text:
Декалог
Dekalog: Krzysztof Kieślowski, Krzysztof Piesiewicz (1989)
Перевод с польского Ксении Старосельской
О фильме
"Декалог" - цикл из десяти телевизионных фильмов польского режиссёра Кшиштофа Кеслёвского, снятый в 1989 году. Фильмы не являются буквальной иллюстрацией десяти библейских заповедей. Более того, не каждый фильм возможно однозначно соотнести только с какой-либо одной заповедью. Ни в титрах, ни в тексте фильмов нет упоминаний или отсылок к конкретным заповедям, а попытки сделать это остаются не более чем частными, притом разными, мнениями киноведов.
Режиссер Кшиштоф Кесьлёвский.
Оператор Дарьюш Куц.
Художник Халина Добровольна.
Композитор Збигнев Прейснер.
В ролях: Анна Полоны/ Anna Polony, Майя Барелковска/ Maja Barelkowska, Владислав Ковальский/ Wladyslaw Kowalski, Богуслав Линда/ Boguslaw Linda.
Польское ТВ, Sender Freies Berlin, 1989.
Обычно связывается с первой и второй заповедями: "Я Господь, Бог твой, Который вывел тебя из земли Египетской, из дома рабства; да не будет у тебя других богов пред лицом Моим"; и: "Не делай себе кумира и никакого изображения того, что на небе вверху, и что на земле внизу, и что в воде ниже земли; не поклоняйся им и не служи им, ибо Я Господь, Бог твой, Бог ревнитель, наказывающий детей за вину отцов до третьего и четвёртого рода, ненавидящих Меня, и творящий милость до тысячи родов любящим Меня и соблюдающим заповеди Мои".
Киноведы связывают фильм либо с третьей заповедью: "Не произноси имени Господа, Бога твоего, напрасно, ибо Господь не оставит без наказания того, кто произносит имя Его напрасно", - либо с девятой заповедью - "Не произноси ложного свидетельства на ближнего твоего".
Фильм весьма опосредованно может быть связан с четвёртой заповедью: "Помни день субботний, чтобы святить его; шесть дней работай и делай в них всякие дела твои, а день седьмой - суббота Господу, Богу твоему: не делай в оный никакого дела ни ты, ни сын твой, ни дочь твоя, ни раб твой, ни рабыня твоя, ни [вол твой, ни осёл твой, ни всякий] скот твой, ни пришелец, который в жилищах твоих; ибо в шесть дней создал Господь небо и землю, море и всё, что в них, а в день седьмой почил; посему благословил Господь день субботний и освятил его".
Фильм связан с пятой заповедью: "Почитай отца твоего и мать твою, чтобы тебе было хорошо и чтобы продлились дни твои на земле, которую Господь, Бог твой, даёт тебе".
Пронзительный протест против убийства и вообще насилия, фильм можно соотнести с шестой заповедью: "Не убий".
Фильм о юношеской влюблённости опосредованно связан с седьмой заповедью: "Не прелюбодействуй".
Фильм обычно связывают с восьмой заповедью: "Не укради".
Обычно фильм связывается киноведами с девятой заповедью: "Не произноси ложного свидетельства на ближнего твоего".
Фильм с некоторой долей натяжки привязывают обычно к части десятой заповеди: "...Не возжелай жены ближнего твоего..."
Фильм связан с десятой заповедью: "Не желай дома ближнего твоего; не желай жены ближнего твоего, ни поля его, ни раба его, ни рабыни его, ни вола его, ни осла его, ни всякого скота его, ничего, что у ближнего твоего".
Фильм первый
Поздняя осень, серый рассвет. Плоская громадина многоэтажного жилого дома выглядит в эту пору весьма уныло. Несколько дворняг преследуют косматую суку. Владельцы припаркованных в проездах между домами автомобилей выносят аккумуляторы и деловито устанавливают их под капоты. Автомобилисты и собаки вспугнули стайку замерзших голубей, птицы взлетают и тут же опускаются на землю. Какой-то голубь, планируя вниз, выбирает один из нескольких сотен подоконников, садится на него и заглядывает в квартиру.
В квартире тихо, возможно, хозяева еще спят или их нет дома. В детской модная красная мебель, фигурки героев из фильмов Спилберга, на стенах плакаты. Кровать не застлана - кто-то с нее минуту назад встал. В большой комнате вперемешку старинная и современная мебель, стильные настенные часы, на огромном сосновом столе - несколько компьютеров, датчики, провода, клавиатуры, распечатки. Крупным планом экран одного из компьютеров; на экране - значки, цифры. Слышно легкое ритмичное постукивание по клавишам: мальчик вводит какие-то данные в память компьютера. Это Павел; ему лет десять-двенадцать; он еще в пижаме - видно, нерешенная вечером задача подняла его с постели. Улыбается: довел дело до конца. Встает и открывает дверь в спальню.
Павел. Папа...
Кшиштоф спит на широкой тахте. Заснул в рубашке, с часами на руке. С трудом открывает один глаз.
Кшиштоф. Где очки?
Павел. Подожди, дай какие-нибудь данные.
Кшиштоф. Получилось?
Павел. Давай, посмотрим.
Кшиштоф. Мой не трогал?
Павел. Папа...
Он обижен. Раз договорились, значит, не трогал.
Павел. Ну?..
Кшиштоф. 79,4 в час. Время в пути 4 часа 13 минут.
Мальчик бежит к компьютеру.
Кшиштоф. Надень очки!
Смотрит на часы, закрывает глаза. Павел нажимает на клавиши, проверяет результат и, явно обрадованный, возвращается в спальню. Дергает отца за руку, хочет сказать, что у него получилось, но Кшиштоф натягивает одеяло на голову.
Кшиштоф. Не буду с тобой разговаривать.
Павел. Я только...
Кшиштоф. Очки!
Павел идет к себе в комнату, отыскивает на столе, среди тетрадей и игрушек, очки, надевает их и, насупившись, садится на кровать. Прислушивается.
Кшиштоф. Павел!
Мальчик встает только после того, как отец вторично его позвал, неторопливо идет, останавливается на пороге.
Кшиштоф. Сколько у тебя получилось?
Павел. Не помню.
Кшиштоф. Не обижайся. Мы ведь договорились, что ты будешь носить очки. Да или нет?
Павел. Да.
Кшиштоф. Сколько получилось?
Павел (все еще обиженным тоном). 164,356 километра.
Кшиштоф, закрыв глаза, сосредоточенно что-то подсчитывает в уме.
Кшиштоф. Кажется, правильно. (Улыбается сыну.) Иди сюда.
Протягивает руки. Павел с минуту колеблется, потом быстро прижимается к груди отца. Кшиштоф гладит его по голове.
Кшиштоф. Прости, но я не могу за тобой не следить. Ты ведь понимаешь, правда?
Павел. Да. Сигаретами пахнешь. До скольких сидел?
Кшиштоф. До трех.
Павел. Ну и что?
Кшиштоф. Кажется, закончил. У него должна быть огромная память. Больше, чем у всех, которые я сделал.
Павел. Покажешь?
Кшиштоф. Вечером. Одевайся. Ну что, все в порядке?
Павел, не отрываясь от груди отца, кивает.
Павел. Да, уже все в порядке.
Павел выбегает из дома. Подходит к киоску и покупает газету, затем бежит в глубь квартала. Останавливается перед детским садом. Поглядев по сторонам, прижимается к ограде. Девочка его ведет в детский сад закутанного малыша. Скрывается за дверью. Павел, немного подождав, выходит на тротуар. У ворот сталкивается с возвращающейся девочкой. Не выказывает ни удивления, ни радости; как и она, впрочем. "Привет". "Привет". Расходятся, но тут же оборачиваются и оба делают вид, что обернулись совершенно случайно. Павел ускоряет шаг. Пройдя метров пятнадцать, останавливается. На проезжей части лежит сбитая машиной собака. Глаза у нее открыты - желтые, остекленевшие.
Мальчик осторожно протягивает руку, пытается погладить холодного неподвижного пса. Жесткая вздыбленная шерсть не поддается. Павел распрямляется и медленно идет к своему дому.
Кшиштоф готовит завтрак. Возвращается Павел с газетой.
Павел: Пятый день мороз.
Отдает отцу газету. Уши у него красные. Протирает запотевшие очки, снимает куртку.
Кшиштоф. Видел ее?
Павел улыбается.
Павел. Ммм...
Кшиштоф. Ну и как? Сказал что-нибудь?
Павел. Сказал. Привет...
Кшиштоф. А она что?
Павел. Привет.
Кшиштоф. Посмотрела на тебя?
Павел. Оглянулась.
Кшиштоф. Ну видишь.
Павел. Знаешь что, папа?
Кшиштоф смотрит на сына.
Павел. У неё был красный нос.
Кшиштоф. Бывает. Даже у девочек.
Берет газету и садится завтракать. Павел наливает себе молока, встает, ищет что-то на холодильнике, на плите. Находит пепельницу с окурком сигареты.
Павел. Курил.
Кшиштоф. Это вчерашняя.
Павел. Мы договорились, что до завтрака ты не куришь.
Кшиштоф. Вчерашняя, честное слово.
Кончают завтракать. Кшиштоф, уже с сигаретой, допивает кофе, просматривая газету. Павел пытается что-то прочитать на странице с некрологами.
Павел. А когда человек... умирает за границей, объявление тоже печатают?
Кшиштоф. Если за него кто-нибудь заплатит...
Павел. Папа...
Что-то в голосе Павла заставляет Кшиштофа отложить газету.
Павел. Почему люди умирают?
Кшиштоф. По разным причинам... От разрыва сердца, из-за несчастного случая, от старости...
Павел. Нет... Почему вообще есть смерть?
Кшиштоф. Смерть?.. Посмотри в энциклопедии.
Павел встает, берет с полки нужный том. Листает - видно, что он умеет пользоваться справочниками. Читает вслух.
Павел. "...необратимое прекращение жизнедеятельности организма, работы сердца, центральной нервной системы..." Что такое центральная нервная система?
Кшиштоф. Посмотри, там есть такое понятие.
Павел берет другой том и читает сложные объяснения. С шумом захлопывает книгу и возвращается к столу.
Кшиштоф. Теперь знаешь?
Павел. Ничего там нет.
Кшиштоф. Там все есть. Все что можно описать и понять. Человек - это машина. Сердце - насос, мозг - компьютер, они изнашиваются, перестают работать, вот и всё. Что? Что-нибудь не так?
Павел. Так-то так, но...
Указывает на газету.
Павел. Тут пишут: "Молебен за упокой души". В энциклопедии о душе ничего не сказано.
Кшиштоф. Это такое выражение. Души нет.
Павел. Тетя говорит, есть.
Кшиштоф. Людям, которые так считают, легче жить.
Павел. А тебе?
Кшиштоф. Мне? Нет. Что-то случилось?
Павел. Нет, ничего.
Кшиштоф. А все-таки...
Павел. Я видел убитого пса. Когда возвращался с газетой. Такой, с желтыми глазами. Всегда был голодный и замерзший, рылся в помойке. Знаешь, какой?
Кшиштоф. Знаю.
Павел. Видишь. Утром я так обрадовался, что получился расчет, а потом... он лежал, и глаза у него были совершенно стеклянные.
В школе на перемене группа телевизионщиков снимает какой-то сюжет. Директор и учительница отвечают на вопросы репортера - кажется, речь идет о молоке для учащихся. Рядом буфетчица в белом халате половником разливает молоко из большой кастрюли; дети поочередно берут свои стаканы. Павел то и дело поглядывает в сторону - происходящее его не интересует. Оля - девочка, которую мы видели возле детского сада, - в одиночестве стоит у окна с небольшой картонной коробкой в руках. Павел, поколебавшись, подходит к ней.
Павел. Чего там у тебя?
Оля открывает коробку. Внутри удивленно озирается маленький хомячок.
Павел. Зачем он тебе?
Оля. На биологию. Но учительница его боится, не разрешила вынимать.
Павел осторожно гладит хомячка по голове.
Оля. Посмотри, какие у него зубы.
Раскрывает зверьку рот. Зубы неожиданно оказываются длинные, желтые и совершенно меняют выражение мордочки - теперь хомяк похож на хищного дикого зверя.
Оля. Не бойся.
Павел протягивает хомяку палец, тот легонько его покусывает. Оля улыбается. Павел тоже. Редактор телевидения громко просит, чтобы дети играли, не обращая внимания. Павла зовут приятели; он убегает. Оля, оставшись с хомяком у окна, наблюдает за играющими.
Мороз. Мальчишки катаются на замерзших лужах. Разбегаются, едут и, с трудом удерживая равновесие, соскакивают, когда ледяная дорожка упирается в тротуар или газон. Павел, как и другие, разгоняется изо всех сил. Перед оградой, окружающей спортплощадку, стоит Ирена - тетка Павла, сестра Кшиштофа. Минуту с нежностью наблюдает за Павлом, потом окликает его. Павел как раз, спрыгивая с ледяной дорожки, упал. Отряхивается и, улыбаясь, машет тетке рукой.
Павел. Еще разок!
Ирена кивает. Павел ловко соскакивает со льда, подбирает ранец и бежит к Ирене. Видно, что они любят друг друга.
Павел. Что на обед?
Ирена. Суп и второе. Годится?
Павел. Очень даже. Нас снимали для телевидения.
Ирена. Зачем?
Павел. Чего-то про молоко. Папа за мной приедет?
Ирена. Вечером.
Павел. Знаешь, он делает потрясный компьютер!
Ирена живет в старом доме, где когда-то жили родители. В уютной, немного запущенной кухне они с Павлом заканчивают обед.
Павел. Помыть посуду?
Ирена. Нет. Хочешь кое-что посмотреть? В комнате под лампой белый конверт.
Павел идет в комнату, зажигает лампу, берет белый конверт. Открывает. Внутри несколько цветных фотографий большого формата. На фотографиях польские туристы у Папы Римского в Ватикане: торжественные, улыбающиеся; в центре - фигура в белом. Павел находит в толпе Ирену: она на всех - трех-четырех - снимках.
Ирена. Узнаешь?
Стоит на пороге с тряпкой в руке.
Павел. Это когда ты мне привезла розовый пенал?
Ирена. Да. Сегодня только получила от фотографа.
Павел. Узнаю... Он хороший?
Ирена. Да... Очень.
Павел. Умный?
Ирена. Да, умный.
Павел. Думаешь, он знает...
Ирена, не выпуская тряпки из рук, подходит к Павлу, садится, ждет, пока он не докончит вопрос.
Павел ...зачем человек живет?
Ирена. Знает.
Павел. Папа сказал... надо сделать что-то такое, чтобы тем, кто будет жить после нас, было лучше.
Ради этого человек живет. Но не у каждого получается.
Ирена. Да... А может, не только ради этого...
Павел. Скажи... Папа твой брат?
Ирена. Ты же знаешь.
Павел. А почему он не ходит в костел и не ездит к Папе, как ты?
Ирена. Он давно уже, когда был только чуточку постарше тебя, говорил, что человек настолько умен, что всё может сам. Как бы в себе самом может все находить.
Павел. А разве это не так?
Ирена. Человек многое может... Твой отец, например. Но мог бы еще больше, если б по своей воле кое от чего не отказался. Понимаешь?
Кшиштоф с Павлом заходят в лифт. Кшиштоф смотрит на свои электронные часы.
Кшиштоф. Засекать время?
Павел. Старт.
Нажимает кнопку. Едут.
Павел. Папа... Ирена записала меня на религию...
Кшиштоф. В какие дни?
Павел. По вторникам.
Кшиштоф. Хорошо. Как раз у тебя нет английского.
Лифт останавливается.
Павел. Стоп!
Кшиштоф. Не успел... Ты меня заговорил.
Павел. Ч-ч-черт!
Кшиштоф смеется.
Кшиштоф. Собираешься изучать религию, а сам ругаешься?
Кшиштоф и Павел, замерзшие, снимают куртки, шарфы. Телефонный звонок. Павел уже в том возрасте, когда дети любят сами подходить к телефону. Бежит, как был, в одном ботинке.
Павел. Алло?
Голос Ирены (за кадром). Ну что? Сказал?
Павел. Ara. (отцу) Это тетя.
Кшиштоф (еще из коридора). Ну?
Павел. Спрашивает, разрешаешь ли ты?
Кшиштоф. Что?
Павел. Ходить на религию.
Кшиштоф берет трубку.
Кшиштоф. Не валяй дурака, Иренка! Пускай ходит, если хочет. Его дело.
Вешает трубку.
Павел. Я ставлю чай.
Кшиштоф. Не забудь про меня.
Бросает взгляд на новый компьютер. С изумлением обнаруживает, что он включен и огромный экран излучает зеленоватый свет, заливающий полки, стол, весь этот современный хаос на столе: провода, распечатки, измерительные приборы.
Кшиштоф. Павел! Ты включал компьютер?
Павел. Нет... Даже не дотрагивался.
Удивленно смотрит на большой компьютер. Отец и сын стоят неподвижно и глядят на экран, по которому начинают бегать черточки. Черточки складываются в надпись: "I'm ready".
Кшиштоф. Наверно, я забыл выключить.
Выключает компьютер, экран гаснет.
Павел. Можно я...
Кшиштоф. Он еще не готов.
Снова включает компьютер. Экран светится таким же зеленым светом.
Павел. Что он умеет?
Кшиштоф. Много чего. Можешь задать ему вопрос на любом языке. По-польски тоже.
Павел выстукивает на клавиатуре вопрос.
Павел. Какое сегодня число?
Ответ появляется почти немедленно.
Компьютер. 3 December 1986, Wednesday, 337.
Кшиштоф. Он знает календарь до трехтысячного года. Не уверен, что это нужно.
Павел выстукивает вопрос.
Павел. Ты умеешь играть в шахматы?
Компьютер. Yes (Отвечает мгновенно.)
Павел. Какие у меня завтра уроки?
Компьютер. I don't understand.
Кшиштоф. Спроси, какие уроки у Павла. Он не различает людей. Пока...
Павел видоизменяет вопрос.
Павел. Какие завтра у Павла уроки?
Опять ответ появляется мгновенно.
Компьютер. Польский, польский, математика, история, физкультура, физкультура. 8.45-13.30.
Павел поворачивается к отцу.
Павел. Колоссально!
Кшиштоф. Поглядим. Чайник кипит.
Действительно, из кухни доносится посвистывание чайника.
Павел уже в постели, отец открывает дверь.
Кшиштоф. Спать. Уже половина десятого.
Павел отрывается от книги.
Павел. Ты смотрел, сколько градусов?
Кшиштоф. Минус четырнадцать.
Павел. Папа...
Кшиштоф. Подожди. Увидим, что будет завтра.
Гасит свет. Уже собирается закрыть дверь, когда мальчик спрашивает из темноты.
Павел. Думаешь, мама перед праздниками позвонит?
Кшиштоф. Думаю, да. Спокойной ночи.
В университетской аудитории несколько десятков студентов. Кшиштоф заканчивает на доске сложный расчет, студенты записывают. Павел сидит в уголке, что-то рисует. Виннету и его сквау у костра, как живые. Кшиштоф заканчивает лекцию.
Кшиштоф. Вот так это примерно выглядит. Конечно, я бы мог закончить раньше... (Подчеркивает на доске какое-то место в длинном ряду цифр.) Да жаль было. Вторая часть интереснее. Спасибо.
Подходит к Павлу.
Кшиштоф. Пошли.
Рассматривает рисунки. Павел складывает листки, убирает в ранец. Подходит ассистент.
Кшиштоф. Да, пан Кароль.
Ассистент. Меня пригласили принять участие в дискуссии... хочу, чтобы вы знали... это будет в костеле.
Кшиштоф. На какую тему?
Ассистент. Наука и религия.
Кшиштоф. Интересно.
Ассистент. Я ваш ассистент, а вы отвечаете за кафедру...
Кшиштоф. За взгляды своих сотрудников я пока еще, слава Богу, не отвечаю.
Павел показывает на часы, Кшиштоф прощается с ассистентом.
В большом зале сеанс одновременной игры в шахматы. Десятка полтора столиков, между которыми расхаживает мастер или гроссмейстер. За одной доской Кшиштоф, над ним стоит Павел. Мастер переходит от столика к столику быстро, нигде особенно не задерживаясь. Павел внимательно следит за его движениями и манерой поведения. Мастер, не раздумывая, переставляет фигуру на доске Кшиштофа и идет дальше. Павел наклоняется к отцовскому уху.
Павел. Сделай рокировку. Поставишь ему шах ферзем.
Кшиштоф. Это слишком просто. Он уже выиграл восемь партий.
Павел. Девять. Увидишь, он закроется ладьей, и конец.
Мастер снова приближается к их столику. Останавливается, и в эту минуту Кшиштоф делает рокировку. Мастер с удивлением смотрит на отца и сына. Опершись руками о столик, ненадолго задумывается, потом закрывается ладьей и отходит.
Павел. Говорил я, он по старинке играет. Проиграл.
Кшиштоф еще раз анализирует ситуацию.
Кшиштоф. Факт.
Спокойно ждут мастера. Когда тот к ним возвращается, Кшиштоф передвигает своего, стоящего на восьмой линии, слона.
Павел. Мат.
Мастер. Действительно, мат.
Павел, счастливый, что есть сил прижимается к отцу.
Павел открывает дверь на балкон. За дверью стоит бутылка с водой - теперь уже со льдом. Стекло в нескольких местах треснуло. Павел собирает обледеневшие осколки и с торжеством вносит в комнату.
Павел. Гляди! Всего через час!
Стекло легко отделяется от льда. Павел выбрасывает осколки в мусорное ведро. В руке у него ледяная бутылка. Подходит к отцу.
Павел. Потрогай.
Кшиштоф проводит рукой по льду. Поверхность холодная, но гладкая, приятная на ощупь.
Павел. Здоровско.
Кшиштоф. Здоровско. Положи в ванну.
Павел. На балкон. Посмотрим, что с ней будет.
Кшиштоф. Ничего не будет. Растает, когда придет оттепель.
Павел выносит бутылку на балкон. Ставит на прежнее место. Кричит с балкона.
Павел: Чай тоже замерзнет?
Кшиштоф. Тоже.
Павел. Я сделаю еще желтую из чая и красную. Добавлю краску.
Кшиштоф. Валяй.
Павел возвращается в комнату и подходит к отцу, который возится с компьютером.
Павел. Посчитаем? Ты вчера сказал: завтра.
Кшиштоф. Хорошо.
Павел. На этом?
Кшиштоф. Нет, на обыкновенном. Этот еще ненадежный.
Усаживаются перед маленьким компьютером.
Кшиштоф. Нельзя исходить из того, что мороз будет держаться все время. Самое большее ночь, предположим, десять часов. Это надо знать точно.
Павел. Где же мы узнаем?
Кшиштоф. В институте метеорологии. Позвони и спроси температуру на поверхности почвы сегодня, вчера и позавчера.
Павел отыскивает в телефонной книге номер, поднимает трубку.
Павел. Здравствуйте, вы б не могли сказать температуру на поверхности почвы?.. Спасибо... а вчера и позавчера?.. Большое спасибо... Да, в Варшаве. Спасибо.
Записывает цифры на листочке и возвращается к Кшиштофу. Тот заслоняет экран рукой.
Кшиштоф. Формула давления?
Павел молниеносно на память говорит формулу. Кшиштоф открывает экран - все правильно.
Кшиштоф. Сколько градусов?
Павел читает по бумажке.
Павел. "С 19 часов - минус 17,4 градуса. Вчера было минус 16,8, а позавчера - минус 13,4". Кшиштоф вводит эти данные в компьютер. Быстро стучит по клавишам, машина считает. Через минуту на экране появляется результат.
Павел. Ну и что?
Кшиштоф. Это прочность одного квадратного сантиметра льда. При условии, что по льду скользит человек в три раза тяжелее тебя.
Павел. Ребята уже несколько дней катаются. Надо мной все смеются.
Кшиштоф. Завтра и ты пойдешь.
Павел бежит к балкону, открывает его, громко кричит.
Павел. Завтра я буду кататься!
Кшиштоф. Павел!
Павел. Пусть знают! Завтра покатаемся! А дашь мне?
Кшиштоф. Что?
Павел. Не притворяйся. То, что ты хочешь мне подарить на Рождество. От мамы и от себя.
Кшиштоф. Что, например?
Павел. Думаешь, я не знаю?..
Кшиштоф. И где же этот подарок?
Павел. У тебя в тахте.
Кшиштоф смеется. Еще раз проверяет полученные данные, поглядывая на бумажку, где Павел записал температуру. Результат тот же самый. В эту минуту в комнату входит Павел. Он как вырос на несколько сантиметров - за счет замечательных заграничных коньков. Неуклюже топает по полу.
Кшиштоф. Ну как, ничего?
Павел. Фантастика!
Кшиштоф. В кровать. Я пойду побегаю. Чтоб к моему возвращению спал!
Кшиштоф в тренировочном костюме и кроссовках бегает по освещенным дорожкам невдалеке от дома, Дорожки спускаются вниз, там темнее. Кшиштоф бежит в темноту. Одинокий фонарь на столбе освещает пруд. Кшиштоф спускается по невысокому склону, осторожно ступает на лед. Лед прочный.
Кшиштоф уже увереннее, делает несколько шагов, подпрыгивает. Притопывая, бежит на середину пруда. Всё в порядке. Разгоняется, скользит, кроссовки не очень подходящая обувь, но все-таки метров пятнадцать он проезжает. Сбоку то ли впадает в пруд, то ли из него вытекает речушка. В этом месте пруд не замерз. Лед начинает трещать, Кшиштоф подымается на берег и возвращается с палкой. Меряет глубину речки. Палка погружается в воду сантиметров на десять, может, чуть больше. Кшиштоф определяет глубину еще в двух или трех местах - везде одинаково мелко. С силой колотит по льду, но на поверхности пруда лед повсюду толстый, и разбить его удается только около речки. Наконец Кшиштоф отбрасывает палку, оборачивается.
На противоположном высоком берегу видит маленький костерок. Возле костра сидит мужчина в тулупе. У него молодое, задумчивое и одновременно улыбающееся лицо. С минуту мужчины смотрят друг на друга, затем Кшиштоф поворачивается и идет к дому.
В комнате Павла уже темно.
Кшиштоф. Спишь?
Говорит тихо и слышит тихий ответ.
Павел. Нет. Посмотри, как сверкают.
Кшиштоф входит. Павел повесил свои новые коньки прямо над кроватью. Лезвия отражают свет уличного фонаря, и, когда Павел легонько до них дотрагивается, по стене пробегают узенькие лучики. Разговор ведется вполголоса.
Кшиштоф. Я проверял лед.
Павел. Потому я и жду.
Кшиштоф. Всё в порядке. Только обещай не подходить к этой речке. Она не замерзает. Пятнадцать метров, не ближе.
Павел. Пятнадцать метров. Хорошо.
Кшиштоф. Там мелко, но зачем мокнуть? Где твой мишка?
Павел приоткрывает одеяло - мишка лежит рядом с ним на подушке.
Павел. Он уже спит.
Ясный солнечный день. Сверкающий лед. В замедленном темпе на лед въезжают новые коньки Павла, а затем и он сам. Плывет по льду. Вероятно, это происходит во сне, так как Павлу сопутствует музыка. Он несколько раз объезжает пруд, постепенно сужая круги, в центре которых стоит Оля. Вся эта картина, плавные движения, солнце, режущие лед коньки и лица Оли и Павла нереально прекрасны.
Кшиштоф сидит за столом, заваленным бумагами. О чем-то задумался. Еще слышна постепенно затихающая мелодия из предыдущей сцены. Темнеет, за окном сгущаются легкие сумерки ранней зимы. Кшиштоф зажигает лампу. Видит, что разложенные перед ним бумаги медленно начинают окрашиваться в синий цвет. С удивлением смотрит, как синева поглощает буквы, цифры, целые исписанные страницы. Только через минуту он понимает причину этого странного явления. Торопливо собирает бумаги и приподнимает стоящий на столе пузырек. Пузырек треснул, из него тоненькой темной струйкой вытекают чернила. Кшиштоф спасает, что может. Несет пузырек в мусорное ведро - по полу тянется темно-синий след. Кшиштоф весь перемазан чернилами. Слышит негромкий стук в дверь. Открывает: на пороге, явно робея, стоит девочка - маленькая, лет четырех.
Девочка. Мама спрашивает, Павел дома?
Кшиштоф улыбается.
Кшиштоф. Нет. А почему?..
Девочка. Мама спрашивает. Не знаю.
Застеснявшись, убегает.
Кшиштоф смотрит ей вслед, пока она не скрывается за углом. В ванной пытается смыть чернила. На переносице у него темное пятно - вероятно, случайно коснулся лица грязной рукой. Сквозь шум воды пробивается пронзительный вой сирены. В жилой квартал сворачивает пожарная машина с синим мигающим фонарем на крыше, за ней - милицейский автомобиль и "скорая помощь". Кшиштоф растерянно смотрит на свои намыленные грязные руки. Из этого оцепенения, к которому, возможно, примешивается предчувствие беды, его вырывает телефонный звонок.
Кшиштоф. Алло.
Голос (за кадром). Добрый вечер, это Эва Езерская.
Кшиштоф. Добрый вечер.
Голос (за кадром). Павел дома? Марек еще не пришел...
Кшиштоф. Простите, я вас не узнал... Нет, его еще нет. У него же... у них... английский. Который час?
Голос (за кадром). Начало шестого. Пора б им вернуться.
Кшиштоф. Сейчас придут.
Кшиштоф уже совершенно спокоен.
Голос (за кадром). Что-то случилось.
Кшиштоф. Что?
Голос (за кадром). Сама не знаю. В нашем квартале что-то произошло. Я за ними схожу.
Кшиштоф. Пускай Павел сразу идет домой.
Не слышит ответа - видно, Эва Езерская повесила трубку. С минуту стоит, не шевелясь, потом бежит в ванную, ополаскивает руки. Запихивает в полиэтиленовый мешок залитые чернилами листки и газеты, которыми он вытирал стол.
Последние метры, отделяющие его от соседнего дома, Кшиштоф преодолевает уже бегом. Машинально сжимает в руке мешок, совершенно о нем забыв. Несколько человек пробегают в разные стороны. С воем сирены проносится еще один милицейский автомобиль.
Кшиштоф, перепрыгивая сразу по нескольку ступенек, поднимается на третий этаж. Отыскивает нужную дверь, звонит, потом начинает стучать, все сильней и громче. В дверях появляется красивая растрепанная девушка в халате.
Кшиштоф. Простите... Павел у вас?
Девушка улыбается, словно бы извиняясь.
Девушка. Грипп... не смогла заниматься. Я их отпустила.
Кшиштоф. В котором часу?
Девушка. В четыре, сразу как пришли.
Внизу около лифта стоит Эва Езерская - элегантная дама лет сорока. Она жмет на кнопку и, не в силах дождаться лифта, колотит в дверь шахты кулаком. Кшиштоф подходит к ней.
Кшиштоф. Нету их там. Она заболела.
Езерская бледнеет и прислоняется спиной к стене. На лбу у нее капельки пота. Кшиштоф хочет ее поддержать и с изумлением замечает у себя в руке мешок. Эва Езерская говорит, отчасти обращаясь к этому полиэтиленовому мешку.
Езерская. Лед на пруду провалился.
Кшиштоф. Этого не может быть.
Езерская. Провалился. Провалился.
Кшиштоф. Послушайте... Он не мог провалиться.
Езерская. Да, да... провалился.
Дверь лифтра открывается, выходит Оля.
Кшиштоф. Ты не видела Павла?
Оля. Видела... в школе. Мы разговаривали. Он рассказал мне свой сон.
Кшиштоф вбегает к себе в подъезд. Там никого нет. Кшиштоф закрывает глаза и беззвучно считает до двадцати. Потом медленно нажимает кнопку лифта и терпеливо, словно ничего не случилось, ждет. В лифте стоит еще некоторое время, не закрывая дверей, потому что увидел медленно бредущего старичка. Старичок нажимает кнопку второго этажа, окидывает Кшиштофа строгим взглядом. На своем этаже неуклюже выходит из лифта. Кшиштоф так же спокойно ждет, затем нажимает свою кнопку. Лифт приходит в движение. Видно, что Кшиштоф решил действовать рационально.
Кшиштоф открывает дверь и с порога зовет.
Кшиштоф. Павел? Павел!
В его голосе надежда на то, что сейчас этому кошмару придет конец, но в доме царит тишина. Кшиштоф во второй раз замечает в своей руке дурацкий мешок. С внезапной яростью швыряет его в угол и успокаивается. Идет в комнату сына. Возле кровати висят коньки. Именно их Кшиштоф хотел увидеть. Вздыхает с облегчением. Идет к телефону, набирает номер.
Кшиштоф. Ирена?
Ирена (за кадром). Да.
Кшиштоф. Павел тебе не звонил?
Ирена (за кадром). Когда?
Кшиштоф. Сейчас.
Ирена (за кадром). Звонил около двух, после школы. Я хотела, чтоб он приехал пообедать, но у него был английский.
Кшиштоф. Не было у него английского, в том-то и дело.
Ирена (за кадром). Так где же он?
Кшиштоф. Не знаю. Его нет.
Ирена (за кадром). Что-то случилось?
Кшиштоф. Не знаю. У меня разлились чернила.
Ирена (за кадром). Что?
Кшиштоф. Ничего. Пузырек ни с того, ни с сего лопнул. Чернила вылились.
Ирена (за кадром). Я про Павла...
Кшиштоф. Его нет. Тут, кажется, лед провалился. На нашем пруду.
Ирена (за кадром). Я еду к тебе.
Кшиштоф вешает трубку. В комнате Павла находит на столике аппарат "уоки-токи". Засовывает его в карман. В маленькой комнате, заваленной разнообразными спортивными принадлежностями - гантелями, небольшими штангами, эспандерами и т. п. - снимает со стены велосипед, берет насос и начинает накачивать колесо.
Серые сумерки. Кшиштоф медленно едет вдоль домов. На фоне почти зимнего пейзажа человек на велосипеде выглядит странно. Время от времени Кшиштоф останавливается, вытаскивает "уоки-токи", говорит негромко.
Кшиштоф. Павел, прием.
Переговорное устройство молчит. Кшиштоф садится на велосипед и - уже без "уоки-токи" - кричит.
Кшиштоф. Павел!
Некоторые дома он неторопливо объезжает со всех сторон, поминутно останавливаясь и тихо повторяя позывные. Потом просто кричит - все громче и громче. На балкон одного из домов выходит человек.
Человек. Эй, на велосипеде, вы меня?
Кшиштоф останавливается, с трудом определяет, откуда доносится веселый голос.
Кшиштоф. Нет.
Человек. Я Павел.
Перегибается через перила, готовый продолжить шутливый разговор, но Кшиштоф сворачивает к недалекому редкому лесочку. Едет по пустым дорожкам среди безлистных деревьев. Приближается к детскому городку в виде индейской деревни. Отыскивает бревенчатый вигвам. Входит - внутри пусто, темно. Видит консервную банку, полную окурков. Перебирает окурки, проверяя, не теплые ли они. Ставит банку в проем стены - на фоне неба она, как на экране. Над банкой вьется тоненькая струйка дыма. Кшиштоф садится на стол, говорит в "уоки-токи".
Кшиштоф. Павел, прием. Павел, я знаю, ты здесь. Отвечай. Павел!
В комнате Павла, на кровати, спрятавшись за мишкой, лежит второй аппарат "уоки-токи". Из него раздаются монотонные призывы Кшиштофа.
Кшиштоф. Павел, я знаю, ты здесь. Отзовись, Павел!
Слова неприятно звучат в пустой квартире.
Кшиштоф на велосипеде подъезжает к пруду. Пруд освещен прожекторами пожарных машин. Пожарники, стоя на кое-где уцелевшем льду, шарят по дну длинными баграми. Там, где льда нет, багры полностью уходят под воду. Другие пожарники пытаются делать то же самое с противоположного высокого берега - там лед раскололся прямо у кромки. Толпа молча за ними наблюдает. Подъезжает большой грузовик с лодкой; несколько мужчин помогают ее снимать. Все взгляды прикованы к баграм. Милиционеры стараются оттеснить стоящих рядом с грузовиком людей, освобождая проход для пожарных с лодкой. Какая-то женщина в домашнем халате, не обращая внимания на призывы милиции, как загипнотизированная, смотрит на мелькающие под водой багры. Кшиштоф кладет на землю велосипед, мужчина впереди него оборачивается.
Мужчина. Спустили, сволочи, горячую воду.
Кшиштоф. Что вы сказали?
Мужчина. С теплостанции.
Кшиштоф. Что?
Мужчина. Горячую воду с теплостанции ночью спустили. Сволочи.
Кшиштоф. Сволочи.
Он не совсем понимает, что говорит, зато понимает, что произошло и почему его подвели расчеты.
Кшиштоф. Знаете, я рассчитал прочность льда. По формуле. Получилось на квадратный сантиметр...
Мужчина. Управы на них нету.
Кшиштоф. Да. Случайность, он этого не мог учесть.
Мужчина. Кто?
Кшиштоф отвечает что-то шепотом, мужчина его не слышит. К стоящей на берегу женщине в халате подходит маленький мальчик. Женщина его не замечает. Мальчик просовывает пальцы в ее ладонь. Женщина в таком состоянии, что и этого не чувствует. Мальчик тянет ее назад, она упирается, конец понимает, что держит кого-то за руку. Хочет удостовериться, что ей это не кажется.
Свободной рукой, как слепая, проводит по голове мальчика, узнает знакомую форму, но боится поверить.
Женщина. Яцек?..
Яцек. Да, мама.
Женщина. Яцек.
Обнимает мальчика, отчаянно прижимает к себе.
Женщина. Яцек, сынок. Яцек, сынок... Где ты был, сыночек?..
Яцек. Мы играли в индейцев.
Женщина поднимает ребенка. Уходит с ним. Следом идет мужчина, несет пальто своей жены. Пожарные в лодке тщательно, метр за метром, обшаривают пруд. Кричат что-то, и их товарищи с берега направляют на лодку прожекторы, ведут ее. Стоящие на берегу машины тоже зажигают фары. Прудик теперь напоминает театральную сцену. Кшиштоф оглядывается. Там же, где прошлой ночью, видит горящий костер. У костра, будто даже не поменяв позы, сидит вчерашний молодой человек. Кшиштофу кажется, что тот на него смотрит; возможно, ему померещилось. Слышит за спиной голос.
Оля. Извините...
Кшиштоф оборачивается. Оля стоит рядом - серьезная, взрослая.
Оля. Павел обещал мне вечером позвонить... Вы меня помните?
Кшиштоф. Да.
Оля. Этот мальчик может что-нибудь знать,
Кшиштоф. Какой мальчик?
Оля. Этот, маленький... Яцек.
Кшиштоф наконец понял, о чем она говорит. Бежит в сторону домов. Догоняет женщину с Яцеком.
На руках и шагающего за ними мужчину перед самым подъездом. Трогает мальчика за плечо. Мальчуган оборачивается. Женщина, что-то почувствовав, останавливается. Мальчик долго смотрит на Кшиштофа, в конце концов отвечает на незаданный вопрос.
Яцек. Павла с нами не было.
В щели между смыкающимися дверями лифта Кшиштоф видит Яцека, который хочет еще что-то ему сказать.
Яцек. Павел...
Двери закрываются, Кшиштоф не понял, что хотел сказать Яцек, лифт уезжает. Кшиштоф бежит по лестнице, поднимается на нужный этаж одновременно с лифтом. Женщина с Яцеком на руках, выйдя из лифта, проходит мимо, но мальчик изо всех сил вцепляется в перила. Теперь его лицо на уровне лица Кшиштофа.
Яцек. Он катался на пруду. С Мареком и еще каким-то мальчиком. Они катались. Втроем...
Рука Кшиштофа невольно начинает ритмично постукивать по перилам, за которые еще минуту назад Яцек. Его лицо постепенно превращается в застывшую маску. Где-то хлопает дверь, слышен собачий лай, по радио передают музыку. Кшиштоф не шевелится.
С таким же застывшим лицом Кшиштоф сидит в большой комнате. Тихо. Внезапно одна его щека окрашивается в зеленый цвет. Кшиштоф не обращает на это внимания. Зеленый цвет становится всё интенсивнее. До Кшиштофа наконец доходит, что появился какой-то новый источник света. Он поворачивает голову. Огромный экран его компьютера ярко светится в темноте. Кшиштоф тупо на него смотрит. По экрану пробегает линия, минуту спустя появляется надпись.
Компьютер. I'm ready.
Кшиштоф разжимает кулаки, кладет пальцы на клавиатуру. Медленно, по буквам, выстукивает.
Кшиштоф. Ты есть?
Компьютер, хотя Кшиштоф сразу же нажал кнопку "ответ", задумывается; надпись появляется только через минуту.
Компьютер. Repeat again.
Кшиштоф. Я спрашиваю: ты есть?
Компьютер молчит. Кшиштоф давит на клавишу, просит ответить, но экран только светится ярко-зеленым светом. Тогда Кшиштоф снова медленно набирает букву за буквой.
Кшиштоф. Что делать?
Надпись какое-то время остается на экране, потом зеленый свет становится ярче и буквы исчезают. Кшиштоф выстукивает очередной вопрос.
Кшиштоф. Почему?
Буквы, как и прежде, растворяются в зеленом. Пальцы Кшиштофа бегают по клавиатуре.
Кшиштоф. Зачем тебе маленький мальчик?
Надпись не исчезает. Кшиштоф добавляет следующую фразу.
Кшиштоф. Послушай. Зачем тебе маленький мальчик? Я хочу понять...
Нажимает кнопку "ответ", буквы исчезают. Продолжает писать.
Кшиштоф. Если ты есть, дай знак.
Надпись не исчезает. Кшиштоф убирает начало фразы. Буквы поочередно стираются, остается только ЗНАК.
Кшиштоф нажимает клавишу х2. Надпись становится вдвое больше. Ударяет по той же клавише еще несколько раз, пока надпись не заполняет весь экран.
ЗНАК
Нажимает кнопку с надписью answer. Компьютер немедленно отвечает.
Компьютер. Признак. Предсказание. След. Символ.
Кшиштоф пишет.
Кшиштоф. Свет.
Компьютер. Солнце. Луч. Огонь. Свеча.
Теперь компьютер отвечает быстро. Кшиштоф пишет.
Кшиштоф. Свеча.
Компьютер. Символ. Церковь. Крест.
Кшиштоф продолжает писать.
Кшиштоф. Смысл. Надежда.
Компьютер снова минуту молчит. Потом появляются буквы - OUT OF MEMORY.
Кшиштоф выключает компьютер. Зеленый свет меркнет, на мониторе остается только маленькая точечка.
Кшиштоф. Out of memory. За пределами памяти...
На краю жилого квартала возводится новый костел. Огромная темная глыба. Силуэт современный, даже экстравагантный. Кшиштоф, прежде чем войти, нерешительно стоит у входа. Отыскивает дорогу в подвальную часть - она уже готова, там проводятся богослужения.
Стены в подземной части костела неоштукатурены, кое-где видны остатки опалубки. Слабые голые лампочки. Временный алтарь. На алтаре святой образ, обрамленный досками, на которых стоят цветы и свечи. Когда Кшиштоф входит, ксендз поднимает голову. Он сидит в исповедальне, и проникающий через решетку свет делит его лицо на светлые и темные квадраты. Кшиштоф не помнит, как надо себя вести в костеле. Идет к алтарю. На полпути приостанавливается, будто хочет преклонить колено, но не делает этого. Неоструганная доска, у которой прихожане, вероятно, принимают причастие, весьма условно отделяет алтарь от остального помещения.
Кшиштоф видит несколько незажженных свечей в ветвистом подсвечнике. Берет одну. Ксендз спокойно за ним наблюдает. Кшиштоф шарит в карманах в поисках спичек. Не находит. Стоит со свечой в руке. Почувствовав чье-то присутствие, оборачивается, подходит к исповедальне, открывает дверцу. Ксендз держит в руке спичечный коробок. Молча протягивает его Кшиштофу, тот возвращается к алтарю, зажигает свечу, наклоняет ее и смотрит, как капли стеарина падают на неоструганную доску, образуя маленькую башенку. Укрепляет свечу, ждет, пока стеарин застынет. Пламя свечи колеблется, чуть было не гаснет - возможно, где-то открылась дверь. Кшиштоф загораживает свечу ладонями, ждет, пока она вновь не разгорится, и - с вытянутыми вперед руками - пятится, готовый - если свечка начнет гаснуть - вернуться. Опускает руки только у самой двери. Свеча горит ясным чистым пламенем.
Уже издалека Кшиштоф слышит женский плач и истошный, заглушающий все прочие звуки вопль, С серередины пруда к берегу направляется лодка. На берегу уже стоят носилки. Кшиштоф проходит мимо Эвы Езерской; она поворачивает к нему лицо с открытым, беззвучно кричащим ртом. Кшиштоф протискивается к воде. Шум и крики стихают. Лодка подплывает к берегу. В ней лежат три мокрых маленьких - как будто еще меньше, чем при жизни, - мальчишечьих тела. Кшиштоф обо что-то спотыкается. Это его велосипед - втоптанный в грязь, с погнутыми колесами. Пожарные перекладывают тела детей на носилки. Кшиштоф смотрит на спокойное лицо сына. У Павла на закрытых глазах очки. Когда пожарники кладут мальчика на носилки, над ним наклоняется Ирена и застегивает наполовину съехавшуюся молнию на куртке. Потом быстро чертит на лбу Павла маленький знак креста. Молодой человек в тулупе, которого Кшиштоф уже дважды видел у костра, проходит рядом; миновав носилки и стоящую возле них на коленях Ирену, он медленно удаляется за пределы освещенного круга.
Кшиштоф снова вбегает в костел. Свеча перед алтарем горит ясным ровным пламенем. Кшиштоф подходит к отделяющей его от алтаря доске, напряженно всматривается в святой образ, потом с размаху, что есть силы, сверху ударяет кулаком по горящей свече. По бетонному подземелью раскатывается гулкое эхо. Дрожит алтарь, дрожат обрамляющие его некрашеные деревянные доски. Свечи над алтарем падают, капли стеарина скатываются по лицу на иконе. Ксендз выходит из исповедальни, опускается на колени на бетонный пол, молитвенно складывает руки. Кшиштоф подходит к бетонному - как и всё здесь - сосуду со святой водой. Опускает в сосуд руку. Натыкается на ледяную корку, которой покрылась вода. Достает кусочек освященного льда, прикладывает к лицу. Между пальцами струйка - воды? слез? Последние капли стеарина с погасшей свечи застывают на иконе. Ксендз глубоко погружен в молитву.
Кшиштоф невнятно бормочет какие-то слова; лишь через минуту мы начинаем понимать, что он говорит:
...кем...
...с кем...
...кем гово...
...с кем гово...
...с кем говорить?
...с кем говорить?
...с кем?
Фильм второй
Кругом бело. На машинах снежные шапки. Дворник размашистыми движениями сметает с дорожек снег. Издалека приближаются двое мужчин. Один тащит санки, другой придерживает стоящий на санках холодильник. Дворник на минуту прекращает работу, чтобы поглядеть на них, затем снова берется за метлу и при очередном взмахе обнаруживает под толстым слоем снега замерзшего зайца. Видно, выпал у кого-то с балкона. Дворник задирает голову; взгляд его останавливается на лоджии, которая несколько отличается от других. Застекленная маленькими светло-желтыми квадратиками, она служит и оранжереей.
"Оранжерея" изнутри: множество кактусов и маленький электрокамин, обогревающий всю эту буйную, ярко-зеленую растительность. Небольшая квартира. Много портретов (1920 - 30-е годы); на столе в деревянном бокале дюжина трубок с обгрызанными мундштуками; в уголках некоторых картин маленькие цветные фотографии: молодые мужчина и женщина с двумя смеющимися детьми смотрят прямо в объектив. На старомодной этажерке - клетка с канарейкой, как и полагается, накрытая салфеткой. Рука ординатора сдергивает салфетку, и канарейка немедленно принимается за дело - ее пение будет слышно на протяжении всей сцены. Ординатор в шарфе и старом свитере поверх пижамы, в носках и шлепанцах методично зажигает все газовые горелки и ставит на них большие кастрюли с водой.
Ординатору 65 лет, у него лицо человека, который многого требует от других; от себя, впрочем, тоже. Он выходит на балкон - проверить кактусы. Один, видимо, нуждается в особом внимании; ординатор осматривает его тщательнее остальных. От этого занятия его отрывает звон будильника. Выключив будильник ординатор тут же включает радио. Прослушав краткую сводку новостей, привычным движением перестраивается на другую волну и слушает последние известия по-английски. Одновременно подсыпает канарейке зерен. Звонок в дверь - ординатор никого не ждет. Отпирает три замка. На пороге дворник с замерзшим зайцем.
Дворник. Не у вас, случайно, выпал?
Ординатор смотрит с изумлением.
Дворник. Извиняюсь... Может, у кого другого...
Ординатор улыбается.
Ординатор. И утра обернулась зайцем...
Запирает дверь на все три замка, переносит дымящиеся кастрюли из кухни в ванную, выливает горячую воду в ванну, разбавляет холодной. Протирает запотевшее зеркало.
В толстом демисезонном пальто складывает в корзинку пустые бутылки из-под молока и минеральной воды. В кухонном шкафчике у него - аккуратными отдельными кучками - лежат деньги. Отсчитывает из одной кучки несколько сот злотых, записывает эту сумму на приклеенном к дверце шкафчика листке бумаги, отпирает поочередно три замка...
На лестничной площадке у окна стоит женщина. В одном только платье - она здесь живет. Курит. Ординатор проходит мимо. Женщина делает шаг в его сторону. Она как будто хочет что-то сказать, но, ничего не сказав, отступает, поворачивается лицом к окну. У нее худые хрупкие плечи. Пальцы с излишней силой сминают окурок.
Ординатор долго, брезгливо разглядывает булки, кладет в корзинку буханку хлеба, сыр и две бутылки молока. С улыбкой подходит к кассе.
Ординатор. Опять свежих булок нет.
Кассирша. Будете писать?
Ординатор. Конечно.
Покупателей в магазине в эту пору немного. Кассирша достает книгу жалоб и предложений с привязанной на веревочке авторучкой. Ординатор старательно заносит в книгу очередную жалобу - несколько последних страниц исписаны его почерком. Кассирша тем временем вынимает из корзинки пустые бутылки. Ординатор возвращает ей жалобную книгу.
Кассирша. Спасибо, пан доктор. Две молочных и две из-под содовой.
Ординатор. Так точно.
Вытаскивает старый, в нескольких местах зашитый бумажник.
Выходит из лифта. Дорота - женщина с хрупкими плечами - курит на том же месте, у окна. Ординатор проходит мимо, повторяет ритуал с тремя замками, откладывает покупки и неслышно, на цыпочках подходит к дверному глазку. Дорота стоит у самого порога. Ординатор приоткрывает дверь.
Ординатор. Вам что-то от меня нужно. Слушаю вас.
Дорота. Я живу на последнем этаже. Надеюсь, вы меня помните.
Ординатор. Помню. Два года назад вы задавили мою собаку.
Шире открывает дверь, и женщина входит в переднюю.
Дорота. Меня зовут Дорота Геллер. Мой муж лежит у вас в отделении.
Ординатор. Вы хотите справиться о его состоянии?
Дорота. Да.
Ординатор. Родственников пациентов я принимаю по средам во второй половине дня. С трех до пяти.
Дорота. Через два дня.
Ординатор. Да. Сегодня понедельник.
Закрывает за Доротой дверь. Дорота поворачивается к глазку.
Дорота (вполголоса). Жаль, что я тебя не задавила.
Ординатора отрывает от чтения объявлений в ежедневной газете характерный звонок в дверь: два коротких и два длинных сигнала. Входит пани Бася.
Пани Бася. Холодно, пан доктор.
Ординатор. Холодно.
Сразу ведет ее на балкон и показывает кактус, который разглядывал утром.
Ординатор. Болеет, верно?
Пани Бася, как врач, склоняется над кактусом.
Пани Бася. Захиреет...
Ординатор. Думаете?
Женщина печально кивает - она знает. Уходят с балкона. В кухне ординатор снимает с плиты кипящий чайник, насыпает в два стакана по ложечке с верхом кофе, заливает водой. Пани Бася усаживается за стол. Видно, что оба любят такие минуты.
Ординатор. Представляете, это была не простуда. Зубки резались. Он всю ночь проплакал, а утром я потрогал во рту, внизу и почувствовал остренькое. Зуб.
Пани Бася. Не спали?
Ординатор. Только под утро уснул. Я не спал, потому что около него сидел, а она... она волновалась, что мы не спим, и тоже не спала. Утром отец пришел из своей комнаты, разинул рот: "О-о-о..." Засмеялся и показал пальцем дырку на месте зуба.
Пани Бася. У зубного был?
Ординатор. Нет, он в жизни не ходил к врачу. В пятьдесят с лишним лет ни одного испорченного зуба. Кроме этого... он его вырвал. Сам. Я говорю, у маленького вылез первый зубик, а он смеется: все правильно, так и должно быть.
Пани Бася улыбается. Может, некорректно об этом упоминать, но у нее нет передних зубов. И она ни капельки не стесняется.
Ординатор. Развернул носовой платок, а там у него зуб. Белый, чистый. Посадил на колени малышку и ей показал. Вот так, пани Бася. Я надеваю кашне. Маленький спокойно спит, я его вижу через приоткрытую дверь. В комнате сидит отец, на коленях внучка, хохочет, примеряет себе его зуб. Она стоит в коридоре, высокая, очень прямая, под глазами круги от бессонной ночи, и говорит: не нравится мне все это. Слишком много в доме зубов. Будь осторожен. Я напоследок говорю: постарайся поспать. Отец сегодня никуда не выходит. Она серьезно так кивает: хорошо.
Глаза у ординатора полузакрыты, и тон изменился - нетрудно догадаться, что рассказ окончен.
Пани Бася допивает последний глоток. Минутная тишина. Пани Бася понимает, что ждать больше нечего. Да и кофе уже выпит.
Пани Бася. Я все... Разрешите?
Убирает со стола стаканы, ставит в раковину. Разворачивает сверток со своими тряпками, достает дну - самую мягкую - и сразу начинает вытирать пыль с полок в комнате. Ординатор встает из-за кухонного стола, в коридоре надевает свое пальто с меховым воротником. Вспоминает про отчеркнутые объявления в "Жице Варшавы". Протягивает газету пани Басе.
Ординатор. Сегодня три... Не забудете хорошенько закрыть за собой дверь?
Выходит. Замечает в конце коридора Дороту с сигаретой. Она с тех пор так и стоит у окна.
Ординатор. Послушайте...
Говорит ей в спину. Дорота не оборачивается.
Ординатор. Приходите сегодня после двенадцати.
Садится в лифт.
Дорота - красивая женщина лет тридцати, из разряда тех, кого коротко характеризуют: "девушка". Подходит к столику, на котором лежит письмо. Мы успеваем прочитать первые фразы: "Любимый. У нас тут зима, мороз. Не могу забыть..." Возможно, нам бы удалось дочитать письмо до конца, если б не рука Дороты, которая рвет листок на мелкие кусочки.
Включает автоответчик. Раздается записанный на магнитофонную пленку голос.
Голос (за кадром). Доротка, ты дома?.. Возьми трубку, если дома... Нету... Я уезжаю на неделю кататься на лыжах. Целую.
Минутная пауза. После короткого "бип" - другой голос.
Голос (за кадром). Говорит Янек Вежбицкий. Есть дело. Вечером заскочу.
Тишина. Дорота снова включает магнитофон и подходит к окну. Ординатор пересекает площадку домами, направляясь к детскому саду.
В квартиру Дороты звонит почтальон - коротышка с большой головой и слуховым аппаратом, который, видно, не очень ему помогает, потому что почтальон сразу начинает кричать.
Почтальон. Пани Геллер? Вам перевод. По больничному мужа. Попрошу удостоверение.
Дорота. У меня только заграничный паспорт. Годится?
Почтальон подставляет ухо с аппаратом.
Дорота. У меня только заграничный паспорт.
Почтальон заполняет квитанцию и выдает деньги.
Дорота. Больше ничего?
Почтальон закрывает сумку и отрицательно качает головой.
В кабинете заведующей детского сада, временно превращенном во врачебный, ординатор заканчивает осмотр маленького мальчика. Отсылает его, шлепнув по попке, и делает запись в медицинской карте. Осматривает девочку.
Ординатор. К зубному не ходишь?
Девочка мотает головой: не ходит. Ординатор что-то помечает в карте.
Заведующая. Уже все, пан ординатор.
Ординатор. Скверные у них зубы.
Заведующая. Питаются не так, как нужно.
Ординатор. Да.
Заведующая. В понедельник? Как всегда?
Ординатор входит в больницу, вахтер прикладывает руку к фуражке.
Сестры и врачи раскланиваются с проходящим по отделению ординатором. Пациенты на площадке между этажами вытаскивают изо рта сигареты, чтобы сказать: "Здравствуйте". В коридоре своего отделения ординатор останавливает молодого врача.
Ординатор. Где лежит Геллер, коллега?
Врач на минуту задумывается.
Врач. Оперированный? В двенадцатой.
Ординатор. Дайте мне его историю.
Подходит к палате номер 12, хочет войти, но через стеклянную дверь видит у кровати одного из больных Дороту. Некоторое время смотрит на обоих и уходит.
Анджей, муж Дороты, на несколько лет ее старше. Дорота смотрит на него с тем горестным изумлением, с каким мы невольно глядим на умирающего близкого человека. Она принесла мужу баночку компота, но, понимая всю неуместность этого дара, прячет баночку в сумку. Несмело поправляет подушку, разглаживает одеяло, наконец выходит, и тогда Анджей осторожно приоткрывает глаза - проснулся? Или все это время не спал, просто не хотел говорить с женой? По лицу Анджея пробегает судорога боли. Из-под полуопущенных век он рассматривает окружающие предметы. На белой спинке кровати облупилась краска. Откуда-то на эту спинку падают, разбиваясь, капли воды - вначале медленно, с большими интервалами, по одной или две-три сразу. На стене у самого потолка мокрые потеки. На подоконнике валяется несколько листочков. Анджей закрывает глаза. Ясно, что ему ничего этого не хочется видеть. Из батареи в подставленное ведро капает вода - в таком же ритме, как на спинку кровати. Лицо Анджея опять искажается от боли.
Секретарша. К вам какая-то женщина. Геллер.
Ординатор. Разве уже больше двенадцати?
Секретарша проверяет время по часам.
Секретарша. Три минуты первого.
Ординатор отрывается от бумаг и рукой показывает входящей Дороте на стул.
Ординатор. Садитесь.
Дорота достает сигареты и спички.
Дорота. Можно?
Ординатор. Я не курю, но если вам обязательно...
Дорота прячет сигареты и спички. Ординатор рассматривает на свет рентгеновский снимок, который лежал в истории болезни Анджея.
Ординатор. Диагноз, лечение, операция - все поздно...
Дорота. Что это значит?
Ординатор поворачивается к ней.
Ординатор. Плохо.
Складывает бумаги, считая, что разговор окончен.
Дорота. Он будет жить?
Ординатор. Не знаю.
Дорота встает, подходит к ординатору.
Дорота. Я должна знать. И вы должны...
Ординатор. Единственное, что я должен, - лечить вашего мужа, и как можно лучше. А знаю я одно: не знаю.
Ранние сумерки. Вахтер при виде ординатора прикладывает пальцы к козырьку. Ординатор сворачивает в переулок. Дорота в "фольксвагене" загораживает ему путь.
Дорота. Я вас подвезу.
Ординатор. Спасибо, я хожу пешком.
Дорота ждет, пока он отойдет подальше, и медленно едет за ним.
"Фольксваген", соблюдая почтительное расстояние, въезжает следом за ординатором в жилой квартал. Ординатор сворачивает за угол дома, Дорота прибавляет скорость, но за углом никого нет. Дает задний ход. Подъезжает к дому, в котором они оба живут, и - нарушая правила - ставит машину перед самым подъездом, чтобы ординатор не смог улизнуть.
Ординатор сидит в большой комнате. Везде импровизированные полки, посылочные ящики, множество склянок, пузырьков с лекарствами, разноцветных коробочек. Ординатор с помощью двух молодых людей выискивает в разложенных перед ним справочниках описания лекарств, находит их польские названия. Надевая и снимая очки, читает сроки годности лекарств. В комнату входит худощавый мужчина в черном, только у горла белеет полоска стоячего воротничка. Это ксендз, которого мы, возможно, помним по первой новелле. Ординатор поднимает на лоб очки.
Ординатор. Работы на неделю.
Ксендз. Прошу прощения... у нас здесь сейчас будут занятия.
Ординатор кисло улыбается.
Ординатор. Тогда на месяц.
Дорота уже замерзла в машине. Включает мотор и печку, греет руки. Ординатор, завидев издалека "фольксваген", пятится и входит в другой подъезд.
Ординатор нажимает верхнюю кнопку в лифте и по коридору, тянущемуся вдоль всего здания, переходит в нудный подъезд. Вызывает лифт и спускается на свой этаж. Ключи, три замка и так далее.
Дорота с изумлением видим, что в оранжерее загорается свет.
Ординатор, еще в пальто, читает оставленную пани Басей записку: "Суп в холодильнике, кактус я пересадила в горшок и подперла. Вы его не трогайте. По объявлениям звонила. В среду приду и расскажу. Барбара". Звонок. Ординатор вздыхает. Настойчивый звонок повторяется.
Ординатор. Сейчас!
Зажигает газ, ставит на огонь четыре приготовленные пани Басей кастрюли с водой и открывает дверь. Дорота, не снимая дубленки, входит в комнату.
Ординатор. Я зашел через другой подъезд. Можете курить!
Дорота вытаскивает из пачки сигарету; пальцы у нее дрожат. Озирается в поисках пепельницы, встает. На письменном столе пепельницы нет, зато есть фотография в рамке. Несколько мужчин стоят около старого винтового самолета.
Ординатор. Как вы моетесь?
Дорота. Грею на газу воду.
Ординатор. Послушайте... Я правда не знаю.
Дорота затягивается и стряхивает пепел на ладонь.
Дорота. Я очень... Мы с мужем... Я его люблю.
Ординатор. Я несколько раз видел вас вместе. Похоже было.
Дорота рассматривает горстку пепла у себя в ладони.
Ординатор. Медицина ничего не знает о причинах. О последствиях - чуть больше. Прогнозы... тоже мало что можно сказать...
Дорота перебивает его.
Дорота. Американцы своим больным говорят.
Ординатор. Да, говорят. Плохие прогнозы в основном подтверждаются, хорошие - реже.
Дорота. Пускай будет плохой. Скажите: он умрет. Чтобы я знала. Я буду делать для него все, что могу...
Пепел с её сигареты падает на пол.
Ординатор. Ничего вы не можете. Только ждать.
Короткие рациональные ответы ординатора бесят Дороту, но она должна во что бы то ни стало довести разговор до конца. На этот раз ей удается стряхнуть пепел в ладонь. Успокаивается.
Дорота. Если дадите еще минуту, я скажу, почему мне необходимо это знать.
Ординатор. Слушаю.
Дорота. Я не могла забеременеть. А теперь я на третьем месяце. Не от мужа... Если сделать аборт... всё, это последний шанс. А если муж будет жить... нельзя рожать этого ребенка. Мужчина, о котором я говорю, очень близкий мне человек. Не знаю, поймете ли вы... Можно любить сразу двоих...
Ординатор. Надежды на выздоровление у него не больше пяти процентов, на то, что выживет и будет влачить жалкое существование, - примерно пятнадцать. Так утверждает медицина. Я же... Я слишком много видел людей, которые жили, хотя не должны были жить, и таких, которые умирали без причины.
Дорота долго, старательно гасит сигарету в спичечном коробке. Ярко вспыхивает внезапно загоревшаяся спичка.
Ординатор. Он будет знать, что это не его ребенок?
На лице Дороты появляется нечто подобное тому, что в романах называется "злой улыбкой".
Дорота. Конечно... Вы способны только раскладывать все по полочкам. Вы тоже...
Ординатор. Я знаю, что люди на все соглашаются. Иногда...
Дорота. Есть вещи, которые нельзя сделать человеку... которого любишь... который умирает... Вы верите в Бога?
Ординатор. Да...
Дорота. А мне не у кого спросить...
Дорота уходит, не попрощавшись. Ординатор поднимает голову. С фотографии на него глядят смеющиеся дети с мороженым в руках. Ординатор встает и набрасывает салфетку на клетку с канарейкой, которая как раз собралась петь.
Перед дверью в квартиру Дороты на большом туго набитом рюкзаке сидит мужчина в ветровке. Увидев Дороту, встает.
Янек. Ты слышала на автоответчике?..
Дорота. Да.
Открывает дверь, смотрит на рюкзак.
Дорота. Это Анджея?
Янек. Мы уезжаем. Через неделю. Через неделю. Прямиком в Дели, а оттуда, уже с носильщиками, идем в первый лагерь.
Входят в квартиру. Янек ставит тяжелый рюкзак в передней.
Дорота. Зачем принес?
Янек. Никого же не будет, еще кто-нибудь залезет...
Дорота. Послушай... а не рановато ли вы его хороните?!
Янек достает из кармана записку.
Янек. Я ему написал... В горах нам его будет не хватать.
Дорота. Забирай это. Забирай.
С грохотом распахивает дверь, пытается одна выволочь тяжеленный рюкзак на площадку.
Дорота. Он член клуба или нет?! Имеет право держать рюкзак на складе?
Янек. Да, но...
Дорота. Так пускай там и лежит, черт побери! Пусть лежит, по крайней мере, пока он не умер!
Перетаскивает рюкзак через порог и захлопывает дверь. Янек остается в передней.
Янек. Прости... Мы не хотели... Бедная ты...
Дорота. Нет, уже все в порядке. Это было не так глупо...
Янек. Ты о чем?
Дорота. Об этом идиотском рюкзаке.
Янек. Как он себя чувствует?
Дорота молчит.
Сидит на кухне. Тупо смотрит на стакан с чаем, над которым клубится пар. Поднеся к стакану палец, начинает медленно, миллиметр за миллиметром, подталкивать его к краю стола. И вот уже он стоит на краю, но Дорота не убирает пальца, стакан наклоняется и со звоном падает. Дорота не реагирует. Она будто и не заметила того, что сделала. В комнате зазвонил телефон. Дорота не двигается с места. После второго звонка включается магнитофон. Слышен Доротин голос.
Дорота (за кадром). Квартира Анджея и Дороты Геллер. Вы говорите с автоответчиком. После сигнала сообщите, что вы хотели сказать. У вас есть полминуты.
Короткий электронный сигнал, и после небольшой паузы отчетливый мужской голос.
Мужчина (за кадром). Это я. Здесь еще только полдень, а у тебя вечер. Я вернулся с репетиции. Набежала куча народу. Мне ужасно одиноко. Жду тебя каждый день. Позвоню завтра вечером, у вас будет ночь... Запись, наверно, уже кон...
Негромкий щелчок. Магнитофон отключается.
В пустой - еще рано - лаборатории ординатор рассматривает что-то под микроскопом. Продолжается это долго.
Ординатор. Предыдущий мазок.
Молодой врач сменяет препарат под объективом. Ординатор опять замирает над микроскопом.
Ординатор. Еще более ранний.
Процедура повторяется.
Ординатор. И самый последний.
Молодой врач снова заменяет препарат.
Ординатор. Взгляните.
Теперь врач склоняется над окуляром. Ординатор меняет препараты, всякий раз сообщая, какой кладет.
Ординатор. Две недели назад. Неделя. Самый свежий.
Молодой врач поднимает взгляд. Вокруг глаза у него отпечатался ободок окуляра.
Врач. Вы нас всегда учили...
Ординатор. Оставьте... Что вы думаете?
Врач. Прогрессирует.
Ординатор кивает - он думает так же.
У гинеколога вид мужчины, видавшего немало женщин - не только в клинике. Закончив осмотр, он разглядывает Дороту.
Гинеколог. Прекрасно. Можете сойти.
Дорота не шевелится.
Дорота. Мне необходимо сделать аборт, доктор. Я пришла договориться.
Гинеколог. От такой прелести хотите избавиться?
Дорота. От такой прелести.
Гинеколог раскрывает блокнот, ищет свободное место.
Гинеколог. Вы у меня бывали?
Дорота. Первый раз.
Гинеколог. Послезавтра. Фамилия?
Дорота. Геллер. Дорота.
Гинеколог. Красивое имя.
Дорота в холле гостиницы "Европейская". Озирается. Мужчина в очках, лет тридцати пяти, отставляет чашечку кофе, встает.
Дорота. Это вы?
Человек в очках. Я... Здравствуйте. Витек мне говорил...
Достает конверт и пакетик в цветной бумаге.
Дорота. Когда вы прилетели?
Человек в очках. Ночью. Он просил, чтобы я вам о нем рассказал.
Дорота. Рассказывайте.
Человек в очках. Концерт уже был. Он не может до вас дозвониться. Просил меня сказать... Он попытается сегодня ночью... На концерте был полный зал...
Дорота. Знаю.
Разговор не клеится.
Человек в очках. Вот и все. У вас есть ключи от его квартиры...
Дорота. Да.
Человек в очках. Он просил, чтобы вы забрали оттуда ноты. Они на рояле, несколько листов в зеленой обложке. Вот и все.
Дорота в квартире Витека. Открывает рояль, легонько ударяет пальцем по клавишам. Закрывает укрышку, но музыка не умолкает. Она будет слышна на протяжении всей сцены. Квартира представляет собой одну большую комнату - все перегородки сняты. Видно, что Витек уезжал в спешке - кровать не застлана, везде разбросаны вещи. Дорота подходит к висящему на плечиках пиджаку. Всовывает руку в рукав, прижимается к нему. Потом идет в ванную, зажигает свет. На зеркале губной помадой написано: "Встала раньше. В девять у филармонии. Дорота". В середине буквы "о" в слове "Дорота" нарисовано улыбающееся солнышко. Дорота тоже улыбается, возвращается к роялю и кладет на лежащие там ноты в зеленой обложке письмо и яркий пакетик.
Пани Бася улыбается с порога - но не так, как обычно.
Ординатор. Добрый день, пани Барбара.
Смотрит на нее внимательно.
Ординатор. Что случилось, пани Барбара?
Пани Бася. Купила...
Ординатор. Купили!
Пани Бася. Да, по объявлению, которое вы отметили...
Ординатор. Почему не надели? Надо же показать...
Пани Бася. Красивое. Я его, наверное, не стану носить. Жалко... Знаете, какие сейчас люди. Снимут, и не заметишь.
Ординатор. Рассказывайте.
Пани Бася показывает.
Пани Бася. Длинное, черное... будто на меня сшито... а воротник... ну в точности, как я хотела...
Ординатор. Сколько отдали? Мне-то можно сказать...
Пани Бася смеется - теперь уже от всей души; она счастлива.
Пани Бася. Все, пан ординатор. Все, что скопила за тридцать лет.
Она уже успела переодеться, достала из сумки отвертку и теперь стоит у балконной двери, выкручивая болты из оконных рам. На одном окне висят рентгеновские снимки. Ординатор подходит к ним и - в который уже раз - внимательно рассматривает.
Когда пани Бася приближается со своей отверткой, перевешивает снимки так, чтобы они ей не мешали.
Пани Бася. Вы уже и дома работаете?
Ординатор. Да... Люди все время спрашивают, сколько им осталось жить...
Пани Бася. И вы говорите?
Ординатор. Не говорю... Я ведь не знаю...
Пани Бася отрывается от работы и сообщает, понизив голос, точно открывая великую тайну.
Пани Бася. Я б хотела умереть сразу.
Ординатор отвечает таким же серьезным, заговорщическим тоном.
Ординатор. Боитесь?
Пани Бася. Кто ж не боится. Но я, пан доктор... Пока жива, окна у меня всегда будут сверкать.
Ординатор прячет рентгеновские снимки в портфель. В кухне насыпает в стаканы кофе, заливает кипятком. Пани Бася стоит на пороге, вытирая фартуком руки. Оба садятся, пьют кофе, как всегда маленькими глотками, чтоб не обжечься. После минутного молчания пани Бася напоминает.
Пани Бася. Вы надели кашне...
Ординатор. Кашне... да. Сегодня, пани Бася, рассказ будет недолгий. Надел кашне и пошел на работу, в больницу. Приходит человек и говорит: есть приказ, сегодня ночью переброска в Англию. Я позвонил домой, она спала. Подошел отец, сказал: она спит, поэтому я так тихо говорю. Я спрашиваю: а дети? Все в порядке. Я с ними играл, и девочка от смеха описалась, а малыш проснулся голодный, я его покормил, и теперь он калякает по-своему. Я засмеялся: и о чем же калякает? Видно, он ему приставил трубку, потому что я услышал: гу... гуу... Это было в одиннадцать. В двенадцать я отпросился с работы. Поехал домой, а дома уже не было.
Пани Бася застывает, не донеся стакан до рта.
Пани Бася. Это тогда, значит?..
Ординатор. Тогда, пани Бася. На том месте, где стоял наш дом, была яма. Тогда. В тот самый день, в начале первого.
Дорота (за кадром). Квартира Анджея и Дороты Геллер. Вы говорите с автоответчиком. После сигнала сообщите, что вы хотели сказать. У вас есть полминуты.
Как обычно, короткий электронный сигнал. Голос Витека - отчетливый, как будто Витек рядом, хотя он очень далеко.
Витек (за кадром). Дорота, возьми трубку. Ты ведь дома?.
Дорота поднимает трубку. Ночь.
Витек (за кадром). Дорота... Я звоню уже который день...
Дорота. Меня не было.
Витек (за кадром). Ты получила паспорт?
Дорота. Получила... Но... он мне не понадобится.
Витек (за кадром). Почему?
Дорота молчит.
Витек (за кадром). Дорота! Почему? Как Анджей?
Дорота. Плохо. Очень плохо.
Витек (за кадром). Почему не понадобится паспорт?
Дорота. Я иду на аборт.
Витек (за кадром). Что ты сказала?
Дорота. Завтра я иду делать аборт.
Теперь молчит Витек.
Дорота. Понял?
Витек (за кадром). Да. Дорота, если ты это сделаешь, а Анджей умрет... мы не сможем быть вместе.
Дорота. Знаю.
Опять тишина.
Дорота. Этот разговор тебе будет стоить кучу денег.
Витек (за кадром). Я хочу, чтобы ты была со мной.
Дорота. Попроси кого-нибудь привезти тебе ноты...
Витек (за кадром). Да. Я хочу... Я тебя люблю.
Дорота вешает трубку. Вырывает телефонный шнур из розетки и обнимает руками подушку.
В комнате, заставленной канцелярскими шкафами со множеством ящичков, принимает посетителей блондинка средних лет.
Дорота. Я хочу вернуть паспорт.
Блондинка. Фамилия.
Дорота. Дорота Геллер.
Блондинка выдвигает один из ящичков, без труда находит удостоверение личности Дороты и с удивлением смотрит на приколотый к нему квиток.
Блондинка. Вы несколько дней назад получали. В Штаты.
Дорота. Да.
Блондинка. Пока не обязательно отдавать. Даже если поездка откладывается.
Дорота. Она не откладывается. Я никуда не еду.
Ординатор проводит у себя в кабинете совещание.
Ординатор ...по этому поводу я тоже не скажу ничего утешительного. Чтобы вывести тараканов надо на несколько дней освободить все палаты, чего мы сделать не можем. Так что придется еще по крайней мере год жить...
На пороге появляется секретарша, говорит шепотом.
Секретарша. Эта дама, она уже приходила... Геллер...
Ординатор. Впустите.
Секретарша выходит из кабинета, а ординатор возвращается к прерванной теме борьбы с тараканами.
Секретарша. Пан ординатор сказал: только в порядке исключения.
Открывает стеклянную дверь, ведущую из отделения в коридор, и впускает Дороту. Дверь палаты No 12, как мы помним, тоже наполовину застеклена. Дорота подходит к этой двери, смотрит через стекло палату. У Анджея волосы слиплись от пота, щеки еще больше ввалились. Резиновые шланги капельницы, маленький лоток, в который Анджей поминутно, не открывая глаз, сплевывает. Невдалеке от Дороты в коридоре стоит - не замеченный ею - молодой мужчина в чем-то белом, похожем на врачебный халат. Внимательно смотрит то на Дороту, то на Анджея. Его лицо нам знакомо. Может быть, мы уже видели в этом сериале, может быть, где-то еще. Возможно, каждый из нас когда-нибудь видел это лицо... Дорота садится возле Анджея. Наклоняется к нему.
Дорота. Анджей. Ты меня слышишь?
Искаженное от боли лицо Анджея разглаживается - больше ничто не указывает, что он услышал Дороту.
Дорота. Слышишь?
Говорит тихо, но очень отчетливо, разделяя слова.
Дорота. Я - очень - тебя люблю.
Трудно сказать, понимает ли что-нибудь Анджей. Его лицо снова искривляет гримаса боли. Дорота гладит мокрые волосы. Ей хочется, чтобы Анджей - даже если ее не слышит - знал, что она рядом.
Молодой мужчина в белом по-прежнему смотрит в палату сквозь стеклянную дверь. Смотрит на Анджея, который сейчас не ЗДЕСЬ и не ТАМ. Дорота убирает упавшую на лоб мужа прядь волос и выходит из палаты, а Анджей разглядывает мир: облупленную спинку кровати, на которую - неизвестно откуда - капает вода. Теперь она густая, плотная, как прозрачная ртуть. Капли разбиваются о спинку с неожиданной силой...
Дорота бесцеремонно проходит через комнату секретарши и резко открывает дверь в кабинет. Ординатор умолкает на полуслове, секретарша вскакивает с сознанием допущенной оплошности. Ординатор обращается вначале к ней.
Ординатор. Оставьте нас.
Дорота. Не надо, я на секунду.
Смотрит ординатору в глаза.
Дорота. Вы отказались вынести приговор моему мужу. Но я не хочу, чтобы ваша совесть была спокойна. Вы вынесли приговор моему ребенку.
Ординатор снова обращается к секретарше.
Ординатор. Оставьте нас, я же просил.
Дорота. Через час я иду к врачу.
Ординатор. Не делайте этого.
Дорота останавливается.
Дорота. Что?
Ординатор. Не делайте этого.
Ординатору трудно произнести то, что он решил сказать.
Ординатор. Он умрет.
Дорота. Откуда вы знаете?
Ординатор. Каждый день новые метастазы. Шансов нет.
Дорота. Поклянитесь.
Ординатор молчит.
Дорота. Поклянитесь!
Ординатор. Бог мне свидетель!
Дороту отпускает напряжение. Лицо ее почти спокойно. Она идет к двери, но уже далеко не столь решительно. Ординатор окликает ее у самого порога.
Ординатор. Простите...
Дорота оборачивается.
Ординатор. Вы, если не ошибаюсь, выступаете в филармонии?
Дорота. Выступаю.
Ординатор. Мне бы хотелось как-нибудь послушать...
Дорота пристально на него смотрит и медленно закрывает за собой дверь.
Сумерки. Дорота в своей квартире стоит у окна. Смотрит в пространство. Позади нее - мрак неосвещенного жилья.
К окну своей оранжереи, освещенной раскаленной докрасна спиралью электрокамина, подходит ординатор и, как Дорота, смотрит вдаль.
Лицо Анджея бледно. Слышен негромкий звук - звон? Жужжанье? Анджей приподнимает веки. В стакане с остатками компота барахтается пчела. В какой-то момент жужжанье смолкает. Пчела медленно карабкается вверх по стеклу. Добравшись до края стакана, отряхивает крылышки и улетает.
Зал филармонии, концерт. Дорота, поглощенная игрой, среди скрипачей. Среди публики - ординатор. Вслушиваясь в прекрасную, превосходно исполняемую музыку, светлую и гармоничную, смотрит на Дороту. Больше ничего не происходит - музыка заполняет зал, а потом умолкает. Дорота отрывает смычок от скрипки.
Ночью кабинет ординатора утрачивает свой сухой деловой облик. В небольшой круг света от лампы на письменном столе попадают только ближайшие предметы. Ординатор дремлет, откинув голову на спинку кресла. Судя по разложенным перед ним бумагам, результатам анализов, историям болезней, он заснул за работой. Его будит негромкий стук в дверь.
Ординатор. Войдите.
Дверь приоткрывается. На пороге Анджей. Он по-прежнему очень худ и бледен, однако жив и стоит в дверях. Мы впервые слышим его низкий голос.
Анджей. Можно?
Ординатор. Прошу.
Анджей. Вы спали...
Ординатор. Вздремнул. Заходите...
Анджей пока еще чувствует себя неуверенно, передвигается осторожно, опирается о кресло.
Анджей. Не могу спать...
Ординатор. Садитесь.
Анджей. Я хотел вас поблагодарить.
Ординатор. Не за что. В вашем случае, правда, не за что.
Анджей. Я не верил...
Ординатор. Я тоже. Обследования, анализы, снимки - все указывало на... Видите, в очередной раз выяснилось, что мы очень мало знаем.
Анджей. Я возвращаюсь оттуда... Да?
Ординатор. Да.
Анджей. Мне казалось, что мир распадается. Все становилось причудливым, безобразным... Будто кто-то умышленно уродовал мир, чтобы мне было легче, чтобы я о нем не жалел...
Ординатор. А сейчас? Покрасивее стал?
Анджей. Нет... Но я могу прикоснуться к столу. Он гораздо прочнее... Более реальный.
Анджей дотрагивается до стола, уже изрядно потрепанного жизнью - выщербленного, потрескавшегося. Надо быть в особом состоянии духа, чтобы назвать его "прочным". Анджею как будто неловко за свои слова. Он соединяет ладони, шевелит пальцами, смотрит на них.
Анджей. К тому же... знаете...
Ординатор терпеливо ждет.
Анджей ...у нас будет ребенок.
Поднимает улыбающийся взгляд. Ординатор готов разделить его чувства.
Ординатор. Я очень рад... пан Анджей.
Фильм третий
Зимний снежный вечер. На растущей перед домом елке горят разноцветные лампочки. Издалека - из радиоприемников, из квартир - доносится пенье колядок. Окна ярко освещены, за занавесками видны фонарики на елках. В перспективе улицы пьяный волочит по снегу явно запоздавшую рождественскую елочку - ему страшно хочется доставить ее домой. Проходит мимо машины с зеленым огоньком. Это белый "фиат"-такси; внутри Януш, мужчина лет сорока, приклеивает себе белую бороду из ваты. Вылезает из машины, выворачивает светлую дубленку мехом наружу, подпоясывается, надевает на голову красную шапку. Захлопывает дверцу, достает из багажника большой мешок, вероятно, с подарками, закидывает его за спину и идет к длинному дому, в котором живут все наши старые и будущие знакомцы.
Януш в наряде Деда Мороза с трудом нажимает кнопку лифта. Лифт спускается быстро - видимо, был недалеко; из него выходит известный нам по первой новелле Кшиштоф и придерживает Янушу дверь.
Януш. С Рождеством.
Кшиштоф. С Рождеством. Я вас не узнал.
Смотрит Янушу вслед; его взгляд будет понятен тем, кто помнит о недавней трагедии на пруду[1]. Януш этого взгляда не замечает и про трагедию не помнит; поправив бороду, он звонит в дверь своей квартиры. На вопрос: "Кто там?" - отвечает грубым голосом.
Януш. Дед Мороз.
Восхищенные и испуганные дети прячутся за мамину спину. За происходящим довольно неодобрительно наблюдает теща Януша, интеллигентная дама лет шестидесяти. Жене Януша тридцать пять лет; это замученная жизнью - а быть может, мужем - блондинка. Януш - Дед Мороз усаживается на заранее приготовленный стул.
Януш. Есть здесь какие-нибудь дети? Мне говорили, тут живут девочка Кася и мальчик Антось. Кася, кажется, очень смелая?..
Трехлетняя девочка вылезает из-за материнской спины.
Януш. Ты Кася, да? Я слыхал, ты сочинила для Деда Мороза стишок?
Кася. Дед Мороз, красный нос.
Все смеются. Дед Мороз добродушно гудит не своим голосом.
Януш. А Антось? Ты сегодня сделал какое-нибудь доброе дело?
Мама наклоняется к мальчику и что-то шепчет ему на ухо. Антось слушает, а сам не спускает глаз с хорошо знакомых часов, высовывающихся из-под рукава тулупа. Не отрывая от них взгляда, говорит коротко.
Антось. Я смолол мак.
Януш развязывает мешок и начинает раздавать подарки. С подчеркнутой торжественностью читает прикрепленные к сверткам записки. Каждый получает помногу маленьких и больших пакетов. Прочитав на длинном, чуть ли не метровом футляре "Мама", Януш вручает его жене. Все восхищенно рассматривают и обсуждают подарки. Януш, воспользовавшись суматохой, прокрадывается в ванную. Срывает приклеенную бороду. Только теперь мы видим, какой он: вспотевший, задумчивый, грустный - скинувший маску шут. Тихий стук в дверь. На пороге жена с недоверчивой улыбкой на лице и лыжными палками хорошей фирмы в руках.
Жена. Спасибо. Ты в самом деле думаешь, что мы поедем?
Януш. Постараемся.
Жена входит в ванную, норовя держаться к мужу поближе, помогает ему вытирать пот, срывать остатки ваты.
Жена. Ты очень хороший. Правда.
Януш не отвечает на ласку. Не отстраняется, но и не приближается.
Жена. Спасибо.
Януш остается один. Смотрит в зеркало. Из зеркала на него глядит лицо человека, потрепанного жизнью.
Семья Януша поет колядки; жена зажигает бенгальские огни; из кухни доносится голос Януша, пытающегося присоединиться к семейному хору. Гора грязной посуды перед ним постепенно уменьшается. В кухню входит жена.
Жена. Кася засыпает.
Януш. Мы же договорились...
Бросает посуду, идет в комнату, наклоняется к девочке и нежно касается ее щеки.
Януш. Спишь?
Кася: Нет. Мы ведь идем в костел, правда?
Януш. Да.
Кася. Ты меня понесешь?
Януш. Пошли, помоем посуду.
Кася большим усилием воли заставляет себя встать и вскарабкивается отцу на руки.
Кася. Знаешь, я не умею петь.
Януш дает девочке полотенце, несколько больших мокрых ложек и показывает, как надо вытирать праздничное столовое серебро.
Рождественская месса. Люди, вертеп, елки, фонарики. Праздничные спокойные лица. Януш с дочкой на руках и остальные члены семьи.
Ксендз (за кадром)...эти радостные дни, которые вы проведете со своими близкими, должны быть днями семейного счастья. В общественной жизни сейчас счастье нелегко обрести - тем больше любви и добра надо искать среди самых близких...
Янушу что-то мешает сосредоточиться. Впереди, человек через десять от себя, он замечает фигуру и профиль темноволосой женщины. Смотрит в ту сторону. Почувствовав на себе взгляд, а может, случайно, женщина поворачивается спиной.
Ксендз (за кадром)...каждый день, и сегодня особенно, нужно думать о других с любовью и ответственностью. Не допускайте, чтобы нетронутые приборы на ваших столах превратились в символ. Сегодня надо радоваться всем вместе. Мы должны найти в наших сердцах место для страждущих, покинутых и одиноких.
Януш снова смотрит на то место, где минуту назад видел темноволосую женщину. Женщины там уже нет. Рядом колонна, возможно, она ее заслонила. Януш вертит головой, пытается сообразить, действительно ли увидел знакомое лицо или ему только показалось.
Среди возвращающихся с рождественской службы людей - Януш с семьей. Кася спит у отца на руках. Расшалившийся Антек катится по замерзшей луже. Януш тоже разгоняется и, несмотря на то, что держит Касю, умудряется проехать дальше, чем сын. Жена бережно ведет мать по скользкому тротуару. У самого подъезда Януш вдруг о чем-то вспоминает.
Януш. Шампанское! Возьми. (Передает жене девочку и бежит к своему белому такси.) Заморозилось!
Возвращается с бутылкой, и все вместе скрываются в подъезде.
Садятся в лифт; Януш на мгновение замирает. За стеклянной дверью подъезда он видит силуэт темноволосой женщины из костела.
Януш расставляет на подносе высокие рюмки и принимается открывать шампанское. Услышав, что в передней запирают дверь, быстро выдергивает телефонный шнур из розетки. То же проделывает со вторым аппаратом в кухне. Потом, уже спокойно, устанавливает горлышко бутылки под определенным углом, наполняет рюмки и вносит поднос в комнату. Раздает рюмки. Целует мать жены, целует жену.
Януш. Еще раз с праздником.
Эту трогательную семейную сцену прерывает неприятный, пронзительный звонок домофона. Януш напрягается, но в следующую секунду изображает на лице удивление: кто бы это мог быть? Поднимает трубку.
Януш. Да. Я слушаю.
Жена стоит в дверях. Она встревожена. Януш вешает трубку. Молчит. Собирается с мыслями.
Януш. Не знаю... Не разобрал. Вроде кто-то крутится возле машины...
Выбегает из квартиры.
Януш выскакивает из подъезда. Озирается. Пусто. Ежась от холода, идет обратно, но вдруг слышит позади треск зажегшейся спички. Прямо за его спиной стоит та самая женщина. У нее темные волосы, черные выразительные глаза и большой рот. При свете спички черты кажутся более резкими, чем на самом деле. С минуту оба смотрят друг на друга. Спичка гаснет.
Эва. Опять ты меня не поздравил.
Януш (со сдерживаемой яростью). Что тебе нужно?
Эва молчит.
Януш. Сегодня Сочельник. Скажи, что тебе от меня нужно.
Из глаз Эвы медленно катятся слезы. Она не заслоняет руками лица, не всхлипывает - просто по ее щекам одна за другой скатываются слезинки.
Януш. Шантажируешь...
Эва. Эдвард пропал.
Януш. Эдвард?
Эва кивает. Слезы по-прежнему текут по ее лицу.
Януш. Не плачь...
Берет ее лицо в ладони, но Эва никак не реагирует, видно, не испытывает нужды в сантиментах. Закрывает глаза и произносит скороговоркой.
Эва. Утром ушел и не вернулся. Надо его поискать.
Януш. Сочельник.
Эва. Извини.
Отстраняется и уходит.
Януш. Эва! Я поеду с тобой.
Эва. Что ты сказал дома?
Януш. Что кто-то крутится возле машины.
Эва. Дай ключи.
На лице ее уже нету слез. Берет ключи.
Эва. Я буду ждать за углом.
Подходит к "фиату" Януша, заводит мотор и уезжает.
Перед входом в квартиру Януш на секунду приостанавливается. Короткая подготовка: он хочет выглядеть, как человек, у которого украли машину. Резко открывает дверь, стремительно вбегает в комнату.
Януш. Угнали. Кажется, поехали по Вислостраде.
Жена с матерью смотрят на него из-за стола.
Януш. Попробую поймать такси. Позвоните в милицию.
Жена. Может, не стоит..
Януш. Она нас кормит.
Януш бегом пересекает площадь перед домом. За поворотом его ждет "фиат". Эва сидит спереди, рядом с местом водителя.
Януш. Ты была на мессе?
Эва. Нет.
Януш. Я тебя видел.
Эва. Я искала его у знакомых и в милиции.
Януш хочет погладить ее по лицу. Эва уклоняется.
Эва. Не трогай меня. Мне нужна не жалость, а помощь.
Януш. Куда ехать?
Эва. Куда б ты поехал, если бы у тебя пропала жена?
Януш. В больницу.
Эва. Давай на Брацкую. Она сегодня дежурная.
На перекрестке Януш притормаживает - дорогу им пересекает праздничный поезд: за легковой машиной несколько саней; сидящие в них люди размахивают факелами и воздушными шарами, приветствуя тех, кто их пропускает.
Януш. Я выпил шампанского.
Эва достает из сумки пригоршню кофейных зерен.
Эва. Пожуй. Ну что ты стоишь? Можешь жевать на ходу.
В приёмном покое пусто. Слабо освещенные коридоры, запертые двери. Януш безуспешно дергает одну за другой дверные ручки.
Януш. И это дежурная больница?
Эва. Если хочешь мне помочь, не мешай. А нет, отправляйся спать.
Обходит Януша и поднимается по лестнице. На втором этаже в коридор из какой-то комнаты пробивается полоска света. В кабинете врача на столе елочка, играет радио, врач, откинув назад голову, спит. Януш стучит в дверной косяк.
Януш. Вы дежурите?
Врач, не меняя положения, открывает усталые глаза.
Врач. Я вчера дежурил.
Эва. Наверно, я ошиблась.
Януш. А сегодня?
Врач молча поднимает телефонную трубку. В ожидании ответа смотрит на Януша.
Врач. Кто пропал?
Януш. Муж.
Врач. Ваш?
Эва. Мой.
Врач. Случается. Особенно в праздники. (В трубку.) Юрек? (Эве.) Фамилия?
Эва. Гарус.
Врач (в трубку). Гарус... возраст?
Эва. Тридцать восемь.
Врач. Гарус, тридцать восемь... Гражданочка тут у меня, ищет мужа. С которого часа он у вас? (Эве) Давно ушел?
Эва. В полдень.
Врач. Не он. Пока. (Кладет трубку.) Привезли одного, без ног. Несчастный случай. Около одиннадцати.
Эва. Пойдем.
Януш с порога оборачивается.
Януш. Погасить вас свет?
Врач не отвечает - он спит, как и раньше, откинув назад голову.
Эва. Пьяные все.
Януш. Просто устал. Ты уверена, что он ушел в полдень?
Эва. Я пошла в магазин. Когда вернулась в двенадцать, его уже не было.
Януш. Поехали.
Машина сворачивает с Пенкной в Уяздовские аллеи. Когда она проезжает мимо Дома актера, Эва замечает что-то за окном.
Эва. Остановись.
Ведет Януша к припаркованному перед клубом маленькому "фиату". Приглядывается.
Эва. Его машина.
Януш. У тебя есть второй ключ?
Эва вынимает из сумки ключи. Они открывают машину. На переднем сиденье лежит шарф. Эва нерешительно держит его в руке.
Януш. Положи. Вернется, замерзнет.
Эва. Без ног ему трудно будет вернуться.
Януш с силой захлопывает дверцу "фиата".
Януш. Запри.
Эва. Положи ему какой-нибудь бутерброд. Вдруг он вернется голодный.
Януш. Это же смешно.
Эва. А может быть еще смешнее. Мы можем улечься в постель в гостинице, ты можешь позвонить ему и сказать, в каком мы номере, он может...
Януш. Я ему не звонил.
Эва. Звонил. Ты хотел со всем этим покончить, вернуться домой и жить спокойно. Ты звонил.
Януш. Не звонил я!
Эва. Он мне сказал. Правда, ты не представился.
Януш. Эва, сука, я не звонил!
Эва. Нет? Ну что ж. В больницу на Праге, пожалуйста.
Белый "фиат"-такси подъезжает к больнице на Праге.
Врач ведет Эву и Януша по длинному пустому закругляющемуся коридору. Из маленького окошечка высовывается старик.
Врач II. К этому, который без ног.
Эва. Посмотри сам. Я не могу.
Януш идет следом за стариком. В помещении они останавливаются возле одного из металлических столов, и старик откидывает простыню. Лицо лежащего на столе мужчины изрезано, длинные зубы оскалены в жутковатой гримасе.
Старик. Этот, пан редактор?
Януш. Не знаю.
Старик. Вы писали про нас, когда я еще работал на железной дороге. Давно я вас не видел, не читал...
Януш. Точно.
Старик. Это что же такое делается...
Януш возвращается к Эве, ведет ее за собой, опять комната с металлическими столами, опять старик отдергивает простыню... Эва смотрит, как загипнотизированная, подходит ближе. Януш со стариком переглядываются, Эва внезапно отворачивается и прячет лицо у Януша на груди.
Януш. Эвуня... ну...
Старик деликатно выходит. Януш пытается прикрыть труп, но Эва поднимает спокойное лице без единой слезинки.
Эва. Не закрывай. Это не он. Я б хотела, чтобы это был он. Или ты. Чтоб это было твое лицо и твои зубы. (Достает сигарету и закуривает; руки у нее не дрожат.) Ты мне как-то приснился со свернутой шеей... с вывалившимся языком... Чудесный сон... (Поворачивается к человеку на столе.) Интересно, кого он порадует.
Януш. Хочешь дальше искать?
Эва. Да.
Януш. Может быть, он вернулся?
Эва. Может, вернулся.
Опять улицы. Издалека видны милиционеры, остановившие "трабант".
Эва. Милиция. Ты на краденой машине.
Януш замедляет ход, а когда милиционеры и "трабант" остаются позади, жмет на газ.
Януш. Держись.
Сзади появляется мерцающий синий огонек. Машина Януша с трудом вписывается в повороты Маршалковской, проскакивает мимо весело сверкающей уличной елки. Следом несется милицейский "полонез" с включенной мигалкой. Януш сворачивает вниз, "полонез" за ним.
Эва. Документы у тебя с собой? Притормози.
Милиция догоняет их в туннеле трассы Восток - Запад. Два милиционера подбегают к "фиату" разных сторон.
Милиционер. Выходите. Руки на крышу.
Януш вылезает из машины. Эва с улыбкой кладет руки на крышу. Милиционеры быстро, сноровисто обыскивают их и позволяют опустить руки.
Милиционер. Это ваша машина?
Януш вынимает документы. Милиционер читает, поглядывая то на Януша, то на Эву, и передает второму, который изучает их столь же внимательно.
Милиционер. К нам поступило заявление о краже автомобиля.
Эва. Мы его нашли. Брошенным на Вислостраде.
Милиционер возвращает документы.
Милиционер. Пили?
Януш. Не успел.
Милиционер. Слишком быстро ездите. С Рождеством.
Козырнув, милиционеры уезжают. Эва улыбается Янушу.
Эва. Спокойно... Попробуем еще. Согласен?
Януш. Пристегнешься?
Эва отрицательно мотает головой. Януш заводит мотор, удобно усаживается и осторожно съезжает с бровки тротуара на мостовую. Прибавляет скорость. В районе моста через Вислу он уже делает добрых сто километров в час. По мосту со стороны Праги движется трамвай. Януш, не снижая скорости, въезжает на рельсы, по которым идет трамвай, мотор ревет на полных оборотах, огни трамвая стремительно надвигаются, Эва молча смотрит перед собой широко открытыми спокойными глазами. Водитель трамвая молод, светловолос. Такие, как у него, лица легко запоминаются. Освещенный фарами мчащейся на него машины, невозмутимо ведет трамвай.
Автомобиль приближается, водитель трамвая - совсем белый в ярком свете фар "фиата" - слегка улыбается. В последнюю секунду Януш сворачивает, машина чуть не задевает трамвай, ее заносит, она долго скользит, сметая на пути снег, вздымая облака снежной пыли, и, наконец, замирает под углом к трамвайной остановке.
Януш. Хватит?
Эва медленно качает головой - нет, не хватит.
Эва живет в квартале невысоких домов. Стоянка забита машинами, Януш долго ищет свободное место. Выходит первым, озирается по сторонам.
Януш. Нету вашей машины.
Эва, ничего не говоря, выходит. Януш еще раз осматривается, и внезапно ему приходит в голову какая-то мысль.
Януш. Не мог он утром оставить машину перед клубом. Снег пошел после обеда, а машина была чистая.
Эва смотрит на него вопросительно.
Януш. На крыше не было снега. Вот такой шапки. А снегопад начался около пяти.
Эва. Может, он приехал позже.
Януш. В Сочельник клуб в два закрывается.
Эва. Не знаю. Если он дома, вряд ли нам стоит заходить вместе. Подожди. Если его нет, я выйду на балкон. А не выйду, через несколько минут уедешь.
Эва уходит. Януш кричит ей вдогонку.
Януш. Эва! Если он дома, тогда до свиданья!
Эва поднимает руку и машет в знак прощанья. Януш садится в машину и опускает голову на руки; это движение должно означать: а что я тут, собственно, делаю?
Войдя в дом, Эва идет к телефону. Пригибается, чтобы Януш снизу не мог ее видеть. Набирает короткий трехзначный номер.
Женский голос (за кадром). "Скорая помощь", слушаю вас.
Эва. Несчастный случай. Мужчине плохо. Лежит на остановке.
Женский голос (за кадром). Адрес?
Эва. Угол Валбжихской и Пулавской, остановка в направлении к центру.
Женский голос (за кадром). Не пьяный?
Эва. Нет. Мы взяли документы. Женский голос (за кадром). Фамилия? Эва. Эдвард Гарус. Год рождения 1949. Женский голос (за кадром). Кто звонит?
Эва смотрит на лежащую на табурете "Политику". Читает подпись под статьей.
Эва. Анна Татаркевич.
Женский голос (за кадром). Приняла.
Эва кладет трубку и только после этого зажигает в комнате свет. На столе два прибора, бутылка вина, еловая ветка в вазе. Эва выходит на балкон и смотрит, как Януш вылезает из машины и идет к дому. Оглядывает комнату. Быстро подходит к шкафу, достает из него чемодан, из чемодана - мужское пальто, которое вешает на вешалку в передней. В ванной кладет в стаканчик вторую зубную щетку. Вынимает из аптечки бритву и старый облезлый помазок. Намыливает помазок, стряхивает пену под краном. В этот момент раздается звонок в дверь. Эва открывает, Януш, не снимая куртки, неуверенно входит в квартиру. Эва смотрит на него с некоторым любопытством.
Эва. Не разденешься?
Януш. Я замерз.
Эва. Хочешь чаю?
Януш. Давай.
Эва ставит на плиту чайник, садится, подпирает голову руками и выжидательно смотрит на Януша.
Януш. Послушай... Я не звонил... Три года прошло... Не звонил я, это какая-то ерунда...
Если бы Януш взглянул на Эву, он бы заметил на ее лице тень улыбки, но он на нее не смотрит.
Януш. Для меня это было важно... Если хочешь знать правду... ты была... я тебя любил. Собирался все изменить...
Нехорошо было бы, если б мы уловили оттенок цинизма в этом подобии улыбки на лице Эвы, но, кто знает, может, так оно и есть.
Януш. Когда мы одевались, а он стоял, отвернувшись... Не очень-то было приятно... Ты на меня даже не посмотрела. Я взял тебя за руку, но ты ее вырвала. Потом он сказал, что если мы уже оделись, ты можешь выбирать: уйти или остаться, и ты ушла следом за ним... Я это говорю, потому что ты, наверно, не помнишь, как было.
Эва. Неужели так было? Мы ушли?
Януш. Нет, не так. Он добавил, что ты можешь с ним уйти, если мы больше не будем встречаться.
Эва. Так было?
Януш. Ты сказала: "Я и не собираюсь". А я сказал: "Согласен". Вот как было.
Эва, высвободив руки из-под подбородка, протягивает их к Янушу.
Эва. Бедный... Дай руку.
Януш подает руку, Эва нежно ее гладит. Януш отвечает тем же.
Эва. Нелюбимый... непонятный... собирался все изменить...
Януш чувствует в голосе Эвы насмешку, хочет отнять руку, но Эва сжимает ее с неожиданной силой.
Эва. Теперь ты любишь жену, правда?
Януш. Я люблю детей.
Эва. Ты приложил много усилий, чтобы все пошло на лад. И снова стал заботлив, предупредителен, не забываешь забирать белье из прачечной...
Эва впивается ногтями в ладонь Януша.
Януш. Пусти.
Эва. Ты думаешь, прибавишь газу и станешь мужчиной. Едва до меня дотронешься, как я кинусь задергивать занавески и в постель...
Во время этого короткого монолога Эва еще сильнее сжимает руку Януша.
Януш. Пусти.
Эва. С удовольствием. От тебя воняет бензином.
Януш растирает руку и невольно подносит ее к носу. Идет в ванную, Эва бежит за ним.
Эва. Ты хоть раз задумался, что было, когда мы ушли? Попытался представить, как он на меня смотрел? Как себя вел со мной в постели? Представил?
Все это Эва говорит перед закрытой дверью ванной. В ванной Януш рассматривает зубные щетки, помазок, бритву. Раскручивает станок. Внутри старое, ржавое, давно не бывшее в употреблении лезвие. Эва продолжает кричать из-за двери.
Эва. В постели! Слышишь?!
Януш пробует лезвие. Оно тупое, даже при некотором усилии не оставляет следа на коже. Януш собирает станок и кладет на место. Эва стучит в дверь, ненадолго умолкает, потом продолжает монолог уже спокойным бесстрастным голосом.
Эва. С тех пор я ни разу с ним не спала. Слышишь?
Януш молчит, он не знает, как поступить. Эва тоже умолкает. С минуту оба стоят молча, затем Эва равнодушно спрашивает нормальным голосом.
Эва. Что ты там делаешь?
Януш открывает дверь.
Януш. Ничего. Руки мыл.
Эва возвращается в комнату и берет облатку.
Эва. Сочельник. Нельзя врать, прости. У меня с ним все в порядке. С праздником! Желаю тебе всего самого доброго...
Отламывает кусочек облатки, дает Янушу, из его руки отламывает кусочек поменьше и кладет в рот, Януш делает то же самое и вспоминает о лезвии в бритве.
Януш. Он отпустил бороду?
Эва. Нет. С чего ты взял?
Пристально смотрит на Януша.
Эва. Делимся облаткой... Забыли, зачем пришли... Поехали!
Януш. Куда?
Эва. В больницу скорой помощи, в милицию, на вокзал.
Надевает пальто, заматывает шею шарфом, входит в ванную и берет с полочки станок. Раскручивает его точно так же, как минуту назад Януш. Лезвие не стало острее. Закручивает бритву и спускает в унитазе воду. Когда шум стихает, слышит голос Януша, разговаривающего по телефону.
Януш (за кадром). Больница скорой помощи? Я хотел узнать, не привозили ли к вам мужчину? Фамилия Гарус. Эдвард Гарус.
Эва напряженно прислушивается.
Януш (за кадром). Тридцать восемь... сорок девятого года.
Минуту молчит, и Эва, чтобы не пропустить ни слова, прикладывает ухо к двери.
Януш (за кадром). А у вас сведения со всей Варшавы?
Эва, поняв, что Януш не узнал того, чего бы ей хотелось, собирается выйти, но Януш внезапно повышает голос.
Януш (за кадром). Заявление? И что?
Теперь Эва ждет спокойно. Слышит нетерпеливый стук в ванную, снова спускает воду и открывает дверь.
Януш. Им сообщили. Я звонил на "скорую".
Эва. Что сообщили?
Януш. Он лежал на остановке на Пулавской. Когда они приехали, его уже не было.
Эва. Как это?
Януш. Не было. Они говорят, с алкашами такое сплошь и рядом. Советуют справиться в вытрезвителе.
Из-за подсевшего аккумулятора машина не заводится. Януш замечает на стоянке такси двух парней.
Януш. Помогите, ребята.
Парень. А подбросите нас? На Прагу.
Януш. Я спешу.
Парень. Тогда сам толкай.
Януш толкает "фиат", у него это плохо получается - масло загустело; наконец, на небольшом уклоне машина разгоняется, Эва отпускает сцепление, мотор работает. Януш вскакивает на ходу, Эва хочет уступить ему место, но Януш машет рукой.
Януш. Поезжай.
Эва прибавляет скорость.
Януш. Почему ты упомянула вокзал?
Эва. Он часто ходил на вокзал или на аэродром. Звонил ночью, что уезжает. Утром возвращался.
Дверь вытрезвителя заперта. В маленьком зарешеченном окошке с задней стороны дома горит свет.
Януш и Эва заглядывают в окошко. Под струей воды из шланга двое съежившихся мужчин. Шланг держит здоровенный детина в белом халате. Януш стучит в окошко. Детина закрывает воду, впускает Эву и Януша; в комнатке у него образцовый порядок. Из металлического конторского шкафа достает ящик с заглавной буквой "Г". Ловко перебирает пальцами, поднимает голову.
Детина. Еврей?
Эва. Нет...
Януш. Был один Гарус в семьдесят девятом. Еврей.
Януш склоняется над картотекой.
Януш. У вас на каждого такая карточка?
Детина улыбается, вопрос Януша польстил его самолюбию.
Детина. Первое дело - порядок. Некоторые не признаются, но я их под шланг и записываю. Может, какой из этих. Один без документов.
Ведет Януша и Эву в помещение со шлангом. У стены сидят на корточках продрогшие клиенты. Детина недовольно качает головой. На кого похож голый человек у стены, понять действительно трудно.
Детина. Заснули, гады.
Открывает кран и направляет шланг прямо на мужчин. Те вскакивают, пытаются заслониться от сильной холодной струи.
Детина. Заплясали... Может, этот? Или тот?
Направляет струю так, чтоб пьянчугам пришлось повернуться к Янушу и Эве лицом.
Януш. Прекратите... Прекратите! (Закрывает кран.) Не видите, они окоченели?
Детина делает шаг вперед.
Детина. Того же захотел, сволочь?
Януш. Только попробуй. Ну, попробуй.
Януш говорит спокойно, но твердо. Убедившись в своем преимуществе, срывает шланг с крана.
Януш. Поди сюда. Попляшем.
Детина смотрит на него еще минуту и бросает алкашам кучку одежды.
Детина. Одеваться, денатураты.
Вымещая злобу, пинает не долетевший до решетки башмак.
Светает. Януш и Эва идут к машине, Эва берет Януша под руку, возможно, ей хочется к нему прижаться, но Януш не замедляет шага. Садятся в машину, Януш вставляет ключ в замок зажигания.
Януш. Бессмысленное занятие. Я еду домой.
Когда он кладет руку на переключатель скоростей, Эва кладет поверх свою. Януш не реагирует. Включает скорость, берется за руль. Эва не отпускает его руки.
Януш. Куда тебя отвезти?
Эва смотрит на него с нежностью. Машина трогается, сворачивает на широкую улицу. Эва внезапно перегибается и изо всех сил хватается за руль, Януш не может выровнять машину, тормозит, пытается вырвать у Эвы руль, автомобиль не слишком быстро, но неуклонно приближается к фонарном столбу. Удар. Януш стукается головой о зеркальце, из рассеченного лба течет кровь. Эва выпускает руль. У машины разбита фара, погнуты бампер и крыло, но мотор работает нормально. Януш выходит, старается снегом остановить кровь. Снег грязный, на лице кровь и темные разводы. Эва со своего места наблюдает за Янушем, потом выходит из машины, расстегивает пальто, вытаскивает из юбки блузку и отрывает кусок ткани. Стирает с лица Януша грязь и растаявший снег, пробует остановить кровь. Рана неглубокая - когда Эва прижимает импровизированную салфетку ко лбу, кровь останавливается.
Эва. Я тебе разбила машину.
Януш не отвечает.
Эва. И испортила праздник.
Януш. Нет, почему. Было очень приятно.
Эва. Поедем со мной на вокзал.
Посреди пустого вокзала - освещенная елка. Эва с Янушем бродят по безлюдным залам ожидания и перронам. Эва подходит к двоим спящим на скамейке мужчинам и разглядывает их - безрезультатно. Раздается странный звук, Эва и Януш идут на этот звук и попадают на длинный пологий пандус, ведущий на перрон. Некрасивая молодая женщина в форменных штанах съезжает по пандусу на роликовой доске. Они догоняют ее уже на перроне.
Януш. Вы дежурная?
Женщина. Да.
Януш. Мы ищем... Несчастных случаев не было?
Женщина. Нет. Я тут катаюсь, а то в сон клонит.
Эва. К вам сюда ходит мужчина... В короткой белой дубленке, вроде куртки... Часто здесь бывает... Никуда не ездит...
Женщина пытается припомнить или, может быть, что-то себе представить. Эва раскрывает сумочку, достает фотографию размером с открытку, протягивает женщине. Та долго рассматривает фотографию и молча возвращает Эве: такого она не знает. Забирает доску и уходит. Эва дает фотографию Янушу. Мужчина в короткой белой дубленке, рядом с ним женщина; за спиной у мужчины маленький ребенок в удобном рюкзачке, второго, постарше, он держит на руках. Мужчина и женщина улыбаются в объектив.
Януш. Кто это?
Эва. Эдвард.
Януш. А она...
Эва. Его жена. И их дети. Живут в Кракове, уже три года.
Януш ничего не может понять. Эва очень серьезна - возможно, впервые за эту ночь.
Януш. Три года?
Эва. Почти. Сегодня я много врала...
Януш. Н-да... Отомстить хотела?
Эва. Нет... Знаешь, есть такая игра: если из-за угла выйдет мужчина, все будет хорошо, если женщина - нет.
Януш. Знаю, закрываю глаза и ставлю ногу на тротуар. Если попаду на середину плиты - день будет удачный. Если между плитами - плохой...
Эва. Я сегодня сыграла в эту игру. Сказала себе: если смогу пробыть с тобой целую ночь, до семи утра... все равно, как...
К перрону подкатывает поезд. Никто не выходит и не садится. Минуту спустя проводник с откуда-то знакомым лицом поднимает руку - можно отправляться.
Януш. И что тогда?
Эва. Дальше все пойдет нормально.
Януш. А если нет?
Эва разводит руками. Проводник смотрит в их сторону. Возможно, просто потому, что на перроне никого больше нет.
Эва. Я все хорошо продумала. Живу одна...
Достает из кармана пузырек с таблетками. Янушу его не показывает - только мы видим это её движение. Прячет пузырек обратно в карман. Проводник, продолжая на них глядеть, подымается на площадку вагона, поезд трогается.
Эва. Трудно быть одной... В такой день. Люди...
Януш кивает.
Януш. Запираются... задергивают шторы.
Януш - это трудно описать, но легко сыграть - словно бы становится внимательнее к Эве. Открывает перед ней дверцу машины, включает скорость, рана на лбу кровоточит, Януш вытирает лоб. Машина уже тронулась, как вдруг они замечают паренька, за которым гонятся двое других. Дело, видно, серьезное, все бегут очень быстро. Убегающий вырвался метров на пятнадцать вперед. Януш, ничего не говоря, прибавляет газ и опережает преследователей. Когда "фиат" догоняет паренька, Эва открывает заднюю дверцу.
Эва. Залезай!
Паренек хватается за дверцу, с минуту скользит по обледенелой мостовой, затем с помощью Эвы вваливается в машину. Он тяжело дышит, в уголках рта запеклась слюна.
Эва. Куда?
Преследователи поворачивают назад и бегут к своей машине. Эва повторяет вопрос. Паренек не куда знает, куда хочет ехать, может быть, никуда, может быть, он вообще ничего не хочет.
Паренек. Все равно достанут.
Эва. Тогда зачем убегаешь?
Паренек. Не знаю. Просто так.
На кругу Иерусалимских аллей паренек просит остановиться. Машины его преследователей не видно. Януш останавливается, паренек выскакивает и исчезает в подземном переходе. Януш сворачивает направо; встав около гостиницы "Метрополь", наблюдает за пустой площадью. Со стороны вокзала на большой скорости мчится автомобиль. Резко тормозит, въезжает на тротуар. Преследователи выскакивают и, не закрывая дверей, бегут в переход. Кругом ни души. Из перехода никто не появляется. Януш хочет выйти из машины.
Эва. Ты ему ничем не поможешь.
Януш садится на место.
Януш. Да.
На площади пусто.
Эва. Ты сегодня уже сделал одно доброе дело.
Януш. Да.
Белый "фиат"-такси с разбитым передком медленно приближается к Дому актера - Януш, не обращая внимания на сплошную линию, сворачивает на левую полосу, останавливается около тротуара.
Эва. Я знаю, это не ты звонил. До свидания.
Выходят. Эва пересаживается в свою машину. Януш ждет, пока она согреет мотор. Потом возвращается в белый "фиат". Оба автомобиля стоят друг против друга на расстоянии двадцати метров. Маленький "фиат" включает дальний свет, несколько раз мигает. Януш мигает в ответ. Эва делает то же самое; короткие и длинные вспышки - возможно, случайно - складываются в какую-то систему знаков, в некий шифр. В разговор, который ни один из собеседников не может закончить. Наконец, в последний раз надолго включив дальний свет, маленький "фиат" медленно уезжает.
Януш бесшумно открывает дверь своей квартиры. В кухне никого нет. На цыпочках входит в комнату. В кресле сидит жена.
Януш. Все спят...
Жена кивает.
Януш. Машина нашлась...
Жена. Знаю. Мне звонили. Ночью.
Молчание.
Жена. Эва?
Януш. Эва.
Жена. Опять будешь уходить по вечерам?
Януш. Нет. Не буду.
Фильм четвертый
Ранняя весна. Первые нежно-зеленые листочки на молодых деревьях. Под одним из них мочится вышедший на утреннюю прогулку огромный дог - невероятно долго, застыв с поднятой ногой, как изваяние. Томек (мы познакомимся с ним в одной из следующих новелл) снимает с цепи тележку, на которой развозит молоко. Солнце уже взошло - окна и балконные двери залиты красноватым светом. Одно из таких красных окон открывается. Молодая девушка глубоко вдыхает свежий весенний воздух.
Анке двадцать лет; она небольшого роста, с чересчур полной, пожалуй, грудью, правильными чертами лица и улыбкой, при которой верхняя губа вздергивается чуточку слишком высоко, а на щеках появляются ямочки. Про таких, как она, долго говорят: "девушка". Надышавшись свежим воздухом, Анка закрывает окно. Посреди комнаты стоит тяжелый рюкзак: по-видимому, кто-то собирается уезжать. Анка, еще в ночной рубашке, передвигает рюкзак. Наливает в прозрачный кувшинчик воду, крадется к двери... "Мужская комната"! Кульман, кальки с чертежами, пепельница, полная окурков, бумажник, билет на самолет... Анка ставит кувшинчик и разворачивает лежащие на костюме носки. Так она и знала: один длинней, другой короче. Отложив носки, Анка берет кувшинчик и подходит к кровати. Михал спит без пижамы, укрытый только до пояса. Ноги торчат из-под одеяла, одна рука закинута под голову. Анку всегда умиляет вид спящего Михала. И неспящего, вероятно, тоже. Присев на корточки возле кровати, она пристально вглядывается в лицо отца. Кувшинчик держит в вытянутой руке над его головой. Михал открывает глаза, смотрит на Анку: он еще толком не проснулся. Анка с улыбкой наклоняет кувшинчик. Вода льется Михалу прямо на лицо. Он вопит, натягивает одеяло, потом осторожно высовывает голову. Хочет встать, и тут Анка выливает на него остаток воды. Михал мокрый; Анка прячется в ванной; Михал отыскивает в кухне кастрюлю, наполняет ее водой, подходит к двери ванной, дверь заперта, тишина.
Михал: Анка, я спешу.
Анка. Папа, не надо!
Михал говорит серьезно.
Михал. Я спешу. Открой.
Анка. Обещаешь?
Михал. Открывай!
Анка, услышав в голосе отца раздражение, медленно открывает дверь. Михал, нахмурившись, стоит на пороге. Худощавый, светловолосый, ясноглазый, он ничуть не похож ни на стареющего ловеласа, ни на "вечного" мальчика. Вытащив из-за спины свою кастрюльку, врывается в ванную.
Михал. Чистый понедельник?
Анка. Папа, не надо...
Михал. Чистый?
Анка. Я не успею высохнуть. Опоздаешь на само...
Михал с размаху выплескивает на нее всю воду из кастрюли. Анка включает фен, который тут же перестает работать. Она давит на кнопку, щелкает выключателем на стене: свет есть. Идет на кухню, но и там ничего не получается. Стоит в растерянности, с испорченным феном и мокрыми волосами.
Михал. Адам должен зайти, отдашь ему эти чертежи.
Анка. Я мокрая.
Михал. Тогда не надо ехать.
Анка пытается уложить волосы; она уже в брюках и серой блузке, без лифчика.
Михал. Ты так ходишь?
Анка. Папа... все так ходят. Никто сейчас не носит лифчиков.
Михал прячет документы, потом выдвигает ящик тумбочки. Там полно разных предметов, которые вряд ли могут заинтересовать женщину: старые часы, циркули, сломанные угольники, однако в самом низу лежит выцветший желтый конверт, на котором что-то написано. Михал, поколебавшись, оставляет конверт на месте, прикрыв сверху какими-то мелочами.
Анка (за кадром). Твою мать! Папа!
Михал. Ты обещала не выражаться, по крайней мере до...
Анка. Да у меня ключи пропали!
Михал. Возьми мои. Вчера... я же тебе не открывал, ты сама вошла?
Анка. Сама. Я могла их оставить в замке, а кто-нибудь взял.
Михал. Могла.
Анка. Теперь мне будет страшно.
Михал. Где ты раздевалась?
Отодвигает кресло, стоящее возле кровати у Анки в комнате, находит лифчик, бросает ей.
Анка. Мне будет страшно!
Михал. Я же ищу. Да и не будешь ты одна...
Анка. Ты о чем?
Михал. О том, что, если кого-нибудь сюда приведешь... Ярека или еще кого... тебе нечего будет бояться.
Анка. Не уверена, что я кого-нибудь приведу.
Оба одеваются.
Михал. Что мы вчера ели? Хлеба не было...
Анка. Я принесла булки.
Михал, уже навьючивший на себя огромный рюкзак, идет на кухню и с торжеством вытаскивает из хлебницы связку ключей.
Из автобуса в международном аэропорту выходят Анка и Михал.
Стойка, где производится таможенный досмотр.
Анка. Не будешь бояться?
Михал. Буду. Может, удастся заснуть.
Умолкают: обычная неловкость при прощании.
Анка. Не люблю, когда ты уезжаешь. Эта куртка не слишком теплая?
Михал прижимает к себе Анку, гладит еще влажные волосы.
Анка. Чуть не забыла... Я тебе выписала кое-что из энциклопедии. Литература, живопись, история... население, главные города... Черт, я ведь еще хотела посмотреть, кто там во главе государства...
Михал. Я знаю, доченька.
Анка. Пока, папа.
Михал. Держись.
Перед аэровокзалом в маленьком "фиате" сидит симпатичный паренек. Увидев Анку, вылезает из машины, окликает ее, подставляет щеку - безрезультатно.
Ярек. Не поздороваешься? Я жду уже полчаса.
Анка. Привет.
Ярек коренастый, темноволосый, энергичный. Часто смеется - пожалуй, чересчур часто.
Ярек. Я вас видел. Что ж ты не помахала папе платочком?
Анка. Точно.
Быстро выскакивает из машины и бежит на галерею для провожающих; Ярек за ней.
Анка. Нет, подожди там.
Ярек. Я твоему папочке не нравлюсь?
Анка. Нравишься, но все равно подожди.
Ярек. Поедем к тебе?
Анка. Нет.
Ярек. Сегодня нет?
Анка. Сегодня нет.
Анка видит отца, садящегося в автобус. На макушке у него лысина - дома она была почти незаметна.
Анка. Папа!
Лысина замирает, отец машет рукой и знаком показывает, что должен садиться. Автобус уезжает.
Пожилой господин. Жених?
Анка не отвечает. Самолет катится к взлетной полосе.
Пожилой господин. Простите, кажется, мы с вами где-то встречались.
Анка. Да. В клозете.
Пожилой господин. Что, что?
Анка. Встречались, говорю. В сральне в Крыжополе.
Пожилой господин. Простите.
Анка. Ради Бога.
Женщина-окулист являет собой классический образец мужика в юбке: короткая стрижка, размашистые движения, низкий голос.
Врачиха. Имя?
Анка. Анна.
Врачиха. Возраст?
Анка. Двадцать.
Врачиха. Студентка?
Анка. Театральное училище, последний курс.
Авторучка врачихи замирает.
Врачиха. Что надо сдавать при поступлении? Мой сын к вам собирается.
Анка. Литература, стихи, проза, песенка...
Врачиха. Это я знаю... Вы какие стихи читали?
Анка. Херберта[2].
Врачиха. Херберта... Н-да, ему не попасть. Вы красивая. Плохо видите?
Анка. Да. Вчера я смотрела издалека на самолет и почему-то видела только расплывчатое пятно. Потом вспомнила, что номер автобуса могу разобрать только в последнюю минуту. Когда он уже близко.
Врачиха надевает Анке металлическую оправу с одним закрытым окуляром и подходит к таблице с буквами.
Врачиха. Читайте.
Анка. Ф. А. 3. Е. Р. Фазер.
Врачиха. Последние буквы вы просто угадали.
Анка. Да.
Врачиха. И английский знаете?
Анка. Да. Зачем вы их так расположили?..
Врачиха. Заодно проверяю общий уровень.
Анка. Мой отец вчера улетал на том самолете, которого я не видела.
Врачиха показывает на букву в нижнем ряду.
Анка. Не знаю.
Врачиха. Нехорошо, вы правы.
Вначале нечетко, а потом - по мере приближения желтого конверта к глазам - все отчетливее Анка видит надпись, сделанную чертежным почерком: "Вскрыть после моей смерти". Она стоит в комнате отца над выдвинутым ящиком тумбочки, потом идет с письмом к себе. Внимательно его разглядывает - вероятно, не в первый раз. Конверт толстый: в нем, по-видимому, много листков. Сняв с лампы абажур, Анка разглядывает письмо на свет - ничего не видно. Конверт тщательно заклеен; Анка пытается отогнуть уголок - безуспешно, нюхает - запах не вызывает у нее никаких ассоциаций. Тем не менее она снова подносит конверт к носу; теперь (если актрисе удастся это сыграть) запах ей что-то напоминает. Звонок в дверь. Анка смотрит в глазок. Видит за дверью деформированную фигуру Ярека с огромной головой и короткими ногами. Он смотрит Анке прямо в глаза, чувствуя её взгляд, просительно наклоняет голову, словно умоляя о благосклонности, Анка улыбается: простой актерский этюд сыгран хорошо и забавно. Ярек прикладывает палец к губам, а затем приближает его к нижней части глазка: палец вырастает до гигантских размеров.
Ярек. Здесь у тебя рот?
Анка. Здесь.
Ярек. Поцелуй. Поцеловала?
Анка. Нет.
Ярек. Ты не была на занятиях. Пришлось пропустить твои сцены.
Анка. Мне нездоровилось.
Ярек. А завтра?
Анка. Завтра приду. И долго ты собираешься тут стоять?
Ярек. Я замерз. С удовольствием выпил бы чего-нибудь горяченького.
Анка. У нас нет газа.
Ярек. Я на тебя посмотрю.
Анка. Меня нет.
Ярек. Ты есть.
Ярек прекращает игру. Грустно улыбается; на искаженном линзой лице улыбка кажется еще печальнее. Анка открывает дверь, Ярек нежно ее обнимает, Анка не отстраняется: скорее из жалости, а не потому, что ей это приятно.
Ярек. Чем я провинился?
Анка. Ничем. Не думай, что все вертится вокруг тебя.
Ярек. Мы можем побыть вместе.
Анка. Я предпочитаю этим заниматься, когда он недалеко. Ему назло. А когда он уезжает и я полностью свободна и могу этой свободой пользоваться... мне становится тошно.
Фактически она говорит это себе. Да Ярек и не слушает, он целует Анкину шею и мочку уха, касается груди.
Ярек. Если тебе грустно или страшно, я могу остаться с тобой...
Медленно опускается на колени, прижимается лицом к животу. Анка сверху спокойно на него смотрит: его ласки ее не трогают.
Анка идет через лесок, знакомый нам по первой новелле, там был каток. Лесочек тянется почти до самой Вислы. Анка соскакивает с невысокой ограды, отделяющей лес от пляжа, присаживается на нее, достает из кармана желтый конверт, затем длинные ножницы. Еще раз перечитывает надпись "Вскрыть после моей смерти" - и примеривается ножницами, откуда лучше начать. Она не замечает, что по реке в маленькой белой лодочке плывет молодой человек. Все ее внимание сосредоточено на письме, и она не видит, как молодой человек подплывает к берегу, высаживается и взваливает лодку на спину. Проткнув концами ножниц уголок конверта, Анка медленно, аккуратно его взрезает. Внутри - к Анкиному удивлению - еще один конверт, белый. Вынуть его Анке удается с трудом: конверты почти одинакового размера. Белый тоже плотно заклеен, и надпись на нем есть: "Моей дочери Анне", - но почерк явно другой: буквы закругленные, ровные, выведенные женской рукой. Белый конверт тоже старый, да и белым его трудно назвать: края уже пожелтели от старости. Молодой человек, словно не ощущая тяжести своей ноши, приближается к Анке.
Анка подносит ножницы к пожелтевшему белому конверту. Чувствует на себе чей-то взгляд. Поднимает глаза. Молодой человек с лодкой смотрит на нее пристально, не моргая, не изменяя выражения лица. Потом уходит. Анка выпускает из рук конверт и после недолгого колебания начинает негой рыть в песке ямку. Кидает туда длинные ножницы. Потом засовывает белый конверт в разрезанный желтый и засыпает ямку с ножницами песком.
Репетиция в театральном училище. Юноши, девушки, преподаватель; Анка с Яреком разыгрывают любовную сцену. Анка, допустим, Лаура, а Ярек - Джим из "Стеклянного зверинца" Уильямса. Лаура наивна, Джим более опытен и уверен в себе. Мы смотрим, как они играют, потом преподаватель подходит к ним и показывает, как это можно сыграть. Оказывается, гораздо, гораздо лучше.
Преподаватель. Это очень просто... Помни, Анка: ты в него влюблена. Как только забываешь, напряжение сразу спадает.
Анка. Действительно... а почему?
Преподаватель. Что - почему?
Анка. Почему я в него влюблена?
Преподаватель морщится: они это уже сто раз обсуждали.
Преподаватель. Он молод, красив. Хорошо играет в регби. Все девчонки от него без ума. Ты тоже, но когда наконец... Не понимаешь? Ярек тебе не нравится?
Улыбки. Все знают, какие у Анки с Яреком отношения.
Анка. Так, средне.
Преподаватель. Ты на сцене. Влюблена в Джима. Сможешь?
Анка. Если нужно...
Преподаватель. Перерыв.
Все разбредаются. Сигареты, треп.
Ярек. Анка, что с тобой?
Анка. Ничего. А что?
Анка в кухне задумчиво жует бутерброд. Смотрит на прислоненный к бутылке молока белый, пожелтевшими краями конверт. Вглядывается в надпись: "Моей дочери Анне".
Анка роется в секретере Михала. Находит пачку писем. Почерки разные, но ни один не похож на тот, что на белом конверте. Возможно, Анка сама не знает, что ищет. Так мы можем подумать, когда увидим, как она, сидя на полу среди изрядного уже беспорядка, откидывает назад голову и замирает.
В подвальном коридоре сумрачно. Сквозь маленькие оконца просачивается слабый свет. Анка идет по коридору осторожно, с опаской. Открывает дверь в принадлежащую им кладовку: видно, что она нечасто сюда заглядывает. Старый детский велосипед, старые деревянные лыжи, картонные коробки, разваливающиеся чемоданы, лошадка-качалка, какой-то халат. Анка вытаскивает большой черный чемодан, некогда элегантный. С трудом открывает заржавевший замок. В чемодане старые книги, папки с книгами, запыленная старомодная косметичка. Ее-то Анка и искала. Она вынимает из косметички расческуу, помаду, зеркальце, измятый носовой платок с цветной каемкой. Судя по виду, всем этим вещам не меньше двадцати лет. В боковом кармашке косметички лежит фотография и набор конвертов и почтовой бумаги. Анка сначала достает фотографию.
На ней две молодые женщины, а за ними двое мужчин на фоне ограды и какого-то деревца. Банальное фото, сделанное на курорте? В санатории? На экскурсии? Люди на снимке одеты так, как одевались в Польше в шестидесятые годы. Анка долго рассматривает снимок. Она, вероятно, не раз его видела, но почему-то ей только сейчас захотелось узнать, кто на нем изображен. На обороте ничего не написано. Анка раскрывает папочку с конвертами - такими же, как тот, белый, который одновременно притягивает ее и пугает. Еще там лежат листки бумаги. Анка вынимает один конверт и один листочек.
Анка расчистила свой стол. Положила на него оба белых конверта. Отыскала где-то старое вечное перо и пузырёк с чернилами. Низко склонившись над столом и старательно подражая почерку на заклеенном конверте, выводит на чистом конверте, который нашла в подвале: "Моей дочери Анне". Отодвигает: теперь оба конверта выглядят почти одинаково. Затем разворачивает листок бумаги и, немного подумав, пишет: "Дорогая доченька". От этого увлекательного занятия ее отрывает звонок в дверь. Анка впускает симпатичного толстяка лет сорока пяти в клетчатой рубашке-куртке.
Адам. Привет. Извини, что я без звонка. Михал просил, чтобы я забрал чертежи. Он тебе говорил? Анка приносит из отцовской комнаты рулон; Адам хочет уйти.
Анка. Адам...
Адам. Да?
Анка. Вы с папой давно дружите?
Адам. С института.
Анка. Адам... Какая была моя мама?
Адам. Похожая на тебя.
Анка. Лицом?
Адам. Лицом тоже. И вообще...
Анка. Думаешь, у нее могла быть какая-нибудь... какая-нибудь тайна?
Адам огорошен; Анка это замечает.
Адам. Откуда мне знать.
Анка. Что-то, о чем бы она не хотела мне говорить...
Адам. Она была такая же, как ты. Если бы захотела, сказала.
Анка. Мне было пять дней, когда она умерла.
Адам. Написала бы письмо. А почему ты спрашиваешь?
Анка. Она мне несколько раз снилась. И всякий раз что-то говорила, но не знаю, что.
Адам понимающе кивает.
Адам. Извини... Мне пора... Я зайду, когда Михал вернется...
Анка возвращается к столу с конвертами и уже совершенно уверенно пишет письмо от своей матери себе самой. Закругленные, слегка наклонные женские буквы заполняют страницу.
Анка - в очках - стоит на автобусной остановке перед аэровокзалом. Присматривается к проходящим мимо нее людям. Только что прилетел самолет из одной из юго-восточных стран, где курс доллара для нас исключительно выгоден. С галереи, любезничая с незнакомой девушкой, спускается пожилой господин; через минуту из зала прилета выходит и Михал. Согнувшись под тяжестью рюкзака, бредет к остановке, озираясь по сторонам: отсутствие Анки его удивляет. Наконец замечает дочку и радостно улыбается.
Михал. Вот ты где...
С изумлением смотрит на очки.
Михал. Красивые... светлые...
Анка глядит на него без улыбки.
Михал. Что-нибудь случилось?
Анка. Нет...
Михал. Ты как-то странно на меня смотришь...
Анка. "Дорогая доченька..."
Михал. Что, что?
Анка. "Дорогая доченька. Не знаю, как ты выглядишь, когда читаешь это письмо, и сколько тебе лет. Наверно, уже взрослая и Михала нет в живых. А сейчас ты совсем крохотная. Я видела тебя всего один раз, больше не приносили, потому что я, наверное, скоро умру..."
Анка смотрит на Михала, избегая его взгляда. Михал пальцем поднимает ее подбородок и заставляет посмотреть ему в глаза. Анка на мгновение умолкает. Потом зажмуривается. Из-под век у нее выкатываются слезинки. Она продолжает говорить, безуспешно стараясь высвободить лицо, впрочем, не очень-то и стараясь.
Анка. "...Должна тебе признаться, Михал - не твой отец. Кто настоящий отец, не столь уж и важно, это была минутная слабость, глупость и подлость. Уверена, Михал будет тебя любить, как родную дочь, я его знаю и не сомневаюсь, что тебе с ним будет хорошо. Я представляю, как ты там, у себя, читаешь это письмо. У тебя светлые волосы, правда? Тонкие пальцы и нежная шея. Так бы мне хотелось. Мама".
Михал отпускает Анкину голову. Она стоит, понурившись, слегка дрожа.
Михал. Ты должна была его прочесть... когда... когда меня...
Анка. Знаю.
Михал. Тогда зачем?
Снова приподнимает за подбородок ее лицо - на этот раз резко, почти грубо. Анка морщится.
Михал. Зачем?!
Он не в состоянии сдержаться. Размахнувшись, дает Анке пощечину. Только после второго удара Анка заслоняет лицо руками. Люди смотрят в их сторону, Михал овладевает собой. Поднимает рюкзак и решительным шагом уходит.
Михал выглядывает из окошка, ищет взглядом Анку. Смотрит на свою руку, которой ее ударил. Он зол на Анку, но и на себя тоже - прежде всего на себя.
Анка выходит из такси перед домом, где живет Ярек. Это целый квартал старых невысоких домов еще довоенной постройки.
Мать Ярека, женщина лет пятидесяти, уже смирившаяся и со своим возрастом, и с внешним видом, открывает дверь. Квартира небольшая, бедно обставленная.
Анка. Ярек дома?
Мать Ярека принадлежит к разряду женщин, которые подружкам своих сыновей сразу начинают говорить "ты".
Мать Ярека. Его нет... заходи.
Анка. Можно?
Мать Ярека шире распахивает дверь. Убирает с большого обеденного стола увеличительные стекла, разделенный на квадратные отделеньица ящик, в котором лежат листья: она их изучала или описывала.
Мать Ярека. Раздевайся. Может быть, придется подождать.
Анка. Мне холодно.
Мать Ярека окидывает Анку взглядом человека, много повидавшего в жизни.
Мать Ярека. Могу напоить тебя горячим чаем... А хочешь просто рюмочку водки?
Анке такое не приходило в голову; что ж, идея хорошая. Мать Ярека достает графин, рюмки, наливает себе на донышко, Анке почти доверху. Анка нерешительно держит свою рюмку.
Анка. Ярек говорил вам, что... хочет на мне жениться?
Мать Ярека. Выпей.
Обе поднимают рюмки, Анка выпивает водку, не поморщившись, залпом.
Мать Ярека. Говорил...
Анка. Я могу за него выйти. Хоть сейчас.
Мать Ярека. А твой отец?
Анка. Неважно. Да он мне и не отец.
Мать Ярека внимательно на нее смотрит - можно сказать, пронизывает взглядом. Встает и убирает графин в шкафчик.
Мать Ярека. Торопишься. А изменить уже ничего не удастся.
Анка. Да.
Мать Ярека. Чтобы что-то начать, надо сперва покончить с тем, что было.
Анка. Я покончила.
Мать Ярека. Нет. Иначе бы ты так не спешила.
Анка не отвечает. Возможно, она поняла, что мать Ярека права.
Мать Ярека. Хочешь, отвезу тебя в квартиру моей сестры? Впрочем, можешь поехать и без меня, ты, кажется, там бывала. Ярек иногда выкрадывает у меня ключи. Но ему пока ничего не говори. Он тебя любит. Подожди несколько дней. Ну как, поедем?
Анка у дверей своей квартиры нажимает и долго не отпускает звонок. Никто не отзывается. Анка съезжает на лифте вниз. Когда лифт останавливается на первом этаже, его дверь открывает Михал. Заходит в лифт, ждет. Анка нажимает кнопку, лифт поднимается.
Михал. Я тебя искал.
Анка. Я забыла ключи.
Лифт останавливается на их этаже, но ни Михал, ни Анка не торопятся выходить.
Анка. Наш...
Оба по-прежнему не двигаются с места. Лифт трогается, ползет вверх, останавливается. Входит ординатор (из второй новеллы), смотрит на них с удивлением.
Ординатор. Вниз?
Михал кивает, лифт спускается на первый этаж, ординатор выходит, Анка с Михалом остаются. Секунду стоят неподвижно, потом Анка нажимает какую-то кнопку.
Михал. Прости. Прости, Анулька.
Анка. Ты знал?
Лифт останавливается в подвале.
Мы тут недавно были. Сейчас в подвале еще темнее. Анка испуганно замирает, Михал зажигает свет. Ведет Анку по длинному коридору между двумя рядами ажурных деревянных дверей кладовок. В их кладовке нет электричества. Михал достает спички и зажигает две стоящие на окне свечи. Все повторяется: Михал передвигает те же предметы, которые пришлось отодвигать Анке: велосипед, лыжи... Открывает черный чемодан. Достает косметичку, протягивает Анке фотографию. Две женщины и двое мужчин на курорте.
Михал: Узнаешь маму?
Анка. Да.
Михал. Один из них... возможно... твой отец.
Анка разглядывает фотографию.
Михал. Спрячь. Может, попробуешь его разыскать...
Анка. Зачем?
Михал. Я видел кучу фильмов, где дети разыскивают своих отцов.
Анка отдает ему фотографию, Михал прячет ее в косметичку.
Анка. А это?
Михал. Мамина. Мне отдали в больнице.
Бросает косметичку в чемодан, словно не хочет больше о ней говорить.
Анка. Когда ты узнал?
Михал. Я всегда знал.
Анка. Ты меня обманул.
Михал. Да. Нет. Это не имело значения. Ты была моей дочкой.
Анка. Надо было сказать.
Михал. Я хотел, чтобы ты прочитала письмо, когда тебе исполнится десять лет. Но в десять лет ты была еще слишком мала. Я решил подождать до пятнадцати, но в пятнадцать оказалось, что ты уже взрослая. Тогда я положил его в желтый конверт.
Анка. Как просто, да?
Михал. Я подумал, что в наших отношениях уже все равно ничего не изменится.
Свечки на окне догорают.
Анка. Мне кажется, ты врешь. Врешь?
Анка замечает, что пламя свечей начинает колебаться.
Анка. Смотри. Твоя - левая, моя - правая. Чья первая погаснет, тот может задать вопрос. Идет?
Михал. И...
Гаснет левая свечка - Михала.
Анка. Спрашивай.
Теперь гаснет ее свеча. Михал и Анка освещены далеким светом, просачивающимся из подвального коридора.
Анка. Дай руку.
Михал. У тебя холодные руки.
Анка. Согрей меня.
Михал дышит на ее ладонь, словно это ладошка ребенка; вероятно, он когда-то грел так Анкины руки.
Анка в своих высоких сапожках садится в кресло.
Анка. Ты выиграл. Можешь задать вопрос.
Михал. Я уже спрашивал на остановке.
Анка. О чем?
Михал. Зачем ты прочла письмо.
Анка. В первый раз... в первый раз я его увидела, когда мы переезжали: рассыпалась какая-то папка. Мне тогда было шестнадцать лет.
Михал. Пятнадцать с половиной.
Анка. Я положила его обратно, но все время помнила, что оно существует. Вначале меня разбирало любопытство. Я думала, там какие-нибудь документы, завещание... Начиталась приключенческих романов... Потом решила, что это наставления: как мне жить. Быть порядочным человеком и тому подобное. Потом заметила, что, уезжая, ты забираешь письмо с собой, значит, это не наставления и не завещание. В последний раз ты его оставил.
Михал. Да, оставил.
Анка. Нарочно? Положил вместе с документами, чтобы не забыть, но не взял.
Анка встает, идет в свою комнату и приносит оба конверта и письмо, которое написала сама себе. Кладет все перед Михалом.
Анка. Ты его когда-нибудь читал?
Михал. Нет.
Анка. А я прочла, потому что ты этого хотел.
Михал. Исчерпывающее объяснение.
Анка. Нам в училище втолковывают: подумай, для чего ты это говоришь, с какой целью.
Анка снова встает, приносит из кухни початую бутылку водки и две рюмки. Разливает. Поднимает свою и ждет Михала.
Анка. Не хочешь знать, какая у меня была цель?
Михал поднимает свою рюмку.
Михал. Нет.
Анка. Ну и не надо.
Чокается с Михалом.
Анка. Как мне теперь тебя называть?
Михал. Папочка.
Анка продевает свою руку с рюмкой под руку Михала. Теперь она совсем близко к нему.
Анка. Анка.
Михал включается в игру - впрочем, у него нет другого выхода.
Михал. Что ж... Михал.
Не расплетая рук, пьют до дна, потом Михал, высвободившись, целует Анку в щеку. Анка смотрит на отца в упор и тянется губами к его губам. Михал замирает. Глаза у Анки полузакрыты; в последнюю секунду она наклоняет голову и чмокает Михала куда-то в подбородок.
Анка. Что касается цели... я давно уже... Когда я... ну, впервые с парнем... у меня было ощущение... казалось, я кому-то изменяю. Я не понимала, что это был ты. И потом, всякий раз.
Раздается звонок в дверь. Анка умолкает, но только на то время, пока звонит звонок.
Анка ...Я выбираю таких: чтобы были на тебя непохожи, но когда кто-нибудь ко мне прикасается, думаю о твоих руках и ничего не могу с собой поделать. Кто бы он ни был, я на самом деле не с ним...
Звонок трезвонит все настойчивее. Михал открывает дверь.
Адам. Приехал... Ну как?
Михал. Нормально. Заходи.
У Адама в руке рулон чертежей; куртку он расстегивает, но не снимает.
Адам. Я все скопировал. Отправил. Они прислали телекс, что получили.
Косится на стол.
Адам. Выпиваете.
Михал. Садись.
Подталкивает его к дивану, приносит третью рюмку, наливает, стараясь, чтобы Анке досталось как можно меньше.
Адам. Когда диплом?
Анка. В мае.
Выходит. У себя в комнате бросается на кровать, зарывается головой в подушку. Адам, выпив полрюмки, уходит. Михал сидит в кресле. Анка из своей комнаты, опершись на локоть, смотрит на него, Михал - на ее дверь. Потом встает и бесшумно идет к двери. Глядит на Анку с порога, приближается, разворачивает лежащий на кресле плед и укрывает им Анку.
Анка. Иди к нему.
Михал. Он ушел.
Анка. Тогда поезжай за ним. Или к кому-нибудь еще. Ты же не хочешь со мной разговаривать!
Михал пытается что-то сказать, но Анка затыкает уши. При этом она поднимает руки. Рукава у блузки широкие и Михал видит темные волосы у Анки под мышкой. Анка не улавливает эротического значения своего жеста, но нам это ясно. Как и Михалу. Он медленно тянется к Анкиной подмышке. Мы не знаем, с какой целью, но дело кончается тем, что Михал прикрывает пледом то ли невольно, то ли намеренно обнажившуюся часть тела. Успокаивается - если чувство, которое им минуту назад овладело, можно назвать беспокойством. Анка, похоже, спит. Тишина. Михал неслышно, почти беззвучно напевает колыбельную, которой убаюкивал Анку много лет назад, а может быть, читает стишок из "Винни Пуха". Видимо, ему хочется вернуться в те времена, когда все было просто и невинно.
Анка. Кого ты боишься? Меня или себя? Не бойся. Я выхожу замуж.
Звонит телефон.
Михал. Подойди.
Анка. Пани Марта...
Михал отрицательно качает головой.
Анка. Или Крыся.
Идет к телефону.
Анка. Алло... Да... Нет, я уже сплю... Завтра? Попробуй позвонить.
Вешает трубку.
Михал. Жених?
Анка. Жених.
Михал. Он уже знает, что жених?
Анка. Нет. Но я сказала его матери.
Михал, видя, что Анка говорит серьезно, меняет тон.
Михал. А ты... кого ты боишься? Можно уехать, убежать, выйти замуж... Это ничего не изменит.
Анка. Мать Ярека сказала то же самое.
Садится на кресло и вытягивает вперед ноги в высоких сапожках.
Анка. Помоги снять...
Михал, став на колени, стаскивает один сапог, потом другой. Анка сгибает и распрямляет пальцы ног. Михал невольно касается кончиков пальцев; Анкины ноги - соответственно ситуации - лежат у него на коленях.
Михал. Мокрые... Простудишься.
Анка. Не будем говорить о простуде.
Михал. Снимай.
Анка расстегивает и снимает чулки. Михал возвращается с шерстяными гуральскими носками. Снова опускается на колени и натягивает носки Анке на ноги.
Михал. Так лучше?
Анка. Теплее. Ощущение вины... Измены... В постели я всегда изменяла тебе.
Михал опускает глаза. Ему трудно говорить так же откровенно, возможно, дело тут в разнице поколений.
Михал. Я этого не чувствовал.
Анка. Врешь.
Михал. Да. Я сам... мне казалось, я отдаляюсь... когда с кем-нибудь был. От тебя отдаляюсь.
Анка. А меня бесило, что ты даешь мне полную свободу, что тебе наплевать... Потому и сказала, что выйду за Ярека. Мне всегда хотелось... чтобы ты крикнул: хватит, довольно.
Михал. Я не мог. Не чувствовал себя вправе. Но не только поэтому. Я боялся тебе запрещать... Это была бы ревность. И не ревность отца к дочери... А такого я не хотел.
Анка. Но так было.
Михал. Да. Нет. Не знаю толком, что это было... Да и сейчас...
Анка. Когда ты застукал нас с Мартином в постели... Ты из-за этого уехал?
Михал. Да. Но какому отцу нравится, когда дочь начинает спать с мужиками? Это была нормальная реакция.
Анка. Я не была твоей дочерью.
Михал. Была. Столько лет... я часто думал, что мама могла ошибиться. Говорят, женщины знают наверняка... но ведь могла же.
Анка улыбается: уж она-то знает.
Анка. Нет, не могла. Женщины действительно не ошибаются.
Михал. Откуда ты знаешь?
Анка. Знаю.
Михал встал. В рюмке Адама осталось немного водки. Михал берет рюмку, подходит к окну. Теперь он стоит к Анке спиной.
Михал. С тобой было такое?
Анка. Да. Один раз.
Михал выпивает то, что не допил Адам.
Михал. Когда?
Анка. В прошлом году.
У Михала, как тогда, когда он ударил Анку на остановке, темнеют глаза. Он отрывается от окна начинает ходить взад-вперед по комнате.
Михал. Послушай... поэтому я и уезжал... не ночевал дома... Хотел, чтобы случилось такое, чего уже не исправить. Сначала думал, это будет, когда ты в первый раз с кем-нибудь переспишь... но нет, не вышло. Потом стал мечтать, чтобы ты родила.
Останавливается над Анкой.
Михал. Понимаешь? Чтобы у тебя родился ребенок!
Анка. Потому я от него и избавилась. Чтобы ты не сказал со своей всепрощающей улыбкой: все нормально! Поэтому! Поэтому скрыла, что решила сделать аборт. Чтобы ты не сказал: нормально, выскребись, доченька, какие проблемы!
Михал. Я бы так не сказал.
Анка. Не знаю.
Михал. Знаешь!
Анка. Зачем тебе понадобился мой ребенок? Прелестное дитя? Чтобы было о ком заботиться? Пеленать, не спать ночами... Захотелось снова стать хорошим? Ты предпочитал, чтобы все развивалось без твоего участия! Как с письмом: "Вскрыть после моей смерти"! Чтобы ничем не запятнать свое благородство и порядочность!
Михал бросает на Анку взгляд глубоко оскорбленного человека, которого все равно не поймут.
Анка. Тебя не волновало, что скажут люди. Тебе важно, что ты думаешь о себе сам.
Михал идет к холодильнику и наливает в блюдечко немножко молока. Ставит блюдце под шкафчик. С облегчением - поскольку Анки там уже нет - пересекает большую комнату и останавливается около тумбочки в дверях своей комнаты. Видит Анку, которая рассматривает фотографии (молодой Михал и маленькая Анка улыбаются в объектив). В руке у Анки все конверты: белый и желтый, поддельное письмо, настоящее...
Михал. Ты... забыла налить ежу молока.
Анка. Я кладу обратно. Видишь?
И действительно: кладет письма в ящик.
Михал. Это твое письмо.
Анка. Не хочу...
Михал пожимает плечами.
Анка. Не хочу!
Бросается к Михалу, обнимает его, прижимается головой к груди.
Анка. Не хочу, не хочу...
Михал тоже ее обнимает: ничего другого ему не остается.
Анка. Когда я была маленькая и плакала... ты гладил меня по спине. Иногда я плакала нарочно, чтобы ты залез рукой под пижаму и погладил... Мне это очень нравилось...
Михал (опять же невольно) гладит дрожащую Анку по спине; при этих словах его рука замирает.
Анка. Ты не хотел, чтобы я вырастала, правда?.. Мечтал, чтобы ничего не менялось... чтобы я оставалась маленькой девочкой... Не позволял купаться в лифчике, даже когда у меня уже начала расти грудь. Перед первой менструацией взял с собой в горы... Думал, спрячешь меня... Но ничего не вышло, я выросла. Ты не захотел жениться... даже на Марте... Я этого боялась... и напрасно, ты все равно не женился. Ждал меня, правда?
Анка отстраняется от Михала, хотя продолжает обнимать его за плечи.
Анка. Ждал...
Михал. Я так не думал... Не знаю.
Анка. А я знаю. Так было.
Михал. Не знаю.
Анка. Я знаю. Я - не твоя дочь... И уже взрослая.
Михал не отвечает. У него измученное грустное лицо.
Анка. Хочешь до меня дотронуться?
Берет руку Михала и кладет себе на шею.
Анка. Хочешь?
Медленно передвигает поначалу безвольную руку Михала вниз, вдоль пуговичек на блузке, потом направляет ее к груди. Михал удерживает руку, Анка тянет все сильнее, но и сопротивление Михала усиливается. Наконец он вырывает руку.
Михал. Ложись спать.
Отстраняется, пропуская Анку. Она медленно проходит мимо него. Подходит к телевизору, оборачивается.
Анка. Ты хотел посмотреть слалом.
Михал. Не хочу.
Анка включает телевизор. С огромной горы летит вниз спортсмен. Слышен скрип лыж на поворотах. Звук очень громкий. Анка выходит.
Михал. Анка! Выключи!
Говорит обычным, спокойным тоном. Анка выключает телевизор.
Тишина.
Анка. Хорошо. Еще только один вопрос...
Михал. Один.
Анка. Почему ты хотел, чтобы я прочитала письмо?
Михал. Потому, что хотел невозможного. Иди спать.
Утро. Михал, одетый, как накануне (возле кровати со вчерашнего вечера горит ночник), стараясь не шуметь, поднимает трубку. Ищет номер в записной книжке, набирает массу цифр, говорит, не повышая голоса.
Михал. 46-41-77. 3елена Гура? Анджей? Я тебя не узнал... Да, давненько... Нет, ничего. У меня к тебе... скажем, дело... Нет времени позвонить просто так... Жизнь такая, ты прав... Вот именно. Не удивляйся: я хочу к вам приехать... Нет, больше... еще больше. Насовсем... Точно, какую-нибудь работу. Хорошо бы снять комнату или квартиру... Я могу преподавать в школе, ну конечно, могу... И в деревне тоже, если будет жилье... Нет, один.
Анка просыпается, встревоженная и удивленная: она не понимает, почему ей так тревожно, но через секунду начинает понимать. Тихонько идет на кухню. На столе молоко, масло в масленке, сыр и несколько свежих булочек. К бутылке с молоком прислонен плюшевый медвежонок панда. Анка берет его, гладит, и вдруг рука ее замирает. Встав, Анка заглядывает в отцовскую комнату. Пусто. Нет ни Михала, ни рюкзака. Подбегает к окну: опять прекрасное весеннее утро. К автобусной остановке, сгибаясь под тяжестью рюкзака, идет Михал.
Анка. Папа!
Михал продолжает идти.
Анка. Папочка!
Михал приостанавливается и оборачивается.
Анка, не дожидаясь лифта, бежит по лестнице, перепрыгивая сразу через несколько ступенек.
Михал стоит с рюкзаком. Запыхавшаяся Анка останавливается в двух шагах от него.
Анка. Папа...
Михал не отвечает.
Анка. Я соврала.
Михал молчит.
Анка. Я не читала письма, даже не открывала. Оно лежит у тебя в тумбочке.
По аллейке между домами идет молодой человек с белой лодкой на спине.
Анка. Я сама написала то, что тебе прочла... тогда, в аэропорту. Увидела мамин почерк на конверте и написала - сама себе.
Михал снимает рюкзак. Замечает молодого человека с лодкой. Зрелище странное, и Михал невольно смотрит в его сторону. Это тот самый человек, который в первой новелле сидел у костра, во второй появился в коридоре больницы в голубоватом халате, и будет появляться постоянно.
Анка. Папа... Что у мамы в письме?
Михал. Не знаю.
Опять смотрит на человека с лодкой. Анка следит за его взглядом.
Анка. Там, кажется, что-то написано? На лодке...
Михал. Да.
Анка. Что? Я без очков...
Михал. Гон...гондола.
Анка. Я знаю, что мы сделаем.
Анка (все еще в ночной рубашке, поверх которой наброшено пальто) выдвигает ящик тумбочки и достает желтый конверт, письмо, которое она сама написала, и наконец настоящее письмо в заклеенном конверте.
Анка. Поможешь мне?
Михал кивает. Они идут в ванную, Анка открывает крышку унитаза, достает из кармана пальто спички. Первая не загорается, вторая тоже, Анка протягивает коробок Михалу, Михал зажигает спичку и ждет.
Анка. Сюда...
Михал подносит спичку к конверту. Огонь медленно охватывает письмо, несколько сложенных листков горят дружно. Над унитазом порхают черные лепестки. Огонь достигает уголка, зажатого в Анкиных пальцах. Она выдерживает, сколько может, а когда начинает кривиться от боли, Михал гасит слабеющее пламя. В руке у Анки остается клочок бумаги. Она его расправляет. Несколько букв, написанных округлым женским почерком: "Дорогая дочь..." - дальше письмо обуглено. И два слова на первой строчке: "Я должна тебе..." Это все.
Михал и Анка завтракают, Анка уже в блузке (конечно, без лифчика), возле ее стакана с молоком плюшевый медвежонок. Михал надевает на нее очки и быстро снимает.
Анка. Теперь все выглядит совершенно иначе.
Михал. У нас когда-то работал некий Кшись. Я тебе рассказывал?.. Он ездил на мотоцикле из Михалина, это сорок километров. Каждый день ставил рекорды; мы спрашивали: "Сколько сегодня, пан Кшись?" Он отвечал: "Двадцать шесть минут сорок секунд". Или: "Двадцать пять минут три секунды". Видно, выжимал больше ста двадцати... Однажды его нет полчаса, час, что случилось? Наконец появляется, бледный и в очках. Говорит: "Господи Иисусе, Боже правый..." Мы спрашиваем: "Пан Кшись, что стряслось?" "Я и не знал... - говорит. - Столько людей, столько машин, такое узкое шоссе, мотоциклы, автомобили, о Господи..." У него было четыре с половиной диоптрии, а он и не подозревал. Продал мотоцикл... Купил костюм... И жил дальше.
Фильм пятый
Могучего сложения мужчина выходит из дома, знакомого нам по предыдущим новеллам, - выходит на свет дня. День, правда, грязный, хмурый. На мужчине рабочий халат, под ним - утепленная безрукавка; в руках он несет что-то тяжелое. Посвистывает. У него маленькие хитрые глазки, длинные баки, на нем турецкие джинсы из партии контрабандного товара. Внезапно прямо перед его носом пролетает небольшой предмет и шлепается на асфальт. Мужчина поднимает с земли рваную мокрую тряпку. Смотрит вверх.
По рынку Нового Мяста идет Яцек. Ему двадцать лет, у него короткие волосы и круглое лицо; прыщи на таком холоде, вероятно, заметнее, чем обычно. Глаза светлые, взгляд неприязненный. Услышав чей-то окрик, Яцек оборачивается.
- Кореш!
Яцек не знает, к нему ли это относится. Оказывается, к нему. Останавливается; судя по выражению лица, ничего хорошего он не ждет.
В вестибюле адвокатской коллегии молодой мужчина читает какой-то список. Видно, что это славный, тонкий, возможно, даже чересчур чувствительный человек. Он автоматически закуривает, поначалу пронеся огонек спички мимо кончика сигареты.
Голос (за кадром). Пан Петр Балицкий! Вас просят зайти.
Петр - тот самый симпатичный молодой человек - оборачивается, гасит сигарету; на плече у него появляется рука, явно желающая его подбодрить. Петр сглатывает слюну и идет.
По этим трем коротеньким эпизодам мы должны понять, что всех троих - столь непохожих и снятых в разных концах города людей - что-то объединяет, вернее - объединит.
Могучий мужчина с тряпкой в руке смотрит на кажущийся с этой перспективы огромным дом. Все окна закрыты - непонятно, откуда могла выпасть тряпка. Мужчина брезгливо, двумя пальцами, несет ее в подвальное помещение рядом с подъездом. Дверь открыта, внутри дворник подметает пол. Поздоровавшись с дворником, мужчина бросает тряпку в мусорный бак. По профессии он - таксист, так мы и будем его называть.
Дворник. Тряпки выбрасываете, пан Марьян? Могут еще пригодиться...
Таксист. Кто-то в меня кинул.
Дворник. Попал?
Таксист. Нет... Вы никого с тряпкой не видели?
Дворник качает головой: не видел.
Дворник. Может, у кого выпала...
Таксист. Может быть. Глядите.
На одном из мусорных баков сидит кот.
Таксист. Кыш, кыш!
Кот опрометью удирает, таксист топает ногами, смеется, провожая взглядом исчезающего в подвальном оконце кота.
Таксист. Не люблю кошек. Фальшивые, как люди.
Дворник. Зато мышей ловят, пан Марьян.
Таксист. И пускай ловят, черт бы их драл.
Возвращается к своим ведрам, подходит к припаркованному на стоянке автомобилю. Распутав веревки, снимает чехол, складывает его своим особым способом. Из-под чехла появляется синий "полонез" с эмблемой "Такси" на крыше. Нельзя сказать, что машина грязная, но владелец проводит пальцем по полированной поверхности. Нехорошо. Открывает дверцу, включает радио. Автомобиль оснащен множеством ненужных вещей: дополнительные фары спереди и сзади, наклейки ("Му Toyota is fantastic", "Мое масло..."), красная антенна возле дверного зеркальца, фигурка инопланетянина и т. п. Таксист принимается мыть машину.
К Яцеку на рынке Нового Мяста подходит малый, крикнувший: "Кореш!" Здоровенный, квадратный, с таким никому не захочется иметь дело. Яцеку малый тоже не нравится. Он пододвигает к себе старую дорожную сумку. На Яцеке (мы только сейчас это видим) куртка из польской джинсовой ткани, утыканная дешевыми металлическими заклепками, и мешковатые штаны. Руки большие, красные, замерзшие. Малый критически оглядывает Яцека; сам он в потрепанной меховой куртке.
Малый. Дай взаймы сотню.
Яцек. У меня нет.
Малый. Тогда полста.
Яцек окидывает его неприязненным взглядом светлых глаз.
Яцек. Нету.
Малый. Мне нужно отсюда убраться.
Яцек. У меня ничего нет.
Малый улыбается, словно наконец-то ему поверил.
Малый. Тогда отваливай.
Яцек не двигается с места. Малый делает быстрое движение головой вперед, чуть не касаясь его лица. Яцек даже не вздрогнул. Малый удивлен.
Малый. Ну...
И, сохраняя достоинство, уходит. Яцек идет в противоположную сторону. Рассматривает фотографии в витрине кинотеатра "Варе" и заходит внутрь.
Билетерше, наверное, лет тридцать. Она что-то делает с волосами, глядя, как в зеркало, в стеклянную дверь вестибюля.
Яцек. Скажите... фильм хороший?
Билетерша. Нет, скучный.
Яцек. Скучный?.. А о чем?
Билетерша. О любви... но скучный. Да и сейчас нет сеанса. У нас собрание.
Яцек. Что вы делаете?
Билетерша. Седые волосы вырываю.
Яцек. Не знаете, где тут стоянка такси?
Билетерша. На Замковой площади.
Обнаружив очередной седой волос, вырывает его, слегка поморщившись. На улице холодина - поэтому, возможно, Яцек и завел этот долгий разговор. Он съеживается от ветра и идет в указанном направлении.
За массивным столом в обставленном солидной мебелью кабинете шестеро немолодых мужчин. Все хорошо одеты, интеллигентные и т. п. Напротив них - Петр. Вопрос, видно, уже задан, так как Петр молчит, задумавшись. Кто-то из сидящих за столом ободряюще улыбается, кто-то пододвигает стакан с чаем - вероятно, чай полагается каждому, кто предстает перед этим почтенным собранием.
Петр. Я задумался... не потому, что не знаю, как отвечать. Мне уже дважды задавали этот вопрос. При поступлении в университет никаких сомнений не было. А четыре года спустя ответить так же уверенно я не смог. Почему я решил стать адвокатом? Хороший вопрос... Хотите, чтоб я ответил честно или как положено?
Сидящий в центре стола мужчина, по-видимому, самый главный, с сигаретой в длинном мундштуке, улыбается.
Председатель. Мы хотим с вами познакомиться...
Петр. Самый честный ответ: не знаю. Интуитивно чувствую, предполагаю и так далее... За эти четыре года я много чего насмотрелся. Думаю, адвокат может исправлять ошибки огромной машины, которая называется аппаратом правосудия. Пытаться исправлять. Это - можно, пожалуй, употребить такой термин - общественная функция...
Мужчина 1. Вы хотите сказать...
Петр. Простите. Мне кажется, со временем все труднее найти ответ на этот вопрос. Всякий человек спрашивает себя: есть ли смысл в том, чем он занимается? Сомнений становится все больше. Простите, я вас перебил...
Мужчина 1. Нет. Именно это я и хотел спросить.
Председатель. У кого еще есть вопросы? Прошу...
Петр вытирает платком уголки рта. Руки его дрожат. Этот экзамен для него очень важен.
Таксист драит щеткой крышу, отгибает дворники; из подъезда выходит девушка в светлой куртке. Ее нельзя назвать ни красивой, ни некрасивой - мы бы не обратили на нее внимания, если б ее не окликнули из окна второго этажа. - Беата! Беата!
Беата оборачивается, сразу начинает злиться.
Беата. Чего?!
Женщина. Купи вермишель. Две пачки!
Беата хочет уйти, но женщина кричит еще громче.
Женщина. Деньги!
Приходится вернуться. Беата ловит сверток, завернутый в газету. Наш таксист с улыбкой наблюдает за этой сценой. Провожает Беату оценивающим взглядом; результат осмотра вполне удовлетворительный. Чувствуя на себе взгляд, Беата изящно - так ей, по крайней мере, кажется - покачивает бедрами. Вертит задом, как говорили в наши времена, - неизвестно, означает ли это еще что-нибудь сейчас.
Яцек не торопится. Останавливается перед картинами, прислоненными к стене винного кабачка "Фукье". Художникам холодно; картины они укрыли от дождя полиэтиленовыми пленками. Покупателей немного. Японец в светлом плаще с огромной скоростью щелкает маленьким фотоаппаратом. Непонятно, что он снимает, - по-видимому, все подряд. Яцеку нравятся реалистические, как на фото, виды Старого Мяста.
Художник. Покупаете?
Яцек. Сколько просите?
Художник. Семь штук.
Яцек задумывается.
Яцек. А сколько вы такую рисуете?
Художник. Ты о чем, приятель?
Яцек тычет пальцем в картину. Каждый кирпич окружающей Старый Город стены выписан тщательно и выглядит, как настоящий.
Художник. Здесь не за время платят. Смотри.
Растопыривает пальцы, грязные от красок и от жизни. Ногти длинные - решительно слишком длинные для плохо знакомых с водой и мылом рук.
Художник. Здесь платят за талант. Я этими руками каждый кирпичик нарисовал. У тебя есть к чему-нибудь талант?
Яцек. Нет...
Художник. Может, башмаки умеешь шить? Или вырастить деревце?
Яцек. Деревце? Да, деревце могу.
Художник. Значит, не пропадешь.
Возвращается к своим. Там уже немножко повеселее; длинноволосая девушка рассказывает что-то смешное. Яцек трогает художника за плечо, тот оборачивается.
Яцек. На Замковую площадь туда?
Указывает в предполагаемом направлении.
Художник. Так точно.
Председатель экзаменационной комиссии обводит взглядом коллег.
Председатель. Относительно ваших знаний в области истории права, теории права, понимания функций Верховного суда мы уже составили мнение. Еще я хочу спросить: вам известно, что такое всеобщая превенция?
Петр. Превенция - воздействие наказания не на виновного, а на других лиц. Иначе говоря, запугивание. "Примерное наказание" - статья 50 УПК.
Мужчина 1. В вашем ответе мне послышалась ирония... Вы как будто не одобряете принципа всеобщей превенции. Я не ошибся?
Петр. Нет.
Председатель. А почему?
Петр. Это одно из наиболее сомнительных обоснований строгости наказания. По моему убеждению, часто несправедливое.
Председатель. Вы не верите в устрашающее действие наказания? Это одна из юридических доктрин...
Петр. Думаю, важнее неизбежность наказания. Для каждого.
Председатель. Вижу, вы знакомы с трудами классиков...
Смех. Петр тоже улыбается.
Петр. Немного. А еще я знаю, кто написал: "Со времен Каина никакое наказание не исправило мира и не отпугнуло от совершения преступлений".
Председатель. Как вы считаете, коллеги? Достаточно?
Мужчины за столом переглядываются. Пожалуй, достаточно.
Таксист тщательно, не жалея воды, моет дверцы "полонеза". Из дома выходят Дорота и Анджей, которых (надеемся) мы помним по второй новелле цикла. Дорота беременна, видно, ей скоро рожать. Остановившись возле машины, они мысленно прикидывают: долго ли еще мыть?
Анджей. Вы скоро освободитесь?
Таксист. Не видите, я мою.
Не поднимает головы, всецело поглощенный своим занятием. Анджей выглядит гораздо лучше, чем раньше, во время болезни.
Дорота. Мы подождем. Холодно.
Таксист не отвечает, он демонстративно окатывает водой уже вымытый бок "полонеза" и, не глядя, переходит на другую сторону. Дорота и Анджей направляются к ближайшему дому: возможно, они спрячутся в подъезде. Таксист с погасшей сигаретой в зубах драит корпус.
Теперь закуривает Яцек, прячась за колонной на Замковой площади. Зажав губами сигарету "Спорт", подносит ее к спрятанной в ладонях спичке. На стоянке такси небольшая очередь. Яцек внимательно за ней наблюдает. Две девушки в дубленках хихикают; мужчина с папкой, увидев подъезжающую машину, кричит через улицу: "Марыська!" Женщина с узлом, вероятно, ловившая такси на другой стороне, бежит к нему; к очереди присоединяются еще несколько человек. На площади пожилая женщина кормит голубей, подходит к Яцеку.
Женщина. Отойдите. Они пугаются.
Яцек в недоумении: голуби клюют совершенно спокойно.
Женщина. Отойдите.
Яцек топает ногой, всполошившиеся голуби разлетаются. К стоянке подкатывает очередное такси. На заднем плане перед группой съежившихся от холода туристов ораторствует гид с желтым рупором.
Гид. Эти стены помнят времена нашего национального величия. Именно здесь была принята самая современная в Европе XVIII века Конституция 3 мая. Сейчас Замок опять смотрит на нас. Мы должны быть достойны его величия...
Таксист наконец закончил мытье. Ополаскивает остатком воды руки, достает из кармана на дверце пузырек и чистую фланелевую тряпочку: в пузырьке эмульсия для полировки кузова. В поле зрения таксиста появляется Беата с двумя пачками вермишели.
Таксист. Подвезем соседку?
Беата высокомерно усмехается, но снова начинает активно покачивать бедрами. Таксист укладывает в багажник ведро, щетку и другие принадлежности, садится в машину и включает зажигание. Подвешенная к зеркальцу фигурка инопланетянина подрагивает в такт работы двигателя. Дорота и Анджей, услыхавшие шум мотора, выходят из дома. Таксист, заметив подбегающего Анджея и с трудом поспешающую за мужем Дороту, которые мешали ему мыть машину, жмет на газ и уезжает.
Видя в зеркальце их разочарованные лица, удовлетворенно улыбается. Когда дома микрорайона остаются позади, сбавляет скорость. Подъезжает к сидящему на обочине псу и опускает стекло. Пес - потрепанная печальная дворняга.
Таксист. Ждешь, да?
Пес не реагирует, не виляет хвостом, даже не смотрит. Таксист достает из бардачка бутерброд. Разворачивает бумагу, разламывает бутерброд, половину прячет обратно.
Таксист. Женушка нам приготовила. На.
Бросает собаке полбутерброда. Дворняга, не сдвинувшись с места, наклоняет морду и начинает есть.
Таксист. Вкусно? Ешь, ешь. Нажирайся.
Молодые люди - человек десять-пятнадцать - ждут в вестибюле результатов экзамена. Появившийся в дверях секретарь экзаменационной комиссии торжественно восклицает.
Секретарь. Пан Петр Балицкий!
Петр удивлен: он не думал, что его вызовут так скоро, и не знает, хорошо это или плохо. Идет за секретарем. Председатель поднимается со своего места.
Председатель. Рад сообщить, что вы сдали экзамен с высокой оценкой. С сегодняшнего дня, после четырех лет занятий в университете и четырехгодичной стажировки, вы - наш коллега.
Выходит из-за стола и, подойдя к Петру, подает ему руку.
Председатель. Поздравляю.
Петр. Спасибо... благодарю всех...
Председатель. Осталось только принести присягу.
Петр улыбается, не отпуская руки председателя. Похоже, он забыл, что это нужно сделать.
Яцек идет вдоль домов возле эскалатора. Еще раз оглядывается на стоянку такси и пожилую женщину, которая снова принялась кормить голубей. Внезапно останавливается, словно о чем-то вспомнив, и возвращается назад, к фотоателье. На снимках в витрине девочки в белых платьицах с венками на головах и свечами в руках. Яцек осматривает снимок, будто позабыв, куда и зачем шел. За стойкой молодая женщина разбирает кучку паспортных фотографий какого-то мужчины.
Женщина. Слушаю вас.
Яцек. У меня тут...
Вытаскивает из дорожной сумки большой моток веревки, металлическую трубку для пробивания отверстий в бетоне и наконец старый потертый бумажник. Женщина смотрит поочередно появляющиеся на свет предметы.
Женщина. Вы, случайно, пробки в стены не ставите?
Яцек. Нет.
Роется в бумажнике. Там лежат скомканные деньги и удостоверение личности, из которого Яцек вынимает небольшую истертую фотографию.
Женщина. А я подумала...
Яцек. У меня тут такое фото... снятой при плохом освещении, неумело отретушированной фотографии деревенская девочка в белом платье, в веночке из бумажных цветов и со свечой в руке.
Яцек. Можно его увеличить?
Женщина разглядывает снимок. Показывает на измятые края: фотография, должно долго пролежала в бумажнике неподходящего размера.
Женщина. Будут видны сгибы.
Яцек. Неважно.
Женщина. На какое число?
Яцек. Скажите...
Женщина. Да?
Яцек. Правда, что по фото можно узнать, жив человек или нет?
Женщина смотрит на него с удивлением. Придурок? Кадрится?
Женщина. Кто ж вам такие глупости наговорил?
С фотографией в руке идет за портьеру.
Яцек. Постойте! Она не пропадет?
Женщина. Не пропадет.
Яцек улыбается; если можно было сказать, что он вызывает антипатию, то теперь это впечатление ослабевает. Но только на мгновенье.
Улочку вблизи вокзала, на которую выходит здание Внешторга, варшавские таксисты прозвали "Пигальской". Почему - неизвестно. По улочке прогуливаются смазливые девицы, которых когда-то можно было встретить в гостинице "Полония". В такую погоду и в эту пору дня их немного. К одной из них медленно приближается синий "полонез". Девушка - совсем молоденькая и, правда, довольно хорошенькая, - увидев знакомое такси, улыбается. Таксист - тот, который драил машину, - открывает дверцу, девушка садится. В машине тепло, играет радио, таксист улыбается - улыбка делает его лицо приятнее.
Таксист. Дела идут?
Девушка. В такую холодрыгу? Я замерзла...
Таксист. Посиди минутку.
Девушка расслабляется.
Девушка. Простаиваешь!
Таксист. Не беда.
Девушка кладет руку ему на бедро.
Девушка. Подержать тебе?
Таксист. Нет.
Девушка убирает руку.
Таксист. Ты мне нравишься...
Девушка. Правда?
Таксист. Правда.
Девушка. Приятно...
Таксист. У меня есть бутерброд. Хочешь половинку?
Девушка отрицательно качает головой.
Девушка. Я с утра не ем. У тебя огромные лапы и, наверно, ты сволочь, но тоже мне нравишься. Потому что хорошо относишься...
Таксист. Отвезти тебя домой?
Девушка. Похожу еще. Хочешь... приходи ко мне вечером.
Таксист целует ей руку, девушка вылезает, машина уезжает.
Петр едет на мопеде, лихо наклоняя свою машину на виражах. Теперь, когда с него схлынуло напряжение, видно, какой он живой и веселый. Заметив рядом с собой роскошный иностранный автомобиль, Петр, улыбаясь, кричит водителю:
Петр. Я сдал экзамен! С сегодняшнего дня я адвокат!
Тот не слышит, опускает стекло, и счастливый Петр повторяет.
Петр. Я - адвокат!
Несколько человек сквозь уличный шум расслышали это восклицание; в стоящем сзади синем "полонезе" наш таксист неодобрительно качает головой: чему этот сопляк радуется? Мужчина в роскошном автомобиле, впрочем, тоже смотрит на Петра с осуждением и, не сказав ни слова, подымает стекло. Петр едет прямо, синий "полонез" за ним.
Яцек идет по Краковскому Пшедместью. Со стороны памятника Мицкевичу гурьбой приближаются подростки в шарфах цветов футбольного клуба. Машины тормозят, потому что болельщики, не глядя по сторонам, валят прямо на проезжую часть.
Болельщики. "Видзев"! "Видзев"! "Легии" - смерть! "Видзев"! "Легии" - смерть!
Их всего человек пятнадцать, но на улице сразу становится неуютно. Один только Яцек невозмутимо продолжает идти вперед. Болельщики минуют его, издалека слышны их вопли: "Легии" - смерть!. Яцек подходит к художественному салону. Останавливается перед витриной. В салоне вернисаж: на огромных ярких холстах обнаженные тела, но ничего непристойного в этих картинах нет. Кто-то разливает по бокалам вино или шампанское, кто-то произносит речь; смех, обрывки фраз. Мужчина у входа проверяет пригласительные билеты. Доброжелательно смотрит на Яцека.
Мужчина. У вас есть приглашение?
Яцек. Нет... нету.
Мужчина с извиняющейся улыбкой закрывает дверь. Яцек идет дальше и видит стоянку такси на тылах гостиницы "Европейская". Наблюдает за ней так же внимательно, как на Замковой площади, и уже было направляется в ту сторону, но замечает милиционера. Останавливается, дышит на озябшие руки.
На пустынной Замковой площади стоит девушка. С улыбкой смотрит, как Петр въезжает на тротуар и, привстав на педалях и не сбавляя скорости, летит прямо на нее.
Аля. Сдал? Петрек, сдал?
Петр наконец, смеясь во весь рот, останавливается.
Петр. Цветы есть?
Аля. Нету!
Петр. А подарок?
Аля. Нет!
Петр. Значит, сдал!
Аля подбегает и прижимается к замерзшему Петру.
Аля. Петрусь... Теперь тебе уже нельзя валять дурака.
Петр. Почему? Можно!
Аля. Приглашаю тебя на чашечку кофе.
Петр. Садись.
Аля. А не будешь?..
Петр. Буду.
Аля залезает на заднее сиденье, и Петр с ревом, выписывая кренделя и наклоняя машину, едет по площади. Останавливается около углового кофейного бара при гостинице "Европейская".
Синий "полонез" на стоянке перед гостиницей "Варшава". Пусто; чистенький "полонез" покойно ждет. Таксист с усмешкой наблюдает за мужчиной, прогуливающим пуделя клетчатом кафтанчике. Подождав, пока они поравняются с машиной, нажимает клаксон; пёсик съеживается от страха, потом начинает тоненько лаять. Да, хорошая получилась шутка. Таксист приглушает радио и уезжает.
Яцек уже согрел руки. Милиционер стоит как стоял. Яцек идет к угловому бару. У входа цыганки. Одна с любопытством приглядывается к Яцеку.
Цыганка. Погадать?
Яцек. Нет.
Не замедляет шага, но цыганка не сдается.
Цыганка. Скажу, что было, что будет.
Яцек. Нет.
Цыганка. Дашь сотенку для ребеночка, скажу, что тебя ждет хорошего.
Яцек не отвечает.
Цыганка. Вижу дальнюю дорогу. Все тебе расскажу.
Яцек. Нет!
Цыганка - если это возможно - подходит еще ближе и говорит вполголоса.
Цыганка. Чтоб у тебя жизнь сломалась.
В угловом баре Аля изображает цыганку.
Аля. Дай, погадаю... всю правду скажу.
Петр протягивает ей руку.
Петр. Говори, только чистую правду.
Аля изучает его руку.
Аля. Много слов вижу... Много умных слов. Много побед...
Петр. А жизнь?
Аля. Для стольких слов и стольких побед нужна долгая жизнь.
Петр. А любовь, а мы с тобой?
Аля. У тебя длинная сильная линия счастья... Двое детей...
Петр. Когда?
На заднем плане мы видим Яцека. Он заходит в кафе, встает в очередь, подойдя к прилавку, разглядывает пирожные в витрине.
Яцек. Чаю...
Буфетчица. У нас нет чая.
Яцек. А что есть?
Буфетчица. Кофе.
Яцек. Тогда кофе. И пирожное. Вот это, с маком.
Показывает пальцем и протестует, когда буфетчица хочет взять другое. Нет, он точно показал, какое именно. С пирожным и кофе идет к окну, откуда виден стоящий у "Бристоля" милиционер. Греет руки о горячую чашку, неторопливо, но жадно ест пирожное. К "Бристолю" подкатывает милицейский микроавтобус. Милиционер садится в него, Яцек отставляет чашку. Озирается - никто не обращает на него внимания, сидящие в другом конце зала Петр и Аля тоже не глядят в его сторону. Яцек под столом вытаскивает из дорожной сумки уже знакомый нам моток веревки. Веревка не толстая, но, вероятно, прочная, скрученная фабричным способом из нескольких тонких.
Яцек аккуратно обматывает ею кисть руки: чтобы вся веревка уместилась, нужно сделать не меньше дюжины оборотов. Внезапно он чувствует на себе чей-то взгляд. Две девушки разложили на подоконнике школьные пеналы и меняются розовыми ластиками. Одна из них смотрит на Яцека, застенчиво улыбается, и Яцек отвечает ей улыбкой. Мы впервые видим его улыбающимся. У него красивые зубы; жесткое выражение светлых глаз смягчается. С минуту они глядят друг на друга, потом девочки вежливо кивают Яцеку на прощанье. Яцек хочет помахать им рукой, но, вспомнив о веревке, ограничивается кивком и продолжает медленно, старательно наматывать веревку на ладонь.
В противоположном конце зала Петр разговаривает с Алей.
Петр. Бывают минуты, когда чувствуешь: все возможно. Все пути открыты...
Аля. Знаешь, что мне кажется? Что люди будут тебя любить. Так, как я сейчас.
Петр сглатывает слюну. С нежностью смотрит на свою девушку, неуверенный, заслужил ли такие слова. Яцек намотал на руку уже почти половину веревки. Видимо, посчитав, что достаточно, осматривается в поисках ножа. Обнаруживает нож на краю столика рядом с горкой грязной посуды. Берет его и свободной рукой под столом перерезает веревку. Остаток прячет в дорожную сумку. Выходит из бара.
Руку, обмотанную веревкой, Яцек держит в кармане. Идет вдоль гостиницы "Европейская".
В это же самое время синий "полонез" сворачивает на Замковую площадь. Какая-то женщина пытается его остановить, но водитель показывает пальцем: стоянка там.
Яцек сворачивает в маленькую улочку позади гостиницы. За углом стоянка.
Синий "полонез" пересекает Замковую площадь.
Яцек подходит к стоянке; перед ним только одна женщина. Почти сразу же подкатывает "фиат"; женщина уезжает. Со стороны Замковой площади приближается синий "полонез". Когда он уже почти подъехал к стоянке, из-за угла выходит мужчина и подросток лет шестнадцати. У мальчика какое-то странное, отсутствующее выражение лица.
Мужчина. Вы, случайно, не на Нижний Мокотов?
Яцек. На Волю.
Садится и громко, потому что радио продолжает играть, приказывает.
Яцек. На Нижний Мокотов.
Таксист. А тот куда хотел?
Яцек. На Волю. Машина трогается.
Петр. Только это одно я хотел бы знать...
Умолкает. Аля смотрит на него с удивлением.
Аля. Что-то случилось?
Петр. Нет. Я только подумал, что все может быть не так просто.
Таксист. Нижний Мокотов?
Яцек. Бедроники. На Стегнах.
Таксист. По Вислостраде?
Яцек. Давайте.
Сзади останавливается маленький "фиат" и нетерпеливо мигает фарами.
Таксист. Спокойно. Нервы надо лечить.
"Полонез" съезжает вниз по улице, на одном из перекрестков водитель тормозит.
На полосе, по которой они едут, спиной к машине стоит человек; в руке у него шест. "Полонез" останавливается прямо за ним, но человек и не думает уходить. Таксист слегка нажимает на клаксон, мужчина с шестом оборачивается. Это тот самый модой человек, которого мы видели у костра и в коридоре больницы, - тот, который везде. Он смотрит водителю и Яцеку прямо в глаза; Яцеку от этого взгляда становится по себе. Молодой человек отрицательно качает головой: он своего поста не покинет. Возможно, впрочем, этим жестом он хочет выразить нечто совсем другое. Таксист ждет, пока не освободится встречная полоса, и объезжает мужчину с шестом.
Таксист. Опять чего-то, мать их, перестраивают.
"Полонез" едет по Вислостраде.
Яцек. Можете закрыть окно? Холодно.
Таксист поднимает стекло. Яцек смотрит на свои низко опущенные, чтобы водитель мог их увидеть в зеркальце, руки. Кисть, обмотанная веревкой, слегка посинела, кожа между витками вспухла. Машина замедляет ход и останавливается на пустынной этот час Вислостраде. Яцек с тревогой смотрит на водителя: неужели что-то заметил? Таксист машет рукой: с тротуара на мостовую опускается цепочка тепло укутанных малышей. Ведущая их воспитательница благодарно улыбается.
Таксист. Культуру иногда надо проявлять, а?
Машина трогается, Яцек снова разглядывает свою посиневшую руку. Пробует ослабить веревку, но для этого нужно всю ее размотать, чего он делать не хочет. Поднимает глаза.
Яцек. Здесь налево.
Таксист. На Бедронку лучше прямо.
Яцек. Мне удобнее с той стороны.
Машина сворачивает налево. Когда она приближается к перекрестку, Яцек командует.
Яцек. Теперь направо.
Машина поворачивает направо.
"Полонез" медленно едет по грязной ухабистой улице. В глубине справа виден одинокий домик. Яцек перематывает часть веревки на другую руку так, чтобы с полметра оставались свободно висеть; оба конца веревки крепко намотаны на кисти рук. Все это Яцек доделывает почти не глядя; закончив, говорит.
Яцек. Остановитесь. Дальше там не проехать.
Таксист. А я и не собирался.
Тормозит. Яцек перебрасывает веревку через его голову и, опустив руки, изо всех сил тянет ее книзу. Машина, проехав несколько метров, останавливается. Яцек не рассчитал: веревка впилась водителю в рот. Громко играет музыка. Видны испорченные зубы и искривленное лицо таксиста. Яцек понимает, что промахнулся, ослабляет захват, таксист мгновенно вцепляется в веревку, старается ее оттянуть. Он силен, но действовать ему неудобно. Яцек, напрягшись, упирается коленями в спинку переднего кресла, затягивает веревку на шее таксиста; под веревкой остается ладонь водителя. Свободной рукой он пробует схватить Яцека за руку, но безуспешно: Яцек сидит, откинувшись далеко назад.
Таксист протягивает руку вперед и нажимает на клаксон. Тем временем Яцек пытается, не ослабляя веревки, привязать ее к подголовнику кресла водителя. Тот вырывает вторую руку, веревка на мгновение провисает, Яцек ее натягивает, голова водителя запрокидывается, он хрипит, глаза выкатываются из орбит, он слабеет, но не отрывает руки от клаксона, понимая, что это - единственная надежда на спасение. Наконец Яцек какими-то нелепыми узлами привязывает веревку к подголовнику и выскакивает из ревущей машины. Возится с молнией своей сумки, молния не открывается, в конце концов он ее рвет и вытаскивает металлическую трубу. Машина перестает сигналить, водитель, собрав последние силы, старается вырвать из-под веревки подголовник. Яцек открывает переднюю дверцу со стороны пассажира, примеривается, бить неудобно, но он все же наносит водителю два удара - в грудь и по руке, которой тот заслонился.
Окровавленной рукой таксист выдергивает подголовник из спинки сиденья и, освободившись, хочет вылезти из машины, но он уже почти потерял сознание и только открывает дверцу. Яцек уже его поджидает и, когда водитель высовывает голову, изо всех сил ударяет по ней трубой: раз и еще раз. Снова замахивается, но окровавленная железка выскальзывает у него из рук, со звоном стукается о капот и отлетает далеко в сторону Водитель валится на сидение, Яцек тяжело дышит. Вокруг ни души. Яцек вынимает ключ из замка зажигания, пробует разные ручки, под распределительным щитком находит нужную. Дернув за нее, идет к багажнику. Обнаруживает то, что искал: одеяло. Возвращается в машину, обматывает одеялом голову водителя и с трудом перетаскивает тяжелое тело на соседнее кресло. Садится за руль, включает зажигание, и машина медленно, буксуя в грязи, движется к виднеющейся в отдалении насыпи.
Прямо за насыпью - Висла. Кусты, трава, заросли уже позеленели, но вода у берега покрыта льдом. Машина останавливается. Видно, что Яцеку это место знакомо, что он его не случайно выбрал и в такой день не опасается кого-либо встретить. Вытаскивает за ноги тело таксиста, на берегу выпускает его, чтобы минутку передохнуть. Вдруг замечает, что высовывающая из-под одеяла рука шевелится. До него доносится слабое бормотанье.
Таксист. Деньги... бардачок... жена... бардачок, башли...
Разобрать, что он говорит, трудно, слова едва слышны, но рука явно движется - судорожно и вместе с тем как бы целенаправленно. Яцек оглядывается по сторонам. Видит большой камень, слегка примерзший к земле. Вырывает его из прибрежного болотца, несет в обеих руках, останавливается, расставив ноги, над водителем - бормотанье и хрип слышатся из-под одеяла отчетливее.
Таксист. Деньги в бардачке... я дам... жена дома... у меня кое-что есть...
Яцек опускает камень на землю и бежит к машине. Включив радио на полную громкость, возвращается. Поднимает камень, ему неудобно, он приседает на корточки, а фактически - садится на неподвижное тело и несколько раз ударяет камнем по тому месту, где под одеялом вырисовываются очертания головы. Невидимый круглый предмет заметно сплющивается. Клетчатая ткань медленно пропитывается густой коричневато-красной жидкостью. Музыка умолкает. На берегу уже нет ни таксиста, ни одеяла. Яцек заканчивает откручивать светящуюся эмблему "Такси". Вместе с крепежной скобой швыряет ее далеко в реку. Достает из бардачка деньги, не считая, сует в карман. Обнаруживает завернутый в бумагу завтрак. Там еще осталось полбутерброда - вторую половину, как мы помним, таксист отдал собаке. Яцек разворачивает бумагу и съедает хлеб с колбасой. Его внимание привлекает наклейка на переднем стекле: "Просьба сильно не хлопать дверью". Яцек усмехается и легонько, как наказывает надпись, захлопывает дверцу. Теперь ему хорошо и тепло. Он тихонько включает радио. Девочка из хора "Гавенда" поет ясным чистым голоском.
Пение (за кадром).
...Летает Андерсен в ракете
Среди мерцающих планет,
А на земле взрослеют дети,
Мечтая получить ответ -
Сумеем ли найти в потемках
Дорогу к звездным кораблям,
Как в старой сказке про утенка,
Что смог стать ровней лебедям?
На лице Яцека страдальческая гримаса. Он вспомнил что-то такое, с чем трудно жить. Резко вырывает радиоприемник из гнезда и выбрасывает в окно. Приемник с громким чавканьем плюхается в прибрежное болотце.
Уже стемнело. Яцек подъезжает на "полонезе" к дому, из которого вышел утром таксист и который нам так хорошо знаком. Нажимает кнопку домофона. Раздается мужской голос.
Голос (за кадром). Да?
Яцек. Можно Беату?
Голос (за кадром). Сейчас.
Подходит Беата. Говорит кокетливо.
Беата (за кадром). Алло?
Яцек. Можешь выйти?
Беата (за кадром). Вряд ли.
Яцек. На минутку. Я тебе кое-что покажу.
Беата (за кадром). Ладно.
Когда Беата выходит из подъезда, Яцек негромко сигналит. Беата идет к машине. Нерешительно заглядывает внутрь; Яцек открывает дверцу.
Яцек. Говорил я!
Беата садится. Когда она захлопывает дверцу, фигурка инопланетянина под зеркальцем начинает дергаться. Беата молча на нее смотрит.
Яцек. Ты хотела, чтоб мы куда-нибудь поехали. Теперь можно хоть на край света...
Яцек не видит, что Беата, вжавшись в спинку сиденья, с ужасом глядит на подрагивающую фигурку инопланетянина.
Яцек. Не буду больше жить в общаге... И тебе незачем с матерью... Махнем куда-нибудь... На море. Я еще никогда не был. Откину сиденья, буду спать в машине. Одеяло есть.
Фигурка инопланетянина замерла. Яцек поворачивается к Беате.
Беата. Откуда у тебя эта машина?
В довольно большом зале всего несколько человек. Пожилая крестьянка с двумя взрослыми сыновьями. Беата и по другую сторону прохода женщина лет сорока в черном. Двое-трое случайных зевак. Приговора мы не слышали, но только что отзвучавшие слова еще витают в воздухе, давят на этот зал. Пятеро судей, прокурор и секретари, которые вели протокол, собираются уходить - они уже все сказали и записали. Люди в зале медленно садятся. Медленно садится Яцек, стоявший между двумя милиционерами. Перед ним садится Петр в адвокатской тоге.
Яцек. Это уже конец, пан адвокат?
Петр. Конец.
Милиционеры не мешают Яцеку переговариваться с адвокатом; потом они его уводят. Когда проходят мимо оцепеневшей крестьянки и двоих ее сыновей, женщина протягивает руку, дотрагивается до Яцека и замирает - милиционеры и тут не вмешиваются. Один из братьев подает Яцеку пачку сигарет. Петр смотрит на них, не двигаясь с места. Только когда зал опустел, собирает бумаги и уходит.
Петр стоит один у окна. Видит сверху Яцека, которого милиционеры ведут через двор суда к тюремному "воронку". Быстро открывает окно и кричит.
Петр. Послушайте! Пан Яцек!
Яцек поднимает голову, смотрит на него. Петру нечего ему сказать, Яцеку - тоже. Но он понимает: адвокат все еще с ним. Залезает в машину. Петр захлопывает окно, идет по длинному коридору со множеством дверей, наконец открывает одну из них.
Петр. Простите... Судья у себя?
Служащая. Да.
Петр приоткрывает следующую дверь. Судья один. Еще не сняв тоги, стоит возле окна; материалы дела брошены на письменный стол. Услышав скрип открывающейся двери, оборачивается.
Петр. Простите, я знаю, это не принято...
Судья. Не принято.
Петр. Я хотел спросить... Уже все кончено... Не повлияло ли... Если бы адвокат был старше, опытнее...
Судья. Нисколько бы не повлияло.
Петр. Может, если б я по-другому...
Судья. Ваша речь... лучше речи против высшей меры мне не приходилось слышать. Но приговор не мог быть другим. Вы не допустили ни единой ошибки. Поверьте мне, так должно было быть...
Судья - пожилой, небольшого роста, хорошо сложенный человек с кустистыми бровями и коротко остриженными седыми волосами - подходит к адвокату и пожимает ему руку.
Судья. В малоприятных обстоятельствах, но... рад был с вами познакомиться.
Петр. До свидания.
Судья. Если такое можно взять на свою совесть, то... вина лежит на мне... Вас это утешает?
Петр. Нет. Знаете... к делу это не относится, но когда этот парень... Когда он наматывал на руку веревку в баре на Краковском Пшедместье, я там был.
Судья. Где?
Петр. В том самом баре, в то же самое время. В тот день я сдал адвокатский экзамен. Может, тогда я мог что-нибудь сделать?
Судья. Для вашей профессии у вас слишком чувствительная натура.
Петр. Теперь уже поздно.
Судья. Почему? Вы молоды.
Петр. Я немного постарел...
Судья. А вам еще жить и жить.
Петр. Жить и жить... ну до свиданья.
Ворота тюрьмы открываются; адвокат заходит внутрь.
Надзиратель. Пан начальник сейчас вас примет.
Петр стоит у зарешеченного окна. Двор пуст. Минуту спустя на нем появляется человек co стремянкой. Он похож на маляра; возможно, так оно и есть. Надзиратель кланяется высокому худому мужчине, который отвечает ему кивком и входит в проходную. Надзиратель снимает с полочки ключ и подает мужчине. Одновременно подсовывает ему тетрадь, в которой расписываются за получение ключей.
Надзиратель. Как погода?
Мужчина. Тепло.
Расписывается в тетради, подходит к решетке, надзиратель чем-то звякает, подавая сигнал, за решеткой появляется другой надзиратель с ключами.
Комната - точно зал звукозаписи на киностудии - выложена мягкими звуконепроницаемыми плитами. Мужчина вешает пиджак на плечики, засучивает рукава белой рубашки и отодвигает экран в углу комнаты. За ним небольшая ниша. С потолка свисает петля, прикрепленная к металлической конструкции. В этой совершенно обыкновенной комнате с каким-то столиком, пепельницей и плечиками для одежды петля производит неожиданное впечатление.
Мужчина - палач - проверяет исправность виселицы. Механизм несложный, но действовать должен безукоризненно; по-видимому, перед каждой экзекуцией все до мелочей проходит тщательную проверку. Система очень проста: в полу люк с крышкой, на стене кнопка; когда ее нажимают, крышка с негромким шумом падает вниз. Только и всего. Палач щупает веревку (натирает ее мылом или жиром, чтоб хорошо скользила), открывает и закрывает крышку люка, смазывает из масленки петли.
Недовольно морщится: крышка, откидываясь, производит слишком много шума, но сделать больше ничего нельзя. Когда все уже проверено, смазано и отлажено, палач достает из шкафа лежащий на специальной полочке кусок линолеума. Аккуратно раскладывает его на бетонном полу под крышкой люка. Затем задвигает экран, опускает закатанные рукава и надевает пиджак.
Палач входит в кабинет начальника тюрьмы. Начальник стоит за письменным столом, у столика в глубине комнаты сидит Петр.
Мужчина. Готово, пан комендант.
Начальник. Спасибо.
Палач выходит. Начальник звонит по внутреннему телефону.
Начальник. Двадцать четыре?.. Зайдите ко мне.
Кладет трубку. Теперь следовало бы побеседовать с адвокатом, но, видно, у них не особенно много общих тем.
Начальник. Та-а-а-к, пан адвокат. Сейчас он придет.
Петр завязывает картонную папку: кажется, что в ней ничего нет. Отдает папку начальнику.
Петр. Спасибо. Я этого ждал.
Начальник. Я тоже. В вашем распоряжении (смотрит на часы) полчаса.
Петр. Полчаса... хорошо.
На пороге появляется надзиратель.
Начальник. Проводите.
Адвокат встает и идет следом за надзирателем. В дверях сталкивается с прокурором. Это солидный пожилой мужчина с острым носом.
Прокурор. Приветствую вас, пан адвокат.
Петр. Здравствуйте. Я иду к нему, он хочет со мной поговорить.
Прокурор. Момент, пожалуй, не слишком подходящий, но мы так редко видимся... Разрешите вас поздравить. Я слышал, у вас родился сын.
Лицо Петра на мгновенье светлеет.
Петр. Да, недавно. Спасибо.
Идут - каждый в свою сторону. Где-то неподалеку мы видим человека на стремянке. Он спускается с лестницы к нам спиной. Вероятно, красил стену: в руке у него кисть, с которой капает белая краска. Надзиратель открывает дверь камеры и впускает в нее адвоката.
Камера ничем не отличается от дешевого гостиничного номера. Обыкновенная койка, столик, стулья, умывальник, разве что в металлической двери глазок - вот и вся разница. Яцек стоит спиной к двери, будто не слышит, что в камеру кто-то вошел. Петр растерян: он не знает, как о себе сообщить - сказать "добрый день" не поворачивается язык. К счастью, Яцек обернулся сам. Адвокат и заключенный посреди камеры обмениваются рукопожатием.
Петр. Вы хотели меня видеть.
Яцек. Да...
Адвокат садится на стул.
Яцек. Да...
Адвокат хочет помочь ему начать разговор.
Петр. Сядьте.
Яцек садится, опускает голову. Говорит тихо - Петру, чтобы что-нибудь разобрать, приходится пододвинуться поближе.
Яцек. Вы... видели мою мать?..
Петр. Да, видел.
Яцек. Она плакала?
Петр. Плакала.
Яцек. Говорила что-нибудь? Мне...
Петр. Нет. Только плакала.
Яцек. Вы бы не могли... Вы можете с ней увидеться?..
Петр. Могу... конечно, могу.
Яцек. Я так и думал, потому что вы... Вы меня позвали, когда я садился в "воронок"... Крикнули: "Яцек"...
Петр. Я хотел... Не знаю, что я хотел.
Яцек. Я подумал, вы крикнули, потому что не против меня... Брат, вроде, тоже, он мне сигареты дал, хоть я им столько... и вы... Те-то все против меня.
Петр. Против того, что вы сделали.
Яцек. Это одно и то же.
Яцек, похоже, забыл, что собирался сказать.
Петр. Вы хотели, чтобы я встретился с мамой...
Лицо Яцека проясняется: кажется, он и вправду забыл.
Яцек. Да... я хотел попросить, чтобы мама... чтобы мать похоронила меня в одной могиле с отцом. Там, где отец лежит. Можно, наверно... на кладбище меня можно похоронить?
Петр. Можно.
Яцек. Тут ко мне ксендз приходил. Говорил, можно.
Петр. Можно.
Яцек. Вместе с отцом, значит... там есть место... еще одно есть... для матери... мы договорились туда ее положить... но пускай она мне это место уступит. Ради меня.
Палач, выпрямившись, сидит на краешке стула в коридоре перед своей комнатой. Курит; пепел стряхивает редко - только когда столбик становится очень длинным, осторожно подносит к пепельнице руку с сигаретой.
У начальника тюрьмы еще осталось полстакана кофе. Прокурор делает последний глоток и смотрит на часы. Начальник набирает две цифры на диске внутреннего телефона.
Начальник. Двадцать четыре?
Надзиратель. Так точно, пан начальник.
Вешает трубку телефонного аппарата в нише рядом с камерой и открывает дверь. Яцек умолкает и смотрит на него.
Надзиратель. Пан начальник спрашивает: уже все?
Петр. Еще нет.
Подождав, пока надзиратель уйдет, снова поворачивается к Яцеку.
Петр. Вы сказали...
Яцек. Не помню...
Петр. Вы сказали, там три места.
Яцек. Да. Три. Там Марыся лежит. Марыся, отец и одно свободное, Марысю пять лет как похоронили... пять лет... да, пять лет назад ее тракторист задавил. Там, у нас. Она в шестой класс ходила, учеба только началась... ну да, двенадцать ей было... в шестом. А я с этим трактористом... с дружком своим, мы дружили... перед тем водку пил... водку и вино... а потом он поехал и задавил ее, на лугу, возле леса. Там на опушке луг...
Яцек наклоняется к адвокату; теперь он говорит отчетливее. Видно, много об этом думал н может сформулировать свои мысли.
Яцек. Я тут думал... Думал... будь она жива, я бы, может... вообще оттуда не уезжал... Остался бы, может. Марыся - она мне сестра, братьев трое, а она была одна. Одна сестра. Ее трактор задавил, и тогда мы купили могилу. Марыся... она была... она меня больше всех... и я ее больше всех любил. Тоже... Все б могло по-другому пойти, не случись такого... А как случилось, пришлось мне уехать. Уехать из дому. Я и не хотел совсем, если б не это... Может, все было бы не так.
Слышен скрежет засова. На пороге снова появляется надзиратель.
Надзиратель. Пан начальник и пан прокурор спрашивают пана адвоката, все ли уже.
Адвокат встает и подходит к надзирателю.
Петр. Передайте пану прокурору, что я никогда не скажу "все".
Надзиратель. Никогда не скажете "все". Закрывает дверь.
Яцек. Мы эту могилу купили, потому что Марыся любила деревья. Зелень любила, деревья. Очень любила. Она тогда в лес шла... По дороге... Купили... скинулись и купили, потому что на кладбище всего несколько деревьев и другие места были заняты. А тут аккурат дерево, и могила свободная... тогда мы ее и купили. Потом отец помер, мы и его туда. Помер, потому что жить стало незачем, когда Марысю трактором задавило. И еще одно место осталось...
Прокурор и начальник тюрьмы встают.
Прокурор. Приговор у вас?
Берет у начальника папку, развязывает тесемки. Внутри два листка, он пробегает по ни взглядом.
Прокурор. Все тут.
Выходят из кабинета, идут по коридору, надзиратель встает.
Начальник. Выводите.
Надзиратель входит в камеру. Яцек прерывает свой монолог.
Надзиратель. Пан прокурор велел заканчивать разговор.
Яцек. Пан адвокат... В моих вещах... вещи отдают... в бумажнике квитанция из фотоателье. Я дал увеличить фотографию и уже... не успел получить. Они обещали, что увеличат. Возьмите ее и отдайте матери.
Петр. А что на фотографии?
Яцек. Марыся... после первого причастия... Я взял у матери, когда уезжал. Помятая.
Яцек. Пожалуйста... я не хочу.
Петр стоит не шевелясь. Надзиратель кончил запирать камеру и тоже остановился. С минуту все трое стоят.
Надзиратель. Пошли.
Яцек словно и не произносил последних слов. Идет совершенно нормально, прямо, не оглядываясь по сторонам. Палач открывает несколько засовов на двери, срывает пломбы и пропускает всех в свою комнату. Первым входит Яцек, за ним адвокат, прокурор тюрьмы, ксендз и врач. Как только дверь за ними захлопывается, в коридоре появляется молодой мужчина, который на наших глазах слезал со стремянки и лица которого мы не видели. Он смотрит на закрытую дверь, словно видит, что за ней проводит. Не отрывая от двери напряженного взгляда, медленно приближается и останавливается у самого порога. Вероятно, он только что закончил работу. Одежда, шапчонка заляпаны краской, даже на лице засохшие белые капли. Из-за дверей не доносится ни единого звука.
Начальник. "...прошение о помиловании отклонено".
Ксендз шепчет что-то Яцеку на ухо. Яцек тоже неслышно произносит несколько слов и опускает голову. Ксендз чертит у него на лбу небольшой крест. Яцек склоняется к его руке. Когда он поднимает голову, к нему подходит начальник. Вытаскивает пачку "Гевонта".
Начальник. Сигарету?
Яцек. Лучше бы без фильтра.
Палач протягивает ему свой "Спорт". У Яцека слегка дрожат руки. Адвокат лезет в карман за спичками, но палач вместе с пачкой сигарет достал зажигалку и первый дает Яцеку прикурить. Все ждут, курит один только Яцек. Петр вынимает из коробка спичку, ломает ее в пальцах. В тишине явственно слышен треск. Палач пододвигает к Яцеку пепельницу.
Яцек. Мне нужно... в туалет.
Палач указывает на маленькую дверь в стене. Яцек исчезает за дверью. Все стоят, ждут. Палач подходит к дверце, за которой скрылся Яцек, и негромко стучит. Тишина.
Маляр с засохшими следами белой краски на лице по-прежнему стоит у дверей камеры и смотрит прямо перед собой. И, хотя перед ним только окованная железом дверь, кажется, он видит что-то еще.
Тишина затягивается. Начальник, немного нервничая, делает шаг по направлению к двери, но в эту минуту она открывается и выходит Яцек. Он спокоен.
Яцек. Не могу.
Палач связывает ему руки за спиной и подводит к экрану. Одно движение - и открывается подлинное назначение комнаты. Яцек входит в нишу, палач за ним. Задвигает экран тот с лязгом скользит по металлическому рельсу. Палач тщательно, неторопливо надевает Яцеку на шею петлю. Подходит к стене, нажимает кнопку. Крышка люка с излишним, по мнению палача, шумом уходит у Яцека из-под ног. Тело, вздрогнув несколько раз, замирает. Напрягшиеся ноги слегка покачиваются; через минуту из штанины на линолеум падают несколько капель густой коричневой жидкости.
Молодой мужчина в заляпанной краской шапчонке отходит от двери камеры. Идет в глубь коридора. В коридоре темно, и ждать, пока мужчина в этой темноте растворится, долго не приходится.
Фильм шестой
Давно стемнело, и длинный дом без единого освещенного окна мрачной глыбой вырисовывается на фоне черно-синего неба. Видны только красные огоньки велосипедов, на которых раскатывают по кварталу мальчишки, да кончики сигарет курильщиков, группками сидящих на скамейках. Тепло, весна. Внезапно во всем доме загорается свет; из открытых окон доносится дружный вздох облегчения. Начинает нарастать звук телевизоров, которые - тоже все разом - в эту минуту включились.
Одновременно со светом во всем доме зажглась лампа на столе Томека. Томек, послюнив палец, гасит свечу. Его комната обставлена крайне скудно. Стол, стулья, шкаф - у комнаты нет своего лица, точно ее сдали внаем. Томек сидит за столом на стуле. Это высокий худой паренек с небольшой головой. Ему девятнадцать лет, а на вид и того меньше. Стол стоит возле окна. На нем - кроме фарфоровой кружки, кипятильника и баночек с сахаром, чаем и солью - маленькая самодельная подзорная труба, прикрытая фланелевой тряпкой. Томек, погасив свечу, сидит с закрытыми глазами и шепотом сосредоточенно повторяет с десяток непонятных слов. Потом сверяется с раскрытой тетрадью. По-видимому, он сделал ошибку, так как снова повторяет все слова. Открыв глаза, чтобы проверить себя по тетради, косится на стоящий рядом с подзорной трубой большой будильник. От заучивания слов его отрывает стук в застекленную матовым стеклом дверь. Томек встает. На пороге женщина лет пятидесяти - хозяйка квартиры. Она простовата, но есть в ее лице что-то располагающее: какая-то ласковая кроткость.
Хозяйка. "Мисс Полония" по телевизору.
Томек. Я занимаюсь.
Обмениваются улыбками. Хозяйку, вероятно, волнует происходящее на экране. Услышав о занятиях, она смотрит на Томека с нескрываемым восхищением: вот это воля!
Хозяйка. Посмотри хоть минутку...
На экране телевизора в смежной комнате девушки в купальниках спускаются по лестнице. Томек, чтобы не обидеть хозяйку, качает головой.
Томек. Здорово. Спасибо.
Стоит, как на иголках, - отчасти, может быть, потому, что вскоре должен зазвонить будильник. Будильник звонит - Томек бежит, чтобы его выключить. Хозяйка закрывает дверь, Томек торопливо снимает с подзорной трубы фланелевую тряпочку и приближает глаз к окуляру. Видно, что труба постоянно нацелена на один и тот же объект. Увеличение, допустим, двадцатикратное. В доме напротив, в окне, на которое направлена подзорная труба, зажигается свет. Томек гасит лампу у себя на столе.
Женщина, за которой он наблюдает, входит в квартиру. Это красивая блондинка лет двадцати пяти - двадцати восьми. Она похожа на человека, который уверенно чувствует себя в жизни и не стесняется делать то, что ему вздумается. Одевается довольно экстравагантно, но не вызывающе. Магда - так зовут женщину - запирает за собой дверь. Занавески на окнах ее квартиры полупрозрачные, и все, что она делает (и будет делать), видно достаточно хорошо, хотя и несколько расплывчато - именно так, как должно быть видно через подзорную трубу и полупрозрачные занавески. Магда сломала стену в своей квартире и соединила комнаты, часть пространства превращена в мастерскую: в глубине на рамах натянуты незаконченные гобелены. На них, по-видимому, изображено солнце разных видах: большие красные, желтые, оранжевые шары на фоне холодных пейзажей.
Томек, прильнув к окуляру, следит за Магдой. Магда просматривает вынутые из почтового ящика письма: вероятно, не увидев ничего интересного, бросает их на стол. Потом, еще в плаще, подходит к одному из своих гобеленов и - как это обычно делают художники (не совсем понятно зачем) - отступает на шаг, наклоняет голову и заслоняет часть гобелена вытянутой рукой. Внезапно - тоже неизвестно зачем - широко раздвигает руки и стоит так, точно птица, готовая к полету, даже делает несколько движений руками. Возможно, у нее просто хорошее настроение и собственная работа ей нравится. Снова приблизившись к гобелену, прикладывает к еще не законченной части шарфик, проверяя, подходит ли цвет. Снимает плащ, вешает на стул, подтягивается и на мгновение замирает: видны пятна пота на блузке под мышками. Расстегивает блузку и юбку и скрывается в ванной.
Томек отрывается от окуляра. Ясно, что первая часть сеанса окончена. Взяв со стола кружку и стараясь не мешать увлеченной выборами мисс Полонии хозяйке, Томек идет в ванную. Возвращается с водой; на экране блондинка с пышной прической; она рассказывает перед микрофоном, что любит животных и природу. На заднем плане другие очень похожие на нее блондинки. Хозяйка отворачивается от телевизора.
Хозяйка. Одни блондинки... Я как-то выкрасилась перекисью... я тебе рассказывала?
Томек. Да.
Хозяйка смеется.
Хозяйка. Мартин меня не узнал.
Томек закрывает дверь, опускает в кружку с водой кипятильник, смотрит в подзорную но в квартире напротив ничего не происходит, Магда не вернулась из ванной. Томек направляет трубу на висящие на стене старинные часы с маятником: судя по тому, что маятник неподвижен, часы стоят. Услышав, как в кружке забулькала вода, отрывает от квартиры Магды и сыплет в кипяток чай из баночки. Подзорная труба: Магда трясет мокрыми волосами. Ходит по дому в свободной незастегнутой блузке. В кухне открывает холодильник и достает из кармана блузы маленький маятник на веревочке. С серьезным, сосредоточенным видом держит его над сыром или куском колбасы. Маятничек описывает круги; Магда делает себе бутерброд. Томеку тоже захотелось есть - как это бывает, когда другие едят на ваших глазах; он снимает серебряную бумажку с плавленого сырка. Магда возвращается в комнату. Вероятно, она включила радио, так как движется в ритме мелодии, которрой Томек, естественно, не слышит. Он набирает (по памяти) номер телефона; видно, как Магда поднимает трубку. Теперь уже и Томек слышит мелодию, в такт которой двигалась Магда. И слышит ее голос.
Магда. Алло...
Томек задерживает дыхание.
Магда ...надоели эти идиотские штучки! Кто говорит? Кто говорит, черт подери? Я слышу, как ты дышишь, скотина.
Со злостью швыряет трубку. Томеку становится неловко. Он машинально кладет в чай сахар; внезапно ему приходит в голову какая-то идея. Быстро набрав номер телефона, говорит вполголоса.
Томек. Простите.
Вешает трубку и смотрит в окуляр. Магда, удивленная, стоит с трубкой в руке, потом улыбается и уже спокойно кладет ее. Внезапно начинает двигаться быстрее: вероятно, услышала звонок. Бежит на кухню, торопливо полощет рот водой из-под крана, застегивает блузку и открывает входную дверь. Молодой блондин в костюме радостно улыбается ей. Магда запирает дверь и прижимается к блондину. Он выше ростом, поэтому, обняв Магду, без труда дотягивается до ее ягодиц и гладит их, слегка задрав блузку. Томек отодвигает трубу: он не в силах смотреть, что будет дальше. Да и хозяйка в эту минуту зовет его из соседней комнаты.
Хозяйка. Томек! Ближний Восток!
По телевизору показывают репортаж из какой-то горячей точки. Хозяйка придвинулась к телевизору ближе обычного. Томек становится за ее стулом.
Томек. Показывали?
Хозяйка. Нет. Это ужасно...
Продолжение последних известий ее не интересует; обеими руками она обхватывает руку Томека. Томек стоит неподвижно, не отнимая руки.
Томек. Да ведь ничего не случилось.
Хозяйка. Я боюсь...
Томек не знает, как высвободиться; хозяйка, поглощенная собственными тревогами, не замечает неловкости ситуации.
Хозяйка. Он вернется? Как ты думаешь?
Томек. Вернется, все возвращаются. Полгодика - и вернется.
На экране телевизора тем временем выстроилась цепочка людей. Они поднимаются на эстраду: один мужчина, задрав кверху джемпер, в такт музыки шевелит мышцами живота, у другого, идущего следом, мощные бицепсы. Хозяйка выпускает руку Томека.
Хозяйка. На зубах играют... подражают птицам... надо бы и тебе пойти. Почему не хочешь?
Томек. Стесняюсь...
Смущенно улыбается: он в самом деле стесняется: вероятно, даже признаваться в этом ему неловко. Возвращается к себе и сердито смотрит на подзорную трубу. Он знает, что увидит, и не хочет этого видеть, однако приближает глаз к окуляру. Устанавливает прибор так, чтобы получше разглядеть то, чего боялся. Видит голую спину Магды, ее голову, которую она обхватила сплетенными руками; Магда движется: медленно, плавно - вверх-вниз. Снизу появляются мужские руки, они обнимают Магду за плечи и изменяют ритм ее движений. Движения ускоряются и затем резко прекращаются. Магда опускает руки, наклоняется вперед и устало встает. Томек следует за ней - Магда исчезает в ванной; Томек возвращается в комнату, мужчина тянется к телефону. Набирает номер, говорит с кем-то, прикрыв трубку ладонью. Томек взбешен, он стал свидетелем какой-то подлости по отношению к Магде. Опять приникает к окуляру, но Магда и мужчина, вероятно, уже в кровати, которая слишком низка для того, чтобы можно было ее увидеть. Томек открывает шкаф. К дверце изнутри прибита мишень, в которой торчат несколько остроконечных стрел. Томек выдергивает одну - из "десятки". Прячет стрелу в карман и проходит через комнату хозяйки.
Томек. Я вынесу мусор.
Хозяйка. Мусоропровод не работает!
Томек с полным ведром выходит из подъезда, скрывается за стенкой, отгораживающей мусорные баки, и возвращается без ведра. Бежит к дому напротив. Сворачивает в боковой проезд и разглядывает припаркованные машины - по-видимому, ищет знакомую. Обнаружив белую "заставу", наклоняется и с неожиданной злобой протыкает острым концом стрелы сначала одну, потом вторую шину.
Подзорная труба. Магда сидит в кресле. Наблюдает за мужчиной с легкой усмешкой - видимо, потому, что тот очень уж старательно завязывает галстук и застегивает жилет. Не подымается с кресла, когда гость уходит. Томек ведет подзорную трубу вниз. Мужчина подбегает к своей белой "заставе", трогается и тут же останавливается. Осматривает колеса и с бешенством пинает спущенные шины. Достает из машины плащ и портфель и бежит в сторону оживленной улицы. Томек отрывается от трубы и удовлетворенно улыбается: отомстил.
Большой будильник звонит в 4.30. Не проснувшийся толком Томек садится на кровати. Через минуту мы видим, как он тащит между домами тележку с молоком.
Под дверью Магды Томек с минуту вслушивается в тишину ее квартиры. Уносит за угол выставленную Магдой бутылку, возвращается и звонит в дверь. Слышит шорох.
Магда (за кадром). Кто там?
Томек. Молоко.
Дверь открывается, видна встрепанная голова Магды.
Томек. Вы не выставили бутылку.
Магда исчезает и через минуту появляется с бутылкой. Томек подает ей молоко, а потом прислушивается к доносящимся из ванной звукам. Магда, вероятно, включила радио, потому что сквозь шум воды пробивается бодрая утренняя музыка.
Томек сидит за окошечком на почте. Он в синем халате: перед ним аккуратно разложены штемпели, авторучки, линейка, бланки - все на своих местах. Тщетно пытается договориться со старушкой перед окошком.
Старушка. Я плохо слышу...
Томек. Пенсионную книжку!
Старушка роется в сумочке: кажется, поняла. За ней становится Магда. Старушка растерянно смотрит на Томека.
Старушка. Я не расслышала.
Томек встает и - хотя присутствие Магды его смущает - вынужден крикнуть громче.
Томек. Пенсионную книжку!
Старушка смотрит на Магду.
Старушка. Вы понимаете?
Магда. Пенсионную книжку.
Достает фломастер и пишет крупными буквами на газете, которую держит в руке: "Пенсионная книжка". Старушка смотрит на газету выцветшими глазами. Магда сама открывает ее сумочку и вынимает лежащую сверху книжку. Протягивает Томеку. Томек выдает старушке деньги, та прячет их вместе с фломастером и уходит,
Томек. Ваш фломастер.
Магда машет рукой: неважно.
Магда. У меня извещение.
Томек с извещением в руке старательно роется в стопке почтовых переводов. Ничего не находит. Еще раз перебирает бланки и растерянно говорит.
Томек. Нету.
Магда. А извещение есть.
Томек. Посмотрите сами.
Подает ей пачку переводов. Магда их перебирает и - естественно - своего не обнаруживает. Томек улыбается.
Томек. Сами видите...
Магде, однако, не до смеха.
Магда (сухо). Когда мне прийти?
Томек. Может, когда получите следующее извещение?
Магда бормочет: "Бардак!", Томек следит, как она проходит за окном почты.
Томек над стопкой рубашек и маек находит несколько писем с огромным количеством марок на каждом. Присоединяет к ним еще одно, похожее. Рядом с бельем лежит стеклянный шар; в нем маленький домик и заходящее солнце. Когда Томек встряхивает шар, со дна поднимается снег и медленно падает на сказочный пейзаж.
Вечер. Подзорная труба.
Магда показывает свои гобелены. Невысокий бородач одобрительно кивает; вероятно, он ее коллега, потому что тоже отступает на шаг и, наклонив голову, рассматривает гобелены.
Томек старается так установить трубу, чтобы видна была только Магда, но бородач постоянно влезает в "кадр". Должно быть, он советует Магде что-то исправить: она подходит к нему, чтобы посмотреть на гобелен с его места, а он - словно бы ненароком - ее обнимает. Может, так действительно лучше видно, поскольку Магда не отстраняется; напротив, охотно прижимается к бородачу. Дружеское объятие быстро меняет свой характер: бородач засовывает руку Магде под блузку, а она еще теснее к нему прижимается.
Томек с явной злостью хватает телефонную книгу. Набирает номер.
Голос (за кадром). Газовая аварийная служба, слушаю.
Томек. Я хотел сообщить... утечка газа.
Голос (за кадром). Откуда вы знаете?
Томек. Чувствую запах, и даже слышно... шипит.
Голос (за кадром). Откуда?
Томек. Из духовки.
Голос (за кадром). Краны закрыли?
Томек. Да.
Голос (за кадром). Адрес?
Томек. Пиратов, 4, квартира 376.
Голос (за кадром). 376? Выезжаем. Не зажигайте огонь.
Томек улыбается в трубку.
Томек "ведет" подъезжающую к дому Магды машину аварийной службы и двух газовщиков в фуражках и с сумками. Магда уже без блузки, юбка задрана: они с бородачом на кресле. Звонок в дверь - оба замирают. Магда трясет головой: "Не обращай внимания", - и снова хочет прижаться к бородачу, но газовщики настроены решительно. Они колотят в дверь (может быть, испугались, что в квартире что-то случилось). Магде все-таки приходится надеть отброшенную куда-то блузку, поправить юбку и подбежать к двери. Бородач тем временем приводит себя в порядок, что выглядит очень забавно, и Томек не без удовлетворения за ним наблюдает. Магда открывает дверь, что-то объясняет газовщикам, они тоже что-то ей говорят, наконец, она их впускает, газовщики с какими-то приборами вертятся около духовки. Когда они уходят, настроение в квартире уже не то. Магда ставит на плиту чайник, бородач следит за ней, подходит, хочет обнять, но Магда увертывается.
Томеку, кажется, это и было нужно.
На блошином рынке толпы продавцов и покупателей. Одежда, книги, пластинки, копченая колбаса. Томек подзывает жуликоватого малого в курточке.
Томек. Мне бы ту трубу...
Малый. Которую?
Приглядывается к Томеку, вспоминает его. Протягивает подзорную трубу: она намного больше и мощнее, чем та, что у Томека дома.
Малый. За бабами подглядываешь?
Томек краснеет.
Малый. Подглядываешь. Штука.
Томек. Было девятьсот.
Малый. Бабы дороже.
Томек подносит трубу к глазу и ищет цель. Выбирает отдаленный угол базара. У трубы есть трансфокатор, так что Томек укрупняет план. Труба в самом деле отличная. В объективе газета, на которой разложены старые часы. Томек проверяет время на часах, потом читает текст на газете, потом отрывает глаз, чтобы установить, где в действительности находятся эти предметы.
Хозяйка. Посмотри, что мне принесли... какой-то военный.
Протягивает Томеку распечатанное письмо: внутри сложенный вчетверо флажок с эмблемами ООН. Хозяйка заново перечитывает исписанный листок.
Хозяйка. Они были в Дамаске...
Томек разглядывает флажок, изучает арабские надписи на почтовых штемпелях.
Хозяйка. Ты что-нибудь понимаешь?
Томек улыбается. Ему удалось отодвинуть коробку с новой трубой так, чтобы взволнованная хозяйка ничего не заметила.
Томек. Нет... это нет. Что там еще?
Хозяйка. Хорошо... все хорошо. Он пишет... "Передай Томеку привет и скажи ему к.ч.к.д.". Что это?
Томек. Такой шифр.
Женщина вздыхает: ох уж эти мужские секреты! Еще раз пробегает глазами письмо.
Хозяйка. Поездит по свету... жаль, что вы не смогли вместе...
Томек. Я не жалею.
Женщина ласково на него смотрит. Целует в щеку.
Хозяйка. Это от Мартина. Хорошо, что ты здесь.
По-матерински гладит Томека по щеке и сразу мрачнеет.
Хозяйка. Что же с тобой будет, когда он вернется? Как бы я хотела, чтобы ты устроил свою жизнь. Мартин вряд ли тут надолго задержится. Может, останешься... навсегда?
Томек устанавливает новую подзорную трубу; в квартире Магды никого нет. Томек в ванной наливает в кружку воду; в дверях появляется хозяйка.
Хозяйка. Мартин еще написал... Он познакомился с девушкой... арабкой... они были в кино... Томек... а у тебя кто-нибудь есть?
Томек. Нет.
Хозяйка. Наверно, некому было тебе это сказать... Девушки притворяются, будто они свободны, целуются с парнями, но на самом деле... на самом деле им нравятся скромные ребята, хочется, чтобы их парень был их, а они - его... Понимаешь?
Томек. Понимаю.
Хозяйка. Если захочешь кого-нибудь привести сюда, не стесняйся...
Томек. Хорошо, не буду стесняться.
Неизвестно, что разбудило Томека среди ночи. Вероятно, предчувствие. Он подходит к окну. Из выхлопной трубы белой "заставы" вырывается дым. Из машины никто не выходит, но Томек видит две темные фигуры внутри. Наконец, дверца со стороны пассажира распахивается, но мужская рука ее захлопывает. Дверца опять открывается, Магда бежит к своему подъезду. Останавливается, возвращается, наклоняется к открытому окну водителя, что-то говорит, и "застава", взревев, уезжает.
Томек "ведет" Магду по освещенному коридору, смотрит, как она отпирает дверь, как тяжело дышит, как со злостью швыряет плащ на пол и садится спиной к окну. Потом Томек видит, как её плечи начинают дрожать: Магда заплакала. Она как-то странно закутывается в шаль, прячет лицо в ладонях и долго жалобно плачет. Томеку до того ее жаль, что у него самого наворачиваются слезы на глаза, и он громко сглатывает слюну. Внезапно слышит тихий голос хозяйки.
Хозяйка. Томек?
Томек в майке и трусах подходит к двери: видна зажженная лампа около кровати хозяйки.
Хозяйка. Не спишь? Иди сюда. Сядь.
Томек подходит к ее кровати с периной и горкой подушек в белоснежных накрахмаленных наволочках.
Хозяйка. Что-то случилось?
Томек. Скажите... почему люди плачут?
Хозяйка. Ты никогда не плакал?
Томек. Давно... только один раз.
Хозяйка. Когда тебя отдавали?
Томек не любит говорить на эту тему; опускает глаза, словно в чем-то виноват.
Томек. Да.
Хозяйка. Люди плачут... Когда кто-то умирает, плачут... Когда остаются одни... Когда больше не могут выдержать...
Томек. Чего?
Хозяйка. Жизни...
Томек. Взрослые люди?
Хозяйка. Взрослые...
Кладет ладонь на руку Томека.
Хозяйка. Тебе захотелось заплакать?
Томек мотает головой: нет, не ему.
Томек с тележкой; бутылки негромко позвякивают. Томек входит в подъезд, достает из кармана листок и осторожно засовывает его в почтовый ящик под номером 376.
Магда подходит к окошку, за которым сидит Томек.
Магда. Я у вас была?
Томек. У меня.
Магда. Мне опять принесли извещение.
Вынимает из сумки листок - тот самый, который Томек недавно сунул в ее почтовый ящик. Томек, как в прошлый раз, просматривает пачку переводов и, как тогда, разводит руками.
Томек. Нету.
Магда. Я прихожу уже во второй раз.
Томек. Знаю.
Магда. Второй раз получаю извещение, а денег опять нет.
Томек. Я знаю.
Магда. Безобразие!
Томек. Да.
Магда. Вы бы не могли попросить кого-нибудь старшего?
Томек. Что-что?
Магда. Кого-нибудь старшего. Начальника или еще кого.
Томек уже жалеет, что затеял эту историю с извещениями. За Магдой постепенно выстраивается очередь. Томек возвращается с начальником. Начальник - толстая широкозадая бабища в золотых очках; она с ходу бросается в наступление и громко, на всю почту, орет.
Толстуха. Слушаю вас.
Магда протягивает квитки.
Магда. Вот одно - пришло несколько дней назад, а вот второе. Два извещения о переводе, а никакого перевода нет.
Толстуха рассматривает квитки, словно впервые такое видит.
Толстуха. Ну, извещения...
Магда. А денег нет.
Толстуха. Попрошу переводы. От кого деньги?
Магда. Не знаю.
Толстуха. Откуда же вы знаете, что они должны быть?
Магда. Получила извещения, целых два.
Начальница продолжает кричать: вся почта смотрит на Магду.
Толстуха. Видите: нету! Не верите, поищите сами.
Магда. Уже искала. Я ведь сама себе извещений не выписываю...
Толстуха. Я вам тоже не выписываю! Пан Вацек!
Продолжает орать во всю глотку, хотя, казалось бы, громче кричать невозможно. Появляется маленький уродливый почтальон, начальница тычет ему в нос Магдины извещения.
Толстуха. Это что за извещения, пан Вацек? Вы выписывали?
Почтальон. Я выписываю карандашом.
Магда. Я их вынула из своего почтового ящика.
Толстуха. Слышите: это не наши извещения. Почтальон ясно сказал!
Магда тоже рассвирепела.
Магда. Но на этом извещении печать вашей почты...
Толстуха. Почта не моя, а государственная! Если сами себе пишете извещения, идите в милицию. Нечего мне тут устраивать расследование!
Магда протягивает руку.
Магда. Вы правы, надо идти в милицию.
Толстуха. Нет уж, это я вам не отдам! Подделка какая-то!
У Магды на глазах рвет извещения, решительно швыряет клочки в корзину и вытирает руки.
Толстуха. Нахалка. Деньги хотела выудить!
Томек наблюдает за скандалом, который разразился по его вине и в результате которого унижена Магда. Магда уходит, крайне довольная собой, начальница тоже покидает помещение; Томек идет за ней.
Томек. Я хотел...
Толстуха уже совершенно другой человек: сейчас она приветлива и спокойна.
Толстуха. Не знали, как улаживать такие истории? Теперь знаете.
В конце короткой очереди на стоянке такси Магда. Томек подходит к ней, мнется, не зная, с чего начать.
Магда. Нашли?
Томек. Нет... Я...
Подъезжает такси, очередь движется.
Магда. Вам что-то от меня нужно?
Томек. Извещения эти... я их клал в ваш ящик.
Магда не понимает. Подъезжает еще одно такси, они остаются вдвоем.
Томек. Я вам клал извещения.
Магда. А перевод?
Томек. Не было перевода.
Магда. Тогда зачем клал?
Магда, которая еще минуту назад нетерпеливо высматривала, не идет ли такси, теперь заинтригована.
Магда. Не понимаю. Зачем было класть?
Томек не знает, куда девать свои большие красные руки, торчащие из коротковатых рукавов рабочего халата.
Томек. Я хотел вас увидеть.
Дело начинает утрачивать официальный и приобретать личный характер. Магда с ног до головы оглядывает Томека, замечает, какой он нескладный: это может растрогать, а может и вызвать раздражение.
Магда. Хотели меня увидеть?
Томек. Да. Вы вчера плакали.
Магда. Откуда вы знаете?
Томек. Я за вами...
Поднимает взгляд и смотрит Магде прямо в глаза.
Томек. Я за вами подглядываю.
Магде хочется рассмеяться - настолько абсурдным ей кажется это признание на стоянке такси, - но Томек не сводит с нее глаз, и видно, что он не шутит. Магде становится его жаль.
Магда. Вы замерзнете в этом халате.
Говорит, пожалуй, даже с симпатией, но явно собирается уйти. Томек страшно смущен - ведь Магда стоит рядом, разговаривает с ним, - однако хочет продлить это мгновение. Неуклюже бежит за Магдой и кричит.
Томек. Постойте! Вы хотели в милицию... Я признаюсь... сразу... незачем туда ходить. Вон там, в будке, милиционер.
Магда. Катись ты...
Томек. Я скажу все, что захотите.
Магда. Отваливай. Работать! Слышишь!
Последние слова звучат очень резко; Магда помогает себе энергичным движением головы. Томек медленно бредет назад: Магда смотрит, как он уходит: несчастный, неловкий, на своих чересчур длинных ногах, в разношенных башмаках, в халате с чересчур короткими рукавами.
Вечером Томек опять заучивает свои странные слова. Закрывает глаза, повторяет вполголоса, сверяется с тетрадью и снова зажмуривается. Звонит будильник, Томек торопливо его выключает. Он боится взглянуть в сторону дома Магды, но через минуту очень медленно, размеренными движениями снимает с трубы тряпку. В окне, на которое труба наставлена, зажигается свет. Томек не отрывается от окуляра. У окна своей квартиры стоит Магда и смотрит Томеку прямо в лицо. Мы помним: у Томека теперь новая, более мощная труба, поэтому он видит, что Магда внимательно изучает дом напротив, - ее взгляд скользит то вверх, то вниз. Томек хочет погасить лампу на письменном столе, но в последнюю секунду понимает, что этого делать нельзя: погасшая лампа только может навести Магду на след.
Магда подходит к настенным часам и, продолжая смотреть на дом, где живет Томек, маленьким ключиком их заводит. Потом возвращается к окну и не спеша расстегивает платье. Ведет себя, как на сцене, но внезапно - видно, под влиянием какой-то мысли - ее поведение становится более естественным. Она поворачивает гобелены спиной к окну - чтобы Томек не мог их видеть. Потом с неприятной - так, по крайней мере, кажется Томеку - улыбкой вытаскивает из-под окна тахту. Сделать это нелегко: тахта тяжелая. Магда придвигает тахту к стене: теперь та стоит напротив окна. Потом берет с подоконника телефон и садится с ним на тахту. Томек набирает номер и слышит в трубке длинные монотонные гудки. Магда ждет. Томек тоже. После десятого гудка Магда поднимает трубку.
Магда. Алло.
Томек не отвечает.
Магда. Считаю до трех. Раз, два, три...
Томек. Алло.
Магда. Смотришь?
Томек. Да.
Магда. Ну смотри. Наглядись. Я передвинула тебе тахту. Заметил?
Томек. Да.
Магда. Желаю приятно провести время.
Кладет трубку, открывает дверь; бородач даже не успевает ее за собой закрыть, как Магда его обнимает. Дверь сама захлопывается под их тяжестью. Магда снимает с бородача куртку, тянет его к тахте, бородач гасит свет, но Магда немедленно снова зажигает лампу. Когда, обнаженные, они падают на тахту, Магда что-то говорит бородачу; тот внезапно садится и быстро натягивает на себя простыню. Магда в восторге смеется; бородач подходит к окну. Смеющаяся Магда показывает ему пальцем на дом напротив. Бородач собирает одежду и выбегает из комнаты; через минуту он появляется на площадке между домами, останавливается перед домом Томека и смотрит наверх.
Бородач. Эй! Подонок!
Огромный дом с несколькими сотнями окон с перспективы бородача кажется неприступной крепостью. Томек отрывается от трубы и смотрит на бородача в окошко.
Бородач. Подонок! Почтальонишка! Выходи!
Из окон высовываются головы, бородач кричит громче.
Бородач. Выходи, трус, сволочь!
Томек идет. Проходит через комнату удивленной его внезапным появлением хозяйки, сбегает по лестнице вниз; перед подъездом бородач. Томек останавливается перед ним.
Бородач. Это ты, голубчик?
Томек. Я.
Бородач. Подними руки.
Томек послушно поднимает руки, замирает в боксерской позе. Бородач маленький, но крепкий. Обходит Томека с разных сторон, удивленно качает головой: непонятно, что его так удивляет, может быть, мальчишеский вид Томека? Вдруг изо всех сил без предупреждения бьет Томека в челюсть. Томек падает. Бородач, присев на карточки, хлопает его по щеке. Томек открывает глаза, и бородач помогает ему встать.
Бородач. Никогда больше так не делай. Вредно для здоровья.
Хозяйка кладет Томеку на лицо холодный компресс. У Томека разбита губа, и под глазом растет синяк.
Хозяйка. Не огорчайся. На самом деле они сильных не любят. Они любят слабых.
Томек. Кто?
Хозяйка. Девушки.
Томек закрывает глаза. Хозяйка подходит к столу и старательно, как это всегда делает Томек, прикрывает фланелевой тряпочкой его трубу.
Томек с распухшим лицом втаскивает в лифт полный ящик молока. Поднимается на Магдин этаж. Тихонько, почти на цыпочках, подходит с бутылкой к ее двери. Когда уже собирается отойти, дверь открывается: на пороге полуодетая Магда.
Магда. Я так и думала, что это ты. Хочешь зайти? Никого нет... Это ты повесил на ручку ключик от часов?
Томек кивает.
Магда. Красивый у тебя видик... Не умеешь драться?
Томек. Нет.
Магда. Почему ты за мной подсматриваешь?
Томек. Потому что... Потому что я люблю вас. Правда. Люблю.
Оба говорят шепотом.
Магда. И чего... чего б ты хотел?
Томек. Не знаю.
Магда. Хочешь меня поцеловать?
Томек. Нет.
Магда. Хочешь пойти со мной... хочешь со мной переспать?
Томек. Нет.
Магда. Может, хочешь, чтоб мы вместе куда-нибудь поехали? На Мазуры или в Будапешт?
Томек отрицательно мотает головой.
Магда. Так чего же ты хочешь?
Томек. Ничего.
Магда. Ничего?
Томек. Ничего.
С минуту стоят молча.
Томек. Вы простудитесь. С утра холодно.
Магда. Да.
Томек. Мне нужно это разнести
Показывает на незакрытый лифт и оставленный там ящик с молоком, заходит в лифт, но, что-то сообразив, возвращается обратно, стучит, Магда сразу открывает дверь.
Томек. А можно... разрешите пригласить вас в кафе?
Перед включенным телевизором хозяйка с развернутой газетой и авторучкой.
Томек. Можно мне... взять костюм Мартина?
Хозяйка. Бери. Он в сумке, чтобы моль... Погоди...
Читает по газете.
Хозяйка. "Вы перехватываете инициативу, чтобы как-то оживить скучную вечеринку, нет?"
Томек задумывается. Он никогда ни на какой вечеринке не был.
Томек. Нет.
Оставляет дверь открытой, понимая, что последуют еще вопросы. Вытаскивает из полиэтиленового мешка темно-синий костюм. Женщина продолжает задавать вопросы.
Хозяйка. "Вы подражаете человеку, которого считаете лучше себя. Да, нет?"
Томек. Нет.
Хозяйка. "Любите зарабатывать и тратить деньги?"
Томек надевает брюки.
Томек. Нет.
Хозяйка. "Относитесь к эротике и сексу, как к чему-то необязывающему?"
Томек. Нет.
Томек видит в зеркале свою нескладную фигуру в плохо сидящем и тесноватом костюме. Женщина кончила задавать вопросы; она подсчитывает очки и входит в комнату Томека с газетой в руке.
Хозяйка. У тебя нуль. От нуля до двадцати пяти очков: "Вы часто принимаете невыгодные для себя решения. Этот стресс дорого вам обходится. Будьте более осмотрительны, относитесь к жизни так, как она того заслуживает".
Томек украдкой вытаскивает из-под белья письма. Прячет их в карман пиджака. Потом, когда хозяйка углубляется в изучение результатов теста, засовывает в карман стеклянный шар.
В кафе "Телимена" сидит молодежь: сумки через плечо, свитера, расстегнутые рубашки. Томек в идиотском костюме с не менее дурацким букетом стоит около раздевалки, мешая проходу. Он не знает, что наверху есть галерея.
Магда (за кадром). Эй!
Окликает Томека, перегнувшись через перила. Томек озирается, поднимается по лестнице, протягивает Магде огромный букет.
Магда. Спасибо... Как тебя зовут? А то я и не знала, как кричать...
Томек. Томек.
Магда. Магда.
Томек целует ей руку. Он все время на нее смотрит, и Магда, несмотря на свой опыт, теряется, не знает, как с ним разговаривать и о чем. Цветы она хотела положить на стул, чтобы не мешали, но оставляет у себя.
Магда. Закуришь?
Томек не курит. Магда достает сигарету, а Томек - как полагается - встает со стула с зажигалкой.
Магда. Сколько тебе лет?
Томек. Девятнадцать.
Магда. Расскажи что-нибудь... о себе.
Томек улыбается. Улыбка у него обаятельная, лицо сразу меняется. Зубы у Томека красивые, ровные.
Томек. Сегодня у меня вышло, что я должен относиться к жизни так, как она того заслуживает.
Магда. Совершенно верно.
Томек. Нет. Ведь жизнь такая, какие мы сами.
Магда. Я в это не верю. А что у тебя еще вышло?
Томек. Что я принимаю неправильные решения.
Магда. Вот тут мы похожи. Я тоже принимаю неправильные. То, что мы здесь сидим, наше неправильное решение.
Томек. Вы плакали... Почему?
Магда невесело усмехается.
Томек. Что он вам сделал?
Магда. Ничего.
Томек. У вас кто-то умер? Вы больше не могли выдержать?
Магда. Нет. Почему?
Томек. Люди плачут, когда уже не могут выдержать жизни.
Магда. Когда не выдерживают сами себя...
Томек. Вы не могли выдержать себя...
Томек не в состоянии этого понять.
Магда. Я вечно что-то делаю наперекор другим, а потом оказывается, что против себя... Ты хоть что-нибудь понимаешь?
Томек. Кажется, да...
Магда. Ты давно за мной следишь?
Томек. Год.
Магда. Давно... Сегодня утром... Ты употребляешь немодные слова. Сказал...
Томек. Я вас люблю.
Магда. Послушай, этого нет. Может быть приятно, может быть удобно, может быть даже легко и романтично... Но этого нет.
Томек. Есть.
Магда. Я на десять лет старше тебя. Нету! Что ты еще делаешь? Кроме того, что меня любишь. Работаешь на почте... А еще что?
Томек. Учу языки.
Магда. И какие выучил?
Томек. Болгарский...
Магда. Болгарский?
Томек. У нас в детском доме... Я жил в детском доме... Там были два болгарина. Потом я выучил итальянский и французский. Сейчас учу португальский.
Магда смотрит на него с изумлением.
Магда. И говорить умеешь?
Томек. По-португальски еще не умею.
Магда. Скажи: "Я сижу в кафе со странным мальчиком". По-итальянски.
Томек произносит эту фразу по-итальянски.
Магда. А по-болгарски?
Томек говорит по-болгарски.
Магда. Странный ты...
Томек. Нет... У меня хорошая память. Я все помню, с самого начала.
Магда. Помнишь, как родился?
Томек. Иногда кажется, что помню.
Магда. А родителей?
Томек. Нет, их нет. Не хочу. Мать не хочу, а отца никогда не видел.
Магда. Помнишь такого парня... худого, молодого. Он ходил ко мне осенью...
Томек. Помню. Приносил булки и рогалики... уносил какие-то пакеты...
Магда. Он уехал... и не вернулся.
Томек. Мне он... нравился. Он не сразу...
Магда. Да. Уехал в Австрию. Потом в Австралию.
Томек. В Австралию?
Томек говорит так, будто ему что-то об этом известно. Лезет во внутренний карман, колеблется.
Томек. Понятия не имел, что это он... Знаете... Я забирал ваши письма...
Вынимает из кармана конверты, которые прятал под бельем. Отдает их Магде.
Томек. Я работаю на почте...
Магда. Ты меня обложил со всех сторон... Натравливаешь газовщиков, вызываешь на почту, крадешь письма, приносишь молоко...
Томек. Простите.
Магда. Массу времени на меня тратишь.
Томек. Я о вас думаю...
Магда. А еще о ком ты думаешь?
Томек. У меня есть друг. Он в Сирии. В польских войсках ООН. Мы вместе учились почтовом техникуме. Я пока живу у его матери. Он тоже за вами подсматривал.
Магда. Он тебе рассказывал?
Томек. Нет. Когда уезжал, оставил подзорную трубу и показал окно.
Магда. И что сказал?
Томек. "К. ч. к. д." У нас такой шифр.
Магда. Что это значит? Скажи.
Томек. Клевая чувиха каждому... каждому дает...
Официантка. Добрый вечер. Что будете заказывать?
Разговор обрывается. Томек, как ему кажется, ведет себя по-светски.
Томек. Два кофе, пожалуйста. И два пирожных.
Магда. Я бы выпила вина. Красного.
Томек. Значит, вино. Сколько стоит?
Официантка. Сто грамм? Двести сорок.
Томек. Тогда вино два раза,
Магда. Покажи руку.
Томек кладет на стол свою большую руку. Магда вынимает маятник, держит над рукой Томека. Маятничек сначала молчит, потом начинает медленно, а затем все быстрее описывать круги.
Магда. Ты хороший.
Томек. Нет. Я делал плохие вещи.
Магда. Хороший. По отношению ко мне.
Кладет ладонь на руку Томека.
Магда. Погладь меня.
Томек сжимает пальцы Магды.
Томек стоит в комнате Магды. С этой перспективы все выглядит по-другому, и Томек ведет себя так, будто впервые видит квартиру. Достает стеклянный шар, ставит его на раму гобелена. Магда выходит из ванной. На ней перевязанный поясом халат, волосы мокрые. Она подходит к гобелену и смотрит, как стеклянный снег в шаре медленно оседает на сказочный домик и заходящее солнце.
Томек. Вы бы могли вышить такой шар?
Магда трясет головой, на Томека летят капли воды, он зажмуривается под этим душем. Магда смеется, Томек тоже.
Магда. Я всегда так делаю?
Томек. Не видел.
Магда. Это хорошо. Не все должно повторяться.
Берет в руки шар.
Магда. Откуда он у тебя?
Томек. Он у меня давно. Подарили когда-то на память... Это вам.
Магда с шаром в руке наступает на Томека. Если бы Томек захотел, если бы посмел ее обнять, они бы остановились, но он не решается и медленно пятится назад.
Магда. Я нехорошая. Напрасно ты мне его дал.
Томек садится в кресло. Магда наклоняется над ним.
Магда. Ты понимаешь, что я нехорошая? Я правду говорю. Нехорошая.
Томек. Я вас люблю, и мне все равно.
Магда. Что ты еще обо мне знаешь?
Томек. Вы пьете молоко.
Магда. Еще что?
Томек. Ходите на цыпочках. Каждый день по минуте.
Магда. А что ты видишь, когда ко мне приходит... один или другой...
Томек. Это называется... Вы занимаетесь любовью. Раньше я смотрел, а теперь... теперь уже не смотрю.
Магда. Нет. Это не имеет ничего общего с любовью. Говори, что я делаю.
Томек. Вы раздеваетесь. И их тоже. Их тоже раздеваете. Ложитесь с ними в кровать или на ковер. Вы закрываете глаза... Иногда поднимаете руки и держите их сзади, за головой
Рядом с подзорной трубой Томека женская фигура. Фланелевая тряпочка отложена в сторону. Хозяйка Томека смотрит туда, куда постоянно направлена труба. Поскольку, как большинство женщин, не может держать один глаз закрытым, заслоняет его рукой. Смотрит...
Магда наклоняется ниже, ближе к Томеку. Глядит ему прямо в лицо, он прячет глаза, но напряжение Магды ему передается.
Магда. Ты был когда-нибудь с девушкой?
Томек. Нет.
Магда. А когда на меня смотришь... делаешь это сам?
Томек. Раньше. Давно...
Магда. Ты знаешь, что это грех?
Томек. Знаю.
У Томека хриплый голос. Он борется с нарастающим в нем желанием.
Томек. Я больше так не делаю. Только думаю о вас...
Магда. И сейчас обо мне думай... У меня под халатом ничего нет. Ты знаешь, правда?
Томек. Знаю.
Магда. Когда женщина хочет мужчину, у нее там увлажняется... Хочешь проверить?
Берет его руки и засовывает под халат. Томек касается ее бедер, халат распахивается.
Магда. Не закрывай глаза. У тебя нежные руки. Большие, но нежные.
Магда передвигает его руки вверх. Томека начинает трясти, он дышит все учащеннее и, несмотря на запрет, закрывает глаза. Внезапно сжимает руками Магдины бедра, хватает ртом воздух, резко выдыхает, снова втягивает воздух, пытаясь дышать нормально, но это уже невозможно. С Магды спадает возбуждение, она смеется.
Магда. Уже?
Томек открывает глаза. Перед ним улыбающееся, нормальное, без следа недавнего возбуждения лицо Магды.
Магда. Ну что? Хорошо тебе было?
Томек все еще дышит неестественно быстро, но слова Магды до него доходят. Его лицо каменеет.
Магда. Вот и все, вся любовь. Иди в ванную, вытрись.
Томек не сводит с нее глаз, будто увидел все в новом свете: Магду перед собой, совсем близко, себя рядом с ней, ее в распахнутом халате. Внезапно вскакивает и выбегает из квартиры, Магда провожает его взглядом, вжавшись в кресло, потом подходит к окну. Видит Томека, неуклюже бегущего к своему дому. Томек пробегает мимо мужчины в светлом плаще, с большим чемоданом; тот оглядывается и смотрит ему вслед. Магда дергает шпингалет на оконной раме, но Томек уже далеко, так что, открыв окно, Магда тут же его закрывает, поняв бессмысленность своего порыва. Прижимается лицом к стеклу, другой рукой - вернее, кулаком - несколько раз ударяет по подоконнику.
Томек зажигает свет в ванной. Тихо - ведь уже поздно - достает с полки таз и, чтобы не шуметь, пускает в него воду из душа; вода горячая, подымается пар. Томек тем временем снимает пиджак, аккуратно вешает его на стоящий в ванной стул и закатывает рукава рубашки. Закрывает кран, откладывает душ, раскручивает безопасную бритву. Вынимает лезвие, а бритву тщательно скручивает и кладет на полку.
Магда смотрит в маленький театральный бинокль, вглядывается в темные окна. Подходит к раме с гобеленом, вытаскивает из-за него лист ватмана и толстым фломастером пишет крупными буквами: "Приходи". Потом немного помельче, дописывает: "Прости". Прикладывает лист к окну, чтобы надпись можно было увидеть снаружи. Со стороны комнаты видно ярко-оранжевое солнце на зеленом холодном фоне, напоминающем пейзаж.
Томек стоит на коленях перед тазом с горячей водой и методично, следя, хорошо ли режет, вскрывает вены - сначала на левой, потом на правой руке. Опускает руки в таз, вода быстро краснеет. Прислоняется затылком к белой стене ванной. Пар каплями оседает его лице: кажется, что по щекам Томека текут слезы.
Магда уже прикрепила клейкой лентой к стеклу свой плакат с приглашением-извинением, как вдруг замечает забытый Томеком плащ. Обшаривает карманы. Находит тестированный автобусный билет - ничего больше в карманах нет. Внезапно слышит звонок. С плащом в руке бежит к двери, смотрит в глазок. Видит увеличенную до огромных размеров голову бородача.
Магда. Меня нет.
Бородач колотит в дверь.
Магда. Меня нет, слышишь? Нет!
Снова подходит к окну. В комнате Томека темно, но Магда замечает суету на лестничной площадке. Кто-то садится в лифт, кто-то бегом спускается вниз, перед домом стоит "скорая помощь", из подъезда выходят санитары с носилками. На носилках лежит прикрытый одеялом человек. "Скорая" уезжает. Пожилая женщина в наброшенном на ночную рубашку платке провожает глазами удаляющуюся машину и возвращается в дом.
Магда с плащом Томека в руках вбегает на шестой этаж. Оглядывается в поисках нужной двери, неуверенно стучит. Дверь открывает хозяйка Томека, еще в платке поверх ночной рубашки.
Магда. Простите, я вас разбудила...
Хозяйка. Нет.
Магда. Здесь...
Хозяйка. Да.
Магда. Он у меня оставил...
Показывает плащ.
Хозяйка. Его нет... Входите.
Магда входит. Хозяйка указывает на стул.
Хозяйка. Положите.
Магда кладет плащ на стул. Непохоже, что хозяйке хочется ее выгнать.
Магда. Он ушел?
Хозяйка. Он в больнице. Ничего опасного... выйдет через несколько дней. Ничего опасного.
Магда. Я бы хотела к нему пойти. Он был у меня...
Хозяйка. Знаю.
Магда. Я, кажется, его обидела.
Хозяйка. Незачем вам туда ходить... Он вернется.
Магда. Что с ним?
Хозяйка. Вас это, наверное, рассмешит... Он в вас влюбился.
Магда. Но почему он в больнице?
Хозяйка. Я же сказала: ничего опасного. Хотите, покажу вам одну вещь?
Снимает с трубы фланелевую тряпочку.
Хозяйка. Это подзорная труба. Это будильник. Поставлен на половину девятого. Вы в это время возвращаетесь, да?
Магда. Примерно.
Хозяйка. Не повезло ему, а?
Магда. Не повезло.
Хозяйка. Я им теперь займусь.
Магда. У вас есть сын.
Хозяйка. Он уехал. А когда вернется, опять уедет... Его вечно куда-то тянуло... Томек, если я буду о нем заботиться... меня не оставит. Не убежит...
Магда уже с лестницы возвращается. Еще раз стучит.
Магда. Простите, как... Как его фамилия?
Хозяйка. Его зовут Томек.
Закрывает за Магдой дверь - на этот раз нарочито громко.
Озябшая Магда просыпается чуть свет; она спала одетая на тахте. По разделяющей два дома площадке хозяйка Томека, кутаясь в платок, тащит тележку с молоком.
Магда входит в почтовое отделение. Останавливается в нерешительности. На окошечке, за которым сидел Томек, табличка: "Закрыто из-за болезни". Пожилой служащий, увидев Магду, расплывается в улыбке.
Служащий. Добрый день, пани Магда. Прописываем кого-нибудь или выписываем?
Магда. Нет... Я бы хотела узнать, кто живет в доме напротив... вот адрес.
Протягивает служащему листочек. Тот ищет, водя пальцем по разграфленной странице.
Служащий. Мария Карская, ответственный квартиросъемщик, и Мартин Карский, сын.
Магда. Должен быть еще Томаш.
Служащий. Нету, нету. Что-нибудь еще?
Магда качает головой: нет, уже ничего.
Ночью Магду будит телефонный звонок. Она вскакивает, снимает трубку.
Магда. Алло... Алло!
В трубке тишина.
Магда. Томек, это ты? Томек!
Тишина.
Магда. Ответь.
Ничего.
Магда. Томек... я тебя ищу...
Берет театральный бинокль, подносит к глазам. В окнах Томека темно. На другом конце по-прежнему молчат.
Магда. Я повсюду тебя ищу... Бегаю по больницам. Я хотела тебе сказать... ты был прав.
Тишина.
Магда. Слышишь? Ты был прав...
Еще с минуту держит трубку прижатой к уху, наконец, кладет ее и хочет отойти, но тут раздается звонок. Магда хватает трубку.
Голос (за кадром). Магда?
Магда. Магда.
Голос (за кадром). Это Войтек, привет. Не могу до тебя...
Магда. Это ты только что звонил?
Голос (за кадром). Я. Не соединилось.
Магда. Ты меня слышал?
Голос (за кадром). Нет. Мы у...
Магда отрывает от уха трубку, кладет на рычажки и не реагирует, когда телефон снова начинает звонить, хотя ночью звонок кажется очень громким.
Магда ждет около почтового ящика. Как только появляется наш маленький уродливый почтальон с туго набитой сумкой, сразу к нему подходит.
Магда. Простите...
Почтальон. Номер?
Магда машинально отвечает.
Магда. 376.
Почтальон. Ничего нет.
Магда. Может быть, вы знаете... что случилось с таким мальчиком с вашей почты? С Томеком...
Почтальон внимательно смотрит на Магду: раньше он ее как бы не замечал. Улыбается неприятной улыбкой.
Почтальон. Вены себе порезал. Говорят, от любви.
Магда. Как его фамилия?
Почтальон. По этому вопросу к начальнику...
Магда на рассвете стоит у себя в передней. Она в ночной рубашке. Услышав приближающееся позвякивание бутылок, открывает дверь. Хозяйка Томека как раз ставит у порога бутылку с молоком.
Магда. Простите... Вернулся?
Хозяйка. Еще нет.
Берет пустую бутылку и уходит.
Белая "застава" с открытым багажником стоит перед домом Магды. Мужчина в костюме и пыльнике опустил заднее сиденье - получилось, как написано в инструкции: "большое багажное пространство". Мужчина и Магда выносят два или три гобелена, свернутые в рулон. Укладывают их в машину; "застава" трогается. Около дома Томека Магда внезапно оборачивается.
Магда. Остановись!
"Застава" останавливается. Магда смотрит в заднее стекло. По тротуару к своему дому идут Томек с хозяйкой. Томек, вероятно, очень слаб: женщина его поддерживает и - что при ее маленьком росте неудобно - держит над ним раскрытый зонт. Томек в том же самом, в каком был у Магды, темно-синем костюме.
Магда. Подай назад.
"Застава" едет назад. Магда открывает дверцу и хочет выйти, но, увидев, как хозяйка осторожно вводит Томека в дом, остается в машине.
Мужчина. Галерея закроется, И ты промокнешь.
У Магды, действительно, волосы мокрые от дождя.
Магда. Едем.
Вечер. Магда с биноклем стоит у окна. Видит свет в комнате Томека. Видит женщину, которая подходит к окну и задергивает занавески. Видит тень Томека, сидящего за столом.
Фильм седьмой
Ночь. Наш дом спит. Далекий скрежет трамваев, ветер, окно хлопает от ветра, больше никаких звуков, тишина. В эту долгую тишину врывается резкий, пронзительный крик ребенка. В одном из окон мгновенно зажигается свет. Крик не смолкает.
Майка склоняется над кроватью шестилетней Ани. Пытается обнять и успокоить девочку, которая кричит скорее от страха, чем от боли, еще не совсем проснувшись, - фактически она кричит во сне. Несмотря на Майкины старания, крик не стихает. В комнату вбегает Эва - мать Майки - в довольно безвкусном халате. Ей за сорок, лицо у нее суровое, решительное, движения энергичные. Она подходит к кроватке, быстро будит малышку, берет на руки и выгоняет Майку, которая хочет остаться.
Эва. Уйди! Не можешь ее успокоить, уходи!
Крик превращается в обычный плач внезапно разбуженного ребенка. Майка, оглядываясь, идет к двери. Эва говорит Ане очень спокойно и деловито.
Эва. Не надо бояться, волков нет. Тебе волки снились, да? А волков нет...
Девочка перестает плакать, засыпает под колыбельную, которую поет ей Эва.
Эва (за кадром). Доченька моя уже веселая, мама погладит Анулину головку.
Майка, молодая девушка лет двадцати с небольшим, высокая, близорукая, худая, входит в комнату в конце коридора. Комнатка маленькая, везде, где только можно, лежат органные трубы: тонкие и толстые, из блестящей жести. Отец Майки Стефан, лысеющий добродушный человек лет пятидесяти, разбуженный криком, сидит в постели. Майка присаживается к нему на кровать, отец, как маленькую, прижимает ее к себе.
Стефан. Майка, ну, Маечка...
Майка. Сегодня ее день рождения... Не могу больше...
Стефан. Ты тоже, когда была маленькая, так кричала.
Майка. Но почему она... почему...
Отец успокаивает Майку, как минуту назад Эва кричащего ребенка.
Стефан. Ну полно, полно...
В дверях появляется Эва.
Эва. Тебе, кажется, рано вставать.
Стефан знаком просит ее уйти и берет одну из самых тонких трубок.
Стефан. Послушай.
Трубка издает высокий чистый звук. Стефан дует легко, не напрягаясь; звук постепенно стихает, Майка успокаивается.
Дети в расстегнутых курточках и пальтишках играют во дворе детского сада. Майка наблюдает за Аней, которую раскачивает на качелях толстый мальчик; Аня заливается счастливым смехом. Майка зовет девочку. Та бежит к ней, встает на цыпочки, чтобы поцеловать Майку через ограду, но, похоже, ей хочется поскорей вернуться к толстому мальчику.
Майка. Ты знаешь, что сегодня у тебя день рождения?
Аня важно кивает; Майка вручает ей маленький букетик.
Майка. Ты сегодня идешь в театр, правда?
Анка. С мамой.
Майка. Я уже видела этот спектакль - очень смешной. Постарайся все понять.
Мимо детского сада проходит мужчина на костылях. Он устал или заинтересовался разговором: остановившись, смотрит на Майю и Анку, которая вприпрыжку бежит обратно к качелям.
Майка достает из сумки зачетку и улыбается секретарше.
Майка. Возвращаю.
Секретарша. Апелляцию подавать не будете? Последний курс... у вас есть шансы...
Майка. Выгоняют, и пусть выгоняют. Не буду.
Секретарша перелистывает зачетку.
Секретарша. Десяти страниц не хватает.
Майка. Две последние сессии. Я вырвала. Не хотела огорчать родителей.
Спектакль в кукольном театре подходит к концу. Актеры одеты зверями: добродушный гиппопотам не может справиться с вредными мартышками и крокодилом. Аня покатывается со смеху. Эва, счастливая, наблюдает за ней, обе с энтузиазмом хлопают в ладоши.
Майка с букетом цветов заглядывает в зал, где занимаются маленькие балерины. Энергичная пожилая женщина употребляет французские термины; все выглядит очень профессионально.
Майка. Простите...
Преподавательница. Майка?
Майка. Я читала о ваших успехах...
Преподавательница смеется: ей очень приятно это слышать.
Преподавательница. Тыщу лет...
Майка. Меня не хотели пускать, только когда я сказала, что к вам...
Преподавательница. Да, меня знают. Ты что делаешь? Я думала, все-таки будешь танцевать. Девочки! Это была моя лучшая ученица!
Майка смущена.
Майка. Заканчиваю институт... Не могла...
Преподавательница. Ты была такая способная, всегда улыбающаяся... Можешь еще сделать tour chaîne?
Майка откладывает тяжелый полотняный мешок и безупречно выполняет пируэт.
Майка. Но я убегала, помните? В коридоре была такая лестница... Мы прямо в пачках бегали за кулисы кукольного театра смотреть спектакли... А сейчас как?
Девочки смеются, Майка целует преподавательницу.
Майка. Мне только хотелось вас увидеть. Хорошее было время...
Уходит; преподавательница гонит девочек к станку. За дверью выражение Майкиного лица меняется: теперь она энергична, деловита. Подходит к маленькой двери; дверь не заперта. В кукольном театре финал. Гиппопотам приглашает зрителей вместе потанцевать, дети, толкаясь, бегут на сцену, дергают мартышек за хвосты, гладят ноги гиппопотаму; Аня на своем месте даже визжит от возбуждения.
Эва. Хочешь пойти? Не стесняешься?
Подталкивает Аню, которая радостно бежит на сцену.
Майка стоит, спрятавшись в уголке за лестницей. Судя по звукам музыки и крикам детворы, сцена недалеко. Оглядевшись, Майка выходит из своего укрытия.
Эва теряет Аню из виду. Как и другие родители, встает, идет к выходу, достает сигарету - уже из коридора - наблюдает за веселой забавой. Музыка смолкает, дети вместе с актерами-зверями бьют в ладоши. Занавес несколько раз открывается и закрывается. Дети - разгоряченные, счастливые - возвращаются к родителям. Эва гасит сигарету, протискивается в свой ряд. Присаживается на подлокотник кресла и сразу же вскакивает. Она не видит Аню. Со сцены спускаются последние дети. Эва направляется туда, но когда подходит, сцена уже пуста. Эве неуютно в непривычном месте, теперь освещенном только рабочим светом, безлюдном и тихом. Она возвращается в зал - и тут никого. Бежит в вестибюль - последние зрители выходят из театра. Снова бежит в зал - пусто.
Эва выбегает из театра. Родители с детьми, обсуждая спектакль, спускаются по лестнице; Ани не видно. Эва бежит вниз по лестнице, спотыкается, смотрит по сторонам, возвращается, осматривается, сворачивает за угол здания. В этот самый момент Майка затаскивает Аню за одну из больших колонн. Приседает с ней; бегающая неподалеку Эва их не видит.
Аня. Мы играем в прятки?
Майка вытаскивает курточку из своего туго набитого мешка.
Майка. Надень.
Эва идет по лестнице обратно в театр.
Эва вбегает в вестибюль. Гардеробщица с двумя пальто в руках орет на весь театр.
Гардеробщица. Прошу забрать одежду!
Эва пробегает мимо нее, заглядывает в буфет, возвращается, бросается к пересчитывающей мелочь билетерше и говорит с истерическими нотками в голосе.
Эва. У меня ребенок пропал! Потерялась девочка! Слышите? Пропал ребенок!
Электричка выезжает из предместий Варшавы. В вагоне толчея. Майку с Аней прижали к окну.
Майка. Подыши и что-нибудь нарисуй.
Аня пытается что-то нарисовать на стекле. Это занятие на минуту ее увлекает. Майка с облегчением улыбается - впервые за сегодняшний день.
Стефан в своей комнатенке настраивает очередные органные трубы. На этот раз они издают звуки самого низкого тембра. Трубы уже вставлены в рамы. Стефан, регулируя поток воздуха, прислушивается к звукам. От этого занятия его отрывает телефонный звонок.
Голос: (за кадром). Дядя? Добрый день.
Стефан. Привет, Филипп.
Голос (за кадром). Дядя... у меня к тебе просьба. У вас есть снаряжение? Палатка, спальник, примус.
Стефан. Есть.
Голос (за кадром). Можешь мне дать? Я собираюсь...
Стефан. Спальник и примус взяла Майка, она поехала в Бещады в турпоход с университетом...
Голос (за кадром). А, на каникулы...
Стефан слышит звук поворачивающегося в замке ключа, настораживается. Дверь хлопнула. Больше ничего не слышно.
Стефан. Позвони через недельку, ладно? Через неделю, Филипп... Аня?
Никто не отзывается. Стефан входит в большую комнату, на тахте лежит Эва. Поднимает на него опухшие, заплаканные глаза.
Эва. Аня пропала.
Лесная дорога ведет к маленькому домику. Майка с Аней останавливаются перед калиткой, из домика выходит симпатичный молодой человек лет двадцати семи. Зажигает фонарь, идет к калитке. Замедляет шаг. Как зачарованный смотрит на ребенка. Майке тяжело держать мешок, а может быть, хочется что-то - что угодно - сделать, поэтому она бросает мешок на землю.
Майка. Это твой папа, Аня.
Молодой человек не сводит глаз с девочки. Та внимательно его разглядывает. Дергает Майку за руку.
Аня. Мама, пикать.
Майка. Попикай. Я посторожу.
Девочка переминается с ноги на ногу, но отойти в негустой лес боится.
Майка. Не бойся, я посторожу.
Аня отбегает в сторону, присаживается. Войтек все время на нее смотрит, не обращая внимания на Майку.
Войтек. Это она?
Майка. Да. Разнервничалась. Она всегда писает, когда волнуется.
Войтек. Что тебе нужно?
Майка. Не впустишь нас?
Войтек ключом отпирает калитку, но стоит, загораживая дорогу.
Войтек. Что тебе нужно?
Майка. Я убежала.
Войтек. И что?
Майка. Хочу, чтобы ты нам помог.
Аня возвращается, подтягивая трусики. Войтек приседает возле нее на корточки, пристально рассматривает.
Войтек. Привет.
Аня. Привет.
Весь домик состоит из большой комнаты с нишей для кровати. Комната - мастерская. В ней лежит несколько сотен плюшевых медвежат и кошек, мешки с лоскутами, из которых сшиты брюшки и лапки мишек.
Войтек. Можешь поиграть.
Аня. Каким?
Войтек. Всеми.
Аня несмело направляется к игрушкам.
Майка. Тут все изменилось.
Войтек. Да. Отец умер. Три года... да, три.
На столике пишущая машинка с вложенным листом бумаги. Майка подходит к столику.
Майка. Что ты делаешь?
Вытаскивает из машинки лист. Войтек успел написать в центре страницы - там, где поэты обычно начинают свои короткие стихи, - два слова: шью мишек.
Войтек. Шью мишек.
Майка. А университет? Твои планы?
Войтек. Бросил.
Майка. Из-за этого?
Войтек пренебрежительно машет рукой. Аня удобно растягивается среди мягких игрушек. Подняв над головой маленького медвежонка, двигает им так, как видела сегодня в театре.
Войтек. Есть хотите?
Майка. Винишь меня?
Войтек. Тебя? Нет.
Майка. Почему ты все бросил?
Войтек. Нет таланта.
Майка. Ты так красиво говорил... о Ружевиче, о пане Когито, об Эллиоте...
Войтек, поглядев на девочку, перебивает Майку.
Войтек. Заснула.
Протягивает Майке плед со своей постели, Майка укрывает малышку.
Войтек. Может, перенести ее?
Майка. Нет. Она счастлива, посмотри.
Родители - впервые вместе - смотрят на своего спящего ребенка. Войтек явно растроган возможно, совсем бы расклеился, если б Майка не попыталась изменить настроение.
Майка. Ты меня еще помнишь?
Войтек. Нет. Уже нет. Они знают?
Майка. Я увела ее из театра. Мать носилась как ненормальная... Споткнулась на лестнице, чуть не свалилась вниз. Я все приготовила...
Войтек. Почему ты так говоришь о матери?
Майка. Я забрала у нее Аню и не отдам. Об этой минуте я мечтала не один год... Случилось то, что должно было случиться...
Войтек. Не думаю.
Майка. Ты не понимаешь. Я приняла взрослое решение. Поступила ей наперекор... Теперь я знаю, что на это способна. Пятнадцать лет я не врала. Впервые соврала, когда заберегла. И тогда увидела, что не могу решать. Это тоже просто. Я - не примерная девочка, влюбленная в учителя литературы, который рассказывает о пане Когито. Уже нет.
Войтек. Если ты считаешь, что так лучше... У тебя многое впереди. Ты еще никого крала, не убила...
Майка. Да. Разве можно украсть свое?
Войтек. Не знаю.
Майка. Она отобрала у меня ребенка. Всего-навсего. А убить? Да, думаю, ее могла бы...
Войтек. Ты мало о ней знаешь.
Майка. В последнее время кое-что узнала...
Войтек подходит к машинке. Стоя к Майке спиной, спрашивает.
Войтек. Что?
Майка не замечает его смущения. Она пытается понять, что он имеет в виду.
Майка. Почему она такая?.. После моего рождения у нее больше не могло быть детей. А хотелось... Когда появилась Анка... она ее забрала.
Войтек. Был один человек, который на все согласился. Ты.
Майка. Мне было шестнадцать лет.
Войтек. Жанна д'Арк была ненамного старше...
Майка. Это ты уже говорил. А они говорили, что хотят как лучше. Что у меня впереди жизнь, учеба, перспективы... Теперь я знаю, что им был нужен ребенок. Послушай. Почему ей так этого хотелось?
Войтек. Лучше скандал? Она - директор, я - молодой учитель, ты - ученица... Но в первую очередь они все же думали о тебе.
Майка. Обо мне? О тебе тоже. Мать ведь сказала: "Если хотите преподавать, если не хотите неприятностей из-за совращения несовершеннолетней, сидите тихо". Верно?
Войтек. Она тебе сказала? Что так со мной говорила?
Майка. Я подслушала, как она рассказывала отцу. Отец, правда... (Улыбается.)
Войтек. Что?
Майка. Не хотел слушать. Отмахивался... А сейчас... Знаешь, что он сейчас делает? Оргáны! Вся комната завалена трубами.
Войтек. Оргáны?
Майка. В декабре отдал партбилет. Попросился на пенсию раньше времени. Теперь уже ничего... только органы. Теперь бы ты с ним договорился.
Войтек. А с... мамой?
Майка. С мамой? Нет. Она изменилась. Всегда была сухая, резкая. Я и не знала, что ей знакомо такое чувство, как нежность, на себе не пришлось испытать. А к Анке... С ней она такая ласковая... Я однажды видела, как она её перед сном целует... И поняла, что мне ни за что не отдаст... Когда Ане было полгода, я раньше срока вернулась из лагеря, меня тогда постоянно отправляли в лагеря... вернулась раньше и увидела, что она ее кормит. Грудью... Давала ей пустую грудь, и малышка сосала. Хотя, может быть... Я где-то читала, что у сук с ложной беременностью появляется молоко...
Войтек поправляет на девочке плед. Рассматривает ее пальцы.
Майка. Они хотели продать машину и купить мне квартиру. Лишь бы я не была с ней...
Войтек шикает: Майка говорит слишком громко.
Войтек. Что ты собираешься делать?
Майка. Хочу быть с ней. Странно?
Войтек. Нет. Но как это сделать?
Майка. Не знаю. Мне хватило энергии, чтобы ее забрать. Дальше не знаю.
Войтек. Думаешь, они сообщили в милицию?
Майка. Наверняка.
Войтек. Догадываются, что это ты?
Майка. Нет. Я должна была сегодня уехать в лагерь. Взяла сумку, попрощалась.
Войтек встает: ему что-то пришло в голову.
Войтек. Я считаю... Ты должна им позвонить.
Майка. Зачем?
Войтек. Ты же не можешь с ней... Нет никаких доказательств, что она твоя дочь... Вы не можете никуда поехать, нигде жить.
Майка. Ну и что?
Войтек. Позвони. Скажешь: я вернусь, если вы оформите документы, что Аня моя.
Майка. А если они не захотят?
Войтек. Дай им два часа на размышления.
Майка. Это забавно.
Войтек. Пойти с тобой? Уже темно...
Майка надевает куртку. С порога оборачивается и говорит резко.
Майка. Стереги ее.
Войтек остается один с ребенком. Подходит к столику, на котором стоит машинка, достает с полки старую серую папку, развязывает тесемки, роется в папке, наконец находит нужный листок.
Войтек. Я тебе что-то прочту, ладно?
Аня спит.
Войтек. О твоей маме... и твоей бабушке...
Войтек сначала сам читает то, что хотел бы прочитать дочке. Улыбается. Ищет подходящий тон.
Войтек. "Итальянский фильм. Мать и дочь. Несколько сцен, которые обступают меня..."
В окно врывается яркий сноп света. Войтек откладывает серую папку, видит за окном машину, мигающую фарами. Поглядев на спящую Аню, выходит из дома. За воротами микроавтобус "ниса". Войтек открывает ворота. "Ниса" въезжает.
Войтек. Очень вовремя.
Парень из "Нисы". Готово?
Войтек. Есть кое-что.
Войтек распахивает дверь. В коридорчике возле двери несколько пачек, вероятно, с мишками и кошками. Войтек показывает на спящую в комнате девочку.
Войтек. Тсс...
Парень смотрит в ту сторону.
Парень . Кто это?
Войтек. Моя дочь.
Переносят пачки в машину.
Войтек. Два-три дня не приезжай. У меня может быть много дел.
Парень . Из-за нее?
Войтек кивает. "Ниса" отъезжает.
Войтек стоит на пороге дома. Аня сидит на груде мишек и смотрит на него. Она совсем проснулась. Неуверенно улыбается.
Аня. Позови Майку.
Войтек. Она вышла, сейчас придет.
Аня. Ты кто?
Войтек. Я - Войтек. Почему ты проснулась?
Аня. Я часто просыпаюсь. Майка сегодня сказала, что у меня нет мамы.
Войтек. Э, ты что-то перепутала. Есть.
Аня. Мама?
Войтек. Мама.
Аня. А папа?
Войтек. Тоже.
Аня. Майка мне сказала, что ты...
Войтек. Тебе не хочется спать?
Аня мотает головой: не хочется.
Войтек. Показать, как я шью мишек?
Аня озирается, мишек сотни.
Аня. Этих?
Войтек. Да, этих.
Аня с минуту роется в куче и вытаскивает медвежонка, с которым заснула.
Аня. Покажи, как ты шьешь этого.
В ночной тишине телефонный звонок. Стефан в своей комнате, заваленной трубами и листами тут же поднимает трубку.
Стефан. Алло.
Майка (за кадром). Папа?
Стефан. Я.
Майка стоит в будке на вокзальном перроне.
Майка. Она со мной.
Стефан (за кадром). Я так и думал. Что ты хочешь сделать?
Майка. Дай мать.
Стефан (за кадром). Скажи мне.
Майка. Ты мне не можешь помочь, папа. Я знаю, ты бы хотел, но не можешь.
Стефан старается говорить как можно тише.
Стефан. Мать все время плакала, теперь приняла снотворное.
В дверях появляется Эва, напряженная, взволнованная.
Эва. С кем ты разговариваешь?
Стефан молча передает ей трубку. Эва медленно, боясь самого худшего, подносит ее к уху. Говорит бесцветным голосом, во рту у нее пересохло.
Эва. Алло...
Майка (за кадром). Она со мной.
Эва. О Боже... С тобой... О Боже...
Майка (за кадром). Вы сообщили в милицию?
Эва. Да. Неважно. Сообщили. Где вы?
Майка говорит четко и выразительно. Видно, по дороге она все обдумала.
Майка (за кадром). Позвоните в милицию, скажите, что она нашлась. Это во-первых.
К Эве вернулась ее всегдашняя энергия.
Эва. Хорошо, позвоню. Где вы? Мы за вами едем. Стефан!
Не услышав ответа, переспрашивает.
Эва. Где вы? Мы немедленно выезжаем!
Майка (за кадром). Не все ли равно? Я тебе не скажу. Нужно все изменить.
Входит Стефан, он принес сигарету, пепельницу, спички. Эва жестом приказывает ему не мешать.
Эва. Изменить?
Стефан закуривает сигарету и вкладывает ее Эве в рот.
Эва. Что изменить? Я тебя не понимаю!
Майка. (за кадром). Всё. Аня должна быть моей. Ты должна переделать документы.
Эва затягивается сигаретой.
Эва. Это невозможно.
Майка (за кадром). Возможно.
Эва. Об этом никто не знает.
Майка (за кадром). Узнают.
Эва. Аня моя, она записана как мой ребенок. Только Ядвига знает, что ты ее родила, но никогда никому не скажет. Короче: где вы?
Майка (за кадром). Слушай внимательно. Ты украла у меня ребенка, просто украла. Я не могу так жить. Даю тебе два часа - подумай. Найди способ, как мне ее вернуть.
Медвежонок, которого заканчивает набивать Войтек, совершенно безликий. Только когда мишке будут вставлены извлеченные из коробочки глаза на проволочках, он оживет и станет очень симпатичным. Анка сидит на рабочем столе Войтека и как завороженная следит за рождением личности. Войтек позволяет девочке надеть на проволоку второй глаз и закрепляет его на нужном месте. Входит Майка.
Майка. Почему ты не спишь?
Войтек. Проснулась.
Аня показывает медвежонка Майке.
Аня. Я сделала ему глаз. Майка, смотри!
Поскольку Майка не проявляет к медвежонку никакого интереса, девочка залезает на стол; теперь они с Майкой одного роста; Аня сует мишку Майке в лицо.
Аня. Майка!
Майка. Ты должна называть меня мамой.
Аня с медвежонком в руке упрямо повторяет.
Аня. Майка.
Майка снимает ее со стола, держит на уровне глаз, говорит громче, чем раньше.
Майка. Ты должна называть меня мамой! Поняла?
Девочка молчит. Майка трясет ее и кричит.
Майка. Скажи: мама! Мама, понимаешь? Мама!
Майка трясет ребенка изо всех сил, кричит истерически.
Войтек, ошеломленный, смотрит на них.
Майка. Ты должна говорить: мама. Ты моя. Скажи, прошу тебя. Ну? Мама...
Девочка молчит. Теперь в Майкином голосе любовь и нежность.
Майка. Анулька, скажи мамочке: мама.
Анка плачет, Майка укладывает ее на тахту, шепчет на ухо какие-то ласковые слова, гладит взлохмаченную голову, просит прощения. Аня постепенно успокаивается. Звонит телефон. Войтек бежит, хочет взять трубку, чтобы не беспокоить ребенка, на секунду задумывается и - не подымая трубки - знаком приказывает Майке следить за девочкой. Берет трубку только после очередного звонка. Говорит, притворяясь заспанным, потом удивленным.
Войтек. Алло... Кто? А, да, узнаю... Ничего страшного... понятия не имею, не видел ее шесть лет... Ничего, ничего. (Зевает.) Хорошо.
Стефан. Он ничего не знает. Спал. Мы перебудили кучу людей.
Вычеркивает из длинного списка последнее имя.
Эва. Ничего им не будет.
Они сидят в Эвиной комнате; она просторнее.
Стефан. Надо отдать ей ребенка.
Эва бросает на него злобный взгляд.
Эва. Ты ее не любишь, я знала.
Стефан. Люблю. Но мы поступили неправильно. Потеряем обеих.
Эва. Ты был согласен.
Стефан. Я не думал, что так получится.
Эва. Ты сказал: знать не хочу этого мерзавца...
Стефан. У меня были основания.
Эва. Ты о чем?
Стефан. Ни о чем. Ситуация изменилась.
Эва. Ты изменился. Наступил такой страшный момент, а ты ничего не в состоянии сделать. Беспомощный стал, вот что изменилось.
Стефан. Я был всего-навсего инженером...
Эва. Чепуха! Ты был инженером, который многое мог!
Стефан. Сядь! Ты не в классе.
Эва останавливается: она ходила по комнате, из угла в угол. Стефан повторяет устало (таковы, видимо, все их ссоры: бурные и недолгие).
Стефан. Сядь. Пожалуйста.
Эва минуту еще стоит, потом садится рядом с мужем. Стефан протягивает руку и кладет на шею.
Стефан. Прости.
Эва. Мы ничего не знаем о нашей дочери. С кем она дружит. Где может быть. Я не знала... не думала, что она...
Стефан. Ты слишком много от нее требовала. Она одевалась, как ты хотела, интересовалась тем, чем ты велела, играла, танцевала, все эти кружки, все твои школьные мероприятия... Вечно под твоим надзором. Она знала, что во всем должна быть лучше других. Чтобы услышать: "Мне не пришлось за тебя краснеть, Майка". Это не могло продолжаться до бесконечности... Когда ты увидела ее в ванной со следами от бандажа на животе, на шестом месяце, и начала кричать... тогда между вами все оборвалось.
Эва. Не рассказывай мне историю нашей семьи. Я ее знаю.
Стефан. Но думаешь, что Майка не знает.
Эва. Прошу тебя... Пойди к кому-нибудь... У тебя было столько знакомых... Умоляю.
Майка. Войтек?
У нее в руках серая папка.
Майка. Можно?
Войтек перестает разливать чай.
Войтек. Это старье...
Майка. Но ты же достал.
Войтек. Я хотел кое-что прочитать Ане. Ляг.
Майка. Тут про меня... Это здесь?
Войтек. Да. Но читать не надо.
Майка. "...черные глаза, впитывающие каждое слово, умнее сотен голубых, зеленых, черных, любопытные, полные еще невысказанного..." Так?
Войтек. Примерно.
Майка. Дальше не помню.
Войтек. И хорошо. Тут нечего помнить.
Наливает в фарфоровые кружки кипяток, ставит их на стол, обжигая пальцы. Обоих заставляет вскочить истошный Анин крик. В этом крике, как и в первом, с которого начался фильм, страх, уже неведомый взрослым. Войтек и Майка кидаются к девочке. Майка, как и дома, не может ее успокоить. Аня, не просыпаясь, кричит громко и пронзительно.
Майка. С ней такое бывает... Я не умею. Мать с этим справляется молниеносно!
Войтек несмело трясет Аню за плечо, потом берет на руки и сначала легонько, а затем довольно сильно ударяет по щеке. Аня открывает глаза, не переставая кричать, но когда приходит в себя, крик сменяется плачем. Майка забирает у Войтека девочку и говорит, четко разделяя слова.
Майка. Волков нет, Аня. Волков нет...
Анка понемногу успокаивается. Майка садится с ней на тахту.
Аня. Мне снилось...
Не доваривает.
Майка. Уснешь?
Аня внезапно всем телом прижимается к Майке. Майка, улыбаясь, крепко ее обнимает. Аня тихо, чтобы Войтек не слышал, шепчет ей на ухо.
Аня. Мамы еще нет?
Майка закрывает глаза.
Майка. Все будет хорошо, Анулька. Спи.
Аня отодвигается и перекатывается на подушку.
Майка. Заснешь?
Аня отвечает, не поворачиваясь.
Аня. Да, засну.
Через минуту слышно ее ровное дыхание; Аня засыпает в третий раз за эту ночь.
Майка. Она почти каждую ночь так кричит. Ей снится... Ни разу не сказала что. Не знаю, чего она боится...
Войтек. Того, что будет. Когда-нибудь...
Майка. Или того, что было. Я читала, дети иногда кричат во сне оттого, что боятся родиться. Им снится, что они еще внутри, в животе.
Войтек. Ты слишком много читаешь. О детях, о собаках.
Майка. Знаешь... я ненамного ее старше. На шестнадцать лет.
Войтек. Твоя мать тоже ненамного старше тебя.
Майка. Я другая. И буду другая.
Войтек. Ты все время говоришь о себе. А дочка? Ты знаешь, чего она хочет?
Майка. Она маленькая. Не знает, чего хочет.
Войтек. Она этого не выдержит. Беготни, напряжения... Девочка очень впечатлительная. Все должно происходить спокойно, без надрыва, чтобы ребенок не заметил...
Майка. Боишься? Мать уже ничего тебе не может сделать.
Войтек. Живите тут, сколько хотите, но ребенка ты погубишь. Иногда нужно поступать наперекор себе.
Майка. Ты о чем?
Войтек. Вам надо вернуться. У нее должен быть нормальный дом, своя кровать, свое молоко на завтрак.
Майка. Понимаю.
Войтек. Что ты понимаешь?
Майка. То, что ты говоришь. Ей нужен свой дом.
Войтек. У меня есть тут знакомый с машиной. Я к нему схожу. К утру вы будете дома.
Майка. Хорошо.
Войтек не знает, чего ждать от Майки, но встает и надевает куртку. Майка ему улыбается.
Войтек. Хочешь остаться?
Майка. Нет. Ты прав, иди за машиной.
Когда Войтек закрывает за собой дверь, улыбка на Майкином лице гаснет.
Войтек со старым разболтанным велосипедом идет к калитке. Прикрепляет к рулю фонарик, садится и едет. Небо на востоке начинает розоветь. Войтек въезжает в лес. С узкой тропинки сворачивает на более широкую дорогу, останавливается перед деревянным домом, каких полно в окрестностях. Стучит. Высовывается голова владельца "Нисы".
Парень. Что, Войтусь?
Войтек. Отвез?
Парень. Отвез.
Войтек. Заводи машину. Надо забрать мою семью.
Парень с облегчением смеется.
Парень. Я думал, что-то случилось.
Войтек. Нет, ничего.
Стефан сидит в большой, ничем не примечательной комнате; нам она не знакома и по стилю отличается от тех, которые мы уже видели. Огромный круглый стол, зачехленные стулья и кресла, на тахте смятая постель. В комнату входит низенький мужчина в очках. Поверх пижамы на нем надет халат. Ничего не говоря, садится напротив Стефана и выразительно разводит руками. Стефан все понимает.
Стефан. Я тебя разбудил. Прости, это я зря...
Гжегож. Сам видишь, это не просто... Я звонил туда, сюда. Ты нас бросил, когда был особенно нужен. А теперь объявился - так они все говорят.
Стефан. Я бы не стал просить... Эва... ты ее знаешь... Умоляла меня... Я за нее боюсь.
Гжегож. Я мало что могу сделать... Попробую договориться на телевидении насчет объявления. Больше, пожалуй, ничего.
"Ниса" подъезжает к дому Войтека. Светает. Войтек бесшумно входит в дом. В комнате никого нет. На тахте, где спала Аня, клетчатый плед. На столике с машинкой раскрытая серая папка. Войтек видит лежащий сверху листок со стихотворением, начинающимся словами: Мать и дочь...
Войтек. Этого я и боялся. Убежала.
Поднимает трубку, набирает номер. Слышен короткий отрывистый сигнал: номер занят. Набирает еще раз. Занято.
Майка с засыпающей Аней на руках в телефонной будке на перроне вокзала.
Майка. Два часа прошли.
Эва (за кадром). Правильно. Два с половиной.
Эва деловита и сдержанна. Видно, что она решила все взять в свои руки.
Эва (за кадром). А теперь послушай. Ты с Аней приедешь домой. Отец продаст машину и трубы. Ты сможешь купить себе квартиру и делать все, что заблагорассудится, мы не вмешиваться. С Аней будешь видеться, когда захочешь, будешь увозить ее на все каникулы. Забирать на выходные, водить в кино или куда захочешь. Аня будет моя и твоя, пока я жива. Потом она будет только твоя.
Майка спокойно выслушивает этот монолог. Молчит.
Эва (за кадром). Хочешь еще чего-нибудь?
Майка. Да. Два миллиона долларов.
В трубке тишина.
Майка. Поняла?
Эва (за кадром). Не валяй дурака...
Майка. Ты поняла, что я сказала?
Эва теперь говорит примирительно, почти ласково.
Эва (за кадром). Майя... Я не могу. Ты же знаешь, я без нее не могу.
Аня задремала, положив голову Майке на плечо.
Майка. Ты нас никогда не увидишь. Аня тут засыпает у меня на плече, а мне все равно. Считаю до пяти. Если не скажешь "согласна", я кладу трубку.
Майка считает очень быстро, не оставляя матери никаких шансов.
Майка. Раз, два, три, четыре, пять...
И сразу вешает трубку. Эва, потрясенная, стоит с трубкой в руке.
Эва (за кадром). Майка! Я согласна! Майка!
Только через минуту понимает, что ее слова увязают в километрах телефонной сети. Совершенно сломленная, кладет трубку; в эту секунду раздается звонок.
Эва (за кадром). Майка, вернись! Я согласна, Майка, слышишь?
Войтек с изумлением выслушивает эту тираду. Когда Эва умолкает, говорит, запинаясь.
Войтек. Прошу прощения... Это я... Войтек...
Эва не понимает, что происходит.
Эва (за кадром). Кто?
Войтек. Войтек.
Эва (за кадром). Войтек?
Войтек. Да. Это я...
Эва начинает понимать, что к чему.
Эва (за кадром). Ты нас обманул, да? Ночью нас обманул...
Войтек. Обманул... да.
Эва (за кадром). Она у тебя?
Войтек. Была. Я уговаривал ее вернуться... пошел за машиной. Я боялся... зна... знаешь какая она. Убежала вместе с ребенком, пока я ходил за машиной.
Эва (за кадром). Где они? Она сказала, что ей все равно.
Войтек. Не знаю. Далеко уйти она не могла. Я буду искать на машине слева от железной дороги, а ты ищи справа.
Эва (за кадром). Около тебя?
Войтек. Да.
Серый рассвет. Майка со спящей Аней идет по мосту. Останавливается, сажает девочку на широкие перила, смотрит вниз на бурную реку. Слышен шум приближающейся машины. Майка хватает Аню, быстро перебегает мост, спускается, скользя по глинистому склону, прячется. Смотрит снизу на проезжающий по мосту микроавтобус.
В открытую дверь маленького вокзала входит Майка. Обогнув лежащего на полу пьянчугу, подходит к окошку кассы. Долго стучит в треснувшее стекло, наконец в окне появляется взлохмаченная голова женщины, закутанной в одеяло.
Майка. В котором часу поезд?
Женщина. Куда?
Майка. Все равно... куда-нибудь.
Женщина, зевая, ее разглядывает.
Женщина. Сегодня воскресенье, через два часа.
Майка рукой показывает на пьяного.
Майка. Ему плохо.
Женщина. Дышит, вон пар из пасти валит. Ничего.
Женщина плотнее закутывается в одеяло, Майка отходит от кассы. Аня спит у нее на руке. Майка тормошит пьяного свободной рукой. Пьяный пошевеливается, что-то бормочет.
Пьяный. Первая колом, вторая соколом...
Майка. Где тут шоссе?
Пьяный открывает глаза, смотрит секунду и снова засыпает. Майка слышит свисток поезда. Выбегает на платформу. К станции приближается локомотив. Он движется не спеша, с достоинством. Когда поравнялся с Майкой, она машет рукой, словно останавливая на дороге машину. Локомотив, будто в нем никого нет, медленно проезжает мимо отчаянно машущей девушки и величественно удаляется. Из своей клетушки выходит женщина. Видно, что она молодая, но толстая и неухоженная.
Женщина. От мужика?
Майка не понимает.
Женщина. От мужика убежала?
Майка. Вообще.
Женщина понимающе кивает головой. Показывает одеяло.
Женщина. Поспите у меня. Теплее.
Майка с девочкой возвращается в зал ожидания, через маленькую дверь входит в комнатушку, примыкающую к кассе. Там тесно, Майка с трудом укладывает Аню на узкую кровать. Видит через окно проезжающую мимо вокзала "Нису" с зажженными фарами. Отступает и прижимается к спящей Ане.
По шоссе медленно едет темный "фиат". С противоположной стороны приближается "Ниса". Обе машины мигают фарами, "Фиат" тормозит, машины останавливаются друг против друга на пустом шоссе. Эва выходит из "Фиата", Войтек - из "Нисы". Встречаются посреди шоссе.
Эва. Ничего?
Войтек. Ничего.
Эва. Я боюсь.
Войтек молча опускает глаза.
Эва. Мы объезжаем вокзалы.
Войтек. Поезда еще не было. Воскресенье.
Эва. Войтек... Не везет тебе с нами.
Войтек. Поедем по лесу в сторону Отвоцка.
Эва. А я? Мне куда?
Уже светло. На вокзале несколько человек. Из подземного перехода на перрон выбегают Эва и Стефан. Озираясь по сторонам, Эва входит в зал ожидания. Энергично стучит в окошко треснувшим стеклом, в окне появляется женщина со стаканом чаю.
Эва. Вы не видели девушки с ребенком?
Женщина. Вы из милиции?
Эва. Я ищу девушку с ребенком. Молодая, в очках, с большим мешком, с шестилетней девочкой.
Аня, услышав Эвин голос, просыпается. Высовывается из-за Майки.
Аня. Мама... мамочка.
Майка открывает глаза, улыбается. Слышит уже громче, в третий раз произносимое слово "мама". Видит Аню, которая уставилась на что-то, чего ей, лежащей спиной, не видно. Смотрит, как Аня медленно слезает с кровати и с криком "мама!" бежит к двери. Эва прерывает разговор с женщиной, открывает дверь. Аня бросается к ней.
Эва. Аня... Анулька...
Майка встает с узкой кровати. Поднимает и закидывает за спину свой мешок. Слышен свисток подъезжающего поезда. Майка наблюдает за сияющей от счастья Эвой.
Эва. Майя...
Из остановившегося поезда выходит только один пассажир. Это мужчина на костылях. Он осторожно спускается на платформу. Смотрит в сторону зала ожидания. Майка направляется к поезду. Пробегает мимо Эвы с Аней на руках, мимо Стефана. Эва кричит ей вслед.
Эва. Майя! Майка!
Не выпуская Ани, бежит за Майкой, которая в последний момент вскакивает на площадку тронувшегося поезда.
Мужчина на костылях исчезает в темноте подземного перехода.
Фильм восьмой
Начало осени, раннее утро. Из дома выходит женщина. Ей за шестьдесят, у нее короткие седые волосы и энергичная походка - интеллигентная дама, которая ничем не подчеркивает своего превосходства. Навстречу ей идет небритый мужчина с маленьким чемоданчиком.
3офья. Доброе утро! Уезжаете? Возвращаетесь?
Мужчина. Возвращаюсь. Ночным из Щецина. Ну, скажу я вам...
3офья. Что-нибудь новенькое?..
Зофья симпатизирует этому человеку, она в курсе его дел.
Мужчина. Серия, посвященная немецкому полету на северный полюс. Тридцать первый год...
3офья. На цеппелине, наверное?
Мужчина. Да, три цеппелина. Ну, скажу я вам...
3офья. Вы должны мне как-нибудь показать.
Зофья улыбается и своим обычным быстрым шагом направляется к небольшому лесочку, который мы уже видели в первом и четвертом фильмах нашего цикла.
Зофья подходит к детскому индейскому вигваму. Сбрасывает пальто, под которым тренировочный костюм, и начинает ежедневную утреннюю пробежку. Описывает круги, выполняя на ходу простейшие гимнастические упражнения. Издалека бежит паренек, останавливается на краю дорожки, чтобы пропустить Зофью, и одновременно вытаскивает что-то из-под спортивной куртки: это книга в голубой обложке.
Паренек. Знакомый привез, из Парижа. Если можно, несколько слов, пани профессор...
3офья. Я еще не видела... Плохой перевод. У вас есть чем писать?
Паренек достает ручку, Зофья пишет несколько слов, возвращает книгу и ручку и бежит дальше.
Зофья уже в пальто, открывает почтовый ящик. Вытаскивает пачку отечественных и заграничных конвертов, в ожидании лифта разбирает почту, несколько писем сразу рвет и бросает в урну, с остальными входит в лифт.
Обстановка в квартире Зофьи довольно скромная, много книг, бумаг, газет; несмотря на беспорядок, везде чисто. В дальнем конце квартиры странная комната, запертая на ключ. Там стоит очень простая мебель, на стене образ Ченстоховской Богоматери; никаких признаков жизни - если не считать цветов на столе. Зофья выбрасывает цветы; поменяв воду, ставит в глиняную вазу букет астр. Кладет на ночной столик, где уже лежит куча писем, еще одно - из сегодняшней почты. Затем закрывает дверь и поворачивает в замке ключ.
К холодильнику магнитной держалкой прикреплена записка. Зофья смотрит на нее и вполголоса повторяет.
3офья. Кусочек сыра, лист салата. Кофе без сахара...
Вынимает продукты из холодильника. Энергично щелкая зажигалкой, пытается зажечь газ: она опять забыла, что газ загораться не хочет; включает кипятильник и кладет его в чайник.
Во дворе автомастерской Зофья получает из ремонта свой старенький "Трабант-комби". Владелец мастерской вместе с ней подходит к машине.
3офья. Что там было?
Владелец. Ерунда. Бензонасос засорился. Но с прошлого раза прибавились две новые царапины и трещина на фаре. Вам, правда, надо поосторожнее.
3офья. Не заметила на кругу трактор. Сколько я вам должна?
Владелец. Пустяк. Для постоянных клиентов...
Зофья садится в машину; владелец мастерской снова к ней подходит.
Владелец. Моя дочка собирается поступать в университет...
3офья. Да? Очень рада.
Владелец. Вы не знаете кого-нибудь... какого-нибудь ассистента... чтобы дал пару уроков перед экзаменом?
3офья. Да, конечно, ассистенты дают уроки, им тоже нужно на что-то жить. Но я, видите ли... я таких методов не признаю. До свидания.
Трогается, но тормозит и подает назад.
3офья. Может, я все-таки вам что-то должна?
Владелец. Вы наш клиент, пани профессор. Не о чем говорить.
Зофья ставит машину во дворе университета. Разные люди - молодые и постарше - вежливо с ней раскланиваются; Зофья с большим, туго набитым портфелем в руке, в костюме и спортивных туфлях без каблука с улыбкой отвечает на приветствия.
Подобная сцена в коридоре факультета: сидящие на подоконниках студенты вскакивают, чтобы уважительно поздороваться с пани профессором.
В деканате женщина средних лет отрывается от пишущей машинки.
Женщина. Пан декан просит на минутку к нему зайти.
Зофья входит в кабинет декана. Декан за маленьким столом угощает кофе темноволосую женщину лет сорока. Оба встают, Зофья здоровается, декан представляет ей свою гостью.
Декан. Миссис Элизабет Лоранц, from New York.
3офья. Да мы же знакомы. Я не ошиблась? Вы переводили в Штатах мои работы?
Эльжбета. Совершенно верно, пани профессор.
Она неплохо говорит по-польски; декан удивлен.
Декан. А я зачем-то ломаю себе язык...
Эльжбета. У вас прекрасно получается.
Декан. Госпожа Лоранц приехала к нам по обмену. Ее интересует ваша работа, и она бы хотела - если вы не против - принять участие в занятиях вашего семинара.
3офья. Буду рада. Начнем занятия прямо сегодня?
Небольшая аудитория в виде амфитеатра полна народу. Зофья дружелюбным взглядом утихомиривает оживленно болтающих студентов.
3офья. Сегодня у нас опять гости. Господин Муабве приехал из Нигерии. Он не знает польского; может, кто-нибудь возьмет на себя роль переводчика?
Свои услуги предлагает паренек в очках без оправы; он садится рядом с широко улыбающимся негром.
3офья. Господа Тёречик, Немелиши и Гардош из будапештского университета вам известны, они уже несколько месяцев участвуют в нашей работе. Госпожа Эльжбета Лоранц говорит по-польски, она живет в Нью-Йорке, работает в институте, занимающимся судьбами спасенных во время войны евреев. Итак, продолжаем нашу тему: этический ад. Кто у нас сегодня первый?
День на исходе, солнце исчертило аудиторию красноватыми штрихами. Зофья сидит в тени. На секунду задерживает взгляд на Эльжбете; та машинально теребит золотую цепочку на шее.
3офья. Напоминаю: для обсуждения нам предоставлены два политических сюжета и еще один - для простоты назовем его бытовым.
Первая студентка. Вообразим следующую ситуацию. Человек умирает от рака...
В зале взрыв смеха.
3офья. Третья история с раком в этом семестре.
Первая студентка. Если хотите, он может умирать от чего-то другого. Да и не он герой моей истории: этот человек только умирает. Его лечит замечательный врач, очень верующий - это важно. Они живут в одном доме, и жена больного начинает ходить к врачу, чтобы узнать, умрет ли муж. Врач не может и не хочет ей этого сказать. Он видел слишком многих больных, которые выздоравливали, хотя медицина не давала им никаких шансов. Жена пациента буквально преследует врача: как выясняется, у нее для этого есть серьезные основания. Она беременна - от другого. Муж ничего не знает. Раньше она не могла иметь детей, любит своего только что зачатого ребенка, но и мужа любит. Если он останется жив, ей придется сделать аборт. Если умрет - можно рожать. Врач все знает и должен решить судьбу ребенка. Сказав, что муж будет жить, он вынесет ребенку приговор. Если же вынесет приговор мужу - будет жить ребенок. Вот такая история.
Студенты уже забыли, что начало истории их рассмешило; они внимательно слушают, что-то записывают.
3офья. Так получилось, что и мне известна эта история. Она, действительно, любопытна. Попрошу всех, как мы это делали раньше, попытаться определить характеры и мотивы поведения персонажей и дать им оценку. Есть еще желающие высказаться, или можно приступить к анализу предыдущих сюжетов?
Эльжбета поднимает руку. Зофья улыбается.
3офья. Вы?
Эльжбета. Да, если позволите...
3офья. Прошу. Здесь у всех равные права.
Эльжбета. Я бы тоже хотела рассказать один случай.
3офья. Нам будет очень интересно.
Эльжбета. Возможно, с вашей точки зрения у этой истории есть один недостаток: она произошла давно. Но есть и достоинство: она не вымышлена.
3офья. Истории, которые мы разбираем, не обязательно должны происходить в наши дни.
Эльжбета. Эта относится к периоду оккупации.
3офья. Отлично. События времен войны подчас выразительнее нынешних.
Студенты с любопытством разглядывают заокеанскую гостью. У нее черные глаза и темные, слегка вьющиеся волосы. Говорит она сидя: вероятно, так понимает привилегию, даваемую прожитыми ею сорока пятью годами, а может быть, это просто дело привычки.
Эльжбета. Сорок третий год, зима. Героиня истории - шестилетняя девочка, еврейка. Ее прячут в подвале польского дома; внезапно она лишается своего пристанища - виллу на Жолибоже занимает гестапо. Друзья девочкиного отца, который остался в гетто, ищут для нее новое убежище. И находят, но будущие опекуны ставят условие: у девочки должно быть настоящее свидетельство о крещении.
Зофья, до сих пор короткими фразами записывающая рассказ Эльжбеты, поднимает глаза. Убеждается, что Эльжбета смотрит прямо на нее и говорит, обращаясь к ней. Опускает глаза и продолжает записывать.
Эльжбета. Опекуны ребенка ищут людей, которые бы согласились стать фиктивными крестными. Это чистая формальность, но нужны конкретные живые люди. Еще они ищут ксендза, который мог бы фиктивно окрестить девочку.
Очкарик. Это было сложно?
Паренек в очках спрашивает явно от имени негра, которому переводит то, что говорит Эльжбета.
Эльжбета. Нет, доброжелательных ксендзов было много, но требовалось их отыскать условиться, обговорить детали.
Эльжбета ждет, пока очкарик переведет ее слова негру. Тот в знак благодарности поднимает руку, широко, радостно улыбается: теперь понятно.
Эльжбета. Наконец, все готово. Вечер, холодно. Девочка со своим опекуном приходит к людям, которые согласились стать ее крестными. Это молодая супружеская чета. Девочка замерзла, она полдня добиралась сюда через весь город. Мужчина, ее опекун, нервничает. Хозяева предлагают им чай, девочке очень хочется горячего чаю, но у них мало времени, ксендз ждет, приближается комендантский час. Тем не менее хозяйка, вместо того чтобы одеваться, просит их присесть.
Зофья ведет себя довольно странно. Она сидит неподвижно уставившись на Эльжбету застывшим взглядом.
Эльжбета. Девочка и опекун садятся за стол. Хозяин нервно ходит по комнате. Хозяйка присаживается напротив опекуна и говорит то, что им с мужем трудно произнести. Они вынуждены отказать в обещанной помощи. Подумав и взвесив все за и против, они поняли, что не могут солгать Тому, в которого верят и который, правда, призывает к милосердию, но не позволяет поступать нечестно. Ложь, хотя и во имя доброго дела, несовместима с их принципами. Вот и все. Девочка и ее опекун встают. "Выпей чаю", - говорит молодая женщина. Девочка отпивает глоток, но, поглядев на мужчину, отставляет чашку. Потом, уже внизу, она с нетерпением на него смотрит, не понимая, почему он стоит в подворотне, уставившись на пустынную ночную улицу. "Идем, - говорит девочка, но опекун не двигается с места. - Пойдем, скоро комендантский час".
Эльжбета закончила. На минуту в аудитории воцаряется тишина.
Зофья. Еще кто-нибудь в этой квартире был?
Эльжбета. Да. Пожилой мужчина. Он сидел, повернувшись спиной, кажется, в инвалидной коляске.
3офья. Вам известны какие-нибудь подробности?
Эльжбета. Чашки с чаем были из хорошего фарфора, но все разные. На столе стояла зеленая керосиновая лампа, не зажженная. Горел верхний свет. Окна были затемнены бумагой. Мужчина во время разговора - две или три минуты - не вынимал рук из карманов брюк. Вот все подробности.
3офья. Это было в Варшаве?
Эльжбета. На дальнем Мокотове, улица Одынца.
Зофья откидывается на спинку стула. У нее слегка дрожит рука; она берет авторучку - дрожь прекращается.
3офья. У кого есть вопросы? Ни у кого? Кому что неясно?
Поднимается невысокая худенькая девушка.
Вторая студентка. В священном писании есть заповедь о лжесвидетельствовании против ближнего. В данном случае лжесвидетельство не было направлено против ближнего. Мотивировка не выглядит искренней - если эти люди были настоящими католиками.
Эльжбета. Мне известен только этот мотив. В тот вечер он казался искренним.
Зофья теперь обращается к Эльжбете.
3офья. А какие еще могли быть мотивы? Как вы думаете?..
Эльжбета. Не знаю. Я не знаю, чем еще может быть оправдано такое решение.
Очкарик, переводящий нигерийцу, на этот раз высказывается по собственной инициативе.
Очкарик. Страхом. Если час назад в доме обнаружили другого еврейского ребенка, которого расстреляли во дворе вместе с польской семьей, это мог быть страх.
Эльжбета задумывается.
Эльжбета. Да. Страх - да. Для вас это оправдание? Страх?
Очкарик. Я не рассуждаю, я только называю возможную причину...
3офья. Прошу прощения. Мы слишком далеко заходим. Мотивировки, характеры персонажей, оценки и эстетические проблемы каждый обдумывает дома сам. Спасибо, встретимся через две недели.
Встает и первая выходит из аудитории. Только тогда остальные поднимаются со своих мест.
В деканате уже пусто и темно. Зофья зажигает лампу, но сразу же гасит. Из-за окна просачивается оранжевый неоновый свет. Зофья садится в низкое кресло и сжимает поручни. Минуту сидит, не шевелясь. Потом встает, решительно берет свой портфель и выходит.
Зофья идет по пустому в эту пору и слабо освещенному коридору. Видит сидящую на одном из подоконников фигуру, огонек сигареты. Подходит ближе: это Эльжбета. Зофья останавливается возле нее, с минуту женщины смотрят друг на друга.
3офья. Это было не на Мокотове.
Эльжбета. Да. В центре.
3офья. На Новгородской.
Эльжбета. Да.
Зофья как будто подыскивает слова. Находит самые простые.
3офья. Это вы.
Эльжбета отвечает совершенно спокойно.
Эльжбета. Да. Это я.
3офья. И вы живы... Я всю жизнь думала... Увижу женщину, теребящую золотую цепочку, и вздрагиваю: "Боже..."
Эльжбета. Я уже давно этого не делала.
Зофья неожиданно улыбается.
3офья. Вы живы.
Эльжбета. Меня спрятали на Праге случайные люди, родственники того человека, который меня к вам приводил. Они гнали самогон, два года я жила, как в винной бочке. Теперь они со мной в Америке: его, правда, уже нет в живых...
3офья. И вы приехали посмотреть на меня... когда будете рассказывать эту историю...
Эльжбета. Я еще в Штатах хотела вам сказать. Несколько раз собиралась написать... приехать... Если б сегодня вы не упомянули о ребенке... Я бы никогда...
3офья. Да. Я понимаю.
Эльжбета. Некоторые считают, будто у людей, спасающих других, есть какие-то особые черты... как и у тех, кто нуждается в спасении... Можно ли определить эти черты и создать модель человека, который способен спасать, и такого, который не способен?.. Виктимология a rebours[3]...
3офья. Пожалуй, да. Такие черты существуют.
Эльжбета. У вас они есть.
3офья. У меня?
Эльжбета. Известно, как вы себя вели после... после того, что случилось со мной. Благодаря вам несколько таких, как я, до сих пор живы.
3офья. Не преувеличивайте.
Эльжбета. Я не преувеличиваю. Я знаю точно. Любопытно, как быстро эта девушка обнаружила фальшь в якобы христианских рассуждениях.
3офья. Ничего удивительного. У нас очень многие интересуются проблемами религии.
Эльжбета. Мне на это понадобилось несколько лет.
Эльжбета докурила сигарету, озирается, хочет выбросить окурок в окно.
3офья. Вон пепельница.
Эльжбета. Вы не курите...
3офья. Но смотрю по сторонам. Где вы остановились? Могу вас подвезти... помню, как вы меня везли через весь Нью-Йорк.
Эльжбета. Триста метров... слабоватый реванш.
Зофья подходит к ней.
3офья. Не хотите у меня поужинать?
Зофья открывает перед Эльжбетой дверцу "Трабанта". Садится, заводит мотор.
"Трабант" останавливается около подворотни на Новгородской улице. Зофья выключает зажигание. Эльжбета с любопытством осматривается.
Эльжбета. Вы здесь живете?
3офья. Нет.
Эльжбета. Тогда почему... Ах, да... Это здесь?
3офья. Здесь. "Пойдем, скоро комендантский час..." Здесь.
Эльжбета вылезает из машины, входит в подворотню. Пусто, тихо; ее каблуки громко стучат по бетонным плитам. Во дворе фигурка Богоматери с маленькой горящей лампадой. Эльжбета останавливается посреди двора. Где-то звонит телефон, кто-то кричит: "Я не кричу, просто сил моих больше нет!" и умолкает, еще из какого-то окна слышно начало спортивной телепередачи. Эльжбета мрачнеет. Медленно идет назад, проходит через подворотню, останавливается в самом ее конце, не выходя на улицу, в тени. Видит Зофью, которая стоит рядом со своим "трабантом", и с беспокойством смотрит в темноту двора. Эльжбета не двигается. Зофья, сомневаясь, она ли это, неуверенно подходит к воротам. Убедившись, что это Эльжбета, облегченно вздыхает.
Эльжбета. Пойдемте.
3офья. Я хочу вам еще что-то сказать...
Подходит ближе, хочет прикоснуться к Эльжбете, но та резко уклоняется.
3офья. Вам нехорошо?
Эльжбета. Пойдем, скоро комендантский час.
"Трабант", выпустив облако дыма, тормозит перед домом. Зофья запирает дверцы.
3офья. Только сегодня получила его из ремонта... не понимаю, что опять случилось.
Эльжбета. Я не разбираюсь в... (ищет глазами марку автомобиля) в "трабантах".
Хочет взять у Зофьи тяжелый портфель, но та не позволяет. Идут к подъезду.
Эльжбета ставит книги обратно на полку, возвращается в кухню, наблюдает, как Зофья готовит скромный ужин.
Эльжбета. Не думала, что это так.
3офья. Что?
Эльжбета. Что вы так живете... этот дом, эта машина, ваш портфель...
3офья. Мне больше ничего не нужно. Вы не поверите, но другие имеют меньше.
Эльжбета. Я верю.
Смотрит, как Зофья режет редиску.
3офья. У меня такая диета... Я никого не ждала.
Садятся ужинать.
Эльжбета. Женщина, которую я помню, не могла стать такой, как вы. Из того образа мыслей не могли родиться ваши поступки, ваши книги, вы сами...
3офья. Если вы проделали несколько тысяч километров в надежде раскрыть какую-то тайну, вас ждет разочарование. Причины, заставившие меня тогда отделаться... да, отделаться от еврейского ребенка, банальны. Мужчина, который ходил взад-вперед по комнате, не вынимая рук из карманов, был мой муж. Он умер в тюрьме в 1952 году.
Эльжбета. Знаю.
3офья. Он тогда был в кедиве. Это управление подпольной диверсионной службы. Нам сообщили, что люди, которые согласились взять ребенка, сотрудничают с гестапо. Что через девочку, через ее опекуна, через ксендза гестапо доберется до нас... до организации. Вот и вся тайна.
Эльжбета потрясена услышанным.
Эльжбета. Так просто...
3офья. Мы не могли сказать правду вашему опекуну. Мы его не знали. Надо было придумать что-то такое, что сегодня даже у студентов вызывает сомнения. А вы тогда поверили. И сорок лет жили с этой уверенностью. А я... я не знала, что вы живы. Те же сорок лет. А еще оказалось, что этих людей оговорили; им даже вынесли смертный приговор и чуть было не убили.
Эльжбета. Мне такое в голову не могло прийти...
Зофья с горечью улыбается своим мыслям.
3офья. Если я скажу, что тот вечер жил во мне все сорок лет... я вас выгнала... послала почти на верную смерть и понимала, что делаю... Обрекла на смерть во имя других ценностей, ну, конечно, они мне тогда казались самыми важными...
Эльжбета. А сейчас... вы уже знаете, что самое важное?
3офья. Знаю. Нет такой идеи, такой проблемы... ничего нет важнее жизни ребенка. Жизни...
Эльжбета. Да, и мне так всегда казалось... А что вы говорите своим студентам? Как советуете жить?
3офья. Ничего не говорю. Я на то и нужна, чтобы они поняли сами.
Эльжбета. Что?
Зофья. Добро. Оно есть... в каждом. Мир пробуждает в человеке добро и зло. Тогдашний мир в тот вечер не пробудил во мне добра.
Эльжбета. Кто оценивает, что такое добро?
3офья. Тот, кто в каждом из нас.
Эльжбета. В ваших работах я ничего не читала о Боге.
3офья. Я слово "Бог" не употребляю. Можно верить без слов. Человеку от сотворения дана возможность выбирать... Если это так, он может выкинуть Бога из души.
Эльжбета. А на его место?
3офья. Одиночество - здесь. А там? Если там пустота, если там действительно пустота, тогда...
Звонок в дверь. Эльжбета смотрит на Зофью, та с извиняющейся улыбкой идет открывать. Входит пожилой мужчина, которого она утром встретила возвращающимся из Щецина. Зофья пропускает его вперед. Еще не переступив порога, гость достает блокнот и три почтовые марки в целлофановом пакетике. Протягивает их Зофье и тут замечает, что в комнате кто-то есть.
Мужчина. Простите... Я не знал, что у вас гости. Добрый вечер.
Кланяется Эльжбете. Зофья рассматривает марки.
3офья. Прекрасные, правда...
Мужчина. Я только хотел показать... простите. Если увидитесь с сыном, обязательно ему расскажите.
3офья. Хорошо. Polarfahrt, три цеппелина, 1931. Хотите взглянуть, пани Эльжбета?
Эльжбета. Пожалуй, нет...
Зофья возвращает марки, мужчина уходит.
Эльжбета. Сосед?
3офья. Да... Врач и его пациент, о которых сегодня шла речь, тоже живут в нашем доме.
Эльжбета. Интересный дом.
3офья. Как любой другой. В каждом доме какие-то люди... И так далее.
Эльжбета. А те люди... к которым я должна была тогда пойти... вы их знаете?
3офья. Да.
Эльжбета. Как вы думаете, я могла бы с ними увидеться?
3офья. Я вас завтра туда отвезу. Это маленькая портняжная мастерская. Но сама заходить не буду. После войны я видела их один раз... Они не могли смириться с тем, что кто-то усомнился в их порядочности. Я им сказала: простите. Что еще можно было сказать?
Эльжбета. Эта девушка говорила о заповедях...
3офья. Была нарушена заповедь о лжесвидетельствовании. Но по отношению к другим людям.
Зофья улыбается. Наливает из чайника чай; чашки из изящного фарфора, все разные.
3офья. Смешно, как все повторяется. Те же заповеди, те же грехи... Особенно сейчас...
Эльжбета. Люди вceгда говорят "Особенно сейчас".
3офья. Да, все запутывается. У вас тоже?
Эльжбета. Тоже. Мы ищем - как везде. Чего-то ищем. Не знаю, чего.
Эльжбета улыбается.
Эльжбета. Спасибо вам. Спокойной ночи.
Зофья смотрит на нее, не поднимаясь с кресла.
3офья. Я буду очень рада, если вы останетесь ночевать. У меня есть комната... В ней редко ночуют.
Зофья встает. Ведет гостью в комнату, запертую на ключ. Зажигает свет у кровати. Так еще больше бросается в глаза спартанская обстановка и чье-то отсутствие. Эльжбета следит, как Зофья снимает с кровати темное покрывало и разбирает постель. Потом Зофья гасит свет в ванной. Проверяет замки в дверях. Подходит к комнате, в которой оставила Эльжбету. Видит ее в щелку: Эльжбета стоит перед кроватью на коленях с молитвенно сложенными руками.
Зофья в тренировочном костюме бежит по дорожкам лесочка. Ускоряет бег, подымается на пригорок, прислонившись к дереву, переводит дыхание. В этом нет ничего необычного: просто она отдыхает после более интенсивных, чем всегда, упражнений. Озирается: так далеко она никогда не забегала. По другой стороне пригорка лесок превращается в своего рода парк с небольшой деревянной эстрадой. На эстраде видна человеческая фигура - на удивление маленькая. Чтобы разглядеть, кто это, Зофья вынуждена приблизиться, но чем ближе она подходит, тем диковиннее кажется фигура. Зофья подходит вплотную к эстраде. В центре деревянного помоста стоит человек: он невероятно изогнулся и просунул голову между ног. Странный человек смотрит на Зофью и улыбается. Если это можно назвать улыбкой: голова находится на уровне щиколоток.
Человек-каучук. Нравится?
3офья. Что вы делаете?
Человек-каучук. На телевидении... они там носятся с одним. Он выигрывает все конкурсы, а я хочу доказать, что можно лучше.
3офья. А вы б не могли... показать, какой вы на самом деле?
Человек одним движением распрямляется. Это высокий красивый юноша. Он смотрит на часы.
Человек-каучук. Я уже его обскакал. На тридцать восемь секунд. Простите.
3офья. Как вы этого добились?
Человек-каучук. Тренировка. Каждый может... Прогнитесь назад.
Зофья, напрягшись, откидывается назад. Ей это не очень удается.
Человек-каучук. Еще чуточку, ну...
Зофья старается изо всех сил. "Каучук" смотрит на нее сбоку взглядом профессионала.
Человек-каучук. Больше не получается?
3офья. Нет.
Человек-каучук. Раньше нужно было начинать. Простите.
И мгновенно снова сворачивается в клубок. Зофья возвращается с пробежки. Там, где от шоссе отходит ведущая в микрорайон дорога, сидит пес. Мы этого пса уже однажды видели - в пятом фильме его кормил таксист. Зофья направляется к собаке, не дойдя нескольких метров, приостанавливается и идет дальше мелкими шажками, глядя собаке в глаза. Пес не двигается с места, но когда Зофья приближается, оскаливается и предостерегающе рычит. Зофья замирает. Проводит носком черту на рыхлой земле и ищет вчерашнюю метку. Нет сомнений, что сегодня ей удалось подойти ближе.
3офья. Видишь? Уже лучше... Завтра будет еще лучше, посмотришь...
Пес снова скалит зубы. Зофья медленно, как и приближалась, отступает и - отойдя на безопасное расстояние - своим энергичным шагом направляется к дому.
Зофья, стараясь не шуметь, входит в квартиру. Услышав шорох, оборачивается. На кухне стоит улыбающаяся Эльжбета. Она уже одета, на столе сумка с покупками. Видна бутылка молока, свежие булки и т. д.
Эльжбета. Съедите со мной за компанию что-нибудь, кроме... (Заглядывает в бумажку на холодильнике.) Пятьдесят грамм творога, кофе без сахара?
3офья. Съем.
Эльжбета. Нормальный завтрак? Яйца, хлеб с маслом?
3офья. Нормальный.
Эльжбета пытается зажечь газ - безуспешно.
3офья. Авария.
Указывает на кипятильник. Эльжбета наливает в кастрюльку с яйцами воду.
Эльжбета. А молоко?
3офья. Сырое.
Эльжбета разливает молоко, режет булку. Зофья следит, как ловко у нее все получается.
3офья. Сколько у вас детей?
Эльжбета. Трое. Старшая - врач. Сын в Канаде, письма приходят раз в год. Младший бросил университет. Еще у меня есть внук.
3офья. Вы здорово наловчились резать хлеб... У меня один сын.
Эльжбета. Комната... где я спала... была раньше его?
3офья. Его.
Зофья говорит небрежно, словно о чем-то несущественном.
Эльжбета. Он здесь не живет, да?
3офья. Не хотел быть со мной.
Эльжбета. Где он?
Зофья усмехается.
3офья. Как бы это проще сказать... далеко от меня.
"Трабант-комби" переезжает через мост. Сворачивает вправо, потом влево и останавливается на улочке, где много маленьких мастерских. Зофья указывает Эльжбете на одну из них. Эльжбета через окно разглядывает портняжную мастерскую. Молодой парень шьет на машинке, пожилой мужчина в пуловере кроит материал на большом столе. Эльжбета входит, звякает маленький колокольчик над дверью. Мужчина с ножницами бросает взгляд на посетительницу и продолжает спокойно заниматься своим делом. Эльжбета осматривается. В дальнем углу старая зингеровская машинка, на которой шьет паренек. Стойка, которой касались тысячи рук и которую мыли сотни раз. Старые модные журналы и потертое кресло. Портрет папы Римского, вырезанный из газеты. Мужчина заканчивает кроить и подходит со стандартной, предназначенной для клиентов улыбкой.
Эльжбета. Я хочу с вами поговорить.
Мужчина. О Боже! О чем?
Эльжбета. Эльжбета Лоранц.
Произносит свою фамилию так, словно это может что-то изменить.
Мужчина. Я вас не знаю.
Эльжбета. Да, мы не знакомы... Но чуть было не познакомились. Во время войны. Я должнабыла быть у вас... Зимой...
Мужчина. Стоп.
Эльжбета удивленно умолкает.
Мужчина. Я не буду говорить о том, что было во время войны. И о том, что было после войны, тоже. Я могу говорить о том, что происходит сейчас. Могу сшить вам костюм, пальто или платье. Выбирайте фасон.
Протягивает Эльжбете несколько потрепанных журналов. Она их перелистывает - машинально, а может быть, чтобы собраться с мыслями.
Эльжбета. Вы хотели меня спасти. Я должна поблагодарить вас за то, что вы хотели.
Мужчина. Материал дадите свой? Теперь трудно достать что-нибудь приличное.
Эльжбета. Мне было шесть лет. Сорок третий год, зима...
Мужчина. А мне было двадцать два. Костюм или пальто?
Эльжбета. У вас очень старые журналы. Вы не обидитесь, если я пришлю что-нибудь новое?
Мужчина. Нет. Эти тоже прислали из-за границы.
Эльжбета. Вы правда не хотите со мной разговаривать?
Мужчина. Правда.
3офья. Я решила на всякий случай подождать.
Эльжбета. Он предложил сшить мне пальто.
3офья. Я так и думала. У него было много неприятностей. Может быть, слишком много. Он сидел с моим мужем в одной камере. Вышел в пятьдесят пятом... Тогда я и пришла к нему, чтобы сказать: простите.
По шоссе - где-то далеко от Варшавы - едет "Трабант". Зофья въезжает в маленький городок. Минует рыночную площадь и сворачивает на дорогу, ведущую к костелу.
Зофья, не преклонив колена, не обмакнув пальцев в святую воду, проходит вперед. Озирается, явно кого-то ищет. Замечает силуэт в исповедальне, направляется в ту сторону. Ксендз немолод; выглядит типично для священника маленького провинциального прихода. Он задремал с епитрахилью в руках. Зофья улыбается, увидев его лицо с закрытыми глазами за решеткой исповедальни. Легонько стучит по решетке. Ксендз медленно, чтобы не подумали, будто он спит, поднимает глаза и тут же приходит в себя.
Ксендз. Ты откуда взялась?
3офья. Я хотела тебе сказать одну важную вещь. Она жива.
Ксендз смотрит на нее через решетку.
3офья. Та девочка. Жива, понимаешь?
Фильм девятый
Середина дня. Перед домом Аня (маленькая девочка из седьмого фильма) играет с куклой. Из подъезда выходит Ханка - красивая, энергичная женщина, лет тридцати с небольшим. Она торопится, но вдруг останавливается - видно, что-то забыла. Поворачивает обратно к дому. Идет так же быстро, почти бегом.
Ханка, не снимая пальто, входит в комнату. Садится в кресло, ждет. Долго ей ждать не приходится - раздается телефонный звонок. Ханка для этого и вернулась и сразу поднимает трубку.
Роман (за кадром). Ханка? Привет.
Ханка. Привет. Я чувствовала, что ты позвонишь.
Роман (за кадром). Чувствовала?
Ханка. Я была уже внизу и вернулась. Ты откуда?
Роман (за кадром). Еще из Кракова. К вечеру приеду.
Ханка. Будь осторожен! Пока.
Роман сидит один во врачебном кабинете; врача нет. Роману около сорока лет, у него лицо человека, который многое способен понять. Он хорошо сложен, хотя, может быть, чуточку полноват. Руки сильные - как потом выяснится, руки хирурга.
Входит Миколай в коротком белом халате. Сметает со стола пепельницы с окурками, садится, достает пачку "Мальборо", угощает Романа. Вытащив из кармана какие-то бумажки, педантично раскладывает их на столе, проглядывает, хотя знает все, что там написано.
Миколай. Что ты хочешь услышать?
Роман. Правду.
Миколай. Ага. Что ж, коллега, ничего хорошего я сказать не могу. Позволь задать тебе несерьезный вопрос. Сколько их у тебя было? Ну... женщин, девушек - называй, как хочешь.
Роман. Восемь, десять. Может, пятнадцать - если порыться в памяти.
Миколай. Ну и достаточно.
Роман. Я десять лет женат...
Миколай. Тоже достаточно. Жена хорошая?
Роман. Очень.
Миколай. Хочешь, я тебе дам совет? Не медицинский - из жизни. Разведись.
Роман откидывается на спинку кресла, пытается взять себя в руки.
Миколай. Выпьешь?
Роман. Ты уверен? Что никогда - ни с одной женщиной?
Миколай. Уверен. Результаты анализов типичнейшие, симптомы - тоже. Классика.
Роман. Про симптомы я тебе мало что рассказывал...
Миколай. Неважно, я догадываюсь. Три с половиной или четыре года назад ты заметил...
Роман. Четыре.
Миколай. Ну видишь... У тебя перестало получаться - иногда. Ты решил, это от переутомления, поехал кататься на лыжах, отдохнул, стало получше. Но потом опять началось. Тебе всё чаще не удавалось справляться со своим маленьким верным дружком. Ты принялся вспоминать, чему нас учили, полез в учебники. Разбился в лепешку, чтобы достать за большие деньг; женьшень. Принимал иохимбин и стрихнин - не помогало. В Варшаве посоветоваться было не с кем - неловко. Ты запаниковал и приехал ко мне. Так было дело?
Роман. Примерно...
Миколай. Ты не вылечишься.
Роман. Никогда?
Миколай. Врач не имеет права... и так далее. В подобных случаях рекомендуют попробовать с другой бабой... с партнершей, как принято говорить. Не делай этого. Пустые надежды - только попадешь в дурацкое положение.
Роман. Спасибо. Яснее не скажешь.
Миколай. Я свое дело знаю. Спроси у кого хочешь: я редко ошибаюсь. Старик Гротцбер всегда говорил...
Роман. Извини, Миколай... Мне плевать, что говорил старик Гротцбер.
Машина Романа на большой скорости выскакивает из-за пригорка. Роман видит, что шоссе, мягко петляя, сворачивает в лес. Выпрямляется. На дороге пусто, встречных машин нет. Роман закрывает глаза. Автомобиль мчится вперед. Пока шоссе прямое, ничего не происходит, но уже через минуту машина начинает съезжать то на левую, то на правую обочину - она все время едет прямо, это шоссе поворачивает влево и вправо. Скорость все увеличивается. Роман не открывает глаз. Автомобиль мощным ударом сбивает с обочины бетонный столбик. Грохот. Роман судорожно тормозит. Машина пляшет: при такой скорости от резкого торможения ее бросает из стороны в сторону; наконец она останавливается. Роман откидывается на спинку сиденья; из уголка рта у него тонкой струйкой течет слюна.
Ханка у себя в агентстве международных авиалиний поднимает глаза от лежащего на столе билета. Устремляет взгляд куда-то вперед, в невидимую ни нам, ни ей даль. Лицо ее окаменело. Элегантный мужчина, которому она выписывала билет, с удивлением на нее смотрит.
Мужчина. Что с вами? Эй!
Ханка не реагирует.
Машина Романа стоит перед домом. Уже стемнело. Виден мигающий зеленый огонек охранной сигнализации, слышна тихая музыка - Роман забыл выключить радио.
Ханка, лежа в кровати, читает газету, но одновременно прислушивается к шуму воды в ванной. Услышав скрип открывающейся двери, смотрит в ту сторону. Роман в обернутом вокруг бедер полотенце входит в комнату. Не глядя на Ханку, идет к шкафу, достает пижаму и возвращается в ванную. Потом, уже в пижаме, гасит свет со своей стороны кровати, аккуратно складывает одеяло, кладет сверху подушку и начинает складывать простыню.
Ханка. Спи здесь.
Говорит мягко, нежно - ей хочется быть ласковой с мужем. Роман молча расстилает простыню, кладет на место подушку и одеяло. Ложится рядом с Ханкой. Ханка протягивает руку выключателю своей лампы. С минуту оба лежат неподвижно. Ханка спит нагишом. Слегка кинув одеяло, кладет руку Романа себе на грудь. В тишине слышится музыка.
Роман. Я забыл выключить радио в машине.
Ханка. Не беда... В Кракове... никакая барышня не подвернулась?
Засовывает руку под одеяло.
Роман. Я сам себе противен.
Ханка прижимается к мужу, обнимает его, стараясь, чтобы в ее движениях не было ничего эротического. Говорит тихо, спокойно.
Ханка. Мне хорошо.
Роман. Врешь.
Ханка. Нет. Я тебя люблю - наверно, поэтому.
Роман. Я был у Миколая. Я тебе о нем рассказывал...
Ханка. Помню. Сукин сын.
Роман. Он сказал... Миколай в таких вещах разбирается. Обследовал, сделал анализы. Хочешь узнать?
Ханка кивает: хочет.
Роман. Незачем... притворяться или прятать голову в песок. Он мне прямо сказал. Никаких шансов. Ни сейчас, ни в будущем. Никогда.
Ханка. Не верю. Не верю в эти ваши обследования, анализы, приговоры. Да и... На свете есть кое-что поважнее... Чувства, любовь...
Роман. Но еще есть факты. Если мы сейчас решимся, нам удастся расстаться без ощущения, что кто-то у кого-то украл кусочек жизни. А именно: я у тебя.
Роман говорит бесстрастным голосом человека, который принял решение, руководствуясь здравым смыслом. Ханка уткнулась лицом в его пижаму.
Ханка. Ты меня любишь? Скажи.
Ждет некоторое время, не дождавшись ответа, отворачивается, берет со столика две сигареты, закуривает, одну - протянув назад руку - дает Роману.
Ханка. Боишься сказать: люблю - хотя любишь. А любовь не сводится к тому, что два человека раз в неделю пять минут сопят в постели.
Роман. Это тоже важно.
Ханка. Это биология. Любовь не сосредоточена между ногами. Для меня самое важное то, что нас связывает, а не то, чего мы лишились.
Роман. Ты молодая женщина...
Ханка. За меня не тревожься.
Роман. Тебе придется кого-нибудь завести.
Ханка поворачивается: теперь они смотрят друг на друга.
Роман. Если уже не завела. В конце концов, несколько лет...
Ханка. Прекрати. Не все нужно договаривать до конца.
Роман. Нужно, Ханя. Если мы хотим быть честными и жить вместе, - нужно.
Ханка. Ты сказал, что уже никогда не сможешь заниматься со мной любовью - по крайней мере, так утверждает медицина. А я тебе говорю, что, несмотря ни на что, хочу быть с тобой. А женщина всегда найдет выход, и мужчине необязательно об этом знать. То, что не названо, не существует, поэтому далеко не всё стоит называть своими именами. А может, ты что-то от меня скрыл? Скажи...
Роман. Нет.
Ханка. Что-то серьезное, о чем я должна знать.
Роман. Нет.
Ханка. Может быть, у тебя кто-то есть... а вся эта история с болезнью - только предлог?
Роман. Нет.
Ханка. Или...
Роман. Или что?
Ханка. Ты ревнуешь...
Роман молчит.
Ханка. Ревнуешь?
Роман. Немножко... как всякий нормальный человек. Все зависит... от стиля жизни... договоренности. Мы с тобой это уже проходили. И давно перестали вмешиваться... Не надо к этому возвращаться...
Ханка. Ты прав. Глупо было задавать такой вопрос.
Роман обнимает жену за плечи. Ханка кладет голову ему на грудь. Оба одновременно затягиваются: два маленьких огонька в темноте спальни.
Роман. Мы никогда не хотели детей...
Ханка. Не хотели.
Роман. Если б они у нас были... может, было бы проще.
Ханка. Может быть. Но их нет и не будет. По дороге из Кракова... ничего не случилось?
Роман. Почему ты спрашиваешь? Видела машину?
Ханка. Нет.
Роман. На стоянке кто-то помял мне бампер.
Ханка. Нет, по дороге... Я выписывала билет и вдруг почувствовала ужасную тревогу... как будто что-то случилось. Что-то плохое.
Роман. Ничего не случилось.
Утро. Роман садится в машину. Наклоняется к приборной панели, смотрит вверх. Ханка в окне поднимает руку. Роман повторяет это движение. Уже собирается тронуться, как вдруг его внимание привлекает молодой парень в яркой куртке; Роману показалось, что, поймав его взгляд, тот отвернулся. Роман упорно глядит на парня; медленно отъезжая, продолжает за ним наблюдать в зеркальце заднего вида. Сворачивает за соседний дом, останавливает машину. Возвращается - парня уже нет. Торопливо идет к своему подъезду.
Роман отпирает дверь, быстро входит в квартиру. Ханка пьет кофе и читает газету. Услышав, что открылась дверь, поднимает взгляд. Роман быстро осматривается.
Роман. Забыл квитанцию в прачечную.
Ханка встает. Перебирает мелочи на столике. Роман тем временем достает из кармана пиджака сложенный листок, украдкой его роняет, потом поднимает.
Роман. Нашел. Она упала.
Роман на машине подъезжает к больнице. Видит солидного пожилого мужчину в короткой дубленке и очках в серебряной оправе, тщетно пытающегося через воронку залить бензин из канистры в бак.
Роман. Добрый день, пан ординатор. Может, я могу вам помочь?
Ординатор. Если нетрудно... воронка. Канистра, чтоб ее, тяжеленная.
Роман поднимает с земли канистру, ординатор вставляет воронку в отверстие бака.
Ординатор. До чего дожили... Лучший кардиохирург с ординатором заливают купленный у воров бензин в старую развалюху, которая скорее всего не заведется. У вас с вашим дизелем этих проблем уже нет.
Роман. Знаете, я просто ожил.
Ординатор. Представляю.
Роман. Вы меня просили поговорить с...
Ординатор. Да, да. Молоденькая девчонка, я плохо ее понимаю. Фамилия Ярек, Оля Ярек. У ее матери прекрасная профессия, вы наверняка оцените. Стоялец. Интересно, почему стоялец, а не, например, стоялка?
Роман. В очередях стоит?
Ординатор. Да. Вам нужна стиральная машина - она стоит. Нужна мебель - достоится. Платите двадцать пять процентов, и никаких забот.
Роман наполнил бак, осторожно, чтобы ни капли не пролилось, отставляет канистру. Ординатор нюхает руку, в которой держал воронку.
Ординатор. Чертовски воняет.
В конце коридора, где можно курить, сидят Роман и молодая девушка - серенькая, неприметная, в больничном халате. Роман закуривает.
Оля. Разрешите?
Роман. Вам это ни к чему.
Оля. Не помру...
Протягивает руку, Роман неохотно дает ей сигарету.
Роман. А может, не надо?
Оля улыбается; лицо ее светлеет и становится привлекательным. Роман тоже улыбается; похоже, теперь им будет легче понять друг друга. Роман начинает без обиняков.
Роман. Ординатор сказал, что ему трудно с вами договориться...
Оля. Да. Хотя все очень просто... Может, по мне не видно, но у меня есть голос...
Опять улыбается, немного смущенно.
Роман. Голос?
Оля. Голос. Я пою. Моя мать работает, как проклятая, и, понимаете... хочет вывести меня в люди. Чтобы я пела. В музыкальную школу меня не приняли - говорят, слабое сердце. Нельзя петь - сердце не выдержит. А мать хочет, чтобы я пела.
Роман. Что вы поете?
Оля. Баха, Малера... Вы знаете Малера?
Роман. Знаю.
Оля. Он трудный, но я пою. И мать мечтает, чтобы я пела, стала известной, знаменитой... ну... понимаете... Для этого нужна операция. Мать хочет, чтоб ординатор, а еще лучше вы...
Роман. А вы?
Оля. Я хочу жить. Мне достаточно, что я живу... петь не обязательно. Я боюсь... Ординатору нужно, чтобы, вы меня успокоили. Сказали, что это не опасно. Что потом я все смогу. Ну, скажите...
Роман. Нет, не скажу. Такие операции делаются для спасения жизни... В самом крайнем случае, когда другого выхода нет.
Оля. А у меня есть другой выход, правда?
Роман. Честно говоря, есть. Не петь.
Оля опять улыбается.
Оля. Вся штука в том, кому сколько нужно. Матери хочется, чтобы у меня было все. А мне нужно... вот столечко.
Расставив пальцы, показывает, сколько ей нужно. Совсем немного.
Роман ставит на проигрыватель заграничную пластинку. Аппаратура превосходно передает звучание песен Малера. В мелодию врывается телефонный звонок. Роман уменьшает громкость, поднимает трубку.
Голос (за кадром). Добрый день. Можно попросить пани Ханну?
Роман с трубкой стоит у окна и видит Ханку, быстрым шагом приближающуюся к дому.
Роман. Она еще не пришла.
Голос (за кадром). Спасибо.
Ханка, провожаемая взглядом Романа, скрывается в подъезде.
Роман. Что-нибудь передать?
Но на другом конце провода уже только частые гудки. Роман на минуту застывает с трубкой в руке. Потом кладет ее, снова прибавляет звук. Достает записную книжку-календарь и возле даты 10 ставит жирный крестик. Такими же крестиками отмечены несколько других - более ранних - дат. Роман прячет книжку - пока Ханка не вошла в квартиру. Слушает Малера, закрыв глаза. Ханка целует его в лоб. Роман делает вид, будто только теперь ее заметил.
Ханка. Что это?
Роман. Малер. Красиво, правда?
Ханка стоит, прислонившись к дверному косяку, и, не раздеваясь, слушает.
Ханка. Красиво.
Роман. Тебе звонили.
Ханка. Кто?
Роман пожимает плечами: он не знает. Ханка тоже пожимает плечами: не важно. Песня заканчивается. Роман выключает проигрыватель.
Ханка. Потрясающе.
Только сейчас вспоминает о довольно большом свертке, который все это время держала под мышкой. Достает из него пиджак в фабричной упаковке.
Ханка. Примерь.
Роман встает, надевает пиджак - он действительно сидит на нем великолепно, - отступает на несколько шагов, чтобы и Ханка могла полюбоваться.
Ханка. Видишь?!
Роман в телестудии ведет научно-популярную передачу о работе сердца. Глядя в камеру, объясняет, отчего возникают болезни сердца и какими способами врачи пытаются устранить неполадки. При помощи киноматериалов и наглядных пособий демонстрирует различные виды операций на сердце. Говорит доступно и остроумно, когда нужно - становится серьезным. На нем новый пиджак; сейчас на экране самый драматический момент: трансплантация - больное сердце вынимают и заменяют здоровым.
Продолжение предыдущей сцены: Ханка и Роман, сидя перед телевизором, смотрят передачу. Роман на экране произносит несколько заключительных фраз; затем появляются титры. Xанка с помощью дистанционного устройства выключает телевизор; Роман вопросительно на нее смотрит, Ханка кивает.
Ханка. Нормально, намного лучше.
Роман. Ты уверена?
Ханка. Опять мне будут рассказывать, какой у меня замечательный муж. Две наши девки уже в тебя влюблены. Скоро у тебя появятся фанаты.
Роман. Хорошо, что мы отрепетировали.
Ханка. А ты не хотел...
Роман. Я думал, нужно серьезно... Но так лучше, проще. Может, кто и поймет - если вообще смотрят такие передачи.
Звонит телефон. Роман замирает.
Ханка. Сейчас получишь доказательство. Поднимает трубку.
Ханка. Да, пожалуйста...
Передает трубку Роману.
Роман. Слушаю... Здравствуйте... Спасибо, очень рад... Правда?.. Это идея жены... Хорошо, передам. До свидания.
Кладет трубку; снова раздается звонок.
Ханка. Так будет целый вечер. Подойди.
Роман снимает трубку.
Роман. Алло.
Секунду слушает.
Роман. Тебя.
Передает трубку Ханке и, хотя она знаком просит его этого не делать, выходит из комнаты. Идет в дальний конец квартиры. Там, в крохотной каморке, Роман устроил себе мастерскую. Захламленный стол, паяльник, напильники, молотки, тиски. На столе телефонный аппарат; Роман с помощью маленькой клеммы подсоединяет к нему заранее приготовленный проводок с наушником. Вставляет наушник в ухо. Теперь весь разговор ему отчетливо слышен.
Ханка (за кадром). Могу.
Голос (за кадром). В шесть, хорошо?
Ханка (за кадром). Хорошо.
Голос (за кадром). На Доброй?
Ханка (за кадром). Хорошо.
Голос Ханки звучит так, будто Роман в комнате, - официально, сухо. Лицо Романа искажает гримаса боли; на нем появляется какое-то новое выражение: что-то заставляет его - вопреки сему - дослушать разговор до конца. Роман выходит на длинную лоджию. Ветер. Роман опирается локтями о перила балкона, прячет лицо в ладони. Его бьет дрожь - возможно, ему просто холодно. Ханка заглядывает в каморку, в спальню, в кухню, стучится в ванную и туалет - тишина. Встревоженная (и быть может, чувствуя себя виноватой), срывает с вешалки пальто и выбегает из квартиры. Роман сверху видит ее фигуру в развевающемся пальто.
Роман. Ханка!
Ханка замечает Романа в лоджии седьмого этажа.
Ханка. Я тебя ищу!
Запахивает пальто, медленно идет к подъезду. Роман выходит из квартиры и спускается на лифте на первый этаж. Там уже, нажимая кнопку лифта, стоит Ханка. Не дождавшись, пока закроется дверь, прижимается к Роману.
Ханка. Где ты был? Я испугалась...
Роман. Вышел на балкон... красивый закат.
Ханка. Я испугалась.
Роман. Чего?
Ханка. Не знаю. Тебя нигде не было...
Ханка умело ведет машину, Роман улыбается, когда она рискованным маневром, обогнав "фиат", втискивается между ним и грузовиком. Останавливается перед бассейном.
Ханка. Буду через два часа.
Роман скрывается за дверью бассейна, Ханка уезжает. Роман, однако, не идет в раздевалку. Ответив кивком на приветствие гардеробщика, выходит через заднюю дверь. В боковой улочке такси. Роман открывает дверцу.
Роман. Вы меня ждете?
Таксист. На Добрую.
Роман. Да.
Садится, такси трогается.
Роман. Добрая, угол Солеца.
Такси останавливается на углу, Роман дает водителю деньги.
Роман. Я через несколько минут вернусь.
Входит в подворотню. Пересекает крохотный садик; перед ним дом, который он хотел увидеть. Возле дома - парень в яркой куртке. Через минуту подъезжает Ханка, ставит машину на ближайшую стоянку, в двух шагах от парня. Выходит и ныряет ему под локоть.
Роман в плавках стоит на верхней площадке вышки. Смотрит вниз и медленно наклоняется вперед, удерживаясь кончиками пальцев на самом краю. Летит в воду. Подплывает к лесенке и, держась за нижнюю перекладину, остается под водой, пока хватает дыхания. Вынырнув, судорожно ловит ртом воздух, наполняя уставшие легкие кислородом.
Роман в ординаторской готовит себе кофе. Дверь без стука открывается.
Санитарка. Есть будете?
Роман. Смотря что.
Санитарка. Кровяной зельц.
Роман. Спасибо...
Санитарка уходит. Роман идет к двери, которую она за собой не закрыла. Замечает Олю.
Роман. Вы не обедаете?
Оля. Мне мама приносит.
Роман. Заходите. Я о вас думал.
Снимает со стула какие-то бумаги, предлагает Оле сесть. Сам с чашкой кофе в руке садится на кушетку, прислоняется к стене. Оля с завистью смотрит на чашку.
Роман. Вам нельзя кофе...
Оля. Нет, нет...
Роман. После нашего разговора я купил пластинку.
Оля. Малера?
Роман. Да. По-немецки... великолепно.
Оля заметно оживляется.
Оля. Помните?
Роман. Смутно...
Пытается воспроизвести то, что запомнил. Получается это у него прескверно. Оля смеется. Подхватывает мелодию и с легкостью, не вставая, чистым, вибрирующим, благородным голосом поет несколько тактов. Голос не поставлен, но чувствуется, как он красив. Роман с удивлением присматривается к Оле. Никакой это не концерт: просто Оля спела кусочек из песни, о которой шла речь. Заметив, как смотрит на нее Роман, смущенно умолкает.
Роман. Прекрасно. Жаль, чтобы такой голос...
Оля. Мама говорит то же самое...
Роман. Она права.
Оля. О чем вы мечтали в моем возрасте?
Роман. Я хотел быть хирургом.
Оля. А о доме, о семье не мечтали?
Роман задумывается: ему неприятно об этом вспоминать.
Роман. Не помню.
Оля. Может, вам это не казалось важным. У меня есть парень, он работает в магазине. Я бы хотела выйти за него замуж, родить детей - двоих или троих. Жить как можно дальше от центра, на Брудне или на Урсынове. И все, ничего больше.
Роман улыбается.
Роман. И не хотите, чтобы вами восхищались, любили...
Оля. Он меня любит такой, какая я есть.
Роман подходит к своей машине, стоящей перед больницей. Ночью были заморозки: окна покрыты инеем. Роман очищает стекла. Садится в машину; в ящичке под панелью, куда он прячет щетку, лежит, вероятно, кем-то забытая тетрадь. Роман напрягается. На обложке надпись разноцветными фломастерами: "Мариуш Завидский. Физика. VI семестр". Роман листает тетрадь, сплошь исписанную таинственными, непонятными формулами. Трогается. Останавливает машину около мусоросборников. Выходит и бросает тетрадку в бак. Едет дальше, но метров через четыреста тормозит, подает назад, вылезает из машины, подходит к баку. Тетради не видно. Роман осматривается, подбирает палку, роется в мусоре, находит тетрадь. С брезгливостью вытаскивает ее; достав из машины тряпку, пытается привести в приличное состояние. Уезжает.
Роман бесшумно открывает дверь в квартиру. Вешает пальто. Его кровать постелена. Ханка спит, раскрывшись, и Роман осторожно натягивает на нее одеяло. На полу у кровати Ханкина сумка. Роман берет ее и на цыпочках выходит из комнаты. В ванной достает из сумки и просматривает записные книжки, десятки квитанций, фотографии, косметику. На обложке истрепанной сберкнижки обнаруживает номер телефона. Запоминая, повторяет в уме цифры; больше ничего, заслуживающего внимания, не находит. Запихивает все обратно в сумку и возвращается в спальню. Ханка спит, как спала. Роман ставит сумку на место.
Сослуживица Ханки (за кадром). У тебя когда-то был телефон станции техобслуживания. Опять вытекает масло...
Ханка открывает сумочку, ищет записную книжку - книжка лежит не там, где обычно. Диктует сослуживице телефон, задумчиво и встревожено глядя на сумку. Набирает номер.
Ханка. Это я.
Голос (за кадром). Привет.
Ханка оглядывается и понижает голос.
Ханка. У меня к тебе просьба... без особой надобности не звони мне домой.
Голос (за кадром). Что-нибудь случилось?
Ханка. Нет, ничего. Лучше звонить на работу.
Голос (за кадром). От десяти до восемнадцати.
Ханка. От десяти до восемнадцати. По вторникам и четвергам до двадцати.
Голос (за кадром). Если так нужно...
Ханка. Спасибо.
Голос (за кадром). Пока.
Вечером, уже в постели, Роман тихо смеется над книжкой. Это - "Мир по Гаргу". Негромко звучит музыка: Ханка в наушниках слушает плейер. Роман трогает ее за плечо; Ханка в своих наушниках отзывается неестественно громко.
Ханка. Что?
Роман протягивает ей книжку, показывает место, которое его рассмешило. Ханка читает и начинает смеяться, как Роман минуту назад: над тем же фрагментом, так же тихо.
Роман подвозит Ханку к ее агентству, Ханка выходит, Роман с восхищением смотрит, как прямо и красиво она движется; Ханка, видимо, что-то припомнив, возвращается.
Ханка. Забыла.
Смотрит на часы.
Роман. Что?
Ханка. Мама звонила... просила прислать зонтик и шаль. Сегодня наш самолет летит в Лондон. Черт!
Роман. Там шали не продаются?
Ханка. Мама любит свою.
Роман смотрит на часы.
Роман. Когда этот самолет?
Ханка. В двенадцать.
Роман. У меня операция в час... могу съездить.
Ханка. Милый...
Дает Роману ключ.
Ханка. Зонт на вешалке, шаль в комоде - шерстяная, в черно-синюю клетку. В комоде, который в спальне.
Роман берет ключ.
Роман. Найду.
Роман стоит перед будочкой "Металлоремонт" в Центральном универмаге. Смотрит, как мастер прикладывает уже знакомый нам ключ к болванке и на станочке вытачивает его точную копию.
Роман останавливает машину перед домом на Доброй, открывает ящичек под панелью, пусто - тетради нет. Выходит из машины и идет к дому.
Роман проверяет оба ключа - и тот, и другой - подходят. В квартире - безжизненно прибранной и пустой, где мебель закрыта чехлами, чтоб не пылилась, - Роман осматриваете полный тягостных мыслей и предчувствий. На минуту задерживается перед широкой тахтой, внезапно рывком откидывает покрывало. Простыня чистая, не смятая. Роман старательно застилает тахту. Идет в ванную и открывает автоматическую стиральную машину. Там лежит скомканное постельное белье. Роман смотрит на него, расправляет простыню с желтым пятном посередине и кладет обратно в машину. В комнате замечает стопку газет. Приподнимает их видит то, что ожидал увидеть. Под газетами лежит уже высохшая, однако слегка потрепанна после недолгого, но основательного пребывания в мусорном баке тетрадь. Роман набирает номер - тот самый, который выучил наизусть. После нескольких гудков раздается женский голос
Женщина (за кадром). Алло.
Роман. Можно попросить пана Мариуша?
Женщина (за кадром). Мариуш! К телефону!
Роман прикрывает трубку рукой. Слышит приятный мужской голос.
Мариуш (за кадром). Я слушаю.
Роман не отвечает.
Мариуш (за кадром). Слушаю. Алло!
Не дождавшись ответа, кладет трубку. Роман делает то же самое. Подходит к комоду и слыил телефонный звонок. Секунду колеблется, но все-таки поднимает трубку.
Ханка (за кадром). Ты здесь?
Роман. Да.
Ханка (за кадром). Было все время занято. Болтал с кем-нибудь?
Роман. Нет, я только что вошел. Ты, наверно, не туда попала.
Ханка (за кадром). Нашел?
Роман. Еще нет. Подожди.
Выдвигает ящик, достает шаль - такую, как Ханка описывала, подходит с ней к телефону.
Роман. Шаль уже есть. А зонтик я видел у входной двери.
Ханка (за кадром). Приезжай скорей.
Роман. Сейчас.
Ханка (за кадром). Ромек... не ройся там. Мама любит, чтобы все лежало на месте.
Роман. Знаю. Я поехал.
В агентстве международных авиалиний довольно много клиентов, но толчеи нет. Ханка сразу подходит к Роману, забирает шаль и зонтик.
Ханка. Они еще не выехали. Я сегодня кончаю в шесть.
Роман достает ключи от автомобиля.
Роман. Я оставлю тебе машину.
Ханка. А ты успеешь?
Роман. Двадцать раз. Техпаспорт в машине, в бардачке.
Смотрит, как она отреагирует.
Ханка улыбается.
Ханка. Хорошо.
Роман уходит, Ханка подбегает к молодому парню в форме служащего агентства.
Ханка. Захвати это, капитан знает. Мама в Лондоне заберет.
Парень. А еще что-нибудь я могу для тебя сделать?
Ханка отвечает без тени улыбки.
Ханка. Больше ничего, спасибо.
Не видит Романа, который наблюдает за ней через окно.
Ханки искаженное страстью лицо, она отворачивает голову, по щеке катится слеза. Наслаждения? отвращения? униженности? Мариуш с нежностью смотрит на эту слезу, пытается ласково, покровительственно погладить Ханку по лицу, но она отводит его руку. Мариуш гладит Ханкины волосы, целует руку, которая его оттолкнула.
Роман входит в предоперационную. Ординатор с сигаретой в зубах моет руки. Туда-сюда снуют врачи и сестры.
Ординатор. Наконец-то.
Роман. Пан ординатор...
Ординатор. Переодевайтесь. Начинаем.
Роман. Я хотел попросить... я сегодня не могу оперировать.
Ординатор. Что-нибудь случилось?
Роман. Неважно себя чувствую. Если вы можете...
Ординатор. Две операции.
Роман. Мне очень неприятно...
Ординатор внимательно к нему присматривается.
Ординатор. Вы говорили с девочкой?
Роман. Говорил... На самом деле она хочет, чтобы все осталось, как есть.
Ординатор. Хорошо. Идите.
Мариуш, еще не одетый, сидит в квартире на Доброй. С удивлением разглядывает свою тетрадь.
Мариуш. Уронила в лужу?
Ханка. Нет. Я не роняла. Ты уверен, что оставил ее в машине?
Мариуш. Вроде, да. Лекции по физике за целый семестр... Где ты ее нашла?
Ханка. В ящичке под панелью.
Мариуш обнимает Ханку.
Мариуш. Прости...
Ханка. За что?
Мариуш. За то, что я ее оставил.
Роман на такси подъезжает к дому на углу Доброй и Солеца.
Роман. Сколько на ваших?
Таксист. Половина восьмого.
Роман выходит, проходит через знакомую нам подворотню. На стоянке, как он и подозревал и чего боялся, их машина. Вот она. Мигает огонек охранной сигнализации. Роман притрагивается к капоту. Капот теплый.
Роман поднимается на второй этаж. Подходит к двери, прислушивается. Можно подумать, что он колеблется: войти, ворваться в квартиру (ведь у него есть ключ) или остаться снаружи со своей бедой, скрываемой ото всех, его одного гнетущей. В конце концов, с трудом сделав несколько шагов, садится на ступеньку. Уперев локти в высоко поднятые колени, обхватывает голову руками. Мы так и не узнаем, пытается ли он себе представить, чем сейчас занимается его жена, или, уже не сомневаясь, просто страдает. Так или иначе, сидит неподвижно - пока не услышал щелчок замка. Тогда Роман встает и поднимается на один пролет.
Видит сверху, как Ханка выглядывает из дверей, отступает, и из квартиры выходит парень в яркой куртке. Он сбегает вниз по ступенькам, беспечно посвистывая в такт шагам. Роман, подождав минуту, с внезапной решимостью подходит к дверям квартиры. Достает ключ и уже собирается вставить его в замок, как слышит Ханкины шаги. Отскакивает в сторону - совершенно непроизвольно, как поступил бы любой человек, застигнутый за неблаговидным занятием. У стены возле двери вертикально проложены какие-то трубы, и Роман протискивается за них. Выходит Ханка, закрывает за собой дверь; Роман стоит в двух шагах от нее. Ханка в расстегнутом пальто, сумка болтается в низко опущенной руке; вид у нее очень усталый. Автоматически запирает дверь и идет по коридору, не догадываясь, что Роман рядом. Двигается и выглядит Ханка совершенно иначе, чем утром, когда Роман смотрел, как она вбегает в агентство. Спускается по лестнице, тяжело волоча ноги. Роман вытирает вспотевший, точно во время операции, лоб. Через окно на лестничной площадке видит, как жена небрежным усталым движением бросает сумку в машину. Она, вероятно, забыла выключить сигнализацию - автомобиль мигает фарами и гудит. Гуденье прекращается только через минуту. Ханка уезжает. Роман с посеревшим лицом вылезает из-за труб.
Роман, втянув голову в поднятый воротник пальто, стоит у проходной больницы. Видно удаляющееся такси. Роман озирается; ему не хочется, чтобы кто-нибудь из коллег его увидел. Смотрит во двор, откуда они могут появиться, отступает в тень. С противоположной стороны подъезжает Ханка. Останавливается перед Романом, открывает окно. Улыбающаяся, веселая, беспечная. Опять не такая, как на лестничной площадке в доме на Доброй.
Ханка. Опоздала? Давно ждешь?
Роман смотрит на нее, недоумевая, как можно было так быстро и так резко измениться.
Ханка. Пустить тебя за руль?
Хочет освободить место водителя.
Роман. Нет.
Обходит машину и садится с ней рядом. Ему не удается стереть с лица слезы недавних переживаний. Беззаботная улыбка Ханки постепенно гаснет.
Ханка. Что-то случилось?
Роман отрицательно качает головой.
Ханка поворачивается к нему и ласково касается ладонью его щеки.
Ханка. Тяжелый был день?
Роман каменеет от этого прикосновения. Он не может отделаться от мысли, что минуту назад таким же движением...
Ханка. Операция? Скажи...
Роман. Да.
Ханка. Кто-то умер?
Роман. Да.
Мысли Романа сосредоточены на ее руке. Ханка нежно, сочувственно гладит его по щеке.
Роман. Убери руку.
Рука замирает, но не отдергивается.
Ханка. Кто у тебя умер?
Роман взрывается.
Роман. Не трогай меня!
Со стороны больницы приближается группа врачей с ординатором.
Роман. Поехали.
Ханка смотрит на мужа, не понимая, что с ним происходит. Роману хочется уже только одного: чтобы они побыстрей отсюда уехали.
Роман. Прости. Ну поехали же.
Машина трогается.
Ночь. Ханка просыпается; не открывая глаз, ощупывает пустую подушку рядом. Садится на кровати.
Ханка. Ромек?
Встает, набрасывает халат. Замечает просачивающийся из-под двери ванной свет. Дергает за ручку. Роман сидит на ванне.
Ханка. Роман...
Роман. Не могу заснуть.
На стиральной машине лежит начатая пачка сигарет и маленькая дамская зажигалка.
Роман перехватывает Ханкин взгляд.
Роман. Не мог найти свою...
Ханка. Не важно...
Роман. Скажи... Ты хорошо помнишь физику?
Ханка. А что?
Роман. На тело, погруженное в жидкость, действует выталкивающая сила... забыл, как дальше.
Ханка. Выталкивающая сила, равная весу вытесненной телом воды... Кажется, так. Ложись спать.
Роман. Кажется, так.
Ханка возвращается в комнату. Роман запирает дверь на задвижку. Достает из-за ванны Ханкину сумку. Кладет туда сигареты и зажигалку. Гасит сигарету под струйкой воды над раковиной. Ханка громко, чтобы он услышал, зовет.
Ханка. Роман.
Роман отвечает тоже громко.
Роман. Да?
Ханка. Все в порядке?
Роман. Все в порядке.
Уже днем Ханка в большой комнате прислушивается к звукам, доносящимся из каморки, где Роман устроил себе мастерскую. Слышны удары молотка по мягкому металлу. Ханка подходит телевизору: на экране мультфильм для детей. Медленно увеличивает громкость и поднимает трубку. Роман заклепками соединяет две полосы жести. В какой-то момент, видно, заподозрив что-то, отрывается от своего занятия, достает из ящика проводок с наушником и присоединяет его к стоящему перед ним телефону. Вставляет наушник в ухо. Слышит гудок. Через минуту раздается мужской голос. Голос, который Роману знаком.
Мариуш (за кадром). Слушаю.
Ханка (за кадром). Это я.
Мариуш (за кадром). Ханя... здравствуй.
Ханка (за кадром). Нам нужно увидеться.
Мариуш (за кадром). Я уже целую неделю тебя об этом прошу.
На лице у Романа появляется такое же выражение, как в тот день, когда мы видели его сидящим у дверей квартиры на Доброй, - мрачное и, пожалуй, еще более ожесточенное.
Ханка (за кадром). А сейчас это мне понадобилось.
Мариуш (за кадром). Мне без тебя плохо.
Ханка (за кадром). Ладно. В четверг ты можешь?
Мариуш (за кадром). Я всегда могу. В любой день.
Ханка (за кадром). В четверг. В шесть.
Мариуш (за кадром). Ханя... что-нибудь...
Ханка (за кадром). В шесть.
Слышно, как Ханка кладет трубку. Роман торопливо отсоединяет наушник и начинает колотить молотком по заклепкам.
Ханка. Что ты делаешь?
Роман. Аккумулятор не за что переносить... зима на носу.
Ханка. У меня еще есть баночка черники... с Мазур. Приготовить что-нибудь вкусненькое? Вареники?.. Ты проголодался?
Роман. Нет, но могу поесть.
Ханка ждет Мариуша в квартире на Доброй. Сидит на кухне за большим старым столом. Рассматривает фотографии, которые достает из шкатулки. Ханка с матерью в Закопане, Ханка с плюшевым медвежонком - тоже закопанская фотография, старые фото для удостоверений, смеющаяся во весь рот маленькая Ханка на пляже, родители с обеих сторон держат ее за руки... Звонок в дверь. Входит Мариуш. Улыбается, расстегивает куртку.
Ханка. Не раздевайся. У меня мало времени.
Мариуш идет за ней в комнату. Пытается ее обнять, и Ханка ему это позволяет, но равнодушно, не выказывая ни малейшей радости.
Мариуш. Я очень скучал.
Ханка выскальзывает из его объятий, садится, Мариуш кладет ладонь ей на колено медленно, глядя в глаза, передвигает руку выше. Ханка останавливает его.
Ханка. Нет.
Мариуш убирает руку.
Мариуш. Нет так нет.
Ханка. Вообще нет. Мы видимся в последний раз.
Мариуш. Ханя...
Ханка. Я только это хотела тебе сказать. А теперь иди.
Камера медленно перемещается к ничем не примечательному на первый взгляд уголку квартиры. Между стеной и шкафом, за открытой дверью в комнату, небольшое пространство сантиметров сорок шириной. В этой щели, склонив голову набок - из-за тесноты иначе нельзя - стоит Роман.
Мариуш. Я не заставляю тебя ложиться в постель. Не гони меня.
Ханка. Я не гоню. Но ты уходи.
Мариуш. Я тебя люблю. Мы никогда об этом не говорили...
Ханка. И не будем.
Мариуш. Он узнал?
Ханка. Не узнал и не узнает. Застегни куртку и уходи.
Ханка встает.
Мариуш. Что я сделал? Нельзя же так вдруг, ни с того, ни с сего...
Ханка. Ты ничего не сделал. Не надо думать только о себе...
Мариуш смотрит на нее с горькой обидой. Ханка тянет вверх молнию на его куртке.
Ханка. Ты прекрасно выглядишь.
Мариуш растерялся от неожиданности; можно сказать, что лицо у него, как у побитой собаки.
Мариуш. Ханя...
Ханка. Ничего, переживешь. Займись физикой... или своими однокурсницами.
Легонько выталкивает его в переднюю. Мариуш хочет еще что-то сказать или сделать, но Ханка не дает ему этой возможности. Запирает за ним дверь. Прислоняется к косяку, вероятно, взволнованная или тронутая признанием парня: таких чувств она от него не ожидала. Неподвижно стоит с минуту; убедившись, что Мариуш ушел, гасит в комнате свет и, выходя, закрывает дверь. И тут замечает что-то, чему в первый момент отказывается верить. Делает шаг вперед, останавливается. Стоит, держась за дверную ручку, с ощущением человека, который взглянул в зеркало и увидел чужое лицо. Все еще не веря своим глазам, всем телом поворачивается к щели между шкафом и стеной. Темно. Ханка зажигает верхний свет. Еще шаг. Прямо перед ней лицо Романа. Они долго смотрят друг другу в глаза. Роман застыл в своей неудобной и унизительной позе.
Ханка. Уходи. (Повторяет громче.) Уходи!
Роман не двигается с места.
Ханка. Зачем ты это сделал? Хотел посмотреть, как мы с ним кувыркаемся на кровати? Надо было прийти неделю назад - все бы увидел.
Роман говорит очень тихо, едва шевеля губами.
Роман. Я был.
Ханка. Был?
Роман. На лестнице... Я знаю.
В тишине оглушительно звенит звонок у входной двери. Ханка не шевелится, Роман - естественно - тоже.
Роман. Открой.
Ханка идет к двери, открывает ее. На пороге Мариуш; у него серьезное лицо человека, принявшего жизненно важное решение.
Мариуш. Если бы ты согласилась выйти за меня замуж... развестись и выйти за меня...
Ханка, ни слова не говоря, закрывает дверь, как будто за ней никого нет. Роман выбирается из-за шкафа. На темном свитере белые следы штукатурки. Ханка возвращается в комнату и внезапно прижимается к грязному свитеру.
Ханка. Обними меня. Если можешь...
Роман бессильно оседает на пол. Ханка опускается возле него на колени. В этом движении нет ничего символического - просто ей хочется быть с ним рядом.
Ханка. Для меня сейчас нет ничего важнее... Обними меня... прошу.
С напряжением вглядывается в лицо Романа. Роман медленно поднимает руки, кладет ей на плечи.
Роман. У меня нет сил...
Ханка прижимается к нему. Плачет безудержно, тоненько, как ребенок. Роман гладит ее, успокаивает. Плач стихает. Ханка говорит, уткнувшись лицом в его свитер, - так неразборчиво, что вначале он ничего не понимает.
Ханка. Ты прав... мы должны...
Роман. Да...
Ханка. Нам нужен... мы должны взять ребенка. Столько есть детей, которых никто не любит... ты был прав...
Роман. Я уже не могу...
Ханка. Ты же не бросишь меня из-за того... из-за того, что я переспала...
Роман. Нет.
Ханка. Я этим займусь... если можешь простить... ты ведь меня обнял...
Роман. Да.
Ханка. Я не представляла... я тебя знаю, но не думала, что тебя это может так задеть.
Роман. Я тоже не думал... Я не имею права ревновать.
Ханка. Имеешь. А я... ты был прав... Я теперь всегда все буду тебе говорить... Чтобы тебе не пришлось...
Роман. Я подделал ключ.
Ханка. Больше тебе не понадобится... Увидишь.
Роман. Мы должны друг от друга отдохнуть. Хотя бы несколько дней.
Ханка. Да. Поезжай куда-нибудь... Я займусь ребенком, пойду к адвокату...
Роман. Лучше ты. Не хочу, чтобы этот физик...
Ханка. Хорошо. Я уеду.
Ханка улыбается. Это едва заметная, "пробная" улыбка. Она не знает, как отреагирует Роман. Роман тоже улыбается - едва заметно, уголками глаз.
Ханка. Ты прав. Я уеду.
В мастерской по ремонту лыж Роман забирает из починки лыжи. Проводит пальцем по краям, одобрительно кивает владельцу мастерской: все в порядке. Стены мастерской оклеены картинками с изображением ботинок, креплений и прочего лыжного снаряжения. Инструменты - все из одного набора, с красными рукоятками - разложены в образцовом порядке. Ботинки легко влезают в наново приделанные крепления.
Владелец мастерской. Не малы?
Роман. Это жены.
Владелец. Тогда другое дело. Легкие лыжи, женские.
Ханка выписывает билеты; внезапно слышит у себя над головой голос.
Мариуш. Я хотел узнать... сколько стоит билет до Мельбурна?
Ханка поднимает голову. Говорит негромко.
Ханка. Уходи.
Мариуш. Я только хотел спросить, сколько стоит билет до Мельбурна.
Ханке совершенно не хочется кричать, затевать скандал. Она смотрит по сторонам. Видит паренька, которому несколько дней назад отдавала зонтик и шаль.
Ханка. Януш!
Громко, официальным тоном, обращается к Мариушу.
Ханка. Коллега вами займется, он обслуживает это направление. Извините.
Вечером - агентство уже закрыто - Роман стучит в стекло. Ханка встает, собирается; Януш - уже знакомый нам паренек - запирает за ней дверь; долго возится со сложным замком. Ханка видит в машине лыжи. Так же, как Роман, проводит пальцем по металлической окантовке.
Ханка. Отлично.
Роман. Я купил тебе в спальный. На четверг. У тебя все в порядке?
Ханка. Да. Я договорилась на завтра с адвокатом.
Ханка выходит из двери с табличкой "Адвокатская коллегия". На секунду останавливается перед магазином дамского платья. Видит в стекле витрины, прямо рядом с собой, фигуру в яркой куртке.
Мариуш. Здравствуй.
Ханка. Привет. Ты еще не в Мельбурне?
Мариуш. Я тогда... говорил серьезно. Ты подумала, я просто так.
Ханка. Не подумала.
Мариуш. Я тебя люблю.
Ханка. Послушай... Мне нужно было с кем-то спать. Ты оказался очень ничего, хотя и не настолько хорош, как воображаешь. Бывают лучше. А теперь ты мне больше не нужен. Понятно?
Мариуш. Я тебе не верю.
Ханка. И зря. Я нашла себе другого.
Мариуш. Не говори так. Это не твои слова. Это не ты...
Ханка. Это я, я. А ты... тебе еще надо подучиться.
Роман застегивает молнию на спортивной сумке. Лыжи и палки уже в чехле.
Ханка ...Это довольно долгая история. С мальчиком сложнее, с девочками быстрей. Адвокат гарантирует полное сохранение тайны. Советует только обменять квартиру... чтобы... девочка случайно не узнала от соседей... Мы ведь можем поменяться, правда?
Роман. Можем. И сколько времени это займет?
Ханка. С девочкой? Месяца два... девочек много, все хотят мальчиков. Единственное, что от тебя требуется... справка о бесплодии. Вот и все.
Роман. Возьму у Миколая.
Роман отставляет сумку, Ханка хватает его за руку.
Ханка. Роман... ты правда хочешь?
Роман. Да.
Ханка. Звонить тебе из Закопане? Я могу каждый день...
Роман. Нет.
Ханка. Ты мне веришь?
Роман. Да.
Роман подает Ханке в окно спального вагона чехол с лыжами.
Ханка. Всего десять дней...
Роман. Тебе это пойдет на пользу.
Ханка. Ромек...
Ее голова рядом с ним - Ханка высунулась из окна.
Ханка. Я часто это повторяю... Я тебя люблю. Это правда. Самая взаправдашняя правда.
Роман переливает молоко из бутылки в кастрюлю. Видит через окно играющую во двое маленькую Аню (из седьмого фильма). Аня усадила своих кукол на скамейку и что-то им внушает. Роман даже приоткрывает окно, чтобы послушать, какую она держит речь, но с высоты седьмого этажа ничего не слышно. Все это время он стоит с кастрюлей в руке. Телефонный звонок. Роман берет трубку.
Роман. Слушаю.
Молчание. Роман слышит - а может быть, ему это только кажется, - как на другом конце провода кладут трубку. Подходит к окну и резко его захлопывает.
Роман подъезжает к магазину, ставит машину. Как всегда в эту пору дня, движение здесь небольшое. Роман достает какую-то авоську, запирает дверцу. Внезапно застывает, держась за ручку. Из магазина, навьюченный покупками, выходит Мариуш в своей яркой куртке. Роман не может оторвать от него глаз. Мариуш подходит к маленькому "фиату". На крыше машины укреплены лыжи.
Роман уже переоделся в белую куртку и штаны. Идет с ординатором по коридору.
Роман. Пан ординатор...
Ординатор. Да?
Роман. Я бы хотел... если это возможно... чтобы вы назначали мне меньше операций.
Ординатор. Меньше? Сегодня у вас три...
Роман. Вообще...
Ординатор. Сломались из-за этой девочки? Оля... какая же у нее была фамилия?
Роман. Оля Ярек. Сломался...
Ординатор. Никто не мог предположить...
Роман. Знаю. И все-таки попрошу вас... поменьше.
Ординатор. Надеюсь, вы не перекинетесь на аппендиксы?
Роман останавливается: шутка произвела на него впечатление.
Роман. Знаете... может быть, это выход.
Роман, выключив звук, тупо смотрит какую-то публицистическую телевизионную передачу. Подходит к телефону - далеко не впервые за этот вечер - автоматически набирает номер. Занято. Тоже, вероятно, не в первый раз: Роман сразу же вешает трубку. Выставляет за дверь молочную бутылку, возвращается, снова звонит. На этот раз - с удивлением - слышит редкие гудки; кто-то поднимает трубку. Голос женский.
Голос (за кадрам). Алло?
Роман. Добрый де... добрый вечер... никак не мог до вас дозвониться. Попросите, пожалуйста, Мариуша.
Голос (за кадрам). Его нет. А кто говорит?
Роман. Его однокурсник... С физфака.
Голос (за кадрам). Сын уехал кататься на лыжах. В Закопане. Что-нибудь пе...
Ханка стоит в конце длинной очереди к фуникулеру. Очередь вырастает из маленького помещения станции; погода прекрасная, снег, солнце; лыжники загорают на воткнутых в утробы лыжах. К Ханке сзади приближается Мариуш с лыжами. С минуту за ней наблюдает - Ханка подставила лицо солнцу. Мариуш достает из кармана два билета на фуникулер и заслоняет солнце рукой.
Мариуш. На девять сорок пять.
Ханка смотрит на билеты и только потом поворачивает голову.
Ханка. Что ты... здесь делаешь?
Мариуш. Мне сказали у тебя в агентстве... Я приехал. Я не верю... не поверил тому, что ты говорила...
Ханка смотрит на него секунду, потом на ее лице появляется выражение, знакомое нам по одной из первых сцен. Ханка напряженно глядит в невидимое ей пространство.
Мариуш. Ханя.
Ханка. Подержи... я забыла...
Отдает Мариушу свои лыжи и прямо в лыжных ботинках бежит, скользя по обледенелым ступенькам, к такси.
Ханка в лыжном костюме и лыжных ботинках крутит диск в кабине междугородного телефон автомата.
Ханка. Это больница?
Женский голос (за кадром). Больница.
Ханка. Я звоню из Закопане... Ханна Ныч. Муж на работе?
Голос (за кадром). Пан доктор звонил, что сегодня его не будет... Вы меня слышите?
Ханка. Слышу... У меня к вам огромная просьба. Если муж еще раз позвонит, скажите ему, что я еду в Варшаву... На первом же автобусе или поезде... Алло?
Голос (за кадром). Хорошо, передам. Я вас слышу.
Роман в пальто сидит за столом. Заканчивает писать не очень длинное письмо. Складывает его и прячет в конверт. Небрежно бросает конверт на стол. Выходит из квартиры.
На автобусной станции Ханка отчаянно проталкивается к дверям автобуса на Варшаву. Спотыкаясь, поднимается по ступенькам.
Ханка. Возьмете меня? Мне необходимо...
Она настроена так решительно, что водитель без единого слова указывает ей место рядом собой.
Роман перед домом садится в машину. Едет на юг. Сворачивает на полосу под указателем "Краков". Начинается дождь, Роман включает дворники. Нажимает клавишу на приемнике, находит музыку, увеличивает громкость. Машина едет быстро, радио орет, шоссе в отдалении плавно сворачивает направо. Машина подъезжает к этому месту, но вместо того, чтобы слегка повернуть, мчится по прямой вперед, слетает с шоссе и врезается в окружающую какой-то завод ограду. Тишина. С противоположной стороны приближается молодой человек на велосипеде с доверху загруженным одноколесным прицепом. Увидев машину Романа, притормаживает. У велосипедиста мокрые от дождя волосы. Ограда не такая мощная, как казалось. Машина протаранила ее и оказалась почти целиком на другой стороне. Через разбитое окно внутрь попадает мелкий дождик. Роман висит на ремнях над исковерканным рулем. По окровавленному лицу стекают капли дождя. Пальцы безвольно свисающей руки распрямляются. Роман приоткрывает глаза и откидывается назад, на сиденье. Ощупью, не глядя, выключает приемник. Видит натекшую через растрескавшееся стекло лужицу. Тянется к воде губами.
Темнеет, дождь продолжает идти. Автобус проезжает мимо стоящей на обочине милицейской машины. Неподалеку от нее молодой человек; он придерживает велосипед с коляской. У Xанки полузакрыты глаза, но даже если б она смотрела в окно, вряд ли бы увидела в сгущающихся сумерках за пеленой дождя, как несколько человек грузят на огромную машину техпомощи изуродованный автомобиль. И молодого человека, садящегося на велосипед и исчезающего в темноте, тоже бы не заметила.
Ханка (все еще в лыжных ботинках и куртке) входит в квартиру. Зажигает свет. Тихо, пусто. Замечает на столе конверт. Берет его, чтобы, наконец, убедиться в случившемся.
Роман с забинтованной головой, в гипсовом корсете, лежит в палате рядом с небольшой, скудно оборудованной операционной в больнице маленького городка. Подходит молоденькая медсестра, наклоняется к нему.
Медсестра. Вы меня слышите?
Роман глазами показывает, что слышит.
Медсестра. В гостинице в Закопане вашей жены нет. Она сегодня утром уехала в Варшаву.
На лице Романа можно заметить тень улыбки.
Роман. В Варшаву... Вам не трудно? 37 20 65.
Телефонный звонок. Ханка, все еще в лыжном костюме, понимая, что телефон сообщит то, в чем она уже не сомневается, стискивает руки, чтобы не схватить трубку.
Медсестра переносит телефон поближе к Роману. Гудки в трубке не умолкают.
Медсестра. Никого нет?
Роман не обращает на нее внимания. Наконец слышит, что у него в квартире подняли трубку, слышит тихий хриплый голос Ханки.
Ханка (за кадром). Слушаю.
Роман. Ханя...
Фильм десятый
Весна. Ранняя - кое-где еще лежит снег, но уже пригревает солнце и по просохшим дорожкам вокруг дома гуляют матери с детскими колясками. На застекленной двери подъезда объявление в траурной рамке, сообщающее о смерти кого-то из жильцов. Маленькая однокомнатная квартирка. Одну стену целиком занимают железные шкафы, запертые на внушительные замки. Никаких ковров, салфеток, домашних растений. Только эти шкафы, большой стол да у окна кровать с табуретом, заменяющим ночной столик. И еще аквариум, в котором брюхом вверх плавают большие красные рыбки.
Кладбище: ровное и пустынное. Мы становимся свидетелями торжественных похорон. Нас не интересуют ни стандартные подробности обряда, ни некоторый автоматизм происходящего. Маленького роста толстяк в сером костюме держит в руке листок с заранее приготовленной речью, но, видимо, хорошо знает, чтó хочет сказать, поскольку даже не заглядывает в свою шпаргалку. Мы будем называть его "Председатель" - как вскоре выяснится, не без оснований.
Председатель ...родных, работу по профессии, а, возможно, и чувства принес в жертву своей благородной страсти. Кто сейчас скажет, какого ему это стоило труда, каких лишений? Когда Корень - так мы его звали в память об оккупационном прошлом - узнавал, что может пополнить коллекцию недостающим экземпляром, его ничто не могло удержать. Ни тяготы поездки, ни расходы, ни время, которое предстояло потратить. Корень все бросал и летел осуществлять свою мечту, удовлетворять свое - в нашем кругу я не побоюсь этого слова - вожделение.
Возле самого гроба двое мужчин. Один одет с присущей солидному инженеру элегантностью: видно, что, хотя он уже немалого добился сам, еще многое у него впереди. Второй - на несколько лет моложе первого - полная его противоположность: на нем зеленая военная куртка и высокие башмаки на шнурках; длинные светлые волосы падают на небрежно повязанный шарф; взгляд живой, умный, быть может, слегка отсутствующий. Это сыновья покойно - больше родственников на кладбище нет. Братья выделяются среди остальных участников похорон: во-первых, стоят ближе всех к гробу, во-вторых, намного моложе других.
Несмотря на серьезное выражение лиц, непохожи на скорбящих, потрясенных неожиданной потерей сыновей. Председатель в завершение своей речи обращается к ним.
Председатель. Позвольте, прощаясь с нашим выдающимся коллегой, обладателем одиннадцати международных золотых медалей и участником многочисленных выставок, выразить родным искреннее сочувствие и предложить помощь, если понадобится. От имени руководства Польского союза филателистов, от имени друзей и конкурентов и от своего имени склоняю голову над этим гробом. Прощай, Корень.
Могильщики, с нетерпением дожидавшиеся конца речи, принимаются за работу. Перед Ежи и Артуром выстраивается очередь желающих выразить соболезнование.
Артур и Ежи не могут найти нужный дом среди одинаковых бетонных коробок микрорайона.
Ежи. Я тут был... несколько лет назад... восьмой этаж, это я знаю точно.
Стоят в растерянности. Артур замечает траурное объявление на дверях подъезда. Идут к дому.
Ключей - пять, замочных скважин - четыре и еще висячий замок. Братья подбирают ключи. Легче всего пошло дело с висячим замком - тут сомнений нет. Когда они его открывают, с грохотом падает железный засов. С другими ключами разобраться сложнее.
Артур. Смотри-ка, жесть...
Действительно: дверь обита толстым прочным листом жести. Братья возятся с ключами.
Ежи. Отец сам открывал, когда я тут был...
Артур отпирает верхний - почти у самой притолоки - замок. Из одного ключа, похожего на длинный гвоздь, пришлось сначала выдвинуть острие - неудивительно, что ни в какие другие отверстия он не влезал. В верхнее же - маленькое и едва заметное - входит свободно; щелчок - и замок открыт. Остаются еще три, но с ними справиться проще: один открывается нормально, в левую сторону, другой - чтобы запутать злоумышленников - в правую, к третьему подходит плоский английский ключ. Ручка долго не хочет поворачиваться; наконец, дверь поддалась, но тут же раздается пронзительный вой - сработала сигнализация. Братья поспешно захлопывают дверь, однако вой не прекращается. Сверху бегом спускается сосед в элегантной рубашке с галстуком и домашних шлепанцах.
Сосед. В чем дело?..
Ежи. Мы - сыновья...
Приходится кричать - вой заглушает слова. Сосед вбегает в квартиру. В крохотной прихожей висит на гвозде зеркальце; гвоздь оказывается выключателем. Вой стихает. Сосед, подойдя к двери, загораживает вход.
Сосед. Попрошу документы.
Ежи вынимает удостоверение личности. Сосед внимательно его изучает.
Артур. Я с собой не ношу... Я - брат.
Ежи. Да, брат.
Сосед сравнивает лицо Ежи с фото на документе: более или менее похож; фамилия и имя отца тоже сходятся.
Сосед. Документики при себе надо носить. Да и у вас уже просрочено, не мешало бы: поменять.
Возвращает Ежи удостоверение, протягивает руку.
Сосед. Искренне сочувствую.
Ежи. Спасибо.
Сосед, оглядываясь, поднимается на один пролет. Братья с некоторой опаской входят в квартиру.
Ежи. Черт.
Квартира нам уже знакома. Комната с железными шкафами, узкая, покрытая одеялом кровать. Табурет, кухня со старым холодильником и солью в баночке, ванная, выкрашенная масляной краской. Братья, неприятно удивленные, обходят крохотную квартирку. Задерживаются возле аквариума с дохлыми рыбами.
Ежи. От голода. Надо выбросить.
Пытаются поднять аквариум, но он очень тяжелый.
Ежи. Принеси дуршлаг.
Артур идет в кухню, возвращается с дуршлагом. Вылавливает рыбок; большого труда это не составляет, только одна упорно ускользает; наконец, и она оказывается в дуршлаге. Артур несет капающий дуршлаг в уборную, выбрасывает рыб, спускает воду, рыбки исчезают. Ежи стоит посреди комнаты, принюхивается.
Ежи. Воняет.
Артур. Воняет, точно.
Подходит к окну, дергает задвижку, но окно и не думает открываться. Ежи пытается сделать то же самое с балконной дверью - безрезультатно. Обнаруживает гвозди в оконных рамах.
Ежи. Наглухо заколочены.
Артур. Зачем?
Ежи. А зачем сигнализация? Замки? Засов? Ты что, старика не знал?
Артур. Не так, чтобы очень...
Ежи. Вон он как проветривал...
В одно из окон встроен большой кондиционер. Артур прикладывает к нему ухо.
Артур. Эйр-кондишн. Даже работает.
Ежи разглядывает термометры в кондиционере.
Ежи. Поддерживает постоянную температуру. И влажность.
Братья находят в связке ключи от висячих замков на шкафах. Отпирают их, отодвигают блокирующие дверцы засовы. В шкафах аккуратно расставлены кляссеры. На отдельной полке специальные принадлежности: лупы, пинцеты и т. д. Рядом полка с каталогами и филателистическими журналами со всего мира. Особняком лежат одиннадцать золотых медалей, полученных отцом на международных выставках.
Ежи. Надо будет все это продать. Ты хоть чего-нибудь смыслишь?
Артур мотает головой: ничегошеньки.
Артур. Морозилку купишь или новый телевизор?
Ежи. Это уже есть. Может быть, видик. Если хватит...
Артур распрямляется.
Артур. А я промотаю... все до гроша, сколько бы ни было.
Щелкает себя по горлу - жест вполне однозначный.
Артур. Выпить бы... как ты думаешь, у отца найдется?
Ежи открывает холодильник, обнаруживает бутылку с остатками водки на донышке.
Ежи. Я - нет. У меня еще дела.
Артур разливает водку поровну, стараясь не пролить ни капли.
Артур. Даже по полста не получилось... За отца. Хоп!
Ежи поднимает рюмку, отхлебывает глоточек. Артур выпивает залпом, одобрительно кивает: холодная. Братья садятся.
Артур. На сколько это потянет?
Ежи. Понятия не имею. Марки теперь дорогие... тысяч на двести, может, а то и на полмиллиона...
Допивает водку. Начинает вынимать из шкафов кляссеры и, бросая их на стол, перечисляет.
Ежи. Загубленная жизнь матери. Хреновая жратва. Штаны в заплатах.
Артур. Прекрати.
Ежи. А ты знаешь, что его не в чем было похоронить? Я дал свой костюм...
Артур открывает первый попавшийся кляссер.
Артур. Откуда такое берется... желание обязательно что-то иметь? Ты должен знать... Сам любишь вещи.
Ежи. Я? Я вещами пользуюсь, люблю удобства. А отец... я его никогда не понимал.
Артур усмехается.
Артур. Это, видать, консервирует. Удобства... Мы с тобой два года не виделись...
Ежи. И что?
Артур. Ты ни капельки не изменился. Даже костюм тот же.
Ежи. Нет, костюм новый. Мне нравится этот цвет. Неужели два года?
Артур. Ты за меня поручился в январе... больше двух. Я еще с тех пор тебе должен двадцать кусков. Теперь отдам... И что же ты поделывал?
Ежи. Был в Ливии, строил... тебе это интересно?
Артур. Не особенно.
Ежи. Кое-что заработал. Сменил квартиру. Опять собираюсь ехать, машину куплю. Скучно все это, ты прав.
Артур с любопытством поглядывает на брата. Такие горькие слова он от него не ожидал услышать.
Артур. Стареешь?
Ежи. Нет. Я могу иметь все, что захочу. А какой толк? Мой малый... помнишь его? Ему на это плевать. Гордится, что с тобой на ты. Хвастается твоим фото с автографом - первый человек в школе.
Артур смущенно улыбается.
Артур. Я думал, только девчонки так...
Ежи. Ребята тоже.
Артур. Я тебе дам для него пластинку. Ни у кого еще нет - пробный экземпляр.
Ежи кивает, Артур улыбается, им хорошо вместе.
Артур. Вспоминаются старые времена... ну что, выпьем?
Ежи смотрит на часы, что-то прикидывает в уме.
Ежи. Давай. Сбегаешь?
Артур надевает куртку, проверяет, есть ли у него деньги, уходит, но с порога возвращается.
Артур. До семи, ладно? Потом ты меня выставляешь. В восемь мы играем в "Ривьере".
Ежи начинает разбирать стоящий в нише шкаф, но тут раздается звонок в дверь.
Ежи. Заходи!
Звонок повторяется. Ежи открывает дверь. На площадке человек неопределенного возраста.
Ежи. Да?
Человек вежливо кланяется.
Человек. Бромский.
Ежи. Слушаю вас...
Бромский. Можно?
Ежи отодвигается, пропуская гостя в квартиру. Тот протягивает руку. Рука влажная. Улыбается - располагающей, как ему кажется, улыбкой.
Бромский. Вы - сын...
Ежи. Сын.
Бромский. У меня к вам дело.
Ежи, проверив, не идет ли Артур, закрывает дверь. Вводит гостя в комнату. Тот с интересом поглядывает на разбросанные по столу кляссеры.
Бромский. Ликвидируете?
Ежи. Вы по какому-то делу?
Бромский. Совершенно верно. Я понимаю, момент неподходящий, но дело есть дело...
Ежи. Валяйте.
Гость ежеминутно улыбается - может быть, это нервный тик.
Бромский. Вы, наверно, меня видели: я был на кладбище...
Ежи. Что вас интересует?
Гость лезет в карман, достает какую-то бумагу, расправляет ее, снова складывает.
Бромский. Неловко как-то... Ваш отец... понимаете, здесь... срок истекает через несколько дней... он мне задолжал двести двадцать тысяч.
Подсовывает Ежи бумагу. Ежи читает. Подпись, похоже, в самом деле отцовская.
Ежи. Я не знал...
Бромский. Я понимаю, расходы на похороны...
Ежи. Да уж.
Бромский. Вот именно... Я бы мог, если позволите... подыскать какой-нибудь эквивалент... меньше хлопот...
Указывает на лежащие на столе кляссеры. Ежи стоит между ним и столом. Пишет на обороте расписки номер телефона. Отдает листок Бромскому.
Ежи. Позвоните дней через пять. Я постараюсь достать деньги.
Бромский. Большое спасибо, иначе бы пришлось к адвокату... если не ошибаюсь, вы пока не собираетесь расставаться с коллекцией? В случае чего... может, вам понадобится совет или консультация...
В комнату, с победоносным видом размахивая бутылкой, входит Артур.
Бромский. Я понимаю... У вас есть основания... я бы сам в такой ситуации...
Неловкое молчание. Наконец гость раскланивается и уходит.
Ежи. Папа был ему должен двести двадцать тысяч. Пока... этот явился первым.
Артур ставит бутылку на стол, видит вещи, которые Ежи вынул из шкафа, перелистывает газетные вырезки.
Ежи. Он собирал все, что о тебе писали.
Артур. А я думал, он забыл, как меня зовут.
Ежи. Холодильник и кровать с матрасом я бы взял, пригодятся на даче. Остальное твое... Согласен?
Артур просматривает вырезки. На каждой сверху аккуратно написано число и название газеты или журнала. Ежи не уверен, одобряет ли Артур предложенный им раздел имущества.
Ежи. Согласен?
Артур. Согласен, согласен... Я как-то задумался... почему между нами такая разница в возрасте?
Ежи. Я родился до сорок девятого, ты - после пятьдесят шестого. В промежутке он сидел.
Артур. Точно. А я не догадался.
Открывает бутылку, разливает.
Артур. Ты с ним об этом когда-нибудь говорил?
Ежи. Я был слишком маленький. А потом... случай не подворачивался. Он был в АК [4], где-то в руководстве... Помню, как он вернулся. Мы все загорелые, а он бледный. Мать за неделю начала готовить праздничный обед. Взяла у соседей скатерть, накрахмалила, раздобыла какие-то ножи, вилки. Накрыла на стол; он подошел, посмотрел и сказал: "Ах, вы тут на белых скатертях ели..." Ушел в свою комнату, и все... Мы с ним виделись иногда... он улыбался. Примерно в 58-м получил от товарища по восстанию письмо. Пришел на кухню и отклеил над паром марку. Долго разглядывал. Стоял и смотрел...
Артур. И тогда это началось?
Ежи. Кажется. Раньше он о марках представления не имел. И с тех пор как отрезало: ни мать его не интересовала, ни я... потом ты...
Артур. Со скатертью отличная история... Теперь это не в моде, а вообще-то можно бы написать песню.
Ежи. А что теперь в моде?
Артур. Ерунда. Помню... тебе купили велосипед... голубой...
Ежи. Отец получил наследство... его брат перед войной уехал в Америку и там умер. Матери купили часы, а мне - велосипед... Остальное отец истратил. Мать никогда не говорила, сколько им перепало, но уж пара тысяч долларов наверняка. У меня не было башмаков, но зато был велосипед. Мать продала часы на жратву... а он покупал марки. Ничего его больше не интересовало... ничего на свете.
Артур поднимает рюмку.
Артур. Нравится он мне...
Ежи. Кто?
Артур. Старик наш. Таким простым способом отключился... без травки, без спиртного, без уколов...
Пьют.
Ежи. Еще неизвестно, что лучше.
Артур. Брось. Что делаем с квартирой? Я тут прописан, хотя ни разу не был...
Ежи. Квартира государственная. Не знаю, удастся ли что-нибудь... выкупить, продать... Ты бы хотел здесь жить?
Артур. Когда-нибудь...
Артур снова наливает. Пьют. Ежи морщится.
Ежи. Мерзость.
Артур. Можно привыкнуть. Ну, еще раз за отца. Черт, я совсем его не знал. Что имеешь, не хранишь...
Ежи. Пока мы имеем минус двести двадцать тысяч.
Берет несколько лежащих с краю кляссеров, просматривает.
Ежи. У них есть такая биржа... кажется, в школе на улице Рады Народовой. Может, попробуешь?
Марки в кляссерах разложены свободно. Иногда по одной на странице, иногда по нескольку - профанам порядок их расположения непонятен. Ежи пододвигает кляссеры к Артуру.
Артур. Твой малыш не собирает?
Ежи. Так, балуется. Какие-то самолеты.
Артур задерживает взгляд на одной из страниц.
Артур. Возьми для него эти. Три воздушных шара... нет, цеппелины, наверно, серия. (Читает.) Polarfahrt. Пусть будет память о дедушке.
Извлекает из-под целлофана три марки с цеппелинами разных цветов: синий, красный коричневый. Цвета неяркие, спокойные, словно выгоревшие.
Артур. Красивые. Соревнования, что ли? Тридцать первый год.
К микрорайону, застроенному одинаковыми односемейными домиками, подъезжает такси. Ежи выходит, Артур высовывается из машины. Братья не пьяны, может, только говорят чуть громче обычного - не исключено, что им просто мешает шум мотора.
Артур. Здесь?
Ежи. Да.
Артур. Симпатично. Скажи малышу, что за мной пластинка.
Ежи. Он не такой уж малыш.
Артур усаживается.
Артур. В "Ривьеру".
Уже на ходу открывает окно.
Артур. Я рад, что мы встретились.
Ежи стоит на пороге кухни. Жена - когда-то она была красива, но потом, в борьбе за существование, черты ее лица заострились - злобно смотрит на Ежи: опоздал, чего-то не сделал - как всегда или, скажем, часто.
Ежи. Прости.
Жена не отвечает.
Ежи. Я не успел, поедем завтра. Заговорились с Артуром после похорон.
Жена. Завтра он не принимает.
Ежи. Послезавтра съездим, я позвоню. Извини, пожалуйста... понимаешь...
Жена. Я ничего не говорю.
Ежи. Не говоришь. Пётрусь!
Поворачивается и идет в комнату сына.
Ежи. Ты помнишь дедушку?
Пётрек. Плохо.
Ежи. Я тебе от него принес... на память... марки.
Роется в бумажнике и вытаскивает три цеппелина. Протягивает Пётреку. Тот кладет их на тетрадь, рассматривает.
Пётрек. Красивые.
Ежи. Дедушка умер, ты знаешь? Сегодня похоронили.
Мальчик смотрит на отца, глаза его подозрительно блестят. Ежи удивлен.
Ежи. Плачешь?
Пётрек. Нет, я уже плакал. Мне мама за обедом сказала.
Ежи отводит взгляд.
Пётрек. Жалко дедушку, правда?
Ежи. Артур тебе подарит пластинку. Самую последнюю, такой еще ни у кого нет.
Мальчик кивает.
Ежи. Зуб не болел?
Пётрек. Нет. Вроде нет.
Ежи. Я не успел...
Пётрек. Мама сердилась. Целый день кричала.
Большой ярко-раскрашенный микроавтобус с огромной желтой надписью City Live разворачивается на кругу возле улицы Мархлевского. В автобусе четыре кудлатых парня и молоденькие девчонки. Артур сидит у окна, грызет яблоко. Везде раскидана музыкальная аппаратура, усилители, кабели.
Девушка. Не ешь яблоки. Вредно. Можно заболеть раком.
Артур. От курева.
Указывает на сигарету у девушки во рту. Она мотает головой.
Девушка. Нет, от яблок.
Кудлатый водитель останавливает микроавтобус на Гжибовской, перед школой.
Водитель. Здесь?
Артур берет свою сумку.
Девушка. Пойти с тобой?
Артур. Я через часок вернусь. Подсоединитесь, попробуйте сделать что-нибудь с микрофоном, чтоб не трещал.
В школе, где размещается самый большой в Варшаве клуб филателистов, Артур со своей сумкой и несколькими кляссерами кажется чужим. Он с любопытством разглядывает людей, в разных углах бережно листающих кляссеры, рассматривающих марки. Все это похоже на какое-то ритуальное действо. Внимание Артура привлек человек, к которому то и дело кто-то подходит, отводит в сторонку, советуется. Артур протягивает ему свои кляссеры.
Артур. Я бы хотел узнать... сколько стоит, можно ли продать...
Знаток заглядывает в верхний кляссер и немедленно возвращает все Артуру.
Знаток. Вы сын Кореня?
Артур кивает.
Знаток. Это только часть коллекции.
Артур. Я могу продать все.
Знаток. Будьте любезны, подождите минутку.
Отходит. Артур присаживается на подоконник, смотрит по сторонам. Рядом с ним несколько мальчишек роются в коробке, полной всякой дребедени. Знаток возвращается с уже знакомым нам председателем - маленьким толстяком в сером костюме, он произносил речь на похоронах.
Знаток. Пан председатель хотел бы с вами встретиться.
Председатель. Вас ведь двое, верно?
Артур. Двое.
Председатель. Можно вас навестить... у отца в доме?
Артур удивлен.
Артур. Конечно, если вам хочется...
Председатель. Адрес я знаю.
Железные шкафы в квартире отца раскрыты. Кляссеры, которые несколько дней назад Ежи с Артуром вытащили из шкафов, расставлены по местам. Председатель - суетливый и вездесущий - в постоянном движении. Трудно поверить, что такой человек мог долго спокойно стоять, произнося прощальную речь.
Председатель. И какие же у вас планы, господа?
Ежи. Продать хотим. Так сказать, испытываем необходимость.
Председатель. В чем, если не секрет?..
Артур, кажется, хочет что-то ответить, но Ежи не дает ему раскрыть рта.
Ежи. Неважно. Можете нам поверить.
Председатель достает из шкафа металлический денежный ящик. Найдя в связке покойного нужный ключ, отпирает "сейф". Там лежат два кляссера; в шкафу - стоит добавить - есть еще несколько таких ящиков. Председатель наугад раскрывает кляссер. Показывает Ежи марку на первой же случайно открывшейся странице. Действует уверенно - похоже, коллекция ему хорошо знакома.
Председатель. За эту вы можете купить маленький "Фиат". За эту - дизель. Этой серии хватит на покупку квартиры.
Артур смотрит на Ежи. Тот сглатывает слюну. Впервые они говорят об отцовской коллекции со знающим человеком.
Ежи. Сколько... сколько это все стоит... примерно?
Обводит рукой раскрытые кляссеры, шкафы, ящики.
Председатель. Десятки миллионов. Эту коллекцию у вас в Польше не купят, ни у кого нет таких денег. Продавать надо не спеша, на зарубежных биржах, через солидных посредников; официально это делается только при участии государства. Если понемногу, нелегальным торговцам - выручите миллионов пятьдесят, и это на несколько месяцев дезорганизует рынок.
Председатель внезапно прекратил суетиться. Видно, что он любит и умеет произносить речи. На секунду умолкает, чтобы проверить, произвел ли должное впечатление, и продолжает дальше.
Председатель. Отец посвятил этой коллекции всю жизнь. Я уже говорил на кладбище, но не уверен, что вы меня правильно поняли. Если мои слова о ее финансовой ценности вас не убедили, попробуйте посмотреть с другой стороны: было бы преступлением зачеркнуть тридцать лет чужой жизни, даже если это всего лишь жизнь отца, которого вы практически не знали. Он, понимаете ли, занимался этим не корысти ради. Это была любовь.
Председатель явно закончил речь и ждет аплодисментов. Особенно удачным, по его мнению, получился конец. Однако аплодисментов не последовало. Братья точно остолбенели. Председатель опять подходит к шкафам и снимает с одной из полок книги.
Председатель. Вот вам - это каталоги. Цены в Польше и за границей, насыщенность рынка отдельными экземплярами. Чтоб разобраться в этом, не нужно большого ума - только охота и время. Надеюсь, у вас найдется и то, и другое, - в память об отце. Всего доброго... если понадобится помощь, я в вашем распоряжении. Все, что я говорил на кладбище, - чистая правда. Мы с вашим отцом дружили, и сейчас... до свидания.
Прощается и уходит. В тишине слышно, как стукнула дверь.
Артур. Твою мать...
Ежи. Н-да. Сюрприз.
Ежи входит в дом и сразу видит Пётрека, который, приложив палец к губам, закрывает дверь одной из комнат. Ежи смотрит на него вопросительно. Пётрек подходит к отцу.
Пётрек. Ты был на работе?
Ежи. Утром? Был... потом ушел, мы встречались с Артуром...
Достает из портфеля последнюю пластинку City Live и дает Пётреку. Мальчик радостно улыбается, но продолжает свое.
Пётрек. Мама спит... она тебе звонила, разыскивала...
Ежи. Зачем?
Пётрек не знает.
Пётрек. Я ее укрыл пледом.
Ежи раздевается. Пётрек, остановившись на пороге своей комнаты, кивком подзывает отца. На новой пластинке он с восторгом обнаружил посвящение и автографы всех членов группы.
Пётрек. Это они расписались? Все?
Ежи. Кажется, да. Артур тут тебе написал: "Пётреку с наилучшими пожеланиями". Здорово, да?
Здорово! - это можно прочитать у Пётрека на лице.
Ежи. Как цеппелины?
Пётрек ведет отца в свою комнату. Там на столе лежит целая груда марок. Пётрек улыбается, довольный своей оборотистостью.
Пётрек. Я поменялся. Посмотри, на сколько.
Ежи смотрит на пеструю гору, и улыбка исчезает с его лица.
Ежи. С кем?
Перед филателистическим магазином на Свентокшиской несколько парней. Пётрек в стоящей на тротуаре "шкоде" показывает отцу на одного из них - в очках в металлической оправе. Ежи выходит из машины.
Ежи. Сиди, не вылезай.
Подходит к пареньку. Самоуверенная наглая физиономия очкарика.
Ежи. Есть дело.
Паренек шустрый, отвечает мгновенно.
Парень. Желание клиента - закон.
Ежи. Отойдем в сторонку. Дело тонкое.
Кивком приглашает парня идти за ним. За углом, уже на улице Чацкого, подворотня. Ежи пропускает очкарика вперед, чтобы отрезать ему путь к отступлению. Тот задиристо спрашивает.
Парень. Ну чего?
Ежи подходит к нему вплотную. Парень предостерегает его.
Парень. Могу стукнуть.
Однако размахнуться он бы не сумел - прижат к стене.
Ежи. Обдурил маленького.
Парень. Надо же на что-то жить.
Ежи. Это был мой сын.
Парень. Сейчас почти у всех есть родители.
Ежи внезапно - довольно сильно - согнутыми пальцами хватает парня за нос. У того на глазах выступают слезы.
Ежи. Отдай серию с цеппелинами.
Парень молчит. Ежи сжимает пальцы. Из носа течет кровь.
Парень. Я продал.
Ежи. За сколько?
Парень. За сорок.
Ежи. Кому?
Парень не отвечает. Ежи еще сильнее сжимает пальцы. По щекам парня бегут слезы, смешанные с кровью, он крутит головой, видно, пытаясь что-то сказать, но не может. Ежи ослабляет хватку.
Парень. В магазинчике. На Вспульной.
Ежи. Если врешь, плохи твои дела.
Парень с трудом переводит дыхание. Держится за нос; кровь сочится между пальцев.
Парень. Только не говорите... он мне... он не простит.
Ежи. Я тоже.
Трясет затекшими пальцами.
В маленьком магазинчике на Вспульной колокольчик звенит автоматически, как только открывается дверь. Владелец - немолодой пижон: шейный платок, браслет с группой крови и т. д.
Ежи. Я к вам по малоприятному делу.
Владелец. Что вы говорите...
Обращается в слух.
Ежи. Один пацан со Свентокшиской продал вам за сорок тысяч марки, которые выцыганил у моего сына. Взамен за какую-то ерунду.
Владелец изображает удивление.
Владелец. Впервые слышу.
Ежи. Понятно.
Владелец. Это какое-то недоразумение.
Ежи. Возможно.
Владелец. Бывает.
Ежи. Да... А если б я захотел у вас купить серию из трех немецких цеппелинов, Роlarfahrt, 1931 год? Это реально?
Владелец. Можно поговорить.
Лезет под прилавок. Вытаскивает три марки - уже в специальном целлофановом конвертике.
Владелец. Вы эти имели в виду?
Ежи. Да.
Владелец. Они продаются.
Ежи. Сколько?
Владелец. 190 тысяч, недорого. Одна чуточку повреждена, наверно, последний владелец непрофессионально обращался... Вот здесь, видите?
Показывает надорванный уголок.
Ежи. Как ни прискорбно, придется обратиться в милицию.
Владелец. Ничего страшного. Прошу.
Снимает с высоко подвешенной полочки телефон. Рядом ставит консервную банку с прорезью и надписью: "Телефон - 5 зл.". Смотрит на Ежи, недоумевая, почему тот не звонит. Указывает на прикрепленную к аппарату табличку с номерами скорой помощи, пожарной команды и милиции.
Владелец. Вот телефоны. 997 или 21-89-09 - районное отделение. Будете звонить?
Ежи держит трубку в руке, однако, чувствуя, что преимущество не на его стороне, номера не набирает. Владелец, порывшись в бумагах, вытаскивает какой-то листок.
Владелец. Вот копия квитанции... один гражданин перед отъездом за границу продал мне эту серию... видите: опись, дефект, о котором я говорил... за 168 тысяч злотых. А вот лицензии на право торговли... вон, над вами.
Показывает. Лицензия в рамке, со множеством печатей.
Владелец. Лучше ведь, согласитесь, чтобы марки оставались в Польше, а не вывозилис: контрабандой за рубеж. Это тоже проявление патриотизма, верно?
Жена Ежи, сидя в углу тахты, вяжет на спицах. Ежи в плаще слоняется по комнате.
Жена. Уходишь?
Ежи. Мне нужно повидаться с Артуром.
У Ежи не хватает духу сказать то, что необходимо сказать. Он еще минуту крутится по комнате.
Ежи. Петрусь, выйди.
Жена. Не выходи.
Ежи. Мы пока не сможем купить мебель.
Жена. О-о-о... Интересно, почему?
Ежи. У меня большие расходы. В связи со смертью отца.
Жена. Ты говорил, что будут деньги, а не расходы. Отец, кажется, что-то собирал. Ты рассказывал... когда еще со мной разговаривал... марки, правильно?
Ежи. Марки.
Жена. Я слыхала, они продаются.
Ежи. Да.
Жена продолжает вязать. Ежи стоит у окна и молчит.
Жена. Ты уже не торопишься?
Ежи. Тороплюсь.
Жена. Ну так иди. Чего ждешь?
В большом зале играет группа Артура. Поклонники и поклонницы раскачиваются в такт музыке, Артур поет и кричит в микрофон.
Артур. Убивай, убивай, убивай, убивай,
изменяй, изменяй, изменяй,
вожделей, вожделей
всю неделю,
всю неделю,
в воскресенье
бей отца, бей мать, бей сестру,
младшего, слабого, всех,
и кради, потому что вокруг
все твое,
все твое,
все твое.
Ежи, сам не свой, протискивается сквозь освещаемую разноцветными прожекторами толпу к эстраде. Приблизившись, подает знаки Артуру. Артур взглядом показывает брату, где его подождать. Ежи идет за сцену, в комнатку, которая служит уборной. Слышит восторженный рев зрителей. Появляется взмокший Артур. Братья выходят на балкон.
Ежи. Ты простудишься.
Артур пренебрежительно машет рукой.
Артур. Уже простудился.
Ежи. Звонил тот тип насчет денег. Мы договорились на воскресенье.
Артур. Двести двадцать кусков?
Ежи. Точно. У меня есть девяносто - отложены на мебель для Пётрека; дома я уже сказал, что придется повременить.
Артур. А супруга как?
Ежи. Подозревает, что у меня кто-то есть. А теперь еще в воскресенье не поеду с ними в деревню... тут уж все сомнения отпадут.
Артур. Может, я один?..
Ежи. Да он жулик, запросто тебя обдурит. Что будем делать? У тебя что-нибудь есть?
Артур. Ни гроша. Я все спускаю. О! Могу продать усилитель.
Ежи. А на чем будешь играть?
Артур. На усилителях не играют. Шестьдесят тысяч за него дадут. А остальные?
С минуту молча глядят друг на друга.
Ежи. Ну что?
Артур. Марки? Сам не знаю, почему... неохота пока их трогать...
Ежи. И мне неохота.
С облегчением улыбается. Артур тоже улыбается. Ночью, на холодном балконе, братья заключили молчаливый уговор.
Артур. Пускай лежат.
На балкон выглядывает один из музыкантов.
Музыкант. Эй, играем.
Исчезает.
Артур. Девяносто и шестьдесят - это сто пятьдесят. Остается семьдесят. Раздобудем где-нибудь, а?
Ежи укладывает пачки на верхний багажник "шкоды", прощается с Петрусем; из дома выходит жена.
Жена. Холодильник пустой. Все, что было, я забрала в деревню.
Ежи. Я куплю.
Жена. Не удивляйся. Я заперла шкафы и комоды. Не хочу, чтобы кто-нибудь рылся...
Ежи. Никто в твоих вещах рыться не будет.
Жена. Косметику я тоже спрятала.
Жена сказала все, что хотела сказать; садится в машину. Сразу пристегивается ремнями, отвергнув помощь Ежи в этом нелегком деле. Машина трогается.
Перед домом в нашем микрорайоне останавливается такси. Артур выходит, вытаскивает большой тяжелый мешок, смотрит наверх. Уже поздно, освещенных окон немного, и Артур сразу видит, что в отцовской квартире горит свет: там кто-то есть. Оставив мешок у подъезда, в растущих вокруг дома кустах, выбирает молодое, уже довольно толстое деревце. Ломает его - получается длинная тяжелая палка. Взмахнув ею для пробы несколько раз, Артур, перекинув мешок через плечо, скрывается в подъезде.
Артур старается как можно бесшумней открыть дверь. Держа палку над головой, вбегает в квартиру. За столом Ежи рассматривает марки. Поднимает глаза.
Артур. Я испугался: думал, кто-то залез.
Ежи с удивлением смотрит на мешок, который Артур волочит за собой по полу.
Артур. Что ты здесь делаешь, черт бы тебя побрал?
Ежи. Да вот, смотрю...
Артур. Не знал...
Ежи. Я и вчера был.
Артур. Когда?
Ежи. Утром.
Артур. Значит, мы разминулись. Я заходил около двенадцати.
Ежи. Я раньше ушел.
Артур. Я поживу тут немного.
Встает, вываливает содержимое мешка на кровать. Разлетаются рубашки, майки, кроссовки, носки, постельное белье.
Ежи. Выгнали?
Артур. Нет. Боюсь за все это. Так надежнее... Любой может войти, как ты. Надо, чтобы здесь кто-то был. Ну и потом... я тут прописан.
Ежи. Верно, прописан. Да и мне будет спокойнее.
Артур разбирает вещи.
Ежи. Знаешь, что я нашел?
Показывает брату две марки в специальном кляссере, на отдельной странице.
Ежи. Единственная серия в Польше. Неполная.
Показывает фотографию этой серии в каталоге.
Ежи. Голубая, желтая... а розовой нет. А это видел?
Берет толстую, исписанную аккуратным почерком тетрадь. Находит страницу с надписью "Меркурий 1851".
Ежи. "Розовый австрийский Меркурий 1851 после войны спрятан 3. кое-что известно К.Б. украден в знаменитой краже в 65 году, всплыл ненадолго в Кракове у Е. продан (обменен) в 68 перед отъездом Е. из Польши. Запрошенный в Дании Е. фамилии покупателя не помнит, знает, что приезжий, по рекомендации скончавшегося в 71 году К. В. Сведения от К. Б. Р. - марка в Польше, на юге. Может быть, М. В.? Шанс? Учесть: не деньги". Полтетради - такие истории. Какие-то цифры, ничего нельзя понять... я несколько часов разбирался.
Артур. Розовый австрийский Меркурий... Хорошо должен смотреться рядом с этими двумя... розовый...
Уже ночь. Братья сидят на противоположных концах стола, обложившись кляссерами, каталогами, с лупами и пинцетами. Обмениваются записями отца. Ежи показывает открытый кляссер. Пустая страница.
Артур. Не хватает мне их. Красивое название: цеппелин.
Ежи. Сопляк... хотел как лучше.
Артур. Я что-нибудь придумаю.
Уже рассвело. Артур на балконе, потягивается: ему холодно после бессонной ночи. Высовывается с балкона и на мгновение замирает. Зовет Ежи. Перегнувшись через перила, братья смотрят вверх на кажущиеся особенно темными на фоне светлеющего неба верхние этажи.
Артур. Спускаются по веревке и порядок. Всего три этажа.
Ежи. Решетки.
Артур. Одну на балкон, вторую на окно. Отец заколотил гвоздями... Трах - и они уже внутри, стекло есть стекло. И привет.
Ежи. Артур... я забыл, что у меня есть другие дела. Напрочь забыл...
Артур. Приятно.
Ежи. Очень.
Артур. Может, ничего больше и нет? Если не хочется, значит, просто нет.
Ежи. Напиши об этом песню.
Артур. Напишу, когда окончательно уговорю тебя согрешить... Слушай, у меня идея. Давай подберем марку. Дорогую... тысяч на сто. По официальным ценам, наверно, это где-то записано?
Братья возвращаются в квартиру, листают каталоги.
Магазинчик на Вспульной. Владелец - сегодня уже в другом шейном платке - высовывается из-за портьеры. Любезно улыбается посетителю. Артур, небритый, длинноволосый, в зеленой куртке, озирается: одни ли они. Ставит на прилавок сумку, достает бумажник. Кладет перед владельцем какую-то марку.
Артур. Я слышал о вас много хорошего... говорят, вы большой знаток.
Владелец. Да, кое в чем разбираюсь.
Артур. Я тут нашел... мелочишку... Она что-нибудь стоит?
Владелец берет каталог, листает. Разговаривая с Артуром, не отрывает глаз от каталога, хотя Артур видит, что он давно нашел то, что искал.
Владелец. Где вы ее взяли?
Артур. Дома.
Владелец. У себя дома?
Артур. Не совсем.
Владелец. Она стоит пятнадцать тысяч. Могу купить за три.
Артур. Пять.
Владелец. Четыре. Марка краденая.
Артур. Идет.
Владелец лезет в сейф, достает четыре тысячи. Артур пересчитывает деньги, но при этом внимательно следит за владельцем и, прежде чем тот успел взять марку, забирает ее с прилавка.
Владелец. Вы что...
Артур садится на стул. Стряхнув с прилавка невидимую пылинку, вытаскивает из сумки магнитофон. Прокручивает пленку обратно. Нажимает на "стоп".
Артур. Включить? Проверим, записалось ли...
Владелец. Чего вы хотите?
Артур указывает на висящую над ним лицензию, которую владелец недавно с гордостью демонстрировал Ежи.
Артур. Такая лицензия сейчас целое состояние.
Владелец. Ладно. О чем речь?
Артур. О трех марках с цеппелинами. Немецкие, 31 год. Я даю вам четыре тысячи и совершенно новую кассету. Basf. Записано всего несколько минут, а рассчитано на девяносто!
Владелец. Ловко. Знаете, меня будто что-то кольнуло, когда вы вошли.
Артур. Надо было прислушаться к внутреннему голосу.
Владелец. Был тут у меня один...
Артур. Мой брат.
Владелец. Он не такой хитрый.
Артур. Он тогда еще не располагал всей информацией. Не знал вас.
Владелец. Вам нужны деньги или марки?
Артур. Марки.
Владелец. Понятно. Вы - сыновья...
Артур. Да.
Владелец. Понятно.
Достает металлический ящик, похожий на те, что стоят у отца в шкафах, открывает. Вытаскивает тоненький целлофановый пакетик с тремя марками. Прежде чем отдать марки Артуру, приветливо улыбается.
Владелец. Разрешите задать интимный вопрос... вы собираетесь расстаться с отцовской коллекцией или намерены ее... сохранить?
Артур. Сохранить. По-английски: to remain.
Владелец опять улыбается. Артур ему нравится.
Владелец. Вы с братом хоть что-нибудь в этом понимаете?
Артур. Начинаем, как видите.
Балконная дверь и окна уже оборудованы решетками. Артур обжился в отцовской квартире: повсюду разбросаны ноты, лежит гитара, еще какие-то музыкальные принадлежности. Сам он сидит напротив огромного пса и подсовывает ему под нос кусок колбасы. Когда пес хочет схватить колбасу, кричит.
Артур. Из правой руки? Нельзя!
Собака отворачивается, изображая полное безразличие. Артур перекладывает кусок в левую руку; пес молниеносно его заглатывает. Сидит, явно довольный своей сообразительностью. Артур треплет его за ушами. Шаги на лестничной площадке.
Артур. Кто там?
Пес настораживает уши. Глухо ворчит. Артур командует.
Артур. Фас.
Собака одним прыжком подскакивает к двери. Лает густым басом, грозно рычит.
Артур. Хватит. Гарде.
Пес успокаивается только, когда на лестнице стихают шаги. Возвращается в комнату и садится около железных шкафов. Тяжело дышит, высунув длинный язык и пристально глядя Артуру глаза.
Ежи огибает свой дом и через террасу, ключом открыв дверь, входит в комнату, отделенную остальной части дома. Снимает плащ, бросает его на кровать, идет в комнату сына.
Ежи. Не знаешь, Артур не звонил?
Пётрек. Я не подходил.
Ежи. Мама злится?
Пётрек. Нет, говорит, наконец-то у нас покой. Она мне купила... смотри.
Показывает красивые темно-синие подтяжки. Демонстрирует застежку.
Пётрек. Здоровские, да?
Ежи. Здоровские. Что в школе?
Пётрек. Русский исправил.
Ежи. На сколько?
Пётрек. Пятерка. С математикой неважнецки...
Ежи. Я тебе помогу.
Пётрек. Мама сказала, что возьмет репетитора... что на тебя нельзя рассчитывать.
Ежи. Ну не рассчитывай.
Уходит, слегка обиженный. Стучится в комнату, в которой сидит жена.
Ежи. Можно позвонить?
Жена. Звони.
Ежи набирает номер. Жена поднимает руку и держит ее так, чтобы Ежи обратил внимание. Ежи смотрит с недоумением.
Ежи. Не понимаю...
Жена. На пальце...
Ежи. Кольцо? Нет обручального кольца. Потеряла?
Жена. Продала.
Ежи. Зачем?
Жена. А как бы иначе я заплатила за панель в прихожей?
Ежи. Придется поехать. К Артуру. Никто не подходит.
Жена. Разговор окончен.
Ежи. Извини.
Ежи пытается открыть дверь отцовской квартиры ключом, которым он уже научился пользоваться, но ключ даже не желает влезать в замочную скважину. Из-за дверей доносится грозное глухое ворчание.
Артур. Кто?
Ежи. Это я, Юрек!
Артур открывает засовы. Пес яростно рычит.
Ежи. Забери эту скотину.
Слышно, как брат оттаскивает рычащего зверя от двери; теперь пес лает в глубине квартиры.
Артур. Я его запер в ванной.
Ежи. В чем дело, черт побери? Ключ не открывает.
Артур. Я сменил замок. Мне так посоветовали... Замки время от времени надо менять. Держи, это новый ключ.
Ежи. Кто тебе посоветовал?
Артур. Знакомые... у них богатый опыт.
Ежи. Предупреждать надо, сволочь. Тебя невозможно поймать: я целый день звонил.
Артур. Случилось что-нибудь? Я выходил в магазин, потом с собакой.
Ежи. Ничего не случилось... я полдня проторчал в библиотеке. Надо купить рыбок. Знаешь, зачем отец их развел?
Достает блокнот, в котором, видимо, делал записи в библиотеке.
Ежи. "Рыбы - лучшие контролеры состава воздуха в помещении. Они растут здоровыми, если в воздухе не содержится вредных для рукописей, книг, марок веществ". Из чешского журнала, я перевел.
Артур. Ишь ты какой!
Пес все время рычит в ванной.
Ежи. Он так постоянно?
Артур. Нет, только когда сидит взаперти. Выпустить? Боязно... может и цапнуть.
Ежи. Надо что-то сделать. Он должен знать, что я - это я.
Артур уходит и в ванной пристегивает к ошейнику короткий поводок. Осторожно входит с собакой в комнату. Пес поминутно вздергивает верхнюю губу, обнажая огромные зубы.
Артур. Это свой, dog. Свой. Смотри.
Привязывает собаку к дверной ручке и подходит к брату. Демонстративно обнимает его, прижимает к себе, целует.
Артур. Это Юрек, dog. Посмотри, это мой брат, свой. Наш славный Юрек.
Пес перестает рычать, но не спускает с Ежи глаз.
Артур. Ну довольно, хороший песик. Ну...
Отвязывает поводок. Пес не двигается с места.
Артур. Погладь его. Попробуй...
Ежи протягивает руку. Пес немедленно начинает скалить зубы, напрягается.
Артур. Ему нужно привыкнуть. Оставайся ночевать, может, успокоится. Раскладушка есть, я принес. Ненавижу спать с бабами.
Ежи видит разложенные на столе ноты, над которыми работал Артур.
Ежи. Сочиняешь?
Артур. Пытаюсь... не очень-то получается. Голова не тем занята. Я гулял с собакой и встретил этого типа... которому отец задолжал. Вертелся около дома.
Ежи. Мы ведь отдали...
Артур. Он сказал, что у него тут знакомые.
Ежи. Собаке твоей... обязательно выходить? Нельзя приспособить ящик с песком?
Артур. Это же большая собака. Должна хоть раз в день побегать.
Ежи. Надо завести двух. Одна будет моя, другая - твоя. Гуляли бы с ними по очереди.
Артур. Может, и это придется сделать.
Телефонный звонок.
Артур. Слушаю.
В магазинчике на Вспульной очень уютная подсобка. Владелец приносит кофе в маленьких чашечках. Поскольку в помещении тесно, гостей он усадил на креслица, а сам устроился а подоконнике. Улыбается, предлагает сахар - все как в лучших домах.
Владелец. Вы уже столкнулись с проблемой розового австрийского Меркурия?
Ежи еще не забыл обиды.
Ежи. Столкнулись. Вы хорошо осведомлены...
Владелец. Нам, филателистам, иначе нельзя... А вы знаете, сколько эта марка стоит?
Артур. Мы знаем, что в Польше есть один экземпляр.
Владелец. Да. И мне известно, у кого он.
Братья переглядываются. Артур даже вытащил изо рта спичку, которую жевал.
Артур. С деньгами паршиво... брат продал машину, но...
Владелец. Тут не в деньгах дело.
Ежи. А в чем?
Владелец. В том... Мне бы прежде хотелось узнать, очень ли вам это важно?
Артур. Очень.
Ежи. Очень.
Владелец. Видите ли... Давайте встретимся еще раз. Только раньше вам придется сделать анализы.
Ежи. Анализы?
Владелец. Группа крови, РОЭ, моча...
Ежи. Вы собираетесь нас лечить или продавать марку?..
Владелец. Марка не продается. И только я знаю, у кого она. Ваш отец много лет пытала напасть на ее след и не смог, а она ему была очень нужна. Так что, если вам она нужна меньше...
Артур. Анализы сделать можно. Труда не составит.
Владелец. Я так и думал.
В парке зелено, многолюдно. Возможно, кто-то играет на рояле в тени гранитной шопеновской ивы. Артур по привычке легонько отбивает ногой такт. Владелец изучает результаты анализов. Ежи с тревогой, а Артур с улыбкой ждут, что будет дальше.
Владелец. Н-да... как я вам уже говорил, дело тут не в деньгах. Этот тип живет в Тарнове. Розовый австрийский Меркурий.
Братья переглядываются. Все совпадает с записями отца: Тарнов на юге Польши.
Ежи. И что же ему нужно?
Владелец. Ему нужна серия - коротенькая, всего из двух марок, которая есть у одного солидного человека в Щецине.
Ежи. Солидный человек, говорите?
Владелец. Правильный вопрос. А этому человеку нужна одна маленькая марка, очень невзрачная, которая...
Артур. Которая есть у нас. Но при чем тут группа крови?
Владелец. Нет, у вас этой марки нет.
Ежи. А у кого есть?
Владелец. Так получилось, что у меня.
Артур. Отлично, круг замкнулся. Закругляемся...
Владелец. Сейчас. Все будет зависеть только от вас.
Указывает на Ежи. Тот даже отшатнулся.
Артур. Почему это только от него?
Владелец. У вашего брата подходящая группа крови. Видите ли... эта марка стоит около миллиона...
Ежи. Точнее - восемьсот восемьдесят тысяч.
Владелец. Совершенно верно. Около миллиона. Но купить ее нельзя - каждый в цепочке согласен только на обмен, притом строго определенный.
Ежи. А вы на что меняетесь? На кровь?
Владелец. Нет. На почку. Моя дочь... ей шестнадцать лет... тяжело больна. Об искусственной почке на всю жизнь речи нет. Я ищу человека, который бы согласился... ваш отец был слишком стар.
Артур смотрит на Ежи, усмехается.
Артур. Обидно... жаль, что у меня неподходящая группа.
Владелец. Да, у вас неподходящая.
Переводит взгляд на Ежи.
Собака лежит под шкафами, но следит за взволнованно расхаживающим по комнате Ежи.
Ежи. Какого черта... почему я должен лишиться почки ради какой-то марки?
Артур. Ради розового австрийского Меркурия 1851 года. Но ты прав. У тебя семья, сын...
Ежи. Это же кусок человека, моя плоть.
Артур. Точно. Если б речь шла о моей персоне, я бы ни секунды не колебался. На фиг мне почка... у меня их две. Я знаю малого, он уже двадцать лет с одной и слава Богу... закладывает... и с бабами... никаких проблем.
Ежи. Да на это мне наплевать...
Артур. Кроме того, я бы рассуждал так: я спасаю девушку. Молоденькую девушку. Очень гуманный поступок.
Ежи. Артур...
Артур. Я тебя не уговариваю. Твоя почка.
Ежи. Но марка наша.
Собака вдруг приподнимается и садится.
Артур. Лежать!
Пес смотрит на братьев и медленно, нехотя ложится. Высовывает язык, тяжело дышит. Ежи, поглядывая на него через плечо, приседает на корточки у окна. В аквариуме опять плавают большие красные вуалехвосты. Ежи, достав коробочку, сыплет в воду корм. Рыбы подплывают и жадно набрасываются на дафний.
Ежи. Безвыходное положение... западня... Гляди, какие прожорливые, гады.
Артур. Нормальные. Жить хотят.
Ребята Артура репетируют в физкультурном зале. Артур, видимо, исполняя роль дирижера, - если таковой имеется в подобном ансамбле, - указывает, когда вступать очередным инструментам. У микрофона молоденький паренек, которого мы видим впервые. Ждет. В какой-то момент приходит черед солиста.
Артур. Давай!
Паренек опаздывает.
Артур. Внимательнее.
Играют; паренек вступает, но несмело и вяло.
Паренек. Не знаю. Не знаю, как кто,
но я от вас
ничего не хочу
и вам ничего не дам.
Музыкантам что-то не понравилось: они обрывают мелодию на середине такта.
Гитарист. Не так надо.
Артур. Не так. Но у него получится...
Гитарист. Может, поедешь? Клевая поездка...
Артур. Не сумею. Может быть, после отпуска или еще когда.
Ежи хочет с террасы войти в свою комнату. Дверь заперта. Он стучит, потом колотит в дверь кулаком. В окне появляется жена.
Жена. В чем дело?
Ежи. Я хочу войти.
Через минуту раздается скрежет ключа в замочной скважине. Ежи наваливается на дверь; наполовину ее приоткрыв, видит два чемодана и сумку. Жена стоит рядом с какой-то бумагой в руке.
Жена. Я подала на развод. Тебе надо здесь расписаться.
Распахивает дверь и, воспользовавшись тем, что ошарашенный Ежи уставился в бумагу, выносит из дома чемоданы и сумку.
Жена. Когда захочешь взять остальное, позвони, но только после развода. Этого тебе пока хватит.
Захлопывает дверь; грохот выводит Ежи из оцепенения. Он стучит кулаками. Дверь приоткрывается: на этот раз она закрыта на цепочку.
Жена. Что-нибудь еще?
Ежи. Нам нужно поговорить... я должен принять решение...
Жена. Минутку.
Исчезает, возвращается, дает мужу листок.
Жена. Тут телефон моего адвоката. Захочешь что-нибудь сказать перед разводом, позвонишь ему. Он мне все передаст.
За окном прилипшее к стеклу лицо Пётрека. Мальчик пытается в темноте разглядеть отца, молчит; вероятно, тоже боится матери.
Ежи. Катитесь вы к...
Ежи сидит на своих чемоданах. Пес уже не проявляет никакой агрессивности. Артур расставляет раскладушку, которая с трудом помещается в комнате.
Ежи. Я решился.
Артур улыбается. Протягивает Ежи руку. Ежи пожимает ее. Артур привлекает его к себе, братское объятие.
Артур. Что делают с почками? Маринуют?
Оба смеются.
Ежи. Нет, кажется, готовят гуляш...
Артур. Гуляш из почек один раз! Черт... я тебя уважаю.
Артур сидит в коридоре больницы. Уже вечер. Артур провожает глазами каждого, кто проходит мимо. Увидев молоденькую медсестру, встает.
Артур. Простите...
Медсестра. Да?
Артур. Я тут жду...
Медсестра. Это вы... из City Live?
Артур скромно улыбается.
Артур. Я.
Медсестра. О Господи...
Артур. Брату делают операцию. Удаляют почку.
Медсестра. Уже удалили. Все в порядке. Можно вас потрогать?
Артур. Можно. Ты уверена, что все в порядке?
Медсестра несмело, легонько - точно слепая - касается лица Артура.
Медсестра. Уверена... А вы очень симпатичный. Вблизи... Он скоро придет в себя. Можете подождать... Я думала, вы другой... Подождем вместе.
Артур ведет Ежи вниз по больничной лестнице. Ежи бледный, ослабевший, но в остальном такой же, как всегда. А вот у Артура в лице что-то изменилось.
Артур. Как ты себя чувствуешь?
Ежи. Нормально. Ничего не чувствую. Как будто ничего и не было. Она у тебя?
Останавливаются. Артур лезет в карман за бумажником, достает упакованную в целлофан - на этот раз профессионально - марку. Красивый розовый австрийский Меркурий. Как живой.
Ежи. О Господи... Давно?
Артур. Уже... уже неделю.
Ежи. Почему не показывал? Я все время об этом думал...
Артур. Я не мог, Юрек.
Ежи смотрит на брата и только теперь замечает странную перемену в его лице.
Ежи. Что случилось?
Артур. Когда тебе делали операцию... а я сидел в больнице... Юрек, нас обокрали.
Ежи. Что?
Артур. Всё.
Артур со слезами на глазах кладет голову брату на плечо.
Пес лежит на кровати, не обращая на братьев ни малейшего внимания. Он какой-то вялый и страха больше не вызывает. Ежи озирается по сторонам. Решетки на балконной двери распилены и отогнуты, в стекле вырезано ровное круглое отверстие. Засовы на шкафах перепилены. Бумаги разбросаны. Ежи смотрит на пса.
Ежи. А эта скотина?
Артур. Заперли в ванной.
Ежи. Говорил я, надо его отравить. Пошел вон!
Пес, поджав хвост, слезает с кровати и бредет к окну. Ежи, провожая его взглядом, замечает, что рыбы в аквариуме плавают брюхом вверх.
Ежи. Сдохли...
Артур. Я забыл... сдохли. Теперь неважно, какой здесь воздух.
Ежи. Какого черта ты там сидел? Без тебя бы, что ли, не вынули почку?
Артур опускает голову.
Ежи. А что милиция?
Звонок.
Артур. Войдите.
Входит поручик в штатском. Молодой, спортивный. Здоровается с Артуром, смотрит на Ежи.
Поручик. Вы...
Артур. Брат. Сегодня выписался.
Поручик. Как себя чувствуете?
Ежи. Как я могу себя чувствовать? Вам известно, что здесь произошло?
Поручик. Очень даже известно. Я буду вынужден пригласить вас к нам...
Ежи. Пожалуйста. Вы проверили малого, у которого брат купил собаку? Кто мог запереть ее в ванной?
Пес, чувствуя, что о нем речь, поднимает морду и с мирным ворчанием снова засыпает.
Поручик. Проверили. Отпадает. Собаку натаскивал наш бывший сотрудник... Я вам оставлю свой телефон.
Вручает Ежи визитную карточку.
Поручик. Кстати... Ваш брат не уверен... Сигнализация на окнах и балконной двери была отключена. Изнутри. Вы об этом знали?
Поручик залезает на стул и показывает Ежи проводок, торчащий из укрепленной под потолком коробочки. Артур внимательно наблюдает за реакцией брата.
Ежи. Я сам отключил, когда ставил решетки. Чтобы можно было открывать окна. Подумал, решеток достаточно...
Поручик. Понятно. У брата были сомнения. Я с вами свяжусь. Или вы с нами.
Артур. Ты мне не сказал... про сигнализацию.
Ежи. Забыл. Хотя мы, кажется, говорили...
Артур. Не помню.
Артур продолжает пристально смотреть на брата. Ежи пожимает плечами.
Артур. Это все, что у нас осталось.
Вынимает из бумажника марку.
Артур. Соломон предложил бы разорвать ее пополам и отдал тому, кто не согласился бы. Но это было очень давно...
Протягивает марку Ежи.
Артур. Забирай. Почка была твоя. Да и... не хочу я ее.
Встает, надевает куртку. Ситуация кардинально изменилась. Теперь Ежи с подозрением смотрит на Артура.
Ежи. Ты куда?
Артур. Вечером вернусь... Нанялся в кабак.
Ежи ждет, пока Артур уйдет, потом подходит к телефону и набирает номер.
Ежи. Алло... Главное управление? Можно попросить поручика...
32
Кафе. Поручик подсаживается к ожидающему его Ежи.
Поручик. Вы хотели со мной увидеться...
Ежи. Здравствуйте.
Поручик. Слушаю вас.
Ежи. Понимаете... об этом трудно говорить...
Поручик. Понимаю.
Ежи. Вы можете подумать, я последний подонок...
Поручик. Пусть вас не заботит то, что я думаю.
Ежи. Может, чего-нибудь выпьете?
Поручик. Нет, спасибо.
Ежи. Мне кажется, стоит обратить внимание... вам надо проверить моего брата...
Поручик не отвечает. Внимательно слушает.
Ежи. Этот пес... он никого к себе не подпускал... и тем не менее его заперли в ванной... Артур говорит, что во время операции сидел в коридоре...
Поручик. Сидел. Потом даже лежал - в комнате медсестер.
Ежи. Я не утверждаю, что это он... Но у него столько разных знакомых, концерты...
Поручик. Спасибо. Вы мне очень помогли.
Поручик выходит из кафе и садится в машину. Машина трогается. Сворачивает влево, на Ясную, потом останавливается на забитой автомобилями стоянке перед кинотеатром "Атлантик". Поручик входит в кофейный бар на задах центрального универмага.
В баре поручик осматривается - кого-то ищет. Улыбнувшись, подходит к высокому столику. За столиком Артур.
Поручик. Вы хотели со мной встретиться...
Артур. Здравствуйте. Я свихнулся, да?
Поручик. Нет, почему же?
Артур. Мы уже с вами столько беседовали, а я вдруг в кафе...
Поручик. Дело деликатное, я привык.
Артур. Вот именно... мы разговаривали, а у меня все время вертелось в голове... я не решился вам сказать...
Поручик. А сейчас решились?
Артур. Тут что-то не так... да, несомненно... Я... Боюсь, Ежи... мой брат... может быть причастен... Эта сигнализация... почему он не сказал, что ее отключил? Согласился на операцию, знал, что я буду сидеть в больнице... Кроме того... это, конечно, не доказательство... я отдал ему марку, с которой все началось... а он даже не обрадовался...
Поручик. Вы мне очень помогли.
Артур. Так всегда говорят в фильмах.
Поручик. И тем не менее это правда. Спасибо.
Ежи, выйдя из кафе, идет в сторону Маршалковской. Видит на противоположном тротуаре паренька в очках, которому когда-то выкручивал нос в подворотне. Останавливается перед Главным почтамтом. После минутного колебания входит. Внутри, как обычно, много народу. Ежи находит окошко, в котором принимают письма. К стеклянной перегородке клейкой лентой прикреплена картонка с несколькими марками. Ежи медленно приближается, рассматривает марки - обычные, польские, недавно выпущенные, - ждет, пока барышня в окошке закончит штемпелевать гору заказных писем.
Ежи. Марки... что-нибудь новенькое появилось?
Барышня (указывает на картонку). Вот эти... Королевский замок за 10 злотых и серия с эмблемой ПРОН[5]. Шесть, двадцать пять и шестьдесят.
Барышня - непонятно, почему - очень любезна.
Ежи. Вместе получается...
Барышня. Сто один.
Ежи достает бумажник, вынимает купюру в пятьдесят злотых. Роется в кармане, выгребает мелочь. Сосредоточенно считает монетки. Рядом кто-то останавливается, Ежи поднимает глаза и видит Артура. Артур разглядывает ту же картонку. Через минуту оборачивается. Братья удивленно, встревожено смотрят друг на друга.
Ежи. Не думал тебя здесь увидеть.
Артур. А я - тебя. Покупаешь?
Ежи. Мне не хватает... тридцати пяти злотых.
Артур лезет в карман. Вытаскивает какую-то мелочь. Считает.
Артур. У меня сорок...
И все, что нашел, протягивает брату.

domain: fantasy