.
ЛАЗАР. Вы меня выгоняете?
РОЗО. Этого требует мой зять.
ЛАЗАР. Это почему?
РОЗО. Оказывается, ты ухаживал за моей дочерью.
ЛАЗАР. Я? О, как он может такое говорить?
РОЗО. Ботаро утверждает это, а он знает наверняка.
ЛАЗАР. Что? Сеньор Ботаро, вы утверждаете, что я...
БОТАРО. Ладно! Кто знает, тот знает; кто видел, тот видел.
ЛАЗАР. Ах, это все из-за той ночи, когда я чистил кукурузу, а сеньора Петра наблюдала за мной! Тогда он швырнул соломой ей в лицо, а я дал ему в глаз.
БОТАРО. Ладно, ладно, достаточно.
ЛАЗАР. Почему бы вам не спросить жену, обнимал ли я ее? Готов поспорить, она скажет "нет".
РОЗО. Послушай, твой счет оплачен, уходи.
ЛАЗАР. И куда вы хотите, чтобы я ушел?
БОТАРО. А мне какое дело? Давай собирайся...
ЛАЗАР. Собираться без ужина? Вы должны мне сегодняшний ужин!
БОТАРО. Немного хлеба, сыра, горсть оливок - и иди себе!
ЛАЗАР. Ах так! Именно сегодня, когда готовится свадебный ужин - рагу, жаркое, печенье и конфеты... сегодня, когда в первый раз подается ужин, достойный дома, они отсылают меня, выгоняют. Хозяин Розо, как мелко то, что вы делаете! Никогда от вас такого не ожидал!
РОЗО. Послушай, Ботаро, а он прав. Сегодня праздник, и заставлять его есть хлеб, когда крутится вертел. ... О боже мой, я совсем забыл! Я забыл повернуть вертел. Прекрасно! Гусь будет подгоревшим! (Поспешно выбегает.)
БОТАРО. Ладно, я согласен подождать, пока ты поешь. Набивай живот, как бурдюк, напивайся, как бочка, пока не перельется... Но когда ворота закроются, постарайся оказаться снаружи, а не внутри.
ЛАЗАР. Да будет так! Проводите их, сеньор Ботаро.
БОТАРО (к путникам). Сюда, друзья. Я отведу вас в вашу комнату. (К Лазару.) До свидания, сеньор Глаттон.
ЛАЗАР. До свидания, сеньора невеста.
ПЕТРА. Бедный Лазар...
Ботаро и Петра уходят.
ЛАЗАР (один). Как не стыдно выставлять бедного молодого человека за двери ночью, когда злодеи выходят на промысел, когда развалины черного замка Торменар просто кишат летучими мышами, грифами, совами и змеями! И все это потому, что я привлек внимание юной девушки... Ох, мне страшно! Как подумаю, что буду один на дороге и увижу замок Торменар, который, словно остекленевшими глазами, наблюдает за путниками своими огромными окнами. (Замечает мавританку, которая проходит сзади.) Боже мой, арабка, питающаяся только рисом!
Слышен шум.
А это еще что?
Слышно, как зовут Лазара.
Зовете Лазара? С тех пор как я больше не принадлежу этому дому, не буду и отвечать.
Лазара зовут снова.
Идите к черту! Смотри-ка, что-то случилось... Мул и погонщик? Еще путники? Нет, это женщина. Она приехала как раз вовремя.
Входит Хуана.
ХУАНА. Могу я поговорить с кем-нибудь?
ЛАЗАР. Со мной, сеньора, если желаете.
ХУАНА. Я в гостинице, правда?
ЛАЗАР. В гостинице, в которой никто не может остаться, сеньора.
ХУАНА. Никто не может остаться? Почему?
ЛАЗАР. Потому что хозяин гостиницы выдает замуж свою дочку - сеньориту Петру, очаровательную девушку, привлекать внимание которой запрещено.
ХУАНА. Я ищу человека, который оказал бы мне услугу. Я щедро плачу тем, кто мне помогает.
ЛАЗАР. Говорите, сеньора! Вам повезло - я свободен как ветер! О, идея! У вас нет погонщика мулов, сеньора, и вам наверняка нужен повар или слуга, а я как раз обладаю всеми этими навыками. Итак, вперед!
ХУАНА. Мне нужен всего лишь проводник, не более.
ЛАЗАР. Как же вам повезло, сеньора! Я исполняю поручения при гостинице. Отсюда до Хьюзиаса нет ни одного камушка, ни одного местечка, которого бы я не знал.
ХУАНА. Хорошо, пойдем.
ЛАЗАР. В путь! На сколько вы меня нанимаете, сеньора?
ХУАНА. Ну-у... на время, пока я доберусь до места назначения.
ЛАЗАР. Далеко ли собирается сеньора? Я не любопытен, это ужасный грех... но как провожатому, думаю, мне необходимо знать, куда вы направляетесь.
ХУАНА. Я направляюсь в замок Торменар.
ЛАЗАР. Что?
ХУАНА. Разве ты меня не услышал?
ЛАЗАР. Услышал ли я вас? Я думаю, да!
ХУАНА. Тогда идем.
ЛАЗАР. О! Нет-нет, сеньора, я не пойду.
ХУАНА. Почему же?
ЛАЗАР. Потому что никто не ходит в замок Торменар, сеньора, потому что честные крестьяне даже не вспоминают о нем.
ХУАНА. Послушай, у меня дело в замке...
ЛАЗАР. В замке, который необитаем, в развалинах которого живут только змеи, который населен привидениями... У вас там дело, сеньора?
ХУАНА. Мой друг, я собиралась дать проводнику пиастр, но после того, что ты рассказал, я дам десять.
ЛАЗАР. Даже если вы дадите сто, даже если тысячу, я все равно не пойду в замок Торменар! (В сторону.) Что же это за женщина? Брр!
ХУАНА. Ну и ладно. Я найду слуг более заинтересованных, чем ты. И более смелых.
ЛАЗАР. Попробуйте! Хотите, чтобы я помог вам? Эй, дамы и господа! Эй, крестьяне и язычники! Эй, кто-нибудь!
Мечется из стороны в сторону.
Здесь леди, которой нужен проводник, чтобы выполнить одно маленькое поручение, и она предлагает за это десять пиастров!
ГОЛОСА. Я! Я! Я!
ЛАЗАР. Подождите. Это маленькое поручение ведет в замок Торменар.
ГОЛОСА. O-о!
ЛАЗАР. Послушайте, не спорьте так из-за того, кто пойдет, это может смутить леди. (К Хуане.) Ну, что я вам говорил?
ХУАНА (в сторону). О боже! Ведь он ждет меня. Он решит, что я не сдержала слово.
ЛАЗАР. Должно быть, неразумно отказываться, я не выдержу здесь еще час.
Входят Розо и Ботаро.
РОЗО. Что ты сказал, Лазар?
ЛАЗАР. Хозяин!
ХУАНА. Вы хозяин этой гостиницы, сеньор? Вы наверняка не суеверны и найдете мне проводника в Торменар.
РОЗО. В Торменар! Пресвятая Богородица!
БОТАРО. В Торменар! Иисус Христос!
ХУАНА. Тогда я пойду одна.
РОЗО. Сеньора, не делайте этого! Да вы и не сможете это сделать. Мулы откажутся карабкаться к проклятому замку.
ХУАНА. Тогда я пойду пешком.
РОЗО. Вы изрежете ноги в кровь, не пройдя и половины пути.
ХУАНА. Увы! Найдется ли хоть один мужчина, готовый помочь несчастной женщине?
ЛАЗАР. Послушайте, сеньора! Возьмите меня в услужение, и завтра утром я помогу найти смельчака, который отведет вас к Торменару. (В сторону.) Потребуется по крайней мере год, чтобы отыскать его!
Слышны крики с улицы.
ЖИЛЬБЕР (с улицы). Эй, кто-нибудь!
БОТАРО. Ох, тесть, почему они никак не оставят нас в покое?
РОЗО. Иди, Лазар. Иди и объясни им.
ЛАЗАР. Хозяин, если бы я еще был в вашем распоряжении, то поспешил бы повиноваться.
ЖИЛЬБЕР. Эй, там! Вы собираетесь открывать?
РОЗО. Кто вы?
ЖИЛЬБЕР. Нас достаточно хорошо видно, ей-богу. Думаю, мы не похожи на разбойников.
РОЗО. Мой дорогой господин! Будь вы ворами, то заметили бы, что нас достаточно, чтобы остановить вас.
ЖИЛЬБЕР. Поскольку мы честные путешественники, а вы лентяи, которым нечего делать, открывайте двери!
ЛАЗАР. Этот сеньор выражается очень ясно, не так ли? Правда, немного с акцентом.
РОЗО. Нет смысла открывать, сеньор путник, в гостинице нет мест.
ЖИЛЬБЕР. Что за шутки! Нас дюжина, восемь мужчин и четыре дамы, мы объединились ради безопасности в пути. Поселить двенадцать человек - что это для вашей гостиницы, которая похожа на барак!
БОТАРО. Да, сеньор, двенадцать человек - это немного, но нас уже шестьдесят семь.
ЛАЗАР. Из которых один женится...
ЖИЛЬБЕР. Дамы, они откроют, не беспокойтесь... Сеньор хозяин гостиницы!.. Эй, паренек там, внизу, подойди-ка сюда. Дамы говорят, что небо темнеет, возможно, начнется буря... И у них нет ни малейшего желания провести ночь на улице.
ЛАЗАР (гладя на небо). Нет чтобы сказать "под прелестными звездами"!
РОЗО. Дамы могут говорить все, что угодно, мой дорогой господин, но они не войдут сюда. Мы уже закрылись. К тому же я выдаю дочь замуж, и мы хотим побыть в семейном кругу. Так что удачи вам и езжайте с богом, путник!
ЖИЛЬБЕР. Ах так? Не хотите открыть ворота?
РОЗО. Это мое право.
ЖИЛЬБЕР. В таком случае мы должны убрать вон ту вывеску. Подождите-ка, сейчас я ее отцеплю. (Стреляет.)
РОЗО. Сеньор...
БОТАРО. Вы наносите урон собственности!
ЛАЗАР. Готов поспорить, он француз! Не правда ли, сеньор Ботаро, какой прекрасный выстрел! Если бы этот джентльмен стрелял в человека... а человек значительно больше веревки...
РОЗО. Уезжайте, сеньор! Я, кроме того что хозяин гостиницы, еще и мэр ... Вам это известно?
ЖИЛЬБЕР. Да, но сначала вы хозяин гостиницы, а потом уже мэр. Откройте ворота! Я считаю: один, два, три! Нет? Ну что же, джентльмены, подналяжем и сломаем эти гнилые доски.
РОЗО. Боже, как страшно!
БОТАРО. Убийство!
ЛАЗАР (к Ботаро). Знаете, сеньор, а ведь он точно привлечет внимание вашей жены!
БОТАРО. Заткнись, слуга!
РОЗО. Давайте защищаться! Давайте защищаться!
БОТАРО. Без оружия? У этих разбойников мушкеты и револьверы.
ЛАЗАР. И они знают, как ими пользоваться! Их восемь, и, бьюсь об заклад, они с первого залпа уложат человек пятнадцать.
РОЗО. Помилуйте!
ЖИЛЬБЕР. Вы не откроете? Тогда за дело!
РОЗО. Нам конец!
ЛАЗАР. Как же здорово уже не принадлежать к этому дому!
Жильбер взламывает дверь.
ЖИЛЬБЕР. О, дело сделано! Дамы, приложите усилия, чтобы войти. Идемте, джентльмены! Добрый день, дорогой хозяин гостиницы! Ну, как видите: шестьдесят семь плюс двенадцать равно всего семьдесят девять.
ЛАЗАР. Просто невероятно, до чего мне нравится этот путешественник! О, есть еще идея!
РОЗО. Клянусь вам, сеньор, у нас нет ни единого угла, ни одной дырочки, ни одного местечка, которое было бы пустым. Посчитайте нас, сеньор. Вот моя дочь, вот зять, которого я имею честь вам представить. Вот мои братья, сестры, дяди, тети.
ЖИЛЬБЕР. Ваши двоюродные братья, двоюродные сестры и их семьи. (Замечает мавританку.) А вот необычное лицо. Она тоже из вашей семьи?
РОЗО. Нет, сеньор, она мавританка и поселилась здесь еще вчера, поэтому мы ее и не побеспокоили.
ЖИЛЬБЕР (в сторону). Какое мрачное лицо!
МАВРИТАНКА (не отрывая взгляда от Жильбера, в сторону). Как он красив!
ЖИЛЬБЕР. Теперь, когда вы разговариваете вежливо, мы вас выслушаем. Дамы, все места заняты! Что делать? Послушайте, нет ли по соседству какого-нибудь дома? Может быть, другая гостиница, замок или хотя бы какое-то укрытие?
БОТАРО. Есть замок, сеньор, но...
ЖИЛЬБЕР. Что "но"?
РОЗО. Пять револьверов, сеньор путник, вас не спасут! И даже если вы замените их на две большие пушки...
ЖИЛЬБЕР. Ба! Да кто же в этом замке? Людоед?
РОЗО. Не знаю, что там, сеньор, но я знаю, что кто бы туда ни пошел, он никогда не возвращается.
ЖИЛЬБЕР. Да ладно вам!
РОЗО. Три года назад одному человеку тоже надо было где-то переночевать. Его нашли на следующий день на скалах: голова разбита, сердце вырвано... Он был мертв.
ЖИЛЬБЕР. Ах!
РОЗО. В прошлом году два капитана Хьюзиасского гарнизона, молодой и постарше, отправились в Торменар - так называется замок - из желания порисоваться, сеньор. Тот, что постарше, вернулся на следующий день, бледный, живой, но безумный. Когда он проснулся, то застал своего товарища мертвым, холодным и с зияющей раной в горле. Черт побери, это правда! И все, кто сейчас здесь, видели это.
ХУАНА. Боже мой!
ЛАЗАР. Я видел, как его хоронили. Брр!
ЖИЛЬБЕР. Ну, тогда в замке грабители, ей-богу! Как и во всей вашей прекрасной Испании.
РОЗО. Сеньор кавалер! У человека, который отправился туда три года назад, остались кольца на руках, когда нашли его труп. А у молодого капитана год назад - полный кошелек и очень ценный медальон на шее.
ЖИЛЬБЕР. Скажите, господа, - те, кто не из этой местности, - вас это тоже пугает?
1-Й ПУТЕШЕСТВЕННИК. С чего бы, граф?
ЖИЛЬБЕР. Если вы боитесь не больше, чем я, давайте поедем и поглядим на этот Торменар. Ведь так вы его назвали? Вряд ли всем восьмерым проломят головы или перережут глотки. Посмотрите на наш отряд! У нас шестнадцать револьверов, восемь карабинов, восемь сабель и боеприпасы для ста выстрелов. Так что, едем в Торменар?
2-Й ПУТЕШЕСТВЕННИК. В Торменар!
ЛАЗАР. Глупцы! (К Хуане.) Похоже, сеньора, вы получили то, что хотели. Вам повезло.
ХУАНА. Да. (К Жильберу.) Сеньор, на одно слово, я вас умоляю!
ЖИЛЬБЕР. Хоть на десять, если пожелаете, сеньора.
ХУАНА. Мы могли бы поговорить в стороне?
ЖИЛЬБЕР. Хоть на краю света, если вам угодно.
ХУАНА. Сеньор, вы француз и джентльмен...
ЖИЛЬБЕР. Меня зовут Жильбер Тюффо, я бретонец и честный человек, мадам.
ХУАНА. У меня к вам просьба. Вы направляетесь в замок Торменар, не так ли?
ЖИЛЬБЕР. Да, мадам.
ХУАНА. Умоляю, возьмите меня с собой!
ЖИЛЬБЕР. А вы не боитесь?
ХУАНА. С таким храбрым мужчиной, сеньор?
ЖИЛЬБЕР. Но вы же слышали, что сказал хозяин гостиницы...
ХУАНА. Да, слышала. Но я не боюсь.
ЖИЛЬБЕР. Вы храбры, мадам, и мы будем рады иметь такую спутницу, как вы. Ваше общество будет приятно всем, не сомневайтесь. Так что там хозяин говорил о несчастливых встречах в Торменаре? Кажется, для меня встреча не стала несчастливой.
ХУАНА. Ах, сеньор, это дух вашей нации так влияет на происходящее! Перед этим вы говорили на языке, который я понимаю лучше, и, чтобы вы и дальше относились ко мне как дóлжно, нужно вам кое-что пояснить.
ЖИЛЬБЕР. Говорите.
ХУАНА. Граф, я Хуана, единственная дочь маркиза де Торила. Отец отправил меня в монастырь Благовещения в Хьюзиасе, чтобы воспрепятствовать моей свадьбе с доном Луисом, который и назначил мне встречу в горах у Торменара, куда он должен добраться заброшенными, безлюдными дорогами. Я написала дону Луису, что непременно приду. Вчера я сбежала из монастыря с помощью своего друга настоятеля и намереваюсь воссоединиться с женихом в Торменаре, откуда мы отправимся в ближайший порт. Чтобы встретиться с доном Луисом - который отблагодарит вас, сеньор, - я и умоляю взять меня в Торменар. Чистая перед Богом, я хотела бы быть уважаемой среди мужчин. Я говорю с преданным и храбрым кавалером... Понимаете ли вы меня? Могу ли я надеяться, что вы исполните мою просьбу?
ЖИЛЬБЕР. Мадемуазель, у меня в Бретани сестра, которую я нежно люблю и которая любит меня всем сердцем, - спутница моего детства, друг, проверенный в испытаниях. И если бы ей грозила опасность, клянусь Богом, она бы нашла преданность такую же искреннюю, защиту такую же бескорыстную, дружбу такую же почтительную, как те, что я сейчас предлагаю вам. Извольте опереться на мою руку! И дело не столько в том, чтобы заслужить признательность дона Луиса, а скорее - в желании быть вам любящим братом и надежной поддержкой, мадемуазель. Дон Луис будет мне благодарен, даю слово! Вперед, господа, к Торменару!
ХУАНА. Будьте благословенны, сеньор! Я обязана вам своим счастьем.
ЛАЗАР. Мой дорогой господин, вы действительно решили отправиться в этот замок?
ЖИЛЬБЕР. Несомненно! Почему ты спрашиваешь?
ЛАЗАР. Господин, я ищу хозяина, и вы мне бесконечно симпатичны. Я охотно пойду к вам в услужение, но если вы поедете в Торменар и не вернетесь, то я утрачу место, не успев его приобрести. Я стану как бы вдовой, поэтому хочу избавить себя от позора и подождать до завтра, чтобы увидеть, вернетесь ли вы. Но с этого момента рассматривайте меня как своего слугу - вы только что сделали завидное приобретение!
ЖИЛЬБЕР. Друг мой, у меня нет нужды в слуге, но если ты так сильно желаешь служить мне, поехали вместе! Ты что, отступаешь? Ты трус?
ЛАЗАР. Я трус? Да вы что! Я боюсь только привидений, и все!
ЖИЛЬБЕР. Ты мне не подходишь, подыщи себе другое место. Я хочу, чтобы тот, кому я нравлюсь, - неважно, кто это, - следовал за мной куда угодно, хоть в ад.
ЛАЗАР. Вы не знаете, от чего отказываетесь.
Слышны раскаты грома.
ЖИЛЬБЕР. Ох, приближается буря. Уже заволакивает небо. Поспешим, господа! В путь в ужасный замок! Но чтобы быть крепкими духом, нам нужно укрепить желудки.
РОЗО. О боже! Как вы сказали?
ЖИЛЬБЕР. У вас недостаточно места, но полно цыплят, куропаток, кроликов, куча телятины и фаршированной рыбы. Наложите нам корзину этого добра, нагрузите мула старым вином, а мы заплатим. Мы - те, кому не повезло быть привидениями!
РОЗО. Но ведь это же наш ужин, господин.
БОТАРО. Тесть, давай лучше съедим поменьше, но зато поскорее избавимся от столь шумных гостей.
РОЗО (к слугам). Обслужите господина.
ЖИЛЬБЕР. Маркиз д'Экерей, шевалье Марини и вы, господа, будете ехать спереди. Остальные в центре с дамами. Мы будем охранять сзади. Ну что, сеньора?
ХУАНА. Приказывайте, господин.
ЛАЗАР. Как жаль, ведь они едут к смерти! Так пусть хотя бы сначала поужинают.
ЖИЛЬБЕР. Мадемуазель, вы уверены, что дон Луис уже прибыл и ожидает вас?
ХУАНА. В письме я назначила свидание на восемь часов, а уже девять.
ЖИЛЬБЕР (к Розо). Сколько нужно времени, чтобы добраться до замка?
РОЗО. Полтора-два часа, если будете идти за мулами.
ЖИЛЬБЕР. Это всего лишь прогулка, и мы прибудем на место до дождя. Вперед, сеньора, и через полтора часа я отчитаюсь перед вашим женихом. До свидания, сеньор мэр! До свидания все!
ВСЕ. До свидания! До свидания!
ЛАЗАР. Подумать только, через два часа у этих людей, возможно, будут сломаны шеи...
РОЗО. Пойдемте ужинать.
ВСЕ. Пойдемте ужинать.
МАВРИТАНКА (наблюдая за Хуаной, в сторону). Тебе понадобится два часа, чтобы найти своего жениха. Я буду с ним уже через три минуты. (Исчезает.)
Занавес
Действие II
Сцена II
Замок Торменар. Огромный зал с колоннами и большими разрушенными окнами, через которые видно, что буря усиливается. По сторонам и сзади двери. Старинные портреты в изъеденных рамках, готическая мебель. Громадный дымоход с высеченным на нем гербом.
При подъеме занавеса мавританка поспешно выбегает из комнаты справа, оглядывается назад и закрывает дверь. Часы бьют одиннадцать.
МАВРИТАНКА. Он был молод! Он был красив! Я снова стала молода и красива!
Слышны голоса путешественников, которые взбираются по скалам к Торменару.
ЖИЛЬБЕР (снаружи.) Сюда, сеньора! Так, наконец-то. Еще два шага.
МАВРИТАНКА. До следующего года, Жильбер. (Вылетает в окно.)
Входят Жильбер и путешественники.
ЖИЛЬБЕР. А здесь чудесно! Входите, сеньора. Заходите, господа. Прошу вас, дамы.
1-Й ПУТЕШЕСТВЕННИК. Действительно прекрасно!
2-Й ПУТЕШЕСТВЕННИК. О! Какой красивый дымоход! Посмотрите, есть все, что надо.
3-Й ПУТЕШЕСТВЕННИК. Кроме огня.
ЖИЛЬБЕР. Огня? Мы в мгновение ока разведем его. Древесина здесь не редкость, а у слуг должны быть спички. Старые двери и старинная мебель послужат нам за поленья и свечи. Идите сюда. Съестные припасы - на середину. Ага, а эти дуралеи сказали, что мы ничего не найдем в замке! Но здесь есть все, даже столы.
Слуги вносят съестные припасы, ставят стол, зажигают свечи, разжигают огонь.
ЖИЛЬБЕР. Такому столу позавидуешь, честное слово! У двенадцати пэров, возможно, был стол длиннее, но никогда не было более крепкого. (К Хуане.) Прошу прощения, мадемуазель. Я понимаю вашу печаль, и мне бы так хотелось ее уменьшить!
ХУАНА. Вы слышали, когда мы вошли, часы пробили одиннадцать.
ЖИЛЬБЕР. Да.
ХУАНА. А дона Луиса до сих пор нет!
ЖИЛЬБЕР. О, не стоит беспокоиться. Дороги ужасные. Буря превратила овраги в болота. Нас дюжина, и то мы с трудом справились. Только представьте, сколько мороки было бы у одинокого путешественника!
ХУАНА. О, я тоже думала об этом. Причем с ужасом.
ЖИЛЬБЕР. Не волнуйтесь. Дон Луис, вероятно, едет не один. Его сопровождает кто-нибудь из слуг.
ХУАНА. Нашу тайну нельзя доверить незнакомому человеку. Нет, дон Луис не откроет ее никому, он приедет один.
ЖИЛЬБЕР. Тем лучше. Это доказывает, что дон Луис решительный, сильный, умный кавалер. Кроме того, кого бы вы ни выбрали, сеньора, он не может быть обычным человеком.
ХУАНА. Дон Луис храбр и носит оружие, но есть преграды, которые шпаге не преодолеть.
ЖИЛЬБЕР. Что вы, мадемуазель! Вы, не боящаяся ни ветра, ни молнии, ни грома, ни настоящих опасностей, вы падаете духом перед химерами?
ХУАНА. Сеньор Жильбер, я прошу прощения за то, что сейчас скажу. Возможно, мое сердце утомилось, усталость и буря истощили его. Возможно, я уступаю дурному предчувствию, которое овладевает мною. Я была решительная, пылкая, счастливая, пока мы были в дороге и пока я верила, что увижу дона Луиса. Но теперь я опечалена, разбита, подавлена... тем, что наступает для меня.
ЖИЛЬБЕР. Но совсем недавно вы смеялись вместе со мной, когда мул, который вез нашу провизию, затянутый течением, чуть было, в противоположность чуду в Кане, не превратил наше вино в воду.
ХУАНА. Да, это правда. Но, ступив на порог замка, я почувствовала леденящий душу ужас. Я не осмеливаюсь сделать шаг. Я не осмеливаюсь оглянуться. Я не осмеливаюсь присесть. Я не осмеливаюсь... я даже не могу дышать! Я будто одна из тех бедных птичек, которые клюют зерна и неожиданно попадают в сети. Словно словом, шагом, жестом я вызываю какое-то ужасное несчастье, которое падет на мою голову.
ЖИЛЬБЕР. О сеньора, я проклинаю эти черные стены, если они вселяют в вас такие мысли! Ну же, немного смелости, взгляните на них! Да, немного влажные и, я признаю, украшенные огромным количеством паутины. Но это честные стены, и сейчас от света свечей и жара огня, ароматов хорошего ужина, стука приборов и звона бокалов - звуков, от которых они так давно отвыкли, - посветлеют, повеселеют, оживут, и вы увидите знаки гостеприимства, услышите веселое эхо. Ну же, садитесь и отбросьте мрачные мысли!
ХУАНА. Вы добры, граф, и, как и обещали, относитесь ко мне, как к сестре. Ах, ну почему он до сих пор не здесь, мой дорогой Луис, чтобы отблагодарить вас!
Слуги ставят свечи на стол.
ЖИЛЬБЕР. Посмотрите, какое освещение! Его золотое отражение выходит через окна и служит проводником для потерявшихся в горах путешественников.
1-Й ПУТЕШЕСТВЕННИК. По крайней мере, если здесь есть привидения, мы их увидим.
ЖИЛЬБЕР. Я слабо верю в привидения, хотя я и бретонец, потомок дома Тиффо и почти крестник феи Мелюзины. Но я охотно верю в воров, бандитов, наемников с испанских гор, но более всего - в их дерзость. Я подозреваю, что они бы решились убить здесь путников, при этом оставив их кошельки, чтобы пустить по округе слухи о существовании сверхъестественных сил.
1-Й ПУТЕШЕСТВЕННИК. И с какой же целью, граф Жильбер? Расскажите, а мы послушаем.
ЖИЛЬБЕР. Ради бога! Тогда они великолепно устроятся в этом старом замке, который практически неприступен, а полиция будет держаться подальше и не станет вмешиваться в их дела. Но с нами этим джентльменам не повезло. Мы будем постоянно держать оружие при себе, поставим дежурных у дверей и окон - и горе тому, кто попробует испугать нас! Так что успокойтесь, дамы. Вы уже высушили одежду над огнем, и ужин готов. Занимайте же места за столом, который выглядит совсем неплохо.
ХУАНА. Боже мой, если бы как-нибудь дать знать дону Луису, что мы здесь!
ЖИЛЬБЕР. О, это очень легко. (К слуге.) Дай мне трубу. (Играет на фанфаре.)
2-Й ПУТЕШЕСТВЕННИК. К столу, дамы! К столу, господа!
ЖИЛЬБЕР. Друзья, оставьте свободное место возле сеньоры. Вы знаете, для кого оно, дорогая сестра.
ХУАНА. Спасибо!
ЖИЛЬБЕР. Вы сейчас кое-что увидите, господа. Это цыпленок хозяина гостиницы - и он будет здесь вкуснее, чем на его постоялом дворе.
1-Й ПУТЕШЕСТВЕННИК. И вино тоже, ведь оно проделало долгий путь.
ЖИЛЬБЕР. Господа, мы на земле Санчо, в царстве поговорок, и, как вы знаете, путешествие воспитывает молодца. Сеньора, умоляю, глотните вина и возьмите немного паштета из кролика.
Хуана Не могу, мое сердце измучено. Больше не докучайте себе заботами о моей персоне, умоляю вас! О, если бы вы знали, насколько скрашивает мою печаль этот чудесный ужин.
1-Й ПУТЕШЕСТВЕННИК. Сеньора грустна...
ХУАНА. Нет, господин, нет.
1-Й ПУТЕШЕСТВЕННИК. Я и не удивлен: у Торменара не особенно радостный вид.
ЖИЛЬБЕР. Да, факт остается фактом - это не Версаль и не Треанон. Но все же хорошее убежище.
1-Й ПУТЕШЕСТВЕННИК. Да еще когда снаружи идет дождь.
ЖИЛЬБЕР. Хотя хозяин не заботится о доме. Давно следовало бы починить крышу.
1-Й ПУТЕШЕСТВЕННИК. Скажите, граф, а как у вас в замке Тиффо?
ЖИЛЬБЕР. Мой замок побольше и менее мрачный.
2-Й ПУТЕШЕСТВЕННИК. Мне кажется, что для бретонца и, как вы сами сказали, крестника Мелюзины, вы удивительно недоверчивы относительно привидений.
ЖИЛЬБЕР. Ах, не совсем, скорее наоборот! Хочу лишь сказать, что прошло довольно много времени с тех пор, как я их видел.
1-Й ПУТЕШЕСТВЕННИК. Что вы имеете в виду, говоря "довольно много времени"?
2-Й ПУТЕШЕСТВЕННИК. Сколько лет прошло, граф?
ЖИЛЬБЕР. Увы, это длится с тех пор, как я подрос и стал мужчиной, как меня отделил от наивных и загадочных верований юности холодный и печальный свет под названием "рассудок".
1-Й ПУТЕШЕСТВЕННИК. Значит, вы верите в сверхъестественных существ, в русалок, лепреконов, сильфов, фей?
ЖИЛЬБЕР. Почему бы и нет? Несомненно. Стоит ли придерживаться мысли, что цепь развития заканчивается на человеке?
3-Й ПУТЕШЕСТВЕННИК. Черт! А я верю в то, что вижу и чувствую! Я верю в этот бокал вина, потому что держу его и пью это вино. Но я не могу поверить в то, чего не вижу и не чувствую.
ЖИЛЬБЕР. И в этом вы ошибаетесь, маркиз. Есть существа, которых вы не увидите, пока не воспользуетесь микроскопом, изобретенным в прошлом году. Полагаю, шесть тысяч лет назад никто не видел их из-за отсутствия нужного прибора, но означает ли это, что они не существовали? Но если есть существа безгранично малые, невидимые из-за своего размера, то почему не могут существовать создания, не видимые из-за того, что прозрачны, которым Бог, посланниками которого они являются, позволяет обретать человеческий облик, чтобы порадовать нас или предупредить об опасности? О маркиз, вы же не будете смеяться над этим? Разве есть крестьянин, у которого не было бы своего леприкона, вытягивающего волос из гривы его коня или прядущего лен его дочери? И кто не знает мельника, у которого гоблины танцуют в болоте или на озерах? А у какого рыбака нет русалки, которая предсказывает бури и хорошую погоду; говорит, когда он может отправиться в море на поиски приключений и когда следует вернуться в порт.
1-Й ПУТЕШЕСТВЕННИК. А что есть в замке Тиффо: лепреконы, гоблины или русалки?
ЖИЛЬБЕР. У меня? У меня дома есть гобелен феи.
ВСЕ. Что это?
ЖИЛЬБЕР. О, это одно из детских воспоминаний, о котором я и хотел рассказать... У владельцев замка Тиффо есть обычай поселять своего первенца в комнате с гобеленом, на котором изображена фея Мелюзина и ее двор. Сон это был или реальность?.. Моя колыбель стояла возле огромного окна. В полночь я проснулся и, к своему большому удивлению, увидел персонажей, спускающихся с гобелена. Игрок на волынке заставлял всех танцевать, но эта кадриль была безмолвной, как и его инструмент. Егерь гонялся по комнате за оленем, но шума его шагов не было слышно. Птицы порхали вокруг и подлетали ко мне. Фея подходила ко мне, вся в белом, бледная, улыбающаяся, и легонько качала мою колыбель, напевая песню, которую я знал в детстве, но чей мотив и слова давно затерялись среди шума этого мира - такого материального и реалистичного.
ХУАНА. О, я в это верю!
1-Й ПУТЕШЕСТВЕННИК. В каждой стране свои суеверия. Легенды меняются вместе с характером жителей, с обликом страны... Возьмем, к примеру, мое путешествие в Эпирус. Там нет ни добрых фей, ни безобидных гоблинов, ни шутников леприконов. Напротив, там живут творящие зло гулы, женщины-призраки. Да, они молоды и привлекательны, что помогает им скрывать свои привычки, и нападают они на молодых мужчин - красивых, свежих, лучших, - чью кровь пьют с огромным удовольствием.
ХУАНА. Ужас!
ЖИЛЬБЕР. Если бы вы были француженкой, мадемуазель, то знали бы перевод нашего соотечественника Галланда - историю гулы, вышедшей замуж за красивого молодого человека, который, видя, что во время обеда она съедает всего лишь пару зерен риса маленькими айвовыми палочками, однажды ночью проследил за женой и с ужасом увидел место, где она собиралась приняться за один из кровавых ужинов, которые только что описал маркиз.
ХУАНА. И вы видели подобных существ?
1-Й ПУТЕШЕСТВЕННИК. Сеньора, я видел женщину, которая считалась таковой.
2-Й ПУТЕШЕСТВЕННИК. И как она выглядела?
1-Й ПУТЕШЕСТВЕННИК. Так же, как и все остальные, только, возможно, немного выше ростом, более худая, чем обычные женщины, и с застывшим взглядом, сияющим, как у совы.
ЖИЛЬБЕР. И все-таки... Красива ли она была со всеми этими особенностями?
1-Й ПУТЕШЕСТВЕННИК. Да, скорее красива, чем уродлива... Но очень необычная красота!
ХУАНА. Красива? Такое чудовище?
1-Й ПУТЕШЕСТВЕННИК. О сеньора, не обманывайтесь - эти женщины очень умны! Мужчину, ради которого они поддерживают свой адской дар любви, они выбирают не случайно. Тех, которых находят недостойными себя, они отпускают. Но если юноша красив, любим молодой и очаровательной женщиной, то они дрожат от радости, так как могут одновременно заполучить мужчину для утоления своего чудовищного аппетита и соперницу, которую ввергнут в отчаяние. Они прячутся в уединенном месте, подстерегают жертву и усыпляют ее движением огромных крыльев, а когда человек засыпает в блаженстве, высасывают его кровь и жизнь. Они пьют горькие слезы невесты со сладострастием, сравнимым только с тем, как они пьют кровь.
ХУАНА. Сеньор, сеньор... Пожалейте, не говорите этого!
ЖИЛЬБЕР. Мы ведем мрачную беседу, хотя пришли сюда с намерением хорошо провести время.
Хуана (к Жильберу). Сеньор Жильбер, умоляю, давайте выйдем к воротам, чтобы встретить дона Луиса. Пойдемте! Я просто умираю, у меня на душе так тяжело, так страшно! Я прекрасно знаю, что вы хотите сказать: истории для детей, кошмарные сны... Повторяю: я боюсь за своего жениха! Я боюсь!
ЖИЛЬБЕР. Послушайте, сеньора, успокойтесь и верьте мне. Избавьтесь от тоски, которая наполнила ваши прекрасные глаза слезами. Гости, бывает, задерживаются из-за бури, свирепствующей на дорогах. Завтра на рассвете мы встретим дона Луиса, веселого и румяного от свежего утреннего воздуха. Разве вы не находите ничего привлекательного в том, чтобы слушать страшные истории у огня, в компании надежных друзей? Снаружи свирепствует буря, трещат ветки, ночные птицы сталкиваются в воздухе... А мы вкушаем свадебный обед хозяина гостиницы, пьем за здоровье тех, кто нам дорог, держимся за руки и бросаем вызов лепреконам, ворам, гулам и вампирам!
ХУАНА. Граф, умоляю! Пойдемте поищем дона Луиса.
ЖИЛЬБЕР. Сделаем лучше. Это окно выходит на склон, который окружает замок. Давайте выйдем на балкон с факелом, и вы сможете даже позвать жениха, если захотите. Если дон Луис поблизости, он наверняка увидит и услышит нас.
ХУАНА. Да, вы правы. Пойдемте.
1-Й ПУТЕШЕСТВЕННИК. Вас что-то мучает, мадам?
ЖИЛЬБЕР. Нет, маркиз, но ваш рассказ произвел на сеньору тяжелое впечатление, и я провожу ее к окну подышать свежим ночным воздухом. (Идет к окну.)
3-Й ПУТЕШЕСТВЕННИК. Черт! По-моему, ради этого нет нужды идти к окну.
ЖИЛЬБЕР (зовет). Дон Луис! Дон Луис!
ХУАНА. Луис! Луис!
3-Й ПУТЕШЕСТВЕННИК. Бедняжке страшно. А каково было бы ей услышать историю о вампире!
1-Й ПУТЕШЕСТВЕННИК. Так вы видели вампира?
2-Й ПУТЕШЕСТВЕННИК. Нет, не совсем, но...
3-Й ПУТЕШЕСТВЕННИК. О, не беспокойтесь - сеньора у окна ничего не услышит. А эти дамы так же смелы, как Брандаман и Хлоринда.
ЖИЛЬБЕР (зовет снова). Дон Луис! Дон Луис!
1-Й ПУТЕШЕСТВЕННИК. Но я действительно хочу, чтобы ваш вампир... я хочу, чтобы он женился на моей гуле!
2-Й ПУТЕШЕСТВЕННИК. Я уже сказал, что не видел вампира. Но в Венгрии я жил в доме богатых евреев, которых он посетил. У них было несколько дочерей, и среди них прелестные существа шестнадцати и семнадцати лет. Я видел их портрет. Действительно, они были удивительно красивы!
ЖИЛЬБЕР. Дон Луис! Дон Луис!
ХУАНА. Луис! Ах, что это?
1-Й ПУТЕШЕСТВЕННИК. Ничего, продолжайте. Это блики факела снаружи.
ХУАНА. Ах! Боже мой, я умираю!
ВСЕ. Продолжайте! Продолжайте!
Жильбер закрывает окно.
2-Й ПУТЕШЕСТВЕННИК. Той ночью, когда все в доме уснули и огни один за другим погасли, девушки услышали, что куранты пробили двенадцать...
3-Й ПУТЕШЕСТВЕННИК. О боже, только что пробило полночь!
ЖИЛЬБЕР (Хуане). Не бойтесь, сеньора, я здесь.
2-Й ПУТЕШЕСТВЕННИК. Потом раздался шум, словно шелест ветра на лестнице, зловещее пламя полыхнуло в коридоре и внезапно... при последнем ударе... дверь медленно открылась, и бледный, мертвенно-серый, появился вампир. Ах!
Входит Ратвин.
ВСЕ. Вы кто?
ЖИЛЬБЕР. Что вам нужно?
РАТВИН. О, прошу прощения, дамы! Извините меня, господа! Вы спрашиваете, кто я? Я, как и вы, путник, отосланный хозяином гостиницы сеньором Розо, который выдает дочь замуж. Там мне сказали, что веселая компания направилась в замок Торменар. И действительно, снизу я видел окна, которые, казалось, светились. Что мне нужно? Вы нашли здесь убежище, и я хотел бы, чтобы вы приняли меня в свою компанию. У меня есть припасы и оружие. Я лорд Ратвин, английский пэр, ваш преданный слуга. Отправьте шпаги в ножны, господа, а вы, дамы, извините, что я не объявил о своем приходе, - никого из слуг не было в прихожей.
ЖИЛЬБЕР. Это нам следует извиниться, милорд. Просто ваше появление здесь, среди руин, так неожиданно... Не волнуйтесь, Хуана!
РАТВИН. О, как же я отвратительно поступил! Неужели, мадам, это мой вид заставил вас задрожать и побледнеть?
ХУАНА. Ваше появление, милорд, так странно совпало с историй, которую здесь рассказывали...
РАТВИН. И какой же историей?
ЖИЛЬБЕР. Ну, мы говорили о...
РАТВИН. О чем?
3-Й ПУТЕШЕСТВЕННИК. О вампире, милорд.
РАТВИН. Ах! О...
2-Й ПУТЕШЕСТВЕННИК. Я говорил о том, что в Венгрии не в диковинку услышать истории и о более ужасных вещах, чем те, которые рассказывал я...
РАТВИН. Да, конечно, но крайне редко кому-то случится встретить героя этих историй. Дамы, я путешествовал по Венгрии и не встретил ни одного вампира.
2-Й ПУТЕШЕСТВЕННИК. Но неужели вам никогда не рассказывали?..
РАТВИН. Простите, но не могли бы мы поговорить о вещах более приятных?
ХУАНА. О, умоляю вас!
ЖИЛЬБЕР. Милорд, позвольте представить вам моих спутников. Маркиз д'Екерей с женой и дочерьми. Кавалер Марини. Что касается меня, то я граф Жильбер де Тиффо. Добро пожаловать к нам, милорд. Вы сказали, что у вас есть какое-то оружие?
РАТВИН. Вот.
ЖИЛЬБЕР. Провизия?
РАТВИН. Мой слуга скоро доставит ее сюда.
ЖИЛЬБЕР. Но я не вижу его...
РАТВИН. О, я оставил его с мулом. Он, несомненно, знает легенду замка Торменар, так что понятно, почему так упирается, лишь бы не идти сюда.
ЖИЛЬБЕР. А если ваш слуга потеряется?
РАТВИН. Такой опасности нет. Он из здешних мест, я взял его из гостиницы Розо. Он искал хозяина, и я нанял его. О! Я слышу его! Давай, парень, заходи!
ЛАЗАР (входя). Все те же, а вот и я! Слово чести, я не знаю человека, который был бы настолько смел, настолько не боялся смерти.
ЖИЛЬБЕР. Неужели это трус Лазар?
ЛАЗАР. Трус? И вы говорите это мне здесь?
ЖИЛЬБЕР. Какого черта ты решил забраться на Торменар?
ЛАЗАР. Послушайте, я уже упустил две возможности - сеньору и вас - и поклялся не пропустить третий случай. Этот сеньор не один просил меня, нет, но он пришел последним. (Осматривается.) Вы чудесно выглядите.
ХУАНА. Мой друг...
ЛАЗАР. А! Это вы, сеньора?
ХУАНА. Да. Не видели ли вы в гостинице дона Луиса?
ЛАЗАР. Не видел, сеньора. Если бы он пришел, уверяю, я выбрал бы его.
3-Й ПУТЕШЕСТВЕННИК. Почему вы не едите и не пьете, милорд?
РАТВИН. Холод отнял у меня аппетит.
ЛАЗАР. До чего же забавно, что холод так действует на вас. А на меня - обратным образом. Значит, у нас с хозяином разные характеры. О, кто бы мог подумать, что я буду ужинать в замке Торменар!
3-Й ПУТЕШЕСТВЕННИК. И все же чем вам не нравится этот знаменитый замок?
1-Й ПУТЕШЕСТВЕННИК. Как по мне, он такой же, как остальные.
ЛАЗАР. Да, как остальные... Как он мил, этот путешественник!
2-Й ПУТЕШЕСТВЕННИК. Точно такой же, как все. Возможно, чуть менее разрушенный - и все.
ЛАЗАР. И все? Вы что, не знаете, что случилось в замке Торменар?
ЖИЛЬБЕР. Здесь?
ЛАЗАР. Да, здесь, прямо в этой комнате, где мы сейчас находимся.
1-Й ПУТЕШЕСТВЕННИК. Ах! Господа, каждый из нас рассказал историю, теперь этот храбрый паренек должен поведать свою. Бьюсь об заклад, какой бы его история ни была, она будет не столь мрачной, как наши.
ЛАЗАР. Чтобы я рассказывал историю о замке Торменар здесь? Что вы, никогда!
1-Й ПУТЕШЕСТВЕННИК. С чего бы это?
ЛАЗАР. Да потому что я чуть не умер от страха, рассказывая ее за два лье отсюда. Рассказывая ее здесь, я рискую умереть по-настоящему!
1-Й ПУТЕШЕСТВЕННИК. Да ладно тебе, иди сюда и выпей бокал вина.
ЛАЗАР. О, это была бы хорошая награда за историю! Но еще не время... Я хочу сказать, что если бы два-три бокала вина очутились у меня внутри...
2-Й ПУТЕШЕСТВЕННИК. Второй, мой друг, - за твое здоровье!
ЛАЗАР. Вы оказываете мне честь! Несомненно, это другое вино, не такое, как у хозяина Розо.
1-Й ПУТЕШЕСТВЕННИК. Как раз оно.
ЛАЗАР. Это от сеньора Розо?
3-Й ПУТЕШЕСТВЕННИК. Будь уверен!
ЛАЗАР. Тогда я, наверное, ошибся бутылкой.
2-Й ПУТЕШЕСТВЕННИК. Наверное, ведь ты уже выпил три бокала.
ЛАЗАР. Вы так думаете?
ЖИЛЬБЕР. Ты рассказывал о графе, хозяине Торменара?
ЛАЗАР. Нет, не об одном... Их было трое.
1-Й ПУТЕШЕСТВЕННИК. Трое?
ЛАЗАР. Да, было три графа Торменара. Один из них, как говорят, скончался пятьдесят лет назад. Еще толкуют, что это было тысячу лет назад. Правда, ходят слухи, что он вообще не умирал.
2-Й ПУТЕШЕСТВЕННИК. И все же... сейчас не существует графа Торменара?
ЛАЗАР. А вас это волнует?
1-Й ПУТЕШЕСТВЕННИК. Да, черт возьми! Когда тебя принимают в человеческом доме, можно увидеть хозяина и поблагодарить его.
ЛАЗАР. Ха! Вы не встретите его, будьте уверены! А если даже встретите, это будет какой-нибудь двоюродный брат, или сестра, или дальний родственник, который даже не носит фамилию семьи.
2-Й ПУТЕШЕСТВЕННИК. И все же вернемся к этим графам.
ЛАЗАР. Так вот, как я сказал, у каждого из них был замок в Каталонии. Один из них, самый младший и самый презренный, пригласил братьев пообедать с ним. Именно тот, который жил в этом замке.
3-Й ПУТЕШЕСТВЕННИК. Ах! Вот черт!
ЛАЗАР. Вы действительно хотите узнать конец этой истории?
ВСЕ. Конечно же! Ей-богу!
ЛАЗАР. Я бы предпочел не рассказывать дальше.
ВСЕ. Конец истории! Требуем конец истории!
ЛАЗАР. Самый молодой и самый презренный из них пригласил своих братьев пообедать. Он осветил замок, как на пир, приготовил все так, как будто они должны прийти...
ЖИЛЬБЕР. Как будто?
ЛАЗАР. Да, он знал, что они не придут, так как убил их по дороге к замку.
РАТВИН. Ах! Знаешь, а твоя история прелестна, мой друг. Я чрезвычайно доволен, что нанял тебя: когда тебе нечего будет делать, ты станешь рассказывать мне эти жуткие истории.
ЛАЗАР. Милорд очень добр... Он убил их в горах, а поскольку был их ближайшим наследником и убил вместе с ними и их детей, то получил наследство.
3-Й ПУТЕШЕСТВЕННИК. Ты забыл то обстоятельство, что были еще дети. Это очень важно.
ЛАЗАР. Да, забыл. Но это нестрашно, поскольку я уже об этом вспомнил... Негодяй получил в наследство все три замка.
1-Й ПУТЕШЕСТВЕННИК. Только два, друг мой, так как третий был его.
ЛАЗАР. Да, правильно. Но потом что-то случилось с ним самим.
3-Й ПУТЕШЕСТВЕННИК. Что же?
ЛАЗАР. О! Дело совсем плохо.
ЖИЛЬБЕР. Давайте послушаем.
ЛАЗАР. А случилось то, что, когда бы он ни садился за стол, кто-нибудь из братьев сидел рядом с ним. И когда он укладывался спать, один из его братьев лежал между стеной и кроватью.
РАТВИН. Мой дорогой Лазар, удваиваю твое жалование!
ЛАЗАР. Безмерно благодарен, милорд! Я знаю кучу историй вроде этой, а если вы пожелаете, могу узнать еще.
РАТВИН. Ах, мы будем благодарны, если ты закончишь рассказ.
1-Й ПУТЕШЕСТВЕННИК. Ну конечно! Каков же конец?
ЛАЗАР. Ах да! У презренного было трое сыновей, красивых и сильных юношей. Один был студентом университета в Саламанке, второй - университета в Вальядолиде, третий - в Комбре. Он пригласил всех троих и решил обойти с ними замки братьев, в которые не осмеливался зайти один.
3-Й ПУТЕШЕСТВЕННИК. Это и понятно.
ЛАЗАР. Во время путешествия в один из замков погиб его старший сын. После он направился ко второму замку и потерял младшего сына. Но он был упрям и вернулся к первому, где потерял третьего сына.
1-Й ПУТЕШЕСТВЕННИК. Но если он уже был предупрежден, то какого черта делал в таком месте?
ЛАЗАР. Действительно, для чего было ехать в замок? Он тоже задался этим вопросом и, не осмеливаясь ни остаться в замках братьев, ни вернуться в собственный, отправился в монастырь, где сознался в преступлении, покаялся и умер в ореоле святости. С тех пор все три замка пустуют, и если случайно путники останавливаются там, то на следующее утро одного или двоих обязательно находят мертвым. Это неопровержимо!
РАТВИН. В таком случае, господа, рок постигнет именно меня.
ЖИЛЬБЕР. Почему же?
РАТВИН. Потому что я последним явился сюда, а по поверию именно с последним случаются такие вещи.
ЛАЗАР. Да нет же, нет, это я пришел последним. Минуточку! Минуточку! О господи, неужели я настолько глуп, чтобы рассказывать истории, которые меня самого вгоняют в такой страх.
ЖИЛЬБЕР. Браво! Браво, Лазар! Ты рассказывал превосходно. Правда, господа? Не так ли, дамы?
ВСЕ (смеются). Превосходно! Превосходно, Лазар!
ЛАЗАР. Дамы и господа, вы очень добры.
ЖИЛЬБЕР. Да, но ты забыл одну вещь.
ЛАЗАР. Вы думаете?
ЖИЛЬБЕР. Ты забыл рассказать нам о дальнем родственнике... ну, ты понял... о двоюродном брате или сестре.
ЛАЗАР. Да, о наследнике.
ЖИЛЬБЕР. Почему же он не поселился в одном из трех замков?
ЛАЗАР. Он осторожен. Он знает, что любому, кто ступит сюда, свернут шею. А особенно членам семьи... ведь он является членом семьи...
1-Й ПУТЕШЕСТВЕННИК. Он еще жив?
ЛАЗАР. Черт, так говорят!
3-Й ПУТЕШЕСТВЕННИК. И ты знаешь его имя?
ЛАЗАР. Постойте, я знаю его... Его имя... Его имя... Вспомнил! Его имя - дон Луис де Фигероа.
ХУАНА. Дон Луис де Фигероа! Боже мой! Боже мой!
ЖИЛЬБЕР. Бедняга!?
ЛАЗАР. Что случилось? Ах, вы напугали меня! Вы так меня напугали!
ХУАНА (к Жильберу). Вы слышали? Каждый раз, когда наследник Торменара переступает порог замка, он погибает!
РАТВИН. Граф, я думаю, уже время определяться с местом, где дамы смогут отдохнуть.
Путешественники встают. Слуги убирают стол.
ЖИЛЬБЕР. Лазар!
ЛАЗАР. Сеньор граф?
ЖИЛЬБЕР. Свечи и покрывала на мулах, правильно?
ЛАЗАР. Да, сеньор граф.
ЖИЛЬБЕР. Распределите места! Устраивайтесь вместе с этими господами в соседней комнате.
3-Й ПУТЕШЕСТВЕННИК. Очень хорошо.
ЖИЛЬБЕР. Маркиз!
3-Й ПУТЕШЕСТВЕННИК. О, не беспокойтесь ни обо мне, ни об этих дамах - мы уже нашли и обогрели небольшую комнатку.
ЖИЛЬБЕР. Прекрасно! А вы, сеньора?
ХУАНА. Я? Я проведу ночь в кресле.
ЖИЛЬБЕР. О нет, ни в коем случае! Здесь такой сквозняк. (Открывает дверь в комнату слева.) Тем временем как там вы отдохнете хорошо, словно у себя в Хьюзиасе. Поспите до утра, которое наступит через два часа.
ХУАНА. Но как же мрачна эта комната! Она напоминает бездну.
ЖИЛЬБЕР. Если хотите, донна Хуана, я останусь возле вас.
ХУАНА. Нет, нет. Это безумие. Я буду в этой комнате, граф.
РАТВИН (кланяясь). Сеньора!
ХУАНА (вздрагивая). О-о-о...
ЖИЛЬБЕР. Милорд прощается с вами, Хуана.
ХУАНА. Милорд...
ЖИЛЬБЕР (к Ратвину). Кстати, где устроитесь вы?
РАТВИН. Не беспокойтесь обо мне, я найду себе что-нибудь.
ЖИЛЬБЕР. Ну, что ж... Друзья, мы пережили годину роковых приключений. Мрачная полночь пробила, не принеся новых катастроф. Затем прибыл новый путник, и он дружески принят нами. Воры, похоже, решили оставить нас в покое. Гулы не просыпаются. Вампиры прячутся.
РАТВИН. До свидания, дамы! Спокойной ночи, господа!
ЖИЛЬБЕР. До завтра, друзья мои, до завтра.
ВСЕ. Спокойной ночи, до свидания! (Уходят.)
ЖИЛЬБЕР. Ладно, вот и все. Давайте спать крепко, но держать ухо востро.
ЛАЗАР. Как все это забавно!
ЖИЛЬБЕР. Ну, парень, разве ты не последуешь за своим хозяином?
РАТВИН. Я запретил ему. (Уходит.)
ЛАЗАР. Ничего себе, он запретил мне! Даже если бы он приказал мне, я бы не пошел.
ЖИЛЬБЕР. И почему же?
ЛАЗАР. Господи! Я почти привык к этой комнате - здесь светло... или почти светло. Неужели вы думаете, что я стану прятаться в темных, кишащих совами и летучими мышами коридорах?
ЖИЛЬБЕР. Ладно, поступай, как знаешь. Послушайте, дорогая Хуана, послушайте, моя маленькая сестра, вы же собираетесь хоть немного отдохнуть?
ХУАНА. Мне уже лучше.
ЖИЛЬБЕР. Помните, что я здесь. Я буду спать на плаще у дымохода, на расстоянии вздоха от вас, я буду слышать его.
ХУАНА. Спасибо, мой преданный друг! Спасибо, мой великодушный брат!
ЖИЛЬБЕР. Помолитесь за меня. И поскольку я уверен, что моя сестра в Тиффо, Элен, сделает то же самое, значит, два ангела будут молить за меня сегодня Господа. Как же я счастлив!
ХУАНА. Как вы того и заслуживаете... Спокойной ночи, мой дорогой брат! (Подходит к окну.)
ЖИЛЬБЕР. Куда вы?
ХУАНА. Погода проясняется. Ночь прекрасна, скоро взойдет месяц. (Выглядывает наружу.) Ничего и никого.
ЖИЛЬБЕР. Мужайтесь, Хуана.
ХУАНА. Дон Луис, любовь моя!
ЖИЛЬБЕР. Сестра, останьтесь со мной возле огня! Это подбодрит вас. Или вы предпочитаете мирно провести ночь в той комнате, думая о доне Луисе?
ХУАНА. Думая о доне Луисе? Да, вы правы, Жильбер. Прощайте, мой друг!
ЖИЛЬБЕР. До свидания, вы имели в виду?
ХУАНА. Прощайте! Если увидите дона Луиса раньше меня, скажите ему, как сильно я его люблю. Скажете?
ЖИЛЬБЕР. О!
ХУАНА. Как сильно я его люблю! (Уходит.)
ЖИЛЬБЕР. Бедняжка, ее сердце обливается кровью. Отсутствие ее жениха действительно странно. Мне кажется, она плачет.
ЛАЗАР. Да, господин, похоже, сеньора плачет. Это будет ей полезно, совсем как мне. Ах, если бы я только мог...
ЖИЛЬБЕР. Поплакать?
ЛАЗАР. Нет, посмеяться.
ЖИЛЬБЕР. Ну и что тебе мешает? Смейся, сколько хочешь.
ЛАЗАР (пытается засмеяться). Нет, это невозможно. Думаю, уснуть будет намного легче.
ЖИЛЬБЕР. Ну что же, тогда найди место где-нибудь, хоть в этой маленькой комнатке справа.
ЛАЗАР. Честное слово, мне очень нравится здесь, вы мне подходите. Не знаю почему, но возле вас так спокойно. Между тем мой хозяин... Не хочу говорить о нем плохо, но он меня не вдохновляет. Вернее сказать, он вселяет в меня что-то... Он меня пугает! И все же глупо так судить о людях. Возможно, он самый лучший... Говорите, пора спать?
ЖИЛЬБЕР. Рассвет... Я думаю, пора.
ЛАЗАР. Да, действительно, более чем пора. Нужно идти спать. Да, сеньор... В ту маленькую комнатку?
ЖИЛЬБЕР. Ты имеешь что-то против нее?
ЛАЗАР. Нет, ни в коем случае, я приспосабливаюсь ко всему. Говорят, я выгляжу трусом, но это только кажется... (Напевает.) Никогда! Никогда! Никогда!
ЖИЛЬБЕР. Так что ты решил?
ЛАЗАР. Я желаю вам спокойной ночи. Спокойной ночи, сеньор.
ЖИЛЬБЕР. Спасибо. И ты очень меня обяжешь, если не станешь мешать мне спать.
ЛАЗАР. Пойду спать в мою маленькую комнатку! В мою уютную маленькую комнатку! (Входит в комнату. Слышен крик.) А-а!
ЖИЛЬБЕР. Идиот! Какого черта ты кричишь?
ЛАЗАР (появляется снова, очень бледный). Сеньор! Сеньор!
ЖИЛЬБЕР. Что тебе еще нужно?
ЛАЗАР. Там кто-то в комнате.
ЖИЛЬБЕР. Иди прочь!
ЛАЗАР. Господин, уверяю вас...
ЖИЛЬБЕР. Ты увидел себя в зеркале, дурачок!
ЛАЗАР. В таком случае я должен был увидеть себя стоящим, а там кто-то, кто не двигается.
ЖИЛЬБЕР. Возьми факел.
ЛАЗАР. Сеньор!
ЖИЛЬБЕР. Ну же, посвети мне.
ЛАЗАР. Ах, боже мой!
Жильбер направляется в комнату справа. Лазар остается на месте.
ЖИЛЬБЕР. Тело!
ЛАЗАР. Ах!
ЖИЛЬБЕР. Да заткнешься ты наконец, негодник! Холодный. Он мертв. Посвети же мне!
ЛАЗАР. Никогда! Никогда!
ЖИЛЬБЕР (забирает у него факел и освещает тело). Молодой человек, улыбающийся, с раной на шее.
ЛАЗАР. Иисус Христос!
ЖИЛЬБЕР. Очень важно узнать, кто это... Вот бумажник... Письмо... (Читает.) "Я буду в Торменаре в то же время, что и вы. Будьте осторожны! Сделайте это для своей Хуаны..." Дон Луис де Фигероа, последний из владельцев замка Торменар! Он прибыл первым... А эта бедняжка спит неподалеку от его тела! Как сообщить ей роковую весть? Я убью ее, рассказав об этом.
ХУАНА (в своей комнате). Ах!
ЖИЛЬБЕР. Я слышал крик! Похоже, это был голос донны Хуаны.
ХУАНА. Ах!
ЖИЛЬБЕР. Хуана, сестра моя!
ХУАНА (появляется в дверях). Ко мне, Жильбер! Помогите... Я умираю...
ЖИЛЬБЕР. Она умирает... убита! (Бросается в комнату.) О! Не повезло кому-то! (Наносит удар шпагой Ратвину, который выходит из комнаты Хуаны.)
РАТВИН. Ах!
ЖИЛЬБЕР. Лорд Ратвин... в комнате Хуаны?
РАТВИН. Да, я прибежал на крик. Я видел, как она выбегала из комнаты, и последовал за ней, чтобы помочь... или отомстить... Вы cразили меня, граф Жильбер, я умираю.
Остальные вбегают с факелами и теснятся вокруг Хуаны.
ЖИЛЬБЕР. Но убийца...
РАТВИН. Сбежал! Несомненно, через открытое окно.
ЖИЛЬБЕР. О Хуана, о милорд...
РАТВИН. Жильбер!
ЖИЛЬБЕР. Я, я виновен во всем! Но почему же?.. Мы спасем вас, правда?
РАТВИН. Все бесполезно, я уверен.
ЖИЛЬБЕР. Боже мой!
РАТВИН. Послушайте...
ЖИЛЬБЕР. Я здесь, здесь!
РАТВИН. Пусть все отойдут. Времени почти не осталось... Граф, я должен открыть вам свое последнее желание.
Жильбер дает знак всем отойти.
Граф, в религии, которую я исповедую, принято оставлять мертвых на земле, не хоронить в могиле. Поклянитесь, что после моей смерти вы оставите меня на вершине горы, на той стороне, что освещается молодой луной... Поклянитесь, граф, и я прощу вам свою смерть... А вы сделаете для меня все, что можете!
ЖИЛЬБЕР. Я клянусь! Но нужно позвать на помощь... На помощь!
РАТВИН. Бесполезно! Смерть приближается... Вы клянетесь?
ЖИЛЬБЕР. Клянусь!
РАТВИН. Сам... к горе... Прощайте! (Умирает.)
ЖИЛЬБЕР. Ах!
ЛАЗАР (в сторону). Опять потерял работу!
Гаснет свет.
Сцена III
Склон горы, усеянный обломками скал. Глубокая ночь.
Жильбер медленно идет с трупом Ратвина на плечах. Он кладет его на выступающую скалу лицом на запад, на мгновение становится на колени рядом с телом и уходит вниз по тропинке. Как только он исчезает из виду, луна заходит за тучи, лишь часть ее диска освещает скалы и вершины гор. Свет становится все ярче и, проникнув в мертвое тело, постепенно, от конечностей, движется вверх. Как только лунный свет достигает лица, глаза трупа широко открываются и он зловеще улыбается. Ратвин садится, затем встает, расправляет огромные крылья и взлетает.
РАТВИН. Ты сдержал свое слово... Спасибо, Жильбер!
Занавес
Действие III
Сцена IV
Двор замка Тиффо в Бретани.
ЭЛЕН. Хорошие новости, чудесные новости, Ярвик!
ЯРВИК. О, бьюсь об заклад, мадемуазель получила письмо от господина Жильбера.
ЭЛЕН. Именно! Так что, сам понимаешь, Ярвик, не теряя ни минуты...
ЯРВИК. Конечно, каждый должен узнать об этом! Вот будет праздник в деревне, бог ты мой! Не хочу показаться излишне любопытным, но когда прибудет ваш брат, мадемуазель?
ЭЛЕН. Сегодня, друг мой.
Входит Лаенн.
ЛАЕНН. Сегодня? Господин Жильбер прибудет сегодня?
ЭЛЕН. Сегодня утром! Он пишет, что будет здесь вслед за письмом. О милый брат!
ЯРВИК. В таком случае нельзя терять ни минуты... Эй, ребята! Господин Жильбер возвращается! Господин Жильбер возвращается! (Убегает.)
ЛАЕНН. Ну, мадемуазель, еще скажите, что вы не благословенны Богом! Вы ждали господина Жильбера шесть месяцев, не получили ни единой весточки, устали ждать и даже решились устроить завтра свадьбу. И пожалуйста, он приезжает сегодня!
ЭЛЕН. Ты прав, это единственное, чего мне не хватало для полного счастья.
ЛАЕНН. У мадемуазель будет поручение для меня?
ЭЛЕН. Что ты хочешь, чтобы я тебе поручила? Как только он приедет, я брошусь ему в объятия. Что касается наших крестьян... О, не будем сейчас об этом! Но как только приедет брат, мы пойдем и выслушаем их... О господи, вот и они! Ты слышишь?
ЛАЕНН. Разве вы не собираетесь оповестить барона де Морсдена?
ЭЛЕН. О да, собираюсь! Ты предугадал мое желание. Пошли кого-нибудь сказать, что приезжает мой брат. Пусть барон придет, ведь с завтрашнего дня мой брат станет и его братом. Думаю, тебе не надо говорить, кого выбрать посыльным.
ЛАЕНН. О, не беспокойтесь, мадемуазель!
Входят крестьяне и крестьянки.
ЭЛЕН. Подойдите, друзья мои. Ну, вы уже знаете? Да, раз у вас полные руки цветов.
КРЕСТЬЯНКА. Полевых цветов. Мы знаем, что вы их особенно любите.
ЭЛЕН. О, чарующие синеглазки... Какой прекрасный венок я сделаю себе из них!
КРЕСТЬЯНИН. Мадемуазель, я не осмеливаюсь предложить вам эти маргаритки и золотые бутоны. У вас такие прекрасные цветы в саду!
ЭЛЕН. Дайте мне их. Да, дайте мне их! Цветы в садах - это цветы человека. Те же, что растут на полях, - цветы Всевышнего.
ВСЕ (передавая ей цветы). Вот, мадемуазель, вот.
ЭЛЕН. О! Оставьте немного для моего брата.
ВСЕ. Да, да, для милорда! Мы разбросаем их повсюду....
ЭЛЕН. О, он настоящий хозяин. Хозяин наших сердец, правда? И он превыше всех - кроме, конечно, Господа Бога. Знаете, друзья мои, день возвращения - это праздничный день! Не только не смейте работать, но и наденьте свою лучшую одежду! Вы будете танцевать! Скоро все мы здесь будем танцевать. Позовите музыкантов из деревни. Лаенн отвечает за еду и питье.
ДЕВУШКА. Ах, мадемуазель...
ЭЛЕН. О, я знаю, что ты хочешь сказать, моя бедняжка! Вернувшись домой, ты найдешь там новое платье. (К другой девушке.) Ты, Марго, возьми этот золотой крестик и вели своему жениху надеть его тебе на шею. А ты, мальчик, прихвати новые ленточки для волынки, понял? И вот еще золотой медальон для твоей шляпы.
ВСЕ. Какая радость! Да здравствует наша добрая графиня! Да здравствует наша дорогая графиня! Да здравствует графиня Тиффо! Какая радость!
ЭЛЕН. Спасибо! Спасибо!
Крестьяне уходят.
Как хорошо, когда тебя так любят! Каждое утро, когда я спускаюсь к клумбам и вижу, как природа приветствует меня лучами солнца и ароматом цветов, как эти добрые люди кланяются мне - не из повинности, а чтобы показать, как они меня любят, - я говорю себе, что становлюсь богаче скорее от той радости, которую Бог обещает мне, чем от той, которую он дает. Я говорю себе, что мой брат вернется, что я увижу его вновь, что нас ждут долгие счастливые дни... И что бы я еще могла желать? О Господи, ты был настолько добр, что присоединил к этому блаженству еще и бесценную любовь! О Жорж, Жорж! Вы читаете мои мысли, угадываете мои желания... Неужели вы не почувствовали, что мой брат приезжает и что радость моя будет омрачена, если вас не будет здесь? Когда я обнимаю его...
Входит Лаенн.
Ну что, друг мой, ты послал кого-нибудь к барону?
ЛАЕНН. Я сделал еще лучше - сходил сам.
ЭЛЕН. Хорошо, Лаенн! Прекрасно.
ЛАЕНН. Но, мадемуазель, барона в замке не оказалось.
ЭЛЕН. Его нет в замке! Но где же он?
ЛАЕНН. Мадемуазель, говорят, что вчера из Нанта вернулся посыльный и потребовал, чтобы разбудили барона. Он встал, оседлал коня и ускакал.
ЭЛЕН. Ускакал! Ничего мне не сказав?
ЛАЕНН. Барон приказал передать вам, мадемуазель, что, когда часы пробьют полдень, он будет в замке. Я встретил доверенного слугу, который едет сюда, чтобы передать вам поручение хозяина.
ЭЛЕН. Ах, это хоть немного успокаивает меня. Ты велел посыльному передать барону, что мой брат приезжает?
ЛАЕНН. Я сказал ему это, мадемуазель.
ЭЛЕН. А слуга сообщил тебе, когда барон вернется?
ЛАЕНН. Барон сказал, что будет здесь с наступлением полудня.
ЭЛЕН. Ну что же... Что это за шум?
ЛАЕНН. Какой шум? Я ничего не слышал.
ЭЛЕН. О, я что-то слышала. (Поворачивается в сторону замка.) Может, это мой брат? Побежали, Лаенн!
ЛАЕНН. О, в этом нет необходимости! Я расставил горнистов на башнях, и если бы это был господин Жильбер, то мы бы услышали громкие фанфары.
ЭЛЕН. Кто же это тогда?
Входит Ярвик.
ЯРВИК. Мадемуазель, это посыльный, который говорит, что прибыл из Испании от господина Жильбера.
ЭЛЕН. Из Испании! От Жильбера! Но разве сам Жильбер не приехал из Испании?
ЛАЕНН. Я полагаю, господин Жильбер покинул Испанию не так уж давно.
ЯРВИК. Посыльный говорил и об Испании, и о других странах. Я уже и не упомню названия, которые он упоминал.
ЭЛЕН. О, неважно! Неважно! Пусть войдет!
Входит Лазар, за ним следуют крестьяне.
ЛАЗАР. Да, друзья мои, в Испании, в Египте, в Греции, в Далматии... Мы совершили кругосветное путешествие! Я видел Красное море, я был в Иерусалиме. А вы католики?
ВСЕ. Конечно же! И притом добрые католики.
ЛАЗАР. У меня есть немного воды из Иордана... (Заметив Элен.) О, прекрасная дама!
ЭЛЕН. Мой друг, ты приехал от графа Жильбера де Тиффо?
ЛАЗАР. А вы мадемуазель Элен, правильно?
ЭЛЕН. Да, мой друг. Но где же мой брат? Что с ним случилось?
ЛАЗАР. Мадемуазель, граф был бы сейчас здесь, со мной, если бы не маленькое несчастье, случившееся у Клиссона.
ЭЛЕН. Несчастье! С моим братом?
ЛАЗАР. Нет, успокойтесь. С его конем.
ЭЛЕН. А что с моим братом? Он в порядке?
ЛАЗАР. О, что касается его, то все хорошо. Мадемуазель, это очень просто, или, скорее, совсем непросто... Я до сих пор не пойму, как это могло случиться. В Бретани, похоже, плохо подковывают лошадей.
ЭЛЕН. Но все же, друг мой, что произошло?
ЛАЗАР. Мадемуазель, граф очень спешил увидеть вас, но после Нанта дороги стали совсем плохими... Мы остановились в Нанте, чтобы взять почтовых лошадей... Прямо как в Бейруте, только в Бейруте это были верблюды...
ЭЛЕН. Так что с конем моего брата?
ЛАЗАР. Мадемуазель, не проехал господин и четверти лье от Клиссона, как его конь потерял все подковы. Вы можете в это поверить? Не одну, не две, а четыре! А так как с моим конем все было в порядке, ваш брат сказал: "Скачи вперед и передай сестре, чтобы она не беспокоилась. Я вернусь в Клиссон и прибуду в замок Тиффо вслед за тобой".
ЭЛЕН. Так он едет?
ЛАЗАР. О боже мой, да! Через полчаса... через четверть, может быть...
ЭЛЕН. Как хорошо! Но ты в испарине, друг мой...
ЛАЗАР. О, это потому, что я сильно гнал.
ЭЛЕН. И побледнел...
ЛАЗАР. Побледнел? Вы так думаете?
ЭЛЕН. И дрожишь...
ЛАЗАР. Я дрожу? И правда! А я и не заметил...
ЭЛЕН. Да из-за чего же?
ЛАЗАР. Сейчас я все объясню, мадемуазель... Просто мы, испанцы, очень нервные, и малейшие переживания сказываются на нас.
ЭЛЕН. Какие переживания?
ЛАЗАР. Неприятные, мадемуазель.
ЭЛЕН. То есть?
ЛАЗАР. Боже мой, мадемуазель, когда путешествуешь, всегда что-то случается. Вот, например, по дороге в Константинополь мы встретили льва - переживание, как вы сами понимаете... На берегу Нила я бросил камешком в какое-то бревно, которое лежало на солнце, а оно разинуло на меня свою огромную пасть. Это оказался крокодил! Вот такое переживание... На Кавказе нас остановили разбойники... Переживания, всегда переживания!
ЭЛЕН. Боже мой, так что-то подобное случилось с вами и в Бретани?
ЛАЗАР. Да, случилось! Чтобы поскорее выполнить поручение графа, я пустил лошадь в галоп. Примерно в лье от замка - или, может, меньше - я увидел, что должен проехать по ущелью в горах, покрытых кустарником и лесом. Оно было таким глубоким, что я сказал себе: "Чтобы не заблудиться, лучше остановлюсь". Вы бы сделали то же самое, не правда ли?
ЯРВИК. Нет, я бы продолжал ехать.
ЛАЗАР. Ах, ты бы продолжал ехать?
ЯРВИК. Несомненно, ведь хозяин приказал ехать вперед.
ЛАЗАР. Я расскажу вам, и мадемуазель поймет меня. Бретань - не веселенькая страна. Эти черные леса, багровые пустоши, зеленые озера, скалистые ущелья и, наконец, одиночество, которое просто поражает не привыкшего к нему человека. Я был потрясен... Но меня нельзя назвать невезучим, мадемуазель. Я унаследовал от моего хозяина... Я имею в виду не первого, а второго... Первым был отец Розо, который не позволял мне морочить голову своей дочери. Вторым был англичанин. Он мертв. Вот кому действительно не повезло! Но только не мне, поскольку я оказался его наследником, его прямым наследником.
ЭЛЕН. Мой друг, мне кажется, ты смешал две истории, и если так будет продолжаться, то ты никогда не закончишь.
ЛАЗАР. О, если бы это были только две истории, мадемуазель, я бы легко выпутался - на самом деле их больше... Возвратимся к дороге по ущелью... А у меня еще это чертово золото! Когда я говорю золото, то имею в виду настоящее золото, которое у меня в багаже. Дзинь-дзинь... Конь несся галопом, и я сказал себе: "А вдруг разбойники слышат звон?" И тут же раздался треск веток в кустах на горе справа, и я увидел... я увидел лицо в маске, в ужасной маске. "Давай сюда! - закричал человек в маске. - Или ты мертвец!" Мадемуазель, никто бы не посмел сказать, что я испугался, но мой конь... я не смог справиться с ним... и он, как видите, примчал меня сюда.
ЭЛЕН. Как странно то, что ты рассказываешь, друг мой! У нас здесь нет разбойников. Возможно, это враг Жильбера... Ах, Лазар, разве тебя это не пугает? Человек в маске в засаде на дороге, по которой поедет мой брат. Скорее, скорее! Друзья мои, по коням! Возьмите оружие и давайте поедем к нему. Ты проводишь нас, мой друг, и покажешь, где видел человека в маске.
ЛАЗАР. Мадемуазель, нет ничего лучше, чем следовать за вами... Но можно сначала положить мой багаж в укромное место? Так хотел мой покойный хозяин, пэр Англии.
ЭЛЕН. О, как ты можешь думать об этом, когда мой брат в опасности?
Слышны фанфары с башни замка.
ЛАЕНН. Он здесь, мадемуазель, он здесь!
ЭЛЕН. Ах! Боже мой!
Звук фанфар усиливается.
ЛАЕНН. Вы слышите? Вы слышите?
Входит Жильбер.
ЖИЛЬБЕР. Элен, моя любимая сестра!
ЭЛЕН. Мой дорогой брат, благослови вас Бог!
ЖИЛЬБЕР. Пусть Бог простит меня... Мне кажется, вы плачете, сестра.
ЭЛЕН. Прежде от переживаний, а теперь от радости.
ЖИЛЬБЕР. Вы волновались? Но разве вы не слышали?.. Конечно, расстояние так велико... Вы не могли знать всего.
ЭЛЕН. Ваш посланник уже прибыл.
ЖИЛЬБЕР. Лазар? Но и он не может знать.
ЛАЗАР. Господин, нужно всегда быть готовым к любым неожиданностям.
ЭЛЕН. О боже, вы встретили человека в маске?
ЖИЛЬБЕР. Как вы узнали?
ЭЛЕН. Его заметил и Лазар.
ЛАЗАР. Да, это мой враг!
ЖИЛЬБЕР. Твой, бедняга Лазар? Я думаю, он скорее мой враг, а не твой.
ЭЛЕН. Он напал на вас?
ЖИЛЬБЕР. Сейчас расскажу. Примерно в лье отсюда... знаете, на дороге в ущелье, окруженной скалами и зарослями.
ЛАЗАР. Ага! Что я вам говорил?
ЖИЛЬБЕР. Как я ни спешил, а пришлось придержать коня. Там я заметил женщину - одну из наших бретонок, бедную, сгорбленную, похоже, просящую милостыню. Я подъехал к ней с монетами в руке и остановил коня. Вдруг эта женщина схватила меня за накидку и потянула к себе... и, мне кажется - Бог простит, если я ошибаюсь! - обняла меня.
ЭЛЕН. Странно.
ЖИЛЬБЕР. Да, но что еще более странно... в тот момент, когда она потянула меня вниз, я услышал выстрел из мушкета и свист пули над ухом. Если бы не эта женщина, я был бы мертв.
ЭЛЕН. О боже!
ЛАЗАР. Вот что ожидало меня, если бы конь не вынес меня оттуда! А меня не собиралась целовать никакая женщина.
ЖИЛЬБЕР. Первое, что я хотел сделать, - это помчаться в сторону леса, но женщина произнесла одно-единственное слово "Беги!" и ударила коня веткой по крупу. И он помчался через скалы, заросли, рвы. Через секунду прозвучал второй выстрел, но на этот раз я не услышал свиста пули - я уже скрылся в тени и преследовать меня стало затруднительно.
ЭЛЕН. А эта женщина, что спасла вас... Что случилось с ней?
ЖИЛЬБЕР. Не знаю. Я обернулся, но она уже исчезла.
ЭЛЕН. Мы найдем ее, Жильбер, и за подобное благодеяние сделаем счастливой и богатой до последних дней жизни.
ЖИЛЬБЕР. Молодец, сестра!
ЭЛЕН. Вы выглядите бледным и изможденным. Вы страдали?
ЖИЛЬБЕР. О, многое случилось за год путешествий, дорогая сестра.
ЭЛЕН. Но вы же не сделали ничего плохого? Чего-то такого, что заставляет быть недовольным собой, верно?
ЖИЛЬБЕР. Нет, дорогая Элен, нет!
ЭЛЕН. Хорошо! Хотите войти? Вы не голодны? Ярвик ждет вас.
ЖИЛЬБЕР. Я не голоден, благодарю. Хочется немного подышать родным воздухом, послушать шепот сладко пахнущего леса, ощутить мягкие ласки нашего бледного солнца... Дорогая сестра, позвольте забыться и предаться воспоминаниям!
ЭЛЕН. Да, конечно! Лаенн, мой брат хочет немного побыть один. А этот юноша, посыльный, он ваш слуга, Жильбер?
ЖИЛЬБЕР. И да, и нет. Он здесь из симпатии ко мне.
ЛАЗАР. О да, из чистой симпатии - вы абсолютно правы.
ЭЛЕН. Но как я поняла с его же слов, он богат.
ЖИЛЬБЕР. Его прежний хозяин мертв.
ЭЛЕН. Да, и мертв по причине несчастного случая, как он сказал.
ЖИЛЬБЕР. Да, из-за несчастного случая, дорогая сестра.
ЭЛЕН. Боже мой! Как же это случилось?
ЖИЛЬБЕР. Дорогая сестра...
ЛАЗАР. Он порезался и из-за этого умер. Вот и все.
ЭЛЕН. Что он сказал?
ЖИЛЬБЕР. Ничего.
ЛАЗАР. Так что его тарелки, одежда, белье и деньги - правильно, господин? - перешли ко мне по наследству. "Увы, - сказал он, - у меня нет времени сделать завещание, но вот мой слуга Лазар, стóящий и очень честный парень, который служил мне верно. Ему я оставляю все, чем владею, сожалея, что не владею бóльшим". (Жильберу, который внимательно смотрит на него.) Вообще я не очень хорошо расслышал, что он говорил, но уверен, что он сказал что-то вроде этого... когда граф держал его на руках.
ЭЛЕН. Что? Он умер у вас на руках, Жильбер?
ЖИЛЬБЕР. Да, сестра, да. И хватит об этом, Лазар.
ЛАЗАР. Мне сказали, что если по окончании шести месяцев никто не заявит права на наследство, то оно будет моим. Вчера вечером истекло ровно шесть месяцев. Ведь никто не объявился, граф?
ЖИЛЬБЕР. Нет! Забирай все и оставь меня.
ЛАЗАР. О господин, как же я прав, говоря, что вас есть за что любить. Теперь я богат, господин! Я уже не буду вашим слугой, но навсегда останусь вашим другом.
ЭЛЕН (к крестьянам). Идите, идите...
ЛАЕНН. Прошу прощения, граф, но, как сказала мадемуазель, возвращение графа должно быть отмечено пиром, однако если граф печален...
ЖИЛЬБЕР. Нет, нет! Напротив, я счастлив - никто не может быть счастливее!
ЛАЕНН. На самом деле все чудесно! Пойдемте, друзья мои, пойдемте. Я провожу вас, но это ненадолго.
Крестьяне уходят с Лаенном.
ЭЛЕН. О, как я рада, что Жоржа пока нет здесь! Так приятно рассказать обо всем Жильберу!
ЖИЛЬБЕР. Присядьте, моя дорогая сестра, ангел-хранитель замка Тиффо! Та, чьими молитвами зацветают луга и плодоносят земли. Та, которая любит меня...
ЭЛЕН. Как сестра может любить в разлуке!
ЖИЛЬБЕР (в сторону). Бедная Хуана! В ту ночь она была мне сестрой...
ЭЛЕН. Что вы сказали, Жильбер?
ЖИЛЬБЕР. Я ничего не говорил.
ЭЛЕН. Возможно, и нет, но у вас слезы в глазах.
ЖИЛЬБЕР. Разве вы не знаете, Элен, что от радости плачут, как и от горя? Вы ошибаетесь, сестра. Я самый счастливый из людей! Разве я не люблю все то, что вызывает радость? Разве вы сами не счастливы и отражение вашего счастья разве не сияет в моем сердце?
ЭЛЕН. Мое счастье... Да, вы правы, Жильбер! И до вашего приезда я была счастлива, но Господь привел вас сюда, и теперь моей радости нет границ, она безмерна, как рай Господний.
ЖИЛЬБЕР. Да, я понимаю. Вы выбрали нашего друга детства, Филиппа, который был предназначен вам в моих самых заветных мечтах.
ЭЛЕН. Брат мой...
ЖИЛЬБЕР. Мне кажется, что вокруг пира, о котором говорят все эти люди, витает дух свадьбы.
ЭЛЕН. Вы не обманываетесь, но только...
ЖИЛЬБЕР. Только Филипп отсутствует. Он путешествует? Когда вы ожидаете его?
ЭЛЕН. Брат мой, я его не жду, Филипп не в Бретани.
ЖИЛЬБЕР. А где он?
ЭЛЕН. Я не знаю.
ЖИЛЬБЕР. Почему же Филипп уехал?
ЭЛЕН. Потому что примерно три месяца назад я призналась, что не люблю его.
ЖИЛЬБЕР. Вы не любите Филиппа?
ЭЛЕН. Нет, брат мой. Я заблуждалась на счет чувства, которое называла любовью. Это лишь дружба, не более.
ЖИЛЬБЕР. И?..
ЭЛЕН. Филипп пожал мне руку, поклонился и удалился. С того дня мы больше ничего о нем не слышали.
ЖИЛЬБЕР. О боже мой! Но, возможно, вы ошибаетесь! Почему вы не любите Филиппа, этого лучшего из мужчин? Милая сестра, вы не понимаете, что такое любовь, а свое равнодушие называете дружбой.
ЭЛЕН. Нет, брат, нет! Я знаю разницу между любовью и дружбой.
ЖИЛЬБЕР. Вы?
ЭЛЕН. Да, кое-кто объяснил мне это, сказав, что любит меня.
ЖИЛЬБЕР. О сестра, вы уверены?
ЭЛЕН. Не огорчайте меня, Жильбер. Я боролась с собой! Я пыталась уйти от этого влияния, которое в течение пяти месяцев все росло и наконец поглотило меня целиком. О, если бы вы знали, сколько усилий я приложила, чтобы полюбить Филиппа! Но сердце больше не принадлежит мне, моя воля в чужих руках, мои слова, сорвавшись с губ, меняют свое значение, даже мысли предают меня. Я рисую в памяти образ Филиппа, а появляется другой - торжествующий и единственный. Что я могу сказать вам, Жильбер? Мои дни и ночи наполнены одним. Все вокруг меня исчезло, растаяло, стерто этой всепоглощающей страстью! Судите сами. Я, которая в ваше отсутствие проводила дни и ночи в слезах... я перестала плакать, думая о вас. Я, которая провела так много дней, наблюдая за дорогой из Нанта, по которой вы должны были вернуться, целыми днями не отрывала глаз от замка, в котором живет Жорж. Поэтому я написала, чтобы вы приезжали немедленно, не теряя ни минуты. Я не понимала себя. Я чувствовала, что схожу с ума, что уже не могу сдерживать в себе порыв головокружительного сумасшествия. Я написала, чтобы вы возвращались. Я установила для вас время: завтра! Ибо если бы вы вернулись позже завтрашнего дня, то нашли бы меня замужем - замужем, мой дорогой брат, без вашей руки, которая повела бы меня к алтарю... А теперь подумайте, брат: смогла бы я полюбить Филиппа так? Скажите мне, не это ли называют любовью!?
ЖИЛЬБЕР. Вы потрясли меня! Но вы, по крайней мере, любимы?
ЭЛЕН. Я так думаю!
ЖИЛЬБЕР. А кто он?
ЭЛЕН. О, не беспокойтесь, Жильбер, он достоин меня, достоин нашей семьи! Это джентльмен, достойный и богатый.
ЖИЛЬБЕР. Из этой страны?
ЭЛЕН. Нет, но пять месяцев назад он обосновался здесь.
ЖИЛЬБЕР. Его имя?
ЭЛЕН. Барон Жорж Марсден. Я думаю, он шотландец по происхождению.
ЖИЛЬБЕР. Молод?
ЭЛЕН. Сложно определить его возраст. Я думаю, ему лет тридцать - тридцать пять.
ЖИЛЬБЕР. А каков он из себя?
ЭЛЕН. Я нахожу его привлекательным.
ЖИЛЬБЕР. Барон Марсден...
ЭЛЕН. О, не относитесь к нему предвзято! Я знаю, в душе у вас зреет что-то против барона. Ведь из-за него я изгнала из сердца нашего друга детства, бедного Филиппа. Увы, в этом нет ни его вины, ни моей. Вы же не будете отрицать встречу родственных душ? Будьте великодушны, Жильбер, и не смотрите с яростью на того, кого должны называть братом. И если вы найдете барона бледным, мрачным, пожалейте его - он говорит, что страдает от чрезмерной любви ко мне.
ЖИЛЬБЕР. А пообещает ли, в свою очередь, Элен любить ту, которую должна называть сестрой?
ЭЛЕН. Что вы имеете в виду, брат?
ЖИЛЬБЕР. Послушайте! Мне гораздо легче простить вас, поскольку я сам нуждаюсь в прощении - я совершил тот же проступок, что и вы.
ЭЛЕН. Вы любите?
ЖИЛЬБЕР. Да.
ЭЛЕН. Ах, как она выглядит? Расскажите мне о ней: молода ли, светловолосая или темноволосая, очаровательная ли?
ЖИЛЬБЕР. Семнадцать, светловолосая, очаровательная.
ЭЛЕН. А имя?
ЖИЛЬБЕР. Антония.
ЭЛЕН. Она итальянка, испанка?
ЖИЛЬБЕР. Далматинка. Я путешествовал из Алмиры в Спалатро, когда на нас напали бандиты. Раненым, так как я защищался один, меня забрали в соседнюю деревню. Там жили Антония и ее мать. Антония красивее, чем вы можете себе представить, но она в трауре.
ЭЛЕН. В трауре?
ЖИЛЬБЕР. Да, она только что потеряла отца. Если бы этого не случилось, вы бы увидели и ее, дорогая Элен, и меня женатым. Я собирался ждать, пока не окончится ее траур. Я был на пороге рая, в котором не хватало только вас, Элен. И вдруг я получил письмо, в котором вы просите возвращаться, не теряя ни минуты.
ЭЛЕН. Вы вернулись!
ЖИЛЬБЕР. Видите, как я люблю вас! Ради вас я оставил Антонию, но пообещал вернуться. Через шесть месяцев траур закончится и Антония станет моей женой!
ЭЛЕН. Что ж, мы все поедем в Спалатро, и я заменю черную вуаль Антонии на белое свадебное платье. Барон Марсден тоже путешественник! Как и вы, он был в Испании, Египте, Сирии. Я думаю, дорогой Жильбер, что он был бы счастлив поговорить о местах, где вы побывали.
ЖИЛЬБЕР. И когда же я увижу его, этого столь сильно любимого барона Марсдена?
ЭЛЕН. Вы бы хотели, чтобы я послала за ним?
ЖИЛЬБЕР. О, скоро полдень... Я знаю, как солнце отмечает время каждым своим шагом. Глядите, сейчас оно светит на крышу часовни, а когда достигнет крайней точки башни колокольни, будет полдень. А теперь посмотрите на крестьян, которые торжественно направляются к нам со скрипачами. Оставайтесь здесь, Элен, и будьте счастливы, ведь рядом с вами брат, который оставил все, чтобы вернуться сюда!
ЭЛЕН. О мой зазнавшийся брат!
Входит Лазар, за ним крестьяне.
ЛАЗАР. Господин Жильбер!
ЖИЛЬБЕР. А-а, это ты, Лазар.
ЛАЗАР. Граф, умоляю... Пока крестьяне танцуют, не могли бы вы указать писаря, который опишет мое наследство и заключит контракт на приобретение, которое я хочу сделать?
ЖИЛЬБЕР. Приобретение?
ЛАЗАР. Да.
ЖИЛЬБЕР. В Бретани?
ЛАЗАР. Эта страна определенно меня устраивает. Я возмущен Испанией, и вы знаете, почему, не так ли? Женщины здесь милы, а у домов есть окна и двери. Я хочу приобрести дом и женщину.
ЖИЛЬБЕР. Хорошо. Найди моего управляющего Лаенна, и он сделает то, что ты просишь. Но, пожалуйста, Лазар, не говори об Испании и о своем наследстве.
ЛАЗАР. Ах да, понимаю! А я веду речь вон о том маленьком домике и о высокой девушке в его тени.
Входит слуга.
CЛУГА. Барон Марсден.
ЭЛЕН. Это он! Будьте с ним добры, Жильбер!
ЖИЛЬБЕР. О, не беспокойтесь, сестра.
Жильбер и Ратвин идут навстречу друг к другу, но крестьяне стоят так, что загораживают одного от другого, поэтому они внезапно оказываются лицом к лицу.
ЖИЛЬБЕР. Боже мой!
ЭЛЕН. Что случилось?
ЖИЛЬБЕР (в сторону). Это он!
РАТВИН. Добрый день, граф.
ЭЛЕН. Жильбер!
ЖИЛЬБЕР. Вы барон Марсден?
РАТВИН. И ваш преданный слуга, граф.
ЭЛЕН. Что с Жильбером, Жорж?
РАТВИН. Возможно, он вспомнил то, что приключилось с нами.
ЭЛЕН. Вы знаете моего брата?
РАТВИН. Да.
ЭЛЕН. Брат, вы знакомы с бароном Марсденом?
ЖИЛЬБЕР. Элен, Элен, уведите всех отсюда и позвольте мне поговорить с этим господином.
ЭЛЕН. Не забывайте о том, что вы мне пообещали.
ЖИЛЬБЕР. Не беспокойтесь!
Все удаляются от Жильбера и Ратвина, которые остаются одни на переднем плане.
ЖИЛЬБЕР. Извините меня, милорд. Надеюсь, вы понимаете мое потрясение.
РАТВИН. Да, конечно! Я последний, которого вы ожидали увидеть.
ЖИЛЬБЕР. Живой! Живой!
РАТВИН. Несомненно! Вы сожалеете об этом, граф?
ЖИЛЬБЕР. Тот, кого я видел лежащим в крови, кого держал умирающим на руках, кого оставил мертвым на скалах! Это невозможно! Невозможно!
РАТВИН. Почему же? Разве это первый случай, когда рана была принята за смертельную, а позже таковой не оказалась? И разве прежде вы не видели потери сознания, что принимали за смерть? Да, я был ранен, я потерял сознание. Свежий утренний воздух пробудил меня от глубокого сна. Я поднялся, покричал - никого! В доме, куда я обратился за помощью, мне сказали, что вы уехали в страшной спешке. Где вас искать? Вы могли направиться куда угодно, мир огромен! Я выздоровел, а так как был уверен, что найду вас в Бретани... Я должен был поблагодарить вас за то, что вы последовали моим указаниям и, следовательно, спасли мне жизнь - ведь если бы не вы, меня хладнокровно похоронили бы... И провидение указало мне дорогу. Я приехал сюда, купил земли по соседству с замком и стал ждать. Тем временем судьба свела меня с вашей сестрой... Я полюбил ее и смог пробудить в ней интерес к себе. Я пришел спросить, граф Жильбер: огорчает ли вас то, что я жив? Готовы ли вы по-братски протянуть мне руку?
ЖИЛЬБЕР. Милорд, когда я встретил вас в Торменаре, вы звались лордом Ратвином. Почему вы поменяли имя?
РАТВИН. Это имя моего родственника... моего младшего брата лорда Марсдена, который умер, завещав мне свое имя и удачу.
ЖИЛЬБЕР. Вы правы, в этом нет ничего необычного. Прошу прощения, милорд, я чувствую, что эти вопросы утомительны для вас, но...
РАТВИН. О, не смущайтесь, спрашивайте!
ЖИЛЬБЕР. Почему вы утаили от Элен, что мы знакомы?
РАТВИН. Граф, наше знакомство было весьма недолгим, к тому же вы совершили неблаговидный поступок, убив меня. Я не знал, что вы собираетесь открыть, а что утаить из этой истории. И, полный сомнений, я последовал предписанию мудрецов и воздержался что-либо рассказывать.
ЖИЛЬБЕР. Странно! Странно!
ЭЛЕН (подходя). Ну что, брат?
РАТВИН. Мадемуазель, граф, прежде недостаточно меня знавший, теперь допускает меня к званию своего друга.
ЖИЛЬБЕР. Ах!
ЭЛЕН. Вам плохо? Вы устали, Жильбер?
ЖИЛЬБЕР. Да.
ЭЛЕН (к слугам). Комната для графа?..
CЛУГА. Готова, мадемуазель.
ЖИЛЬБЕР. О! Мне душно.
МАВРИТАНКА (в одежде крестьянки, наклоняется над Жильбером). Спите сегодня в комнате с гобеленом.
ЖИЛЬБЕР (в сторону). Нищенка! Женщина, которой я обязан жизнью.
МАВРИТАНКА. Тсс! (Исчезает.)
РАТВИН (в сторону). Женщина разговаривала с ним.
ЭЛЕН. Вы идете, брат? О ревуар, Жорж!
РАТВИН. Счастливых снов, граф.
ЖИЛЬБЕР (в сторону). В комнате с гобеленом? Хорошо, я проведу ночь там.
Жильбер и Элен уходят.
РАТВИН (замечает, что Мавританка исчезла). Исчезла!
Выходит Лазар.
ЛАЗАР (говорит сам с собой). Как хорошо! Вот итоги описи. Шкатулка алого цвета, в золоте стоимостью примерно три тысячи франков, три тысячи фунтов деньгами и каменьями, тридцать тысяч фунтов на счету в банке Англии - в целом тридцать шесть или тридцать семь тысяч фунтов. Кругленькая сумма! Слово чести, я бы отдал десять часов жизни за то, чтобы увидеть покойного и сказать ему: "Спасибо вам, тень лорда Ратвина".
РАТВИН (оборачиваясь). А?
ЛАЗАР. Aх!
РАТВИН. А-а, это ты, Лазар? Сегодня мы ночуем здесь, друг мой. Отнеси шкатулку и весь багаж в мою комнату.
ЛАЗАР. Ах!
РАТВИН. И верни мой кошелек, чтобы завтра я смог заплатить твоим товарищам за теплый прием в замке Тиффо.
ЛАЗАР. Хорошо.
РАТВИН (в сторону). Я намерен узнать, кто эта женщина и что она сказала.
ЛАЗАР. Я разорен!
Гаснет свет.
Сцена V
Огромная комната в замке Тиффо. На стене гобелен, на котором изображены в натуральную величину фея Мелюзина, игрок на волынке, егерь с птицей на руке, сильфы и русалки. На стене сзади огромная картина, изображающая одного из старых баронов Тиффо, склонившегося над двумя кавалерами.
Жильбер спит в кресле. Фея Мелюзина выходит из гобелена и медленно приближается к нему.
Мелюзинa. Он спит. Как и он, половина земли, живущей днем и спящей ночью, закрывает свои усталые глаза, в то время как другая половина просыпается. Два могущественных короля правят миром: имя первого - день, второго - тьма. Плодотворная тьма - мать сновидений. Бесплодный день - король реальности.
Поворачивается к гобелену и обращается к персонажам на нем.
Когда день покидает трон, правим мы. Мир ночи, братья мои, наш! Смертные спят. Просыпайтесь, братья, просыпайтесь! Просыпайся, пастух! День слышал веселые звуки твоей волынки, но ночью твою кадриль танцуют беззвучно. Просыпайся, егерь! Ты держишь на руке, одетой в перчатку, белого сокола, гордое дитя севера. Сильфы, дýхи воздуха, благоухающие розами, русалки, окутанные туманом! Саламандры в клубах дыма, летучие мыши, скользящие над камышами! Скорее сходите с гобелена. Дрожит вереск и стонет камыш... Играйте, друзья мои! Земля, огонь и вода ждут вас. Скорее, скорее!
Персонажи покидают гобелен и исчезают. Мелюзина приближается к Жильберу.
Жильбер, ты помнишь то счастливое время, когда Мелюзина качала твою колыбель и пела тебе? Песня все та же, ты знаешь ее, Жильбер, ты ее просто забыл. Как же давно это было! В этой же комнате... Как летит время! Не бойся, сын мой, я здесь, с тобой. А ты должен слушать.
Мелюзина подходит к портрету на стене.
Что ж, бароны этого замка, предки Жильбера, мы одни. Я вызываю вас. Мы сможем обсудить ужасные тайны этого мира, знать которые людям запрещено. Придите! Пусть это дитя, надежда вашего рода, узнает об опасности, с которой ему и его сестре придется столкнуться.
Сцена оживает. Старый барон подходит с двумя кавалерами.
БАРОН. Мы здесь! Мы здесь!
MEЛЮЗИНA. Расскажите об этом лорде с мрачным лицом... об этом прóклятом, который плетет интриги, который убивает... об этом бессмертном убийце.
Жильбер лихорадочно ворочается во сне.
MEЛЮЗИНA. Ни одна девственница не спаслась от него!
ЖИЛЬБЕР. Сестра! Элен, сестра моя!
MEЛЮЗИНA. Не успела его жертва Хуана испустить дух, как обольститель-призрак восстал из мертвых и продолжил охоту.
ЖИЛЬБЕР (стонет). Элен! Элен!
MEЛЮЗИНA. Вчера он хотел убить Жильбера, хотел лишить Элен ее защитника.
ЖИЛЬБЕР. Сестра, Элен!
MEЛЮЗИНA. Давайте помолимся за Жильбера. Ратвин - демон. Ратвин - вампир. Его любовь - смерть. Величественные бароны замка, предки Жильбера, вы услышали меня! Мой долг выполнен. А сейчас вернемся на свое место. Настанет день - и мы не будем веселиться, мы будем неподвижны и безмолвны.
Занавес
Действие IV
Сцена VI
Терраса замка Тиффо. Ночь.
ЛАЗАР (один). А? Что? Никого! Что за идея назначить встречу в три утра! Хозяин, который не спит, который не ест, который не смеется, а когда кажется мертвым, то возвращается живым, которому не стыдно заставлять бедного слугу возвращать наследство! И что толку, даже если бы господин Жильбер и сказал, что лорд сделал завещание в мою пользу, прошептав что-то в Торменаре? А теперь, когда он вернулся, чем я занят, спрашивается? Вместо того чтобы сказать: "Лазар, мой хороший Лазар, мой дорогой Лазар! Вижу, встреча со мной приведет к тому, что ты переломаешь себе руки и ноги. Иди в постель, друг мой, отдохни, поспи!" Нет, он заставляет меня бегать от дома к дому в поисках женщины, чье имя он мне не говорит, чей адрес он мне не дает и описать которую не может. О Испания, о хозяин Розо, о Петра! Только подумать, до чего я доведен, что скучаю за всем этим, даже за развалинами Торменара...
Входит Ратвин. Лазар вздрагивает.
ЛАЗАР. Милорд?
РАТВИН. Я напугал тебя?
ЛАЗАР. О, ради бога... Наоборот, милорд!
РАТВИН. Я видел, что ты вздрогнул.
ЛАЗАР. Это потому, что я не ожидал увидеть вас.
РАТВИН. Ладно-ладно! Я сам назначил тебе здесь встречу.
ЛАЗАР. Правда! Должен сказать, это правда. Я бы не пришел сюда, если бы вы не велели.
РАТВИН. Так ты нашел женщину, о которой я говорил?
ЛАЗАР. Я посетил все дома на земле Тиффо, один за другим - их восемьдесят. В тех восьмидесяти домах девяносто семь женщин, из которых тридцать девять пожилых. Я разговаривал со всеми, за исключением пяти - трех идиоток и двух паралитичек. Никто из них не разговаривал вчера с графом Жильбером.
РАТВИН. Мой дорогой Лазар, ты парень с головой на плечах....
ЛАЗАР. Правда, милорд?
РАТВИН. А кто служит мне верно...
ЛАЗАР. О, на счет этого вы правы.
РАТВИН. Это приятно слышать, так как, думаю, мое возвращение тебя поначалу расстроило.
ЛАЗАР. О, милорд думает, что...
РАТВИН. Черт, это же совсем просто! Ты решил, что я умер, бедный Лазар, и стал моим единственным наследником.
ЛАЗАР. Милорд, это...
РАТВИН. Ты все сделал правильно.
ЛАЗАР. Ах, милорд, ведь вы прошептали господину Жильберу именно это?
РАТВИН. Да, друг мой, я хотел оставить тебе мою судьбу.
ЛАЗАР. Я был уверен в этом.
РАТВИН. Также, мой дорогой Лазар, я намеревался сделать свое возвращение не только не ущемляющим твои интересы, но и прибыльным для тебя.
ЛАЗАР. Правда?
РАТВИН. Хороший слуга - редкость, и никогда не знаешь, как выразить ему благодарность. Ты хороший слуга, Лазар, и я хочу, чтобы у меня на службе ты разбогател.
ЛАЗАР. О, это прекрасная идея!
РАТВИН. Ты думаешь?
ЛАЗАР. Да, я так думаю, хозяин, и даже добавлю: чем скорее, тем лучше.
РАТВИН. Ну что же, для исполнения того, что ты сказал, давай заключим сделку.
ЛАЗАР. Охотно, господин... если это выгодно для меня.
РАТВИН. Отлично!
ЛАЗАР. Давайте рассмотрим ее условия.
РАТВИН. Каждый раз, когда я при ком-то задаю тебе вопрос и ты подтверждаешь мои слова, каждый раз, когда я обращаюсь к твоей памяти и ты соглашаешься с моим мнением, я даю тебе гинею - если это какой-то пустяк. Если что-то важное, я дам тебе десять.
ЛАЗАР. О господин, вы всегда правы, а так как вы серьезный человек, то это будет ради серьезных мотивов.
РАТВИН. Так ты принимаешь условия?
ЛАЗАР. Сразу, господин!
РАТВИН. Значит, ты придерживаешься моего мнения на этот счет?
ЛАЗАР. Да, абсолютно!
РАТВИН. Ну, тогда я начну выполнять условия нашей сделки.
ЛАЗАР. Я думаю, сказанное не так касается условий сделки... Просто вы этого действительно заслуживаете, милорд.
РАТВИН. Ты прав, и вот тебе еще десять гиней.
ЛАЗАР (пряча деньги в карман). Спасибо, господин.
РАТВИН. Так сделку можно считать заключенной?
ЛАЗАР. Полностью.
РАТВИН. И каждый раз, когда ты будешь со мною согласен...
ЛАЗАР. С этого момента буду всегда...
РАТВИН. Лазар, но есть такое понятие, как совесть.
ЛАЗАР. Вы так думаете?
РАТВИН. Всякий раз, когда ты не согласишься со мной - в зависимости от важности разговора, - ты будешь давать мне одну или десять гиней.
ЛАЗАР. Скажите, господин...
РАТВИН. Ты колеблешься?
ЛАЗАР. Но... но...
РАТВИН. Ладно! Ты не разделяешь моего мнения, поэтому свободен. И... (Протягивает руку.)
ЛАЗАР. Господин, что вы имеете в виду? Я не разделяю вашего мнения? Наоборот, я полностью придерживаюсь его - даже вдвое больше, чем вы сами.
РАТВИН. Тогда мы договорились?
ЛАЗАР. О боже!
РАТВИН. Идет графиня Элен! Оставь меня.
ЛАЗАР. В мгновение, господин, в мгновение. (В сторону.) Несомненно, я был несправедлив к милорду - должно быть, он добрый. (Уходит.)
РАТВИН. Если бы женщина, говорившая с Жильбером, была человеком, я бы уже нашел ее.
Входит Элен.
Вы, Элен? Что за неожиданное счастье!
ЭЛЕН. Как давно вы здесь, Жорж?
РАТВИН. Ну, где-то четверть часа.
ЭЛЕН. Знаете, странная вещь... Только вы пришли сюда, как мне захотелось, чтобы вы были рядом, и я проснулась. Иногда мне кажется, что в вас есть нечто сверхчеловеческое и что любовь, которую вы в меня вселили, является чем-то волшебным, сказочным.
РАТВИН. Что мне сказать вам, прекрасная Элен? Каждый день я встаю на рассвете, увы, не оттого, что вы рядом, меня будят мысли о вас.
ЭЛЕН. И прошлой ночью?
РАТВИН. О! Прошлой ночью я не просто проснулся, я не засыпал вообще.
ЭЛЕН. Почему же?
РАТВИН. Я знаю себя. Взволнованный, горячий... У меня не хватило сил вернуться домой.
ЭЛЕН. Как?
РАТВИН. Я провел ночь в парке. Ветер освежал меня... Я слышал, как он пролетал между ветвями деревьев. Я произнес ваше имя, и, мне кажется, он повторил его. Элен! О Элен! Поклянитесь, что ничто не сможет разлучить нас.
ЭЛЕН. А что могло бы нас разлучить?
РАТВИН. О, знаете, Элен, чем ближе счастье, тем больше сомнений. Счастье переменчиво, и когда вы протягиваете руку, чтобы схватить его, оно исчезает. Элен, утешьте меня, я сомневаюсь! Элен, успокойте меня, я боюсь!
ЭЛЕН. Вы о моем брате, верно? О Жильбере?
РАТВИН. Скажите еще раз, что мои страхи безосновательны. Вы видели, как он меня встретил?
ЭЛЕН. О Жорж, вы, наверное, сердитесь на него, а он всегда давал мне свободу распоряжаться своим сердцем. Филипп был другом его детства, и он любил его. Филипп хотел принести радость в мою жизнь... Дайте Жильберу узнать вас, Жорж, и он полюбит вас, как любил Филиппа.
РАТВИН. Я сомневаюсь.
ЭЛЕН. Разве вы не поговорили с ним откровенно?
РАТВИН. О, напротив, очень откровенно.
ЭЛЕН. И что?
РАТВИН. Любовь, как и ненависть, не всегда зависит от нас.
ЭЛЕН. Жильбер добр и великодушен, завоевать его уважение нетрудно.
РАТВИН. Да, его характер легко поддается влиянию, ярким впечатлениям. Постойте, вчера... Разве вы ничего не заметили? Его потрясла наша встреча, мы пожали друг другу руки... и внезапно его тон, его речь изменились, он отстранился от меня с такой холодностью, что я даже не знал, что сказать. Кто-то сказал ему слово, одно слово, и этого было достаточно.
ЭЛЕН. Что?
РАТВИН. Вы не заметили ту женщину?
ЭЛЕН. Женщину?
РАТВИН. Да, похоже, пожилую и одетую, как одна из ваших крестьянок.
ЭЛЕН. Нет, я не помню... Постойте, это не та женщина, что спасла ему жизнь?
РАТВИН. Кто спас ему жизнь, когда?
ЭЛЕН. Вчера.
РАТВИН. Вчера?
ЭЛЕН. Ах да, вы ведь не знаете... Жильбера чуть не убили вчера. В засаде, организованной на дороге, был какой-то человек. Он выстрелил в Жильбера дважды, но эта женщина, потянув моего брата за накидку, спасла его! Эту женщину он заметил вчера снова. Это ее вы видели, Жорж. Но что плохого могла сказать о вас эта бретонка? Почему вы молчите? Что за странная улыбка у вас на губах?
РАТВИН. Вашего брата хотели убить, Элен?
ЭЛЕН. Странно, не так ли?
РАТВИН. Да, так странно, что даже...
ЭЛЕН. Вы сомневаетесь в этом?
РАТВИН. Элен, не спрашивайте меня, так будет лучше.
ЭЛЕН. Почему же? Напротив, говорите.
РАТВИН. В таком случае, дорогая Элен, давайте подумаем... Скажите, кто здесь может быть заинтересован в смерти вашего брата?
ЭЛЕН. Никто.
РАТВИН. Известны ли вам его враги?
ЭЛЕН. Их нет!
РАТВИН. Ну что ж, если никому не нужна смерть вашего брата... если вы не знаете ни единого его врага... неужели вы всерьез верите в попытку его убийства?
ЭЛЕН. Жильбер так сказал.
РАТВИН. О!
ЭЛЕН. И Лазар заметил убийцу.
РАТВИН. Лазар?
ЭЛЕН. Да. Это был человек в маске, вооруженный винтовкой.
РАТВИН. Прежде всего, дорогая Элен, Лазар никогда не был для меня авторитетом. Лазар трус, который боится собственной тени, к тому же он испанец - другими словами, человек суеверный и с причудами.
ЭЛЕН. Жорж, неужели вы думаете, мой брат подстроил все это?
РАТВИН. Подстроил - ни в коем случае. Он, конечно, простодушно верит в то, что видел.
ЭЛЕН. Что вы имеете в виду, говоря "верит"?
РАТВИН. Дорогая графиня, вы внимательно наблюдали за братом после его приезда?
ЭЛЕН. Несомненно.
РАТВИН. Вы внимательно слушали его?
ЭЛЕН. Конечно!
РАТВИН. Вы сравнили его с тем, каким он был раньше?
ЭЛЕН. Зачем?
РАТВИН. А потому что, мне кажется, вам стоило бы заметить...
ЭЛЕН. Что?
РАТВИН. То, что стоило бы заметить.
ЭЛЕН. Объясните!
РАТВИН. Кое-что необычное в нем.
ЭЛЕН. О боже мой!
РАТВИН. О, не пугайтесь. Несомненно, если вы, его сестра... его любящая сестра... вы, кого он обожает... если вы ничего не замечаете, то его болезнь не так серьезна, как мне говорили. Вернее, настолько несерьезна, что, несмотря на эту историю с убийством и то, что я нашел его поведение не совсем естественным, похоже, ему стало лучше.
ЭЛЕН. Лучше! Что вы хотите этим сказать?
РАТВИН. Я хотел сказать, дорогая Элен... Простите, что говорю такие неприятные вещи... Я хотел сказать, что у вашего брата помутился рассудок.
ЭЛЕН. Помутился рассудок? У Жильбера?
РАТВИН. Да, но теперь он подлечился. Видите ли, раз вы сами не заметили этого, значит, я обязан был все рассказать.
ЭЛЕН. О Жорж, и по какой же причине, по-вашему, случилось это помутнение?
РАТВИН. Ужасный случай!
ЭЛЕН. Что?
РАТВИН. Жильбер думает, что убил одного из своих друзей.
ЭЛЕН. О боже мой, как это могло случиться? Дуэль?
РАТВИН. Нет, по ошибке, без намерения сделать это.
ЭЛЕН. Расскажите мне все, Жорж. Но нет, вы ошибаетесь, этого не может быть!
РАТВИН. Этот друг... это был я, Элен.
ЭЛЕН. О, что вы такое говорите!
РАТВИН. Правду, чистую правду! Мы были в Испании, в старом заброшенном замке, куда нас - его, меня и еще нескольких путешественников - в поисках убежища загнала буря. Ночью нас разбудили крики молодой девушки по имени Хуана. Видимо, разбойники пробрались в замок. Я хотел помочь девушке, но граф Жильбер вслепую ударил шпагой в темноту и пронзил мою грудь. Я потерял сознание. Ваш брат был одержим мыслью, что убил человека, и его рассудок помутился. С той ночи мир его полон призраков, видений, сверхъестественных существ... Вот что стало причиной нашей странной вчерашней встречи. Вот что так опечалило меня, когда я увидел его. Вот что привело его в смятение, когда он увидел меня.
ЭЛЕН. О мой любимый брат!
РАТВИН. Теперь вы понимаете, Элен, в чем дело? Наша свадьба может вызвать его недовольство - и тогда я погиб.
ЭЛЕН. Что вы имеете в виду, говоря "погиб"?
РАТВИН. Если он воспротивится нашему союзу, дорогая Элен, хватит ли у вас смелости сопротивляться?
ЭЛЕН. Вы знаете, как я люблю, Жорж, и мое слово свято. Вот вам моя рука! Неужели этого недостаточно?
РАТВИН. Элен, вы знаете, что все было договорено на сегодня - мне кажется, любая задержка станет роковой.
ЭЛЕН. Но почему мы должны что-то менять, Жорж?
РАТВИН. Ваш брат может потребовать отсрочки.
ЭЛЕН. С чего вы взяли?
РАТВИН. Боже мой, кто может быть уверен в больном человеке?
ЭЛЕН. Послушайте, Жорж, я хочу вас успокоить. Вы сами выберете время, когда станете моим супругом.
РАТВИН. О, я сейчас же отправлюсь к священнику. Благодарю, благодарю, дорогая Элен! Увидимся через несколько минут. (В сторону.) Пусть он приходит, пусть заговорит, это уже не важно. Элен ему не поверит! (Уходит.)
ЭЛЕН (одна). О боже мой, что он рассказал! Какая ужасная тайна открылась мне! Жильбер, бедный Жильбер! Действительно, вчера по прибытии он был печален, бледен, почти безумен, а когда увидел Жоржа, то, казалось, это его потрясло. О Жильбер, будьте спокойны! Я буду так добра, так терпелива, так внимательна, что если зажила рана в груди Жоржа, то заживет и рана в вашей душе. Но что случилось? Они бегут сюда! Лаенн, боже мой, что произошло?
Вбегает Лаенн.
ЛАЕНН. Мадемуазель! Мадемуазель! Ах, вот вы где!
ЭЛЕН. Что тебе нужно?
ЛАЕНН. Боже мой, что-то случилось с графом!
ЭЛЕН. Что же?
ЛАЕНН. Вчера вечером он поручил мне разбудить его утром, и я вошел к нему в комнату десять минут назад.
ЭЛЕН. И?..
ЛАЕНН. Он не спал - его постель не тронута.
ЭЛЕН. Боже мой!
ЛАЕНН. Я снова вышел, окликая его, спрашивая всех о нем, как вдруг увидел, что он покидает комнату с гобеленом, бледный, глаза усталые, и зовет вас... Стойте, стойте, вот и он!
ЭЛЕН. Жильбер! Это Жильбер! Мой Жильбер!
Вбегает Жильбер.
ЖИЛЬБЕР. Элен! Элен! Ах, вот вы где! Слава тебе, Господи! Оставь нас, Лаенн. (Падает в кресло.)
Лаенн уходит.
ЖИЛЬБЕР. Барон Жорж, лорд Марсден, где он?
ЭЛЕН. Вы хотите поговорить с ним?
ЖИЛЬБЕР. Да, немедленно! Для меня очень важно увидеть его.
ЭЛЕН. Очень важно?
ЖИЛЬБЕР. Да!
ЭЛЕН. Он был здесь мгновение назад.
ЖИЛЬБЕР. Он негодяй!
ЭЛЕН. Жильбер!
ЖИЛЬБЕР. Где этот человек?
ЭЛЕН. Должно быть, в церкви.
ЖИЛЬБЕР. В церкви? Вы ошибаетесь! Не может быть, чтобы этот человек молился Богу.
ЭЛЕН. Он пошел в церковь не для того, чтобы молиться, друг мой, а чтобы подготовить священника.
ЖИЛЬБЕР. К чему?
ЭЛЕН. Как к чему? К нашей свадьбе, которая, как вы знаете, состоится сегодня, Жильбер.
ЖИЛЬБЕР. К вашей свадьбы? Вы, ангел, выйдете замуж за прóклятого! Никогда! Никогда!
ЭЛЕН. О Жильбер, мой любимый Жильбер, что вы такое говорите и о ком?
ЖИЛЬБЕР. Я говорю о Марсдене, я говорю о вашем женихе. Я должен увидеть его немедленно!
Входит Ратвин.
РАТВИН. И что вам от него нужно, граф? Я здесь!
ЖИЛЬБЕР. Ах, вот и он. Оставьте нас, сестра.
ЭЛЕН. Жильбер! Жорж!
РАТВИН. Оставайтесь, мадемуазель!
ЖИЛЬБЕР. О! Вы хотите говорить при ней?
РАТВИН. Мне нечего скрывать, мой дорогой Жильбер, от той, которая сегодня станет моей женой.
ЖИЛЬБЕР. Женой? О! Я искренне надеюсь, что рука моей сестры никогда не соединится с вашей.
РАТВИН. Не нервничайте, граф!
ЭЛЕН. Успокойтесь, брат.
ЖИЛЬБЕР. Не нервничать, успокоиться... Хорошо, но пусть он сейчас же убирается отсюда и больше никогда здесь не появляется.
ЭЛЕН. О боже!
РАТВИН. Жильбер, друг мой...
ЖИЛЬБЕР. О, слава богу, что я не ваш друг. Слава богу, я не знаю вас.
ЭЛЕН. Но почему вы хотите, чтобы граф ушел, брат?
ЖИЛЬБЕР. Видите, он не спрашивает почему!
РАТВИН. Наоборот, я как раз собирался задать этот вопрос, Жильбер.
ЖИЛЬБЕР. Вы правы, очень важно, чтобы моя сестра знала человека, невестой которого столь опрометчиво стала.
РАТВИН. О!
ЭЛЕН. Боже мой, что сейчас будет!
ЖИЛЬБЕР. Убийца Хуаны, кого вы задумали убить здесь?
РАТВИН. Убийца? Я? Знаете, граф, кое-кто заслуживает этого имени намного больше, чем я.
ЭЛЕН. Брат!
РАТВИН. Кто из нас пал, задыхаясь, к ногам другого? Говорите, граф! О, вы знаете, что я не сержусь на вас, что я вас простил.
ЖИЛЬБЕР. Да, я знаю это. Но чего я не знаю - или, скорее, не понимаю, - это то, как вы можете оставаться живым после того, как моя шпага проткнула ваше сердце. Как вы можете стоять здесь, если я сам положил вас на землю - неподвижного, холодного как лед, мертвого!
ЭЛЕН. O!
РАТВИН. Мне казалось, вам хватило вчерашнего объяснения.
ЖИЛЬБЕР. А вы объяснили, почему меня ждал человек в зарослях Клиссона и почему он дважды выстрелил в меня? Вы объяснили мне, кто это был?
РАТВИН. Граф, это похоже на обвинение.
ЖИЛЬБЕР. Так оно и есть. Это были вы!
РАТВИН. Я?
ЖИЛЬБЕР. Убийца Хуаны, почему бы вам не стать убийцей Жильбера?
РАТВИН. Мне? Скажите, дорогой Жильбер, какая мне выгода убивать вас?
ЭЛЕН. Действительно, брат...
ЖИЛЬБЕР. Какая выгода? Разъединить сестру и брата, который прибыл защитить ее, который собирается вырвать свою сестру из рук подлеца. Разве вам не нужно убивать по две девственницы в год ради своей прóклятой жизни и своих чертовых любовных интриг?
Ратвин (в сторону). Он все знает!
ЖИЛЬБЕР. Вы не отвечаете, милорд.
РАТВИН. Что вы хотите, чтобы я сказал? Вы видите, дорогая Элен... Что я вам говорил!
ЭЛЕН. О боже, боже! Бедный Жильбер!
ЖИЛЬБЕР. Что? Элен, вы еще сомневаетесь, несмотря на то, что я сказал? Вас не охватывает ужас при виде его? О, остерегайтесь, иначе станете очередной жертвой! Впрочем, прямо сейчас, у вас на глазах я убью его.
ЭЛЕН. Брат! Брат!
ЖИЛЬБЕР. Защищайтесь, негодяй, защищайтесь, ибо из того, что сделано и сказано, следует, что я не убийца!
РАТВИН. Граф, сюда идут люди, они услышат вас.
ЖИЛЬБЕР. О, пусть идут! Пусть идут! Я и хочу, чтобы все знали, я хочу, чтобы все слышали меня. Эй, люди, люди!
ЭЛЕН. Да, да, сюда, помогите! Помогите!
РАТВИН (в сторону). Не повезло, не повезло.
Входит Лазар в сопровождении крестьян и слуг.
ЖИЛЬБЕР (бросается к Лазару). Ах, иди сюда! Ты узнаешь этого человека?
ЛАЗАР. Конечно, граф, узнаю.
ЖИЛЬБЕР. Кто он?
ЛАЗАР. Мой уважаемый хозяин.
ЖИЛЬБЕР. Да, но я спрашиваю о другом. Я спрашиваю тебя: разве я не ударил его шпагой в развалинах Торменара, разве не пронзил его сердце? Он умер у меня на руках! И разве за мгновение до этого не он убил испанскую девушку Хуану?
ЛАЗАР (глядя на Ратвина). А?
РАТВИН. Слушай графа внимательно, Лазар. Он спрашивает, видел ли ты, как я убил Хуану.
ЛАЗАР. О, что касается этого, граф, то не видел. Сеньору Хуану убили, но я не знаю, кто.
ЖИЛЬБЕР (к Ратвину). А я говорю, что это были вы, убийца.
РАТВИН. Граф говорит, что это сделал я, а я - что бандиты. Что думаешь ты, Лазар?
ЛАЗАР. Я думаю так же, как и вы, господин.
ЖИЛЬБЕР. Да, я прекрасно знаю, что никого кроме нас не было там и, следовательно, никто не может ничего утверждать. Но что видел ты, Лазар: был ли этот человек ранен, в крови, мертвый на моих руках?
ЛАЗАР. О, что касается этого... Дело в том, что я разглядел милорда очень плохо... очень плохо... очень плохо...
РАТВИН. Несомненно, он видел меня без сознания.
ЖИЛЬБЕР. Мертвым, совсем мертвым!
РАТВИН. Вдумайтесь в то, что говорите, граф! Ведь если бы этот человек видел меня мертвым в замке Торменар, он не увидел бы меня живим в замке Тиффо - если только я не привидение. Дотроньтесь до меня, друзья, и поймете!
Жильбер (к Лазару). Послушай, негодяй! Разве ты не говорил, что видел человека, который ждал меня, спрятавшись в зарослях Клиссона?
ЛАЗАР. А, это да, это правда. Я видел его, как вижу вас, граф.
РАТВИН. Но был ли это я, Лазар?
ЛАЗАР. Черт, я не знаю! Человек был в маске.
ЖИЛЬБЕР. Да, маска, действительно... вы боялись, что вас кто-нибудь узнает. Как видите, друзья, эта мера предосторожности была нелишней!
РАТВИН. Ну, я думаю, что ты, Лазар, был в панике, что ты не видел ни человека, ни маску... думаю, тебе только показалось, что ты видел это все. Таково мое мнение. Думай, Лазар, ведь твои ответы очень важны.
ЛАЗАР. Черт... В конце концов, я мог ошибаться. Возможно, я ошибся. Возможно, я никого не видел.
ЖИЛЬБЕР. O!
ЭЛЕН. Жорж, Жорж, простите его.
РАТВИН. Видите.
ЖИЛЬБЕР. Что! Вы сомневаетесь в моих словах? Вы колеблетесь между словами этого негодяя и моими? Друзья мои, друзья мои, положа руку на сердце, клянусь, что все сказанное мною - правда... что все это я узнал прошлой ночью. Я говорю о неслыханном, невероятном, ужасном... О том, что этот человек - демон! Что этот человек - вампир! Что его любовь смертельна!
ВСЕ. Aх!
ЭЛЕН. Но кто сказал вам это, брат? Кто сказал вам это?
ЖИЛЬБЕР. Мелюзина, фея с гобелена.
ЭЛЕН. Боже мой!
ЖИЛЬБЕР. И мои предки, которые разговаривали с ней.
ЭЛЕН. Боже мой! Господи, сжалься, мой бедный брат сошел с ума.
ЖИЛЬБЕР. Я сошел с ума?
ЭЛЕН. О, доктора, доктора моему бедному Жильберу!
РАТВИН (к присутствующим). Вы слышите его, вы видите, друзья мои! Вот что мы хотели скрыть. Вот что граф открывает вам вопреки нашему желанию.
ЖИЛЬБЕР. Я сумасшедший? Они думают, что я сумасшедший. Возможно, я им стану. Пусть так! Но сначала... (Бросается к Ратвину.)
ЭЛЕН. Помогите, друзья!
Крестьяне и слуги подбегают и хватают Жильбера.
РАТВИН. Друзья мои! Во имя меня, во имя графини Элен, во имя брата и сестры, позаботьтесь о своем хозяине. Уведите его, чтобы он не покончил жизнь самоубийством.
ЖИЛЬБЕР. Убийца! Убийца!
РАТВИН. Если он и утратил рассудок, то хотя бы спасем его жизнь.
ЖИЛЬБЕР. Элен! Элен!
ЭЛЕН. Да, да, брат мой, не беспокойтесь. Я не оставлю вас.
РАТВИН. Правильно, графиня, проводите, не оставляйте его. Заботы сестры сделают для него больше, чем самый лучший врач. О Жильбер, Жильбер... Мне искренне жаль вас, и я вас прощаю. (К Лазару, протягивая кошелек.) Это тебе.
ЛАЗАР. Ах, господин, мне кажется, я был согласен с вами три-четыре раза, а этот кошелек...
РАТВИН. Иди, рассчитаемся позже.
Уходят все, кроме Ратвина.
РАТВИН. О, на этот раз Элен действительно моя, и никто не заберет ее у меня, если это не удалось даже ее брату... Адский дух, выдавший меня Жильберу, я узнал тебя несмотря на маскировку и все уловки! Во имя хозяина, который правит нами и который уравнял нас и дал нам власть над человечеством, дух, соперник мой, явись! Я приказываю тебе, явись! Даже если ты сейчас на краю света, явись!
ГУЛА (МАВРИТАНКА). Я здесь. Что тебе нужно?
РАТВИН. Нам запрещено предавать друг друга, а ты предала меня!
ГУЛА. Нет.
РАТВИН. Вчера вечером я видел тебя переодетой в бретонку, и ты разговаривала с Жильбером.
ГУЛА. И что?
РАТВИН. Утром на дороге в Клиссон ты предупредила его и отразила мои выстрелы.
ГУЛА. Ну и что! Отражать твои выстрелы - мое право. Одеться пожилой женщиной и сказать "Спите в комнате с гобеленом, вместо того чтобы спать в своей комнате" - это опять-таки мое право.
РАТВИН. А зачем ты ему это сказала?
ГУЛА. Потому что я люблю его.
РАТВИН. Ты любишь, ты? Неужели такая, как ты, может любить?
ГУЛА. Я люблю его, говорю тебе.
РАТВИН. И ты думаешь, он ответит тебе тем же?
ГУЛА. Я надеюсь.
РАТВИН. Но ты же знаешь, что он любит юную девушку, что он любит Антонию.
ГУЛА. Да, я знаю это. И когда мы доберемся до той любви, то еще посмотрим! А пока вопрос, который решать тебе. Дело в его сестре, которую он так сильно любит, что ее смерть убьет его. Ты меня понял, вампир? Я хочу, чтобы Жильбер жил!
РАТВИН. Берегись: я скажу ему, кто ты!
ГУЛА. Тогда ты умрешь! Стать смертной наживой - это наказание в случае, если кто-то выдаст кого-нибудь из нашего ордена.
РАТВИН. Послушай, уже полдень. Ты знаешь, что мне осталось жить всего какую-то дюжину часов без...
ГУЛА. Без крови Элен.
РАТВИН. Я хочу Элен. Она нужна мне!
ГУЛА. А мне нужен Жильбер! Поэтому подумай, как оставить его в живых для меня. Убив Элен, ты поставишь под угрозу жизнь графа, помни об этом. Я слежу за ним! Я там!
РАТВИН. Ты хочешь войны?
ГУЛА. Нет, я хочу любви.
РАТВИН. Последний раз спрашиваю: ты оставляешь мне Элен?
ГУЛА. Последний раз спрашиваю: ты оставляешь мне Жильбера?
РАТВИН. Нет! Ты узнаешь, каким я могу быть, когда ненавижу.
ГУЛА. Прекрасно! А ты узнаешь, какой я могу быть, когда люблю.
РАТВИН. Пока, гула!
ГУЛА. До встречи, вампир!
Гаснет свет.
Сцена VII
Помещение, подготовленное к празднику.
Двери с каждой стороны, позади большое окно, за которым бездна.
ВСЕ. Многие лета графу! Многие лета графине!
ЭЛЕН. Спасибо, друзья мои, спасибо.
РАТВИН (раздавая деньги). Вот, друзья мои, берите.
КРЕСТЬЯНИН. Пусть благословение Господне всегда будет с вами.
Часы бьют одиннадцать раз.
РАТВИН (в сторону). Одиннадцать часов! Нельзя потерять ни минуты. (Громко.) Дорогая Элен! Вы заметили, что сегодня мы ни одно мгновение не были наедине.
ЭЛЕН. Увы, дорогой Жорж... Сегодняшний день полон событий!
РАТВИН. Вы позволите мне отпустить этих людей на отдых, не так ли?
ЭЛЕН. Пожалуйста!
РАТВИН. Друзья мои, графине не хватает слов, чтобы выразить признательность за ваши добрые чувства, но она устала и ей нужен отдых после всех переживаний этого дня.
ЯРВИК. Тогда мы удаляемся, милорд.
ВСЕ. Многие лета графу! Многие лета графине! (Уходят.)
РАТВИН. Ах, дорогая графиня! Наконец-то мы одни!
ЭЛЕН (легонько отталкивая его). Мой друг, мой дорогой Жорж! Как видите, я выполнила все свои обещания.
РАТВИН. О да! И вы смотрите на счастливейшего из мужчин!
ЭЛЕН. Вы самый счастливый из мужчин? О, я рада, если это так!
РАТВИН. Вы сомневаетесь в этом, Элен?
ЭЛЕН. Нет, я верю всему, что вы говорите. Но возле этого счастливого мужчины, Жорж, находится другой, которому плохо.
РАТВИН. А-а!
ЭЛЕН. Вы знаете, о ком я говорю. О моем бедном брате, которого держат вдали от всех. О Жильбере, который потерял рассудок и в своем сумасшествии уверен, что мне грозит смертельная опасность.
РАТВИН. Элен, у вас есть еще сомнения насчет меня?
ЭЛЕН. Бог защищает меня от них! Если бы я сомневалась в вас, Марсден, разве стали бы вы моим супругом? Но я обязана утешить брата. Позвольте, я увижусь с ним... позвольте, я сообщу ему, что стала вашей женой... позвольте, я успокою его, сказав, что счастлива.
РАТВИН. Как пожелаете, Элен, вам виднее, вы хозяйка, но...
ЭЛЕН. Что?
РАТВИН. Послушайте, мне бы хотелось сделать последнюю попытку и самому пойти к нему, а если понадобится, то и сказать, что я отрекаюсь от вас, что я ухожу, что я удаляюсь, и таким образом подарить ему душевный покой, а вместе с ним и жизнь. После того, что вы сделали для меня, я знаю, как сильно вы меня любите, но я знаю также, как сильно вы любите брата, и мне страшно, что его слова, хотя и сказанные в состоянии умопомешательства, компрометируют меня в ваших глазах. Вы скажете, это слабость? Нет, это слова человека, который любит.
ЭЛЕН. Но если у вас не получится?
РАТВИН. Тогда пойдете вы, Элен.
ЭЛЕН. Да будет так! Ступайте, Жорж.
РАТВИН. Вы любите меня?
ЭЛЕН. Жорж, кому я отдала руку, тому отдала и сердце.
РАТВИН. О дорогая Элен! Ждите меня, ждите меня! (Уходит.)
Элен (одна). Кто та старушка, которой я подала милостыню и которая, приняв деньги, тихо сказала: "Покиньте ненадолго лорда Ратвина, один человек хочет кое-что вам рассказать..." Господи, ты свидетель, я ни капли не сомневаюсь в нем... но слова брата беспокоят меня. О, он видел ее, бедный Жорж, и поэтому решил сам пойти к Жильберу. Как же счастливы девушки, у которых есть мать! Если бы была жива моя мать, я бы пошла к ней, рассказала о своем беспокойстве, о своих терзаниях... И она бы посоветовала мне что-нибудь: материнское сердце не обманешь. Ну почему моей матери нет в живых? Может, я из тех набожных девушек, которые верят, что душа не умирает с телом? О мама, столько раз в тишине и одиночестве я разговаривала с вами, как будто вы здесь... О мама, если бы религиозное почтение переносило меня каждый день на вашу могилу, усеянную цветами, и если бы это было ложе не смерти, а сна... О мама, я не сомневаюсь, что ваша душа наблюдает за своей дочерью... О мама, попросите у Господа - Господа, который вам, святой женщине, ни в чем не откажет! - попросите у Господа чуда и явитесь предо мной... Но, наверное, это невозможно, и если вечные, неизменные законы природы препятствуют вашему видимому возвращению в этот мир - по крайней мере, в человеческом облике, - мама, скажите, чего мне бояться, на что надеяться... О боже, Лазар! Мама, вы не покинули меня!
Лазар от двери делает Элен знак задуть свечу.
ЭЛЕН. Что? Ты хочешь, чтобы я задула свечи?
ЛАЗАР. Да.
ЭЛЕН. Но почему ты хочешь, чтобы я их потушила?
ЛАЗАР. Черт! Потому что мне бы не хотелось, чтобы меня здесь увидели.
ЭЛЕН. Зачем же ты пришел?
ЛАЗАР. Ах, мадемуазель, потому что, видно, у меня есть совесть.
ЭЛЕН. Совесть! Совесть, которая привела тебя сюда рассказать мне что-то, правда?
ЛАЗАР. Да.
ЭЛЕН. Признаться мне в чем-то?
ЛАЗАР. Да.
ЭЛЕН. Тогда заходи.
ЛАЗАР (жестом просит задуть свечи). Только тогда.
ЭЛЕН. Ладно. (Задувает свечи.) Господи, что же мне предстоит узнать?
ЛАЗАР. Где вы, мадемуазель?
ЭЛЕН. Я здесь.
ЛАЗАР. То, что я сейчас скажу, я буду говорить вам на ухо и очень тихо.
ЭЛЕН. Хорошо.
ЛАЗАР. Слушайте, недавно я увидел кое-что, чего более не вижу.
ЭЛЕН. Говори! Говори! Я слушаю.
ЛАЗАР. С этого времени я ожидаю.
ЭЛЕН. Чего же?
ЛАЗАР. Ожидаю момента, когда вы будете одна.
ЭЛЕН. Ну?
ЛАЗАР. Я увидел, что милорд спускается к вашему брату, и, боясь, как бы чего не случилось, пришел сюда.
ЭЛЕН. Зачем?
ЛАЗАР. Сказать, что ваш брат... О боже мой!
ЭЛЕН. Ну же, ближе к делу!
ЛАЗАР. Сказать, что ваш брат не сумасшедший.
ЭЛЕН. Жильбер не сумасшедший?
ЛАЗАР. Нет. Послушайте! Сказать, что милорд, мой хозяин, и есть тот, кто убил бедную Хуану, я не решусь. Я бы не осмелился утверждать это!
ЭЛЕН. О боже!
ЛАЗАР. Но то, что он умер и потом воскрес... я не знаю, как... о, в этом я могу поклясться!
ЭЛЕН. Умер?
ЛАЗАР. Да, умер, был мертв, я это знаю точно. Я видел, как его несли - холодного, ледяного - к скалам, где он просил положить его... Послушайте, он очень тихо сказал графу Жильберу - я это прекрасно слышал, - он сказал: "Граф, в религии, которую я исповедую, принято оставлять мертвых на земле, не хоронить в могиле".
ЭЛЕН. Боже мой! Боже мой!
ЛАЗАР. "Поклянитесь, что после моей смерти вы оставите меня на вершине горы, на той стороне, что освещается молодой луной..." Это мы, к несчастью, и сделали, вместо того чтобы бросить его в яму глубиной сто футов и сверху завалить камнями замка Торменар.
ЭЛЕН. Значит, ты веришь, как и Жильбер?..
ЛАЗАР. Да.
ЭЛЕН. Что он был мертв?
ЛАЗАР. Да.
ЭЛЕН. И с помощью какой-то адской силы?..
ЛАЗАР. Да.
ЭЛЕН. И вчерашний человек?..
ЛАЗАР. Да.
ЭЛЕН. Который хотел убить моего брата?..
ЛАЗАР. Да.
ЭЛЕН. Ты думаешь, это тоже был он?
ЛАЗАР. Да! Да! Да!
ЭЛЕН. Но прежде ты говорил обратное!
ЛАЗАР. Он обещал сделать меня счастливым.
ЭЛЕН. Негодяй!
ЛАЗАР. Он дал мне кошелек.
ЭЛЕН. О... за деньги...
ЛАЗАР. Мне больше не нужны его деньги! Я выброшу их, я отказываюсь от них. О, я люблю свое тело, но намного больше меня беспокоит моя душа.
ЭЛЕН. Тогда... тогда Жильбер говорил правду. Я погибла! Нужно бежать! Ах, тихо!
ЛАЗАР. Он возвращается!
ЭЛЕН. Господи, помоги мне!
ЛАЗАР. К двери, к двери... (Не может найти дверь и прячется в проеме окна.) Пятьсот футов! Ух!
Ратвин входит со свечами.
РАТВИН. Вот и я, дорогая Элен! Ваш брат успокоился, он спит. Я не стал будить его. (Взглянув на нее.) Как вы бледны!
ЭЛЕН. Менее чем вы, милорд!
РАТВИН. Менее чем я? Вы же знаете, Элен, что бледность мне свойственна, и это объяснимо: я потерял много крови в тот день, когда ваш брат чуть не убил меня.
ЭЛЕН. Эта бледность... Простите, Жорж, но это бледность мертвеца, а не живого человека.
РАТВИН. Что вы имеете в виду, Элен?
ЭЛЕН. Я имею в виду, милорд, что происхожу из доблестного рода... я имею в виду, что никогда не боялась... и я имею в виду, что вы пугаете меня.
РАТВИН. И вы, Элен? Ах, вот что случается, если оставить вас одну... одиночество, тишина, тени взволновали ваше воображение. Но я ведь оставлял свечи в комнате, когда уходил.
ЭЛЕН. В ваше отсутствие они погасли.
РАТВИН. О, странно! Сами по себе?
ЭЛЕН. Сами по себе!
РАТВИН. Вы дрожите, Элен.
ЭЛЕН. Я уже сказала вам, я боюсь, я боюсь.
Ратвин берет ее за руку.
Холодная, как у мертвеца.
РАТВИН. Да, холодная, Элен, ведь ваши подозрения холодят меня. О прильни, прильни, моя невеста, моя жена, прильни к моей груди, прильни к моему сердцу!
ЭЛЕН. Оставьте меня! Мне кажется, что ваша грудь не жива, что ваше сердце не бьется!
РАТВИН. Элен, Элен, кто-то был здесь в мое отсутствие. Говорите! Скажите мне, кто был здесь.
ЭЛЕН. Никого! Никого!
РАТВИН (оглядываясь). O-о! (Наступает на кошелек Лазара.) Кошелек, который я дал Лазару. Негодяй все рассказал? Предатель! Предатель!
ЭЛЕН. Что вы говорите?
РАТВИН (идет к двери и закрывает ее). Ничего! Ничего!
ЭЛЕН. Зачем вы закрываете дверь?
РАТВИН. Элен, разве вы не моя жена? Разве я не ваш муж?
ЭЛЕН. Милорд! Милорд!
Ратвин берет ее на руки.
Брат мой! Жильбер!
ЛАЗАР (в окне). Помогите! Помогите!
РАТВИН. Ах, мы здесь не одни!
ЭЛЕН. Помогите! Помогите!
РАТВИН. О-о! Зовите, зовите, невеста Ратвина, но когда они будут здесь...
ЭЛЕН. Помогите!
РАТВИН. Не повезло вам! Не повезло вашему брату! (Уносит ее в боковую комнату.)
ЛАЗАР. Помогите! Помогите!
Слышны крики Жильбера: "Я здесь! Я здесь!" Он пытается открыть дверь.
ЛАЗАР. Подождите, граф, я сейчас. (Открывает дверь.)
ЖИЛЬБЕР (в бешенстве). Он заковал меня, негодяй, - я разбил оковы! Он поставил четыре человека охраны, но я убежал от них! И вот я здесь! Где моя сестра, где она?
ЛАЗАР. Там, господин, там!
Часы начинают бить полночь.
ЭЛЕН (в комнате). Помогите, Жильбер! Я умираю...
ЖИЛЬБЕР (с ужасным криком). A! (Бросается к двери.)
Входит Ратвин. Мужчины с криком бросаются друг на друга. Никто из них не вооружен. Они пытаются задушить друг друга. Жильбер тащит Ратвина к окну.
РАТВИН. Тогда уж вдвоем!
ЖИЛЬБЕР. Да, вдвоем, ведь вместе со мной умрешь и ты!
Жильбер приподнимает Ратвина, и оба едва не падают из окна, когда Лазар хватает их и бьет Ратвина. Жильбер вышвыривает Ратвина из окна, слышен крик из бездны: "А-а!" Жильбер возвращается.
ЖИЛЬБЕР. Сестра, моя сестра! (Бежит в боковую комнату.)
Слышен крик: "А-а!"
Гаснет свет.
Сцена VIII
Пропасть. Внизу тело Ратвина, разбитое при падении. Жильбер спускается по скале, в руке факел. Дойдя до Ратвина, осматривает его.
ЖИЛЬБЕР. На этот раз монстр мертв по-настоящему. (Сделав несколько шагов, возвращается.) Все равно. (Толкает огромный камень на Ратвина.) Ах, сестра моя, сестра моя! Действительно ли я отомстил за тебя?
Занавес
Действие V
Сцена IX
Большой зал дворца в Черкесии. На заднем плане терраса, с которой открывается вид на пропасть и горы. Стена украшена гобеленами.
При подъеме занавеса Лазар стоит за спиной Антонии, которая лежит на диване. Рабы под звуки тамбурина и гузл исполняют черкесский танец. По окончании танца Лазар, Антония и Зиска (гула) остаются одни.
ЛАЗАР. Ну, госпожа Антония, что вы думаете о замке, о стране и ее людях?
АНТОНИЯ. Я думаю, мой дорогой Лазар, что благодаря твоим стараниям меня приняли здесь как королеву.
ЛАЗАР. Скорее благодаря стараниям Зиски.
АНТОНИЯ (улыбаясь Зиске). Так это тебя я должна благодарить, прекрасная черкешенка?
Зиска делает легкое движение головой.
ЛАЗАР. Надеюсь, вы больше не жалеете, что уехали из Спалатро, от гор и Адриатического моря? Все это есть здесь, у нас... Черкесский дворец... Кавказ... и Черное море.
АНТОНИЯ. Лазар, я не пожалею ни о чем, если Жильбер, как ты обещал, приедет сегодня.
ЛАЗАР. Он опоздает на день или два. Не сердитесь на него - дорога из замка Тиффо в крепость Анабелы очень длинна, нельзя проехать из Бретани в Черкесию, как из Нанта в Клиссон.
АНТОНИЯ. Но знает ли он страну, мой любимый Жильбер?
ЛАЗАР. Похоже, что он был здесь во время своего последнего путешествия, так как дал мне точную информацию.
АНТОНИЯ. А ты уверена, Зиска, что этот замок - действительно то место, которое назначил Жильбер?
Зиска утвердительно кивает.
Ладно, оставь нас.
Зиска уходит.
ЛАЗАР. Ух, какие же упрямые эти черкесы!
АНТОНИЯ. Не обращай внимания, Лазар. Я чувствую что-то странное в этой рабыне.
ЛАЗАР. Глаза, правда? По-моему, я где-то уже видел эти глаза, вот только не знаю, где.
АНТОНИЯ. Лазар!
ЛАЗАР. Сеньора?
АНТОНИЯ. Ты не знаешь, почему Жильбер потребовал, чтобы я покинула Европу? Почему он умолял меня приехать сюда?
ЛАЗАР. Нет, я ничего об этом не знаю.
АНТОНИЯ. Я понимаю, что после смерти сестры Бретань стала ненавистна для него. Но все же Европа велика, и если он не хотел поселиться возле меня в Италии, то почему было не выбрать Испанию?
ЛАЗАР. Ну да, Испания! Там мы с ним встретились.
АНТОНИЯ. Или Англию?
ЛАЗАР. Англия! Это еще хуже! Оттуда он родом.
АНТОНИЯ. О ком ты говоришь, Лазар?
ЛАЗАР. О нем, конечно же.
АНТОНИЯ. О ком "о нем"?
ЛАЗАР. О нем, о враге хозяина.
АНТОНИЯ. У Жильбера есть враг?
ЛАЗАР. Я полагаю, да! И он станет врагом и для меня, если вернется во второй раз.
АНТОНИЯ. Что ты имеешь в виду, говоря "если вернется во второй раз"?
ЛАЗАР. Граф думает, что на этот раз сделал доброе дело, убив его... но все же будьте внимательны!
АНТОНИЯ. Убил его? Жильбер убил человека? Господи, что за истории ты рассказываешь!
ЛАЗАР. Я знаю, что не должен был говорить об этом. Сеньора, если мой хозяин никогда не говорил с вами о лорде Ратвине, то и я не буду говорить о нем, хорошо?
АНТОНИЯ. О лорде Ратвине?
ЛАЗАР. Да, это его имя. О, если начать с начала... Он был последним из своей семьи и умер, не составив завещания. Я оказался его наследником. Я уже присмотрел примерно в четверти лье отсюда очаровательный домик, который хотел бы приобрести, и, честное слово, если Зиске понравится и вы ничего не будете иметь против нашего союза...
АНТОНИЯ. Я, мой дорогой Лазар? Наоборот.
ЛАЗАР. Ну, тогда это случится... А пока что угодно госпоже?
АНТОНИЯ. Потихоньку привыкай к свободе, мой дорогой Лазар!
ЛАЗАР. О боже мой! Надо навестить одного рыбака, с которым я познакомился три месяца назад и который пообещал найти мне храброго слугу - видите ли, я не против иметь храброго слугу, который заменил бы мне господина Жильбера, моего храброго хозяина. Я так люблю, когда рядом со мной кто-то храбрый, это делает меня еще храбрее. Если я вдруг понадоблюсь, вы сможете найти меня на берегу.
АНТОНИЯ. Хорошо. Вперед, мой дорогой Лазар, вперед!
Лазар выходит.
Бедный Лазар! Мне кажется, страх слегка заморочил ему голову. К счастью, он принес хорошее письмо от Жильбера... (Достает письмо и читает.)"Дорогая Антония, если вы любите меня, покиньте Спалатро, покиньте Далматию, покиньте Европу и следуйте за честным парнем, которого я посылаю к вам. Остановитесь там же, где и он, и ждите меня. Вы подвергнете риску свою жизнь и мою, если не выполните просьбу, изложенную в письме, которое я покорно кладу к вашим прекрасным ногам. Все, что можно рассказать о наших несчастьях, вы услышите от Лазара. Я буду с вами пятнадцатого марта". Сегодня пятнадцатое марта, и если только с Жильбером ничего не случилось, я увижу его сегодня. Но откуда он прибудет? Ему открыты два пути - море и горы. Если бы он отправился морем, я бы уже заметила парус корабля на горизонте. О, как бы я хотела, чтобы он не выбрал море - эти берега полны рифов. К тому же я вижу вдалеке волны, которые, похоже, предвещают бурю. К счастью, горизонт пуст. Ничего, кроме белого пятна, - несомненно, это крыло морской птицы или парус рыбацкой лодки, спешащей укрыться от бури. Скорее, бедное суденышко, ибо ветер уже начинает волновать море. О мой любимый Жильбер, возвращайся через горы, умоляю тебя! Воспользуйся бесстрашными мулами и горячими лошадьми, но не волнами - самые спокойные волны скрывают бездну. О, белое пятно на горизонте становится все больше! Я ошиблась. Это не морская птица, не парус рыбацкой лодки, это большой корабль, следующий из Европы. Каким огромным он становится, как быстро он приближается! Похоже, он плывет скорее, чем синяя волна, преследующая его в небесах. О бедный корабль, буря настигнет его до того, как он доберется до порта! Господи, пусть Жильбера не будет среди пассажиров! Жильбер, моя дорогая душа! Жильбер! Мой Жильбер!
Гобелен приподнимается и появляется Жильбер.
ЖИЛЬБЕР. Вы звали меня, Антония?
АНТОНИЯ (оборачиваясь). Aх! (Бросается в его объятия.)
ЖИЛЬБЕР. Вы! Вы! Наконец-то, любовь моя! Вы единственное счастье в моей жизни.
АНТОНИЯ. Жильбер!
ЖИЛЬБЕР. Вы приехали сюда!
АНТОНИЯ. Вы приказали, и ваша возлюбленная подчинилась.
ЖИЛЬБЕР. Без сопротивления, без сожалений?
АНТОНИЯ. О, дева Мария и ваша любовь приведут меня на край света.
ЖИЛЬБЕР. Так вы готовы?
АНТОНИЯ. Я разве не сказала, что ждала вас?
ЖИЛЬБЕР. Правильно, правильно... именно сегодня вы станете моей. Этой же ночью вы поможете забыть мой позор и залечите мои раны.
АНТОНИЯ. Жильбер, говорят, что раны на сердце не должны излечиваться слишком быстро, а если и излечиваются, то оставляют грубые шрамы. Кровь должна не только остановиться, но и охладиться слезами. Поплачьте, Жильбер, поплачьте! Или давайте поплачем вместе: наша сестра Элен мертва.
ЖИЛЬБЕР. О нет, нет, напротив, Антония, давайте больше не говорить об Элен! Помогите мне забыть последние шесть месяцев жизни... С тех пор как мы в последний раз виделись, Элен отправилась на небо, чтобы присоединиться к Хуане, и теперь там за меня молятся два ангела, Антония. Есть души, которые могут обитать лишь в сердце.
АНТОНИЯ. Жильбер! Господь, дарующий любовь, создает для нас рай на земле, и он говорит: Элен и Хуана счастливы - будь счастлив и ты.
ЖИЛЬБЕР. Ах, если бы вы могли читать в моем сердце, Антония, то увидели бы там только любовь и радость! Я неблагодарный, я эгоист, я забыл мертвых, я презираю живых. Антония, у меня только одна мысль - вы! Только одна надежда - вы! Только одно желание - вы! Я стираю мрачные страницы своей жизни. Сегодня я заново родился, Антония! Сегодня мое первое солнце, моя первая улыбка, моя первая любовь...
АНТОНИЯ. О Жильбер, я счастлива слышать эти слова! Как я рада, что подчинилась вам! Я готова следовать туда, куда позовете меня вы, куда позовет меня ваше желание! Итак, беспокойство, причину которого вы не открыли, рассеялось, правда? Значит, вы уже ничего не страшитесь? Переезд освобождает нас от опасности, угрожающей вашей и моей жизни? Вы открыли уголок мира, где мы сможем быть счастливы!
ЖИЛЬБЕР. О да, счастливы! Счастливы! Особенно если нам никто не будет мешать...
АНТОНИЯ. Счастливы! Счастливы! Я хочу заснуть с этим словом, произнесенным языком ангелов. Антония счастлива с Жильбером! Жильбер счастлив с Антонией!
ЖИЛЬБЕР. Взгляните на небо, посмотрите на этот голубой уголок, который отражается в моих глазах и в сердце! Где еще такое можно найти? Это картина блаженства, дарованного мне! Нет, Антония, никогда еще не была дана человеку радость более чистая, чем та, которую Бог дарует мне в это мгновение. Но этой радости недостает одного: вместо того чтобы называть вас своей невестой, я мог бы называть вас своею женой. Антония! Время, которое мы теряем, мечтая о счастье, Бог во всем своем могуществе не может вернуть нам. Я пришел через шесть месяцев, Антония, и спрашиваю себя, почему вы еще не моя жена.
АНТОНИЯ. Жильбер, дайте невесте четверть часа, чтобы снять траур. Или вы хотите, чтобы я пошла к алтарю благодарить Бога в мрачном одеянии сироты? О нет, нет, Жильбер, эта вуаль принесет несчастье! Но если вы требуете этого, я подчинюсь. Поверьте, когда я говорю "да", радость настолько переполняет мое сердце, что и мое черное одеяние засияет, как праздничное платье. Но святая традиция моей страны, что невеста походит на Мадонну, и если вы, Жилбьер, действительно...
ЖИЛЬБЕР. Идите же и предупредите священника.
АНТОНИЯ. Да. Спешу!
ЖИЛЬБЕР. Нарядитесь! С тех пор как мы обрели счастье, здесь нет больше места трауру - ни в одежде, ни в сердцах, ни на небесах.
Слышен раскат грома.
АНТОНИЯ. Послушайте, послушайте, буря! О, как хорошо, что вы добирались сюда горными дорогами! Благослови Бог того, что путешествует морем, но только тогда, когда я крепко держу вас в объятиях.
ЖИЛЬБЕР. Ах да, действительно буря!
АНТОНИЯ. Жильбер, вы видите корабль? Он пытается добраться до пристани.
ЖИЛЬБЕР. Может, там есть испуганные и страждущие? Я и забыл!
АНТОНИЯ. О, давайте думать только о себе, Жильбер. (Хлопает в ладоши.)
ЖИЛЬБЕР. Что вы делаете?
АНТОНИЯ. Зову рабыню. Я не хочу покидать вас.
Зиска тихо входит.
ЖИЛЬБЕР. О, вы больше не покинете меня, успокойтесь. (Узнает в Зиске гулу). Aх!
АНТОНИЯ. Что случилось?
ЖИЛЬБЕР. Кто эта женщина?
АНТОНИЯ. Это Зиска, черкешенка. Она была помощницей Лазара в его поисках и приготовила все к моему приезду.
ЖИЛЬБЕР. Странно... Мне кажется, что я ее знаю.
АНТОНИЯ. Вы здесь не впервые, так что могли ее видеть.
ЖИЛЬБЕР. Да, вы правы! Идите и возвращайтесь как можно скорее.
АНТОНИЯ. О, белое платье, украшенное розами... Я буду прекрасна, и вы будете любить меня, Жильбер! Ведь моей главной красотой будет любовь, ведь мое роскошнейшее платье будет прекрасным, как мое счастье. До скорого, моя любовь! (Уходит.)
ЖИЛЬБЕР (стремительно подходит к Зиске). Ты трясешься, ты побледнела, ты дрожишь?
ЗИСКА. Да.
ЖИЛЬБЕР. Ты угрожающе смотрела на Антонию?
ЗИСКА. Да.
ЖИЛЬБЕР. Ты ненавидишь ее?
ЗИСКА. Да.
ЖИЛЬБЕР. Послушай, я знаю тебя, я видел тебя. Но где и когда, боже мой?
ЗИСКА. Неблагодарный!
ЖИЛЬБЕР. А, ты бретонка из Клиссона, правильно? Та, которая спасла мне жизнь и предупредила об опасности, что постигла мою сестру.
ЗИСКА. Очень мило, что ты вспомнил.
ЖИЛЬБЕР. Что ты за существо, если способна так часто менять одеяние, пристанище и внешность?
ЗИСКА. Но я, увы, не могу изменить свое сердце!
ЖИЛЬБЕР. Почему ты всегда там, где я?
ЗИСКА. Ты не догадываешься, Жильбер?
ЖИЛЬБЕР. Нет.
ЗИСКА. Я люблю тебя!
ЖИЛЬБЕР. Ты любишь меня? Ты?
ЗИСКА. Да. А тебе нечего сказать в ответ, Жильбер?
ЖИЛЬБЕР. Нечего. Кроме того, что ты испугала меня.
ЗИСКА. Это все, что ты можешь сказать?
ЖИЛЬБЕР. А чего ты еще ожидала?
ЗИСКА. Ах так, Жильбер! Я преодолела горы, реки, королевства... я следовала за тобой, наблюдала за каждым твоим шагом. Я сделала все, что может сделать влюбленная.
ЖИЛЬБЕР. Ты не спасла мою сестру.
ЗИСКА. О, я бы спасла ее, если бы это было мне позволено. Посмотри, посмотри на меня, Жильбер! Ты думаешь, что не полюбишь меня?
ЖИЛЬБЕР. Как ты можешь спрашивать, зная, что я люблю Антонию?
ЗИСКА. Жильбер, я бессмертна, и мне не дано понять, что любовь уходит.
ЖИЛЬБЕР. Тогда прибереги свою любовь для бога и не предлагай ее человеку.
ЗИСКА. Почему же, если лучом своего бессмертия я могу сделать человека королем мира и земных существ?
ЖИЛЬБЕР. Я люблю Антонию.
ЗИСКА. Только подумай! Вы оба молоды, я знаю. Вы оба хороши собою, это я знаю тоже. Но что такое молодость и красота по сравнению с вечностью? Беспощадные года пройдут, как дуновение ветра над головой, и вы станете старыми, морщинистыми, едва способными сохранять воспоминания о прекрасных временах. Послушай, Жильбер! Скажи, ты откажешься от вечной молодости, вечного могущества, вечной любви? О, мы, сверхъестественные существа, тоже можем любить, а твоя смертная счастливая жизнь с Антонией продлится не дольше поцелуя в нашем бессмертном объятии.
ЖИЛЬБЕР. О, ты бьешь как раз туда, где я неуязвим. Ты забываешь, что я видел, как умирали все, кого я люблю, - мой отец, мать, сестра. Я не хочу видеть, как умирает Антония, я хочу идти к могиле рядом с ней. Для меня слаще любовь со смертной, даже если она коротка. Да, я знаю, любовь человеческая похожа на цветки, превращающиеся в фрукты, которые поспевают и потом падают. Ну и что! Цветы зачаровывают меня, и особенно потому, что их стебель клонится вниз, их аромат улетучивается, их блеск меркнет. Я привык к жалости, любви, уважению, радости так же, как и к боли. Полюби другого, не такого, как я! Ты же прекрасно видишь, что я не смогу ответить тебе.
ЗИСКА. Итак, вы, смертные, называете счастьем всего лишь отсутствие страданий.
ЖИЛЬБЕР. Послушай, я не знаю, что называю счастьем. Я просто знаю, что счастлив, - и все.
ЗИСКА. О, это потому, что ты принимаешь химеру за счастье.
ЖИЛЬБЕР. Если я так вижу и если моей душе этого достаточно - оставь химеру мне, Зиска!
ЗИСКА. Нет, она наполняет меня жалостью к тебе. Несчастный глупец - вот ты кто!
ЖИЛЬБЕР. Мое сердце кричит от счастья, а ты хочешь заставить меня поверить, что я жалок? Ты глупа!
ЗИСКА. Жильбер, ты смотришь на тень, а я предлагаю тебе реальность.
ЖИЛЬБЕР. Что ты хочешь, чтобы я сказал? Я люблю Антонию, и если ты так могущественна, как говоришь, заставь полюбить себя.
ЗИСКА. О! Жалкий человек, будь же добрее ко мне!
ЖИЛЬБЕР. Не отравляй мое счастье, и я...
ЗИСКА. Твое счастье...
ЖИЛЬБЕР. Да.
ЗИСКА. Увы!
ЖИЛЬБЕР. Тебе жаль меня?
ЗИСКА. Увы!
ЖИЛЬБЕР. Что ты хочешь этим сказать?
ЗИСКА. Я хочу сказать, что час назад небо было чистым. Взгляни на него, Жильбер.
ЖИЛЬБЕР. Боже мой! Да пусть разверзнутся небеса - раскаты грома не смогут заглушить голос любви, рвущийся из моего сердца. Прощай! Я ухожу в церковь. (Выбегает.)
Начинается буря. Входит Лазар с рыбаками.
ЛАЗАР. Корабль разбит, несчастные погибнут... Вперед, друзья мои, вперед! Попытайтесь спасти хоть кого-нибудь. Рискнем, друзья, рискнем!
Рыбаки убегают.
А я не могу, обязанности удерживают меня здесь. Боже мой, еще одна шлюпка тонет! Последняя надежда этих людей... Давай, несчастный, плыви - если бы ты не умел плавать, то не рискнул бы! Значит, так! Лазар, ты мошенник, ты трус! Что? Ты позволишь этим несчастным утонуть, даже не попытавшись спасти хоть кого-нибудь? А если бы твой хозяин был среди этих терпящих бедствие людей? Ах! Вот и еще один исчез. Бррр! О, хорошо, кто-то плывет сюда. Подождите, подождите, я сделаю кое-что хорошее и искуплю хотя бы часть своих грехов. (Хватает веревку.) Ну-ка посмотрим! (Бросает ее через перила террасы.) Отлично, получается, держит хорошо. (Тянет.) Ага, бедняга, давай! Все люди братья. А? (Тянет.) Давай, брат мой, давай, парень, вперед! (Появляется голова Ратвина.) А-а!
Вампир цепляется за террасу. Лазар спешит к нему и сталкивает его в море.
Лазар (дрожа и шатаясь). Помогите! Помогите!
Входит Жильбер.
ЖИЛЬБЕР. Что случилось?
ЛАЗАР. А-а! Господин! Господин!
ЖИЛЬБЕР. Что?
ЗИСКА. Нам конец!
ЖИЛЬБЕР. Конец?
ЛАЗАР. Я видел его.
ЖИЛЬБЕР. Кого?
ЛАЗАР. Милорда! Его! Его! Вампира!
ЖИЛЬБЕР. Aх!
ЛАЗАР. Бежим, милорд, бежим! Простите меня, я ошибся. Я называю вас милордом, но я просто не в себе...
ЖИЛЬБЕР. Ты видел его?
ЛАЗАР. Как вижу вас! Я столкнул его назад в воду. Вы понимаете? Я толкнул его, и он упал в море. Но это нам не поможет, вы же знаете его... О господин, давайте убежим! Во имя Господа, давайте убежим!
ЖИЛЬБЕР. Боже мой! Боже мой! Боже мой!
ЛАЗАР. Господин! Господин!
ЖИЛЬБЕР. Беги!
ЛАЗАР. Мне так страшно, что я не осмеливаюсь бежать без вас! У меня стучат зубы...
ЖИЛЬБЕР. Ладно, уходи. Я остаюсь.
ЛАЗАР. О господин... Да, оставайтесь... Остановите его, если сможете, удержите, если сможете... Это даст нам хоть какой-то запас времени, господин. Я убегаю... (Убегает.)
Входит Зиска.
ЗИСКА. Ну, Жильбер, где же твое счастье? Где тот прекрасный цветок, который должен превратиться в плод?
ЖИЛЬБЕР. О, ты бессмертна... и я, еще совсем недавно погруженный в мысли о счастье... странно, но я не сомневаюсь в этом. Зиска, ты - все, я - ничто! Зиска, я падаю к твоим ногам: прости этот слабый разум, этого жалкого человека, этот атом, эту пылинку, которая возомнила себя горой. Прости меня, Зиска, я покоряюсь тебе! О, пощади, помоги мне!
ЗИСКА. Охотно.
ЖИЛЬБЕР. Ты предлагаешь мне свою любовь?
ЗИСКА. Да.
ЖИЛЬБЕР. Ты просишь меня отказаться от Антонии?
ЗИСКА. Да.
ЖИЛЬБЕР. Я согласен на все. Возьми меня, я принадлежу тебе! Но я не могу видеть третью жертву, умирающую на моих руках. Я не вынесу вида смерти еще раз! Это создание, столь любимое, эта девушка, такая чистая, не покинет меня в муках... Зиска, спаси Антонию, спаси мою невесту! Защити ее от вампира, позволь ей жить! А меня... меня бери, и я благословлю тебя за то, что ты забрала меня от Антонии. Но пусть она живет!
ЗИСКА. Это невозможно, Жильбер.
ЖИЛЬБЕР. Невозможно? Значит, ты солгала! Ты не можешь спасти эту девушку, не можешь вырвать ее из рук моего врага, ведь за ней, именно за ней он пришел! Ты не можешь оставить ее в живых... и ты рассказываешь мне о своем могуществе, о своем бессмертии! В единственном, о чем я прошу, ты мне отказываешь и при этом говоришь о любви! Хорошо подумай, прежде чем ответить мне.
ЗИСКА. Это невозможно.
ЖИЛЬБЕР. Ладно! Тогда я попрошу иное!
ЗИСКА. Что?
ЖИЛЬБЕР. Кое-что, что в твоих силах. Я надеюсь, Зиска... я прошу у тебя смерти для меня и для Антонии.
ЗИСКА. Значит, ты так любишь, что готов умереть вместе с ней?
ЖИЛЬБЕР. Да, я бы согласился жить без нее, если она будет жить. Но если она умрет, я тоже хочу умереть.
ЗИСКА. Пусть будет так! Какую смерть ты выбираешь?
ЖИЛЬБЕР. Дай яд, который при поцелуе сразит как молния.
ЗИСКА. O!
ЖИЛЬБЕР. Ты колеблешься?
ЗИСКА (протягивая ему бутылочку). Нет, возьми.
ЖИЛЬБЕР. Благослови тебя Бог!
ЗИСКА. Как он счастлив! Как она счастлива! (Замечает шпагу Жильбера, хватает ее и выбегает.)
ЖИЛЬБЕР (один). О да! Смерть, покой - после терзаний, после печали, после всех несчастий моей горькой судьбы. Что можно сделать и какой смысл бороться? Нет, я не хочу видеть его вновь, я должен опередить его. А она так невинна, так простодушна... Антония, Антония, любовь моя!
Входит одетая в белое платье Антония.
АНТОНИЯ. Я не слишком долго задержалась? И правда, я хороша?
ЖИЛЬБЕР. О несчастье!
АНТОНИЯ. Боже мой, как вы бледны!
ЖИЛЬБЕР. Да, я бледен, я несчастен. Только что я обещал вам любовь, счастье, будущее... Я обманул вас. Ничего этого у нас не будет. Я пришел и принес вам смерть. Я хотел соединить вашу судьбу с моей, и теперь вы прокляты, как и я. Ни цветов, ни свадебного платья, ни радости... Больше ничего! Да, Антония, я бледен, я похож на того, кто собирается умереть.
АНТОНИЯ. Умереть? Вы собираетесь умереть, мой Жильбер?
ЖИЛЬБЕР. Да, меня постигла ужасная участь. Все, кого я люблю, становятся жертвами монстра, преследующего меня. Это ужасная тайна... но вы должны знать ее.
АНТОНИЯ. Боже мой! Вы говорите о том, о ком рассказывал Лазар? Об этом англичанине, Ратвине?
ЖИЛЬБЕР. Антония, в Испании я вызвался защитить девушку по имени Хуана, и она умерла у меня на глазах с раной на шее. В Бретани, куда, как вы знаете, меня вызвала сестра, я стал свидетелем ее смерти. Я пришел сюда, я обнимаю вас, я люблю вас... но монстр преследует меня, он здесь. Скоро он придет.
АНТОНИЯ. Но почему? Он...
ЖИЛЬБЕР. Он вампир.
АНТОНИЯ. Ах, вы не оставите меня? Вы защитите меня? Вы убьете его?
ЖИЛЬБЕР. Антония, я уже дважды отправлял его в могилу.
АНТОНИЯ. Давайте убежим! Бежим!
ЖИЛЬБЕР. Куда бы мы ни направились, он последует за нами.
АНТОНИЯ. Спрячемся в каком-нибудь убежище, где-нибудь под землей... Пока я вижу вас, пока вы рядом, я буду счастлива где угодно! Где угодно!
ЖИЛЬБЕР. Бесполезно! Он отыщет нас в самой глубокой пропасти. Антония! Антония! Вы любите меня?
АНТОНИЯ. O!
ЖИЛЬБЕР. Вы смогли бы жить без меня?
АНТОНИЯ. Ни часу! Ни минуты!
ЖИЛЬБЕР. Тогда единственное бегство, оставшееся нам, - смерть.
ЗИСКА. Вместе?
ЖИЛЬБЕР. Да.
АНТОНИЯ. Вы часто говорили: "Антония, докажите, что любите меня". Жильбер, моя любовь, сейчас я докажу это! Я готова. Вы готовы?
ЖИЛЬБЕР. Моя любовь, мое единственное сокровище, моя душа! Вы часто спрашивали, была ли ваша любовь радостью. Что ж, судите сами, чем была она для меня: клянусь, эта смерть - все же высшее счастье.
Антония пытается принять яд.
О, я не заставлю вас ждать! Ваша рука в моей руке, мой взор купается в вашем взоре, ваши губы на моих губах - и я смогу вдохнуть ваш последний вдох, взглянуть на вас последний раз... Пойдемте, Антония, пойдемте! (Берет ее на руки).
Зиска появляется и вырывает бутылочку из его рук.
ЗИСКА. Остановитесь!
АНТОНИЯ. Зиска!
ЖИЛЬБЕР. Назад, демон! Если ты не можешь дать нам жизнь, то дай хотя бы умереть.
ЗИСКА. О, не спеши обвинять и проклинать, Жильбер.
АНТОНИЯ. Что она говорит?
ЗИСКА. Я должна поговорить с вашим женихом.
АНТОНИЯ. С Жильбером?
ЗИСКА. Да.
АНТОНИЯ. Так говорите.
ЗИСКА. Я должна поговорить с ним наедине.
АНТОНИЯ. Жильбер, я не оставлю тебя!
ЗИСКА. Жильбер, попроси ее оставить нас одних.
АНТОНИЯ. Жильбер, мне страшно.
ЖИЛЬБЕР. А если он тем временем...
ЗИСКА. Он не сможет ничего сделать, пока не наступит полночь, - до полуночи я отвечаю за все.
ЖИЛЬБЕР. А чем ты можешь поклясться?
ЗИСКА. Моей любовью, Жильбер. Клянусь, что до полуночи Антонии не будет причинен вред!
ЖИЛЬБЕР. Антония, оставьте нас.
АНТОНИЯ. Жильбер, этого хотите вы?
ЗИСКА. Идите и не возвращайтесь, пока вас не позовут.
ЖИЛЬБЕР. Послушайте, моя Антония.
АНТОНИЯ. Жильбер...
ЖИЛЬБЕР. Идите, любовь моя, идите. Чего нам бояться? Разве мы не готовы умереть вместе?
Антония уходит.
Ну, мы одни. Говори, я слушаю.
ЗИСКА. Она согласилась умереть? С тобой?
ЖИЛЬБЕР. Достойна ли она моей любви, Зиска?
ЗИСКА. Я не нахожу жертву столь уж великой, Жильбер.
ЖИЛЬБЕР. Как?
ЗИСКА. Умереть на твоих руках, умереть на твоей груди, слыша, как ты шепчешь: "Я люблю тебя!" О, почему ты не попросил об этом меня, Жильбер? Я бы с наслаждением умерла у тебя на руках.
ЖИЛЬБЕР. Почему ты говоришь о смерти? Ведь ты бессмертна!
ЗИСКА. Да, это так, но не это я должна рассказать тебе.
ЖИЛЬБЕР. Что же тогда? Поспеши.
ЗИСКА. Жильбер, если я не могу умереть с тобой, то не хочу, чтобы умирал и ты.
ЖИЛЬБЕР. Но Антония, Антония...
ЗИСКА. Антония... Антония тоже не умрет.
ЖИЛЬБЕР. О чем ты говоришь?
ЗИСКА. Ее можно спасти.
ЖИЛЬБЕР. О, но почему ты не сказала этого, когда смерть угрожала моей сестре?
ЗИСКА. Потому что я знала, что ты будешь жить, даже если твоя сестра умрет, - как я знаю, что если умрет Антония, то умрешь и ты.
ЖИЛЬБЕР. Подожди! Я не совсем понимаю...
ЗИСКА. Я говорю, что ты будешь жить, Жильбер, и жить счастливо.
ЖИЛЬБЕР. С Антонией?
ЗИСКА. С Антонией.
ЖИЛЬБЕР. О нет, я не могу поверить. Ведь ты сказала, что это невозможно.
ЗИСКА. Если я спасу ее, Жильбер, если я сделаю тебя счастливым, пожертвовав...
ЖИЛЬБЕР. Говори.
ЗИСКА. Нет, ничем... Если я сделаю тебя счастливым, ты не будешь по-прежнему ненавидеть меня?
ЖИЛЬБЕР. Я? Ненавидеть тебя? О, до последних дней моей жизни, до последнего вздоха я буду благословлять тебя!
ЗИСКА. Жильбер! Даже если ты будешь ненавидеть меня, даже если забудешь, что было бы еще хуже, я спасу тебя.
ЖИЛЬБЕР. Вместе с ней? С Антонией?
ЗИСКА. Да, с ней, с Антонией, но не лишай меня силы, повторяя это имя так часто.
ЖИЛЬБЕР. Но что... что должно быть сделано?
ЗИСКА. Сразись с ним, нанеси ему удар!
ЖИЛЬБЕР. О, я уже наносил ему удар дважды!
ЗИСКА. Да, но человеческими руками.
ЖИЛЬБЕР. Но чьими руками, ты хочешь, чтобы я это сделал?
ЗИСКА. Ратвин - демон. Призови на помощь Господа, и ты победишь его.
ЖИЛЬБЕР. Объясни.
ЗИСКА. Слушай! Ты оставил шпагу в кресле, а я взяла ее и отдала Лазару. Священник ждет, чтобы обвенчать вас. Жильбер, пойди к нему и освяти шпагу. Возьми эту освященную шпагу и занеси ее над Ратвином - он отпрянет перед ней. Ударь его шпагой, и рана, даже легкая, словно от иголки, убьет его.
ЖИЛЬБЕР. О благодарю, благодарю! Но что с тобой, Зиска? Ты дрожишь.
ЗИСКА. Ты еще не понял, Жильбер?
ЖИЛЬБЕР. Нет.
ЗИСКА. Не понял, что раз ты отказал мне, то за твою жизнь я плачу своей жизнью?
ЖИЛЬБЕР. Своей жизнью?
ЗИСКА. Мы связаны ужасными законами: я могу предать его, лишь пожертвовав собственным бессмертием. Я предала его, и я умираю.
ЖИЛЬБЕР. Зиска...
ЗИСКА. И я умираю... умираю, чтобы сделать тебя счастливым с моей соперницей. Ах, пойми, наконец, Жильбер, кто из нас двоих любит тебя больше - Антония или я?
ЖИЛЬБЕР. О Зиска! (Берет ее руку.)
Зиска. Спасибо. (Целует его руку.) А теперь прощай в этом мире, прощай для другой, прощай навеки! (Исчезает в пламени.)
ЖИЛЬБЕР (с ужасом). А-а!
АНТОНИЯ (вбегая и падая к ее ногам). Ах!
Звучит валторна.
ЖИЛЬБЕР. Первый удар полуночи. Нельзя терять ни секунды! Шпагу! Шпагу! (Выбегает.)
Антония (одна). Боже мой! Что происходит? Ноги не слушаются меня. Кажется, словно приближается невидимый враг. (Глядя в сторону двери.) Ах!
Входит Ратвин.
Антония. Жильбер! Помоги мне, Жильбер!
Появляется Жильбер со шпагой в руках.
ЖИЛЬБЕР. Иди сюда, Ратвин, иди сюда!
РАТВИН. Опять ты!
ЖИЛЬБЕР. Да, только в этот раз я выступаю от имени Господа.
АНТОНИЯ (удерживая Жильбера). Жильбер, мой Жильбер!
ЖИЛЬБЕР. Прóклятый, ты отрекаешься от сатаны?
РАТВИН. Нет!
ЖИЛЬБЕР. Демон, ты признаешь Господа?
РАТВИН. Нет!
ЖИЛЬБЕР. Отвечай еще раз!
РАТВИН. Нет!
ЖИЛЬБЕР. Что ж, тогда ты умрешь навсегда - прóклятым и неутешенным!
РАТВИН (кричит). A-а!
Жильбер приближается, Ратвин медленно отступает перед шпагой. Оба выходят. Появляется Лазар. Он поддерживает Антонию, которая вот-вот упадет в обморок.
Гаснет свет.
Сцена X
Кладбище. Могилы, кипарисы, зловещий задний план: снег на земле, красный месяц в небе.
Появляется Ратвин, отступающий к открытой могиле, за ним - Жильбер.
ЖИЛЬБЕР. В последний раз, полюби Господа!
РАТВИН. Нет!
ЖИЛЬБЕР. Тогда умри и не знай покоя! (Вонзает шпагу ему в сердце.)
Ратвин с криком падает в открытую яму. Надгробная плита накрывает его.
Во имя Господа, Ратвин, я закрываю тебя в этой могиле навечно!
Жильбер чертит на камне крест, который начинает светиться. На небе видны ангелы. Элен и Хуана встречают Зиску, которая с распростертыми руками поднимается из земли в небо. Появляется Антония, которая укрывается в объятиях Жильбера.
ЭЛЕН. Будь счастлив, брат!
ХУАНА (к Антонии). Будь счастлива, сестра!
Занавес